JL Beck

THE WILDFLOWER

Copyright 2024 JL Beck

Cover design by Cover Couture.

Художественное оформление К. Оскаровой и А. Кашлева

© Руденкова О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается моему мужу, который, несмотря ни на что, умудряется держать оборону за всю нашу семью, в то время как я нахожусь в плену своих историй.

Он неизменно мирится с тем, что ВСЕГДА есть еще одна глава, которую срочно нужно написать, принимает тот факт, что ему приходится разделять меня со всеми голосами в моей голове, и любит невзирая на все то безумие, которое исходит из меня. Эта книга для него.

Предисловие

Спасибо, что решили продолжить знакомство с историей Дрю и Мэйбел. Это вторая часть, и ее необходимо читать ТОЛЬКО после «Тихони». Если вам попалась в руки эта часть, пожалуйста, возьмите первую книгу и начните с нее. В противном случае вы ничего не поймете. Далее представлен перечень триггеров, которые могут содержать спойлеры. Если для вас есть запрещенные темы, я советую вам прочитать этот список и сделать взвешенный выбор, прежде чем продолжить чтение. Если же никакие из этих тропов не являются для вас проблемой, то читайте с удовольствием.

Прошу вас, не забывайте, что про таких мужчин, как Дрю, приятно читать лишь в вымышленных историях, но с ними не стоит иметь дело в реальной жизни. Если вы подвергаетесь домашнему насилию (физическому или психологическому), пожалуйста, знайте, что у вас всегда есть выбор и вы не одиноки.

Предупреждение о содержании

Насилие (как физическое, так и психологическое), первобытный фетиш, игры с кровью, жестокость, преследование, сцены секса, убийство, усыновление, проблемы душевного здоровья, разговоры на тему инцеста, смерть, скорбь, секс с неоднозначным согласием и без согласия, домашнее насилие, жестокое обращение с детьми, рак, травля, самоповреждающее поведение, измена, издевки, незащищенный секс, самоубийство, насилие с применением оружия, похищение, изнасилование, отравление, нищета, шантаж, принудительное удовольствие, эротическая асфиксия, клеймение (в т. ч. укусы, царапины и пр.).

Пролог. Бел

Сирень. Ее аромат щекочет ноздри, окутывая меня комфортом.

Запах маминых духов окружал меня всякий раз, когда в детстве я сворачивалась калачиком у нее под боком и прижималась к ней под одеялом, пока она читала мне книгу.

Я еще сильнее проникаюсь теплом маминого тела, обещая себе никогда больше не покидать ее, раз уж она здесь, каким бы мимолетным ни казалось это ощущение. Прижимаюсь крепче, чувствуя, как воспоминания уносятся прочь, словно листья, подхваченные ветром. Я сохраню ее образ в своем сердце навсегда. Но я знаю, что стоит мне открыть глаза, и реальность обрушится на меня, разрушая эту хрупкую иллюзию покоя.

– Мэйбел?

Этот глубокий, мрачный голос должен был меня напугать, вот только я по какой-то причине не боюсь его. Собственное имя эхом отдается в глубинах моего сознания, но я не обращаю внимания на этот маячок, ускользая обратно в безмятежность.

– Мэйбел? Очнись! – снова зовет меня голос, и на этот раз он звучит более требовательно.

Меня охватывает волнение, но я быстро успокаиваюсь, ведь что-то в этом голосе кажется мне знакомым. Подсознание подсказывает мне, что его обладатель не причинит мне вреда.

Я пытаюсь удержать ускользающие фрагменты сна, но они рассеиваются, словно дымка. Запах сирени, тепло маминых рук, ее тихое сердцебиение под моим ухом… все это утекает сквозь пальцы, подобно времени, отсчитанному песочными часами.

Мои веки словно налиты свинцом. Я с трудом разлепляю их и тут же закрываю обратно, издав тихий стон. Череп пронзает острая пульсирующая боль, словно его проткнули карандашом, и устремляется к зрачку.

– Мэйбел?

Надо мной движется чья-то тень, заслоняя свет. И я, наконец, узнаю, кому принадлежит голос.

Себастиан.

На меня моментально обрушивается целый ворох проблем, и я не имею ни малейшего представления, как их решить.

– Свет, – бормочу я хриплым голосом. – У меня раскалывается голова.

Яркий свет за веками тускнеет, а с лица словно снимают пятикилограммовую гирю.

– Спасибо.

Я морщусь, снова открывая глаза. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться в пространстве, и, как только это происходит, я с удивлением замечаю его растрепанный вид: Себастиан снял пиджак от смокинга, а его галстук-бабочка свободно болтается на шее. Однако, кажется, его это совершенно не заботит.

Когда наши взгляды встречаются, он расслабляется и опускает плечи.

– Хорошо, что ты пришла в себя.

Да, вот только какая-то часть меня не хочет этого – не сейчас, когда события, произошедшие ранее, вновь нахлынули на меня, как ночной кошмар, который не желает заканчиваться.

Себастиан.

Дрю.

Мама.

Черт.

Под давлением навалившихся на меня воспоминаний я начинаю задыхаться, и мне хочется спрятаться под одеялом, чтобы убежать от реальности. Но Себастиан, похоже, не разделяет моего стремления и крепко сжимает мое запястье, остановив.

– Никаких резких движений. У тебя сотрясение мозга после падения. Кроме того, врачу пришлось наложить несколько швов, чтобы зашить рану на твоей голове.

Я пытаюсь вырвать руку, чтобы самой убедиться, но его крепкая хватка не дает мне сделать этого.

– Отпусти меня.

Его губы складываются в прямую линию, и он медленно ослабляет хватку, а потом отстраняется. Как и Дрю, Себастиан отлично умеет создавать иллюзию. Несмотря на то что черты его лица выражают спокойствие, язык тела говорит об обратном. Его поза напряжена, словно он готов в любой момент броситься и схватить меня, если я дернусь не в ту сторону.

– Как твоя голова?

Я слегка склоняю шею, но это простое движение причиняет боль, поэтому я застываю как статуя.

– Болит. Как и все тело.

Себастиан вздыхает и нервно проводит ладонями по бедрам, словно пытаясь успокоиться и собраться с мыслями.

– Наверное, из-за того, что ты потеряла сознание. Я попытался подхватить тебя, насколько это было возможно. А еще из-за адреналина – иногда после игры, даже без физических повреждений, я чувствую себя совершенно измотанным, а все мои мышцы застывают в напряжении.

Я не отвечаю ему, окинув взглядом огромную больничную палату. Все вокруг бежевое и белое, стерильное и чистое. Простыни под пальцами мягкие, а писк аппаратов рядом с кроватью звучит приглушенно. Это полная противоположность всем тем больничным палатам, в которых я бывала, когда навещала маму: с колючими одеялами, стенами желтого цвета, непрерывно пищащими аппаратами и недостаточным количеством персонала, чтобы справиться с наплывом пациентов.

Да подобное место обойдется дороже, чем мое высшее образование, а может, и того больше! Не знаю, как долго я здесь нахожусь, но понимаю, что уже злоупотребила гостеприимством.

– Мне нужно уходить отсюда. Я не могу себе этого позволить.

Я не смотрю на Себастиана, пока говорю это. Меньше всего мне хочется увидеть отвращение или жалость на его лице. Несмотря на все пережитое и мое нынешнее состояние, я не желаю поступаться своим достоинством.

Удостоверившись в том, что я не собираюсь вскакивать и выбегать из комнаты, он опускается в мягкое кресло рядом с кроватью.

– Не беспокойся о стоимости. Тебя должно волновать только твое здоровье.

Я приподнимаюсь и прижимаюсь к спинке кровати, пытаясь не вздрагивать от боли, а после бросаю на него многозначительный взгляд.

– Только тот, для кого деньги не являются проблемой, может говорить, что они не имеют значения.

В его глазах мелькает темная искра, напомнившая мне о том моменте, когда я впервые увидела Себастиана на Охоте. Он может казаться добрым и вежливым, однако всем известно, что это лишь маска, за которой таится зверь, готовый вырваться наружу.

– Я сказал, что ты можешь не беспокоиться об этом, так что так и сделай, черт возьми. Все под контролем. Ты больше не одна, Бел.

У меня до боли сводит челюсть, когда я стискиваю зубы и прищуриваю глаза от негодования. Я хочу, чтобы Себастиан увидел мой гнев и страдание. Хочу, чтобы он понял, каково это, когда из твоей груди вырывают все еще бьющееся сердце.

– Я не одна. У меня есть моя…

Всхлип вырывается из горла, и горечь от собственных слов терзает меня, как незаживающая рана, которая не прекращает кровоточить.

Я снова крепко сжимаю челюсть и поднимаю взгляд к потолку, смаргивая слезы.

– У меня есть моя мама. Да, может, я и нищая, но я никогда не была одинока. Мое богатство – это любовь. Она бесценна.

На некоторое время воцаряется тишина, и спустя несколько секунд я решаюсь взглянуть на него, невзирая на слезы, льющиеся по щекам.

Себастиан хмурит брови и отстраненно смотрит на стену перед собой, а меня с новой силой охватывает горе.

Мамы больше нет. Она покинула меня. Навсегда.

Но я не единственная, кто потерял ее.

Вот дерьмо.

В мире, полном мерзких богатеньких ублюдков, Себастиан – последний человек, к которому я должна испытывать хоть каплю сочувствия, но я ничего не могу с собой поделать. Мы оба потеряли маму. И неважно, что он знал о ней гораздо меньше, чем я, и ему не приходилось иметь дело с бесконечными посещениями больниц и тяготами лечения. Мама никогда не читала ему на ночь и не пела колыбельные. Он был обделен этими моментами, и все же, она ушла и из его жизни. У меня остались хотя бы воспоминания, а у него не было даже их.

Я вытираю слезы со щек, отчего катетер капельницы в моей руке натягивается, и игла жалит кожу. Боль помогает мне вернуться в настоящее.

– Если ты не против, я бы хотела убраться отсюда. Сомневаюсь, что пребывание в больнице так уж необходимо для восстановления после сотрясения мозга.

– Может, и так, но я не был уверен в твоем душевном состоянии, когда ты очнешься. Даже без учета сотрясения, если бы у тебя произошел нервный срыв, успокоительные препараты были бы моим единственным средством помочь тебе. Доктор рекомендовал, чтобы в ближайшие пару дней кто-то находился рядом с тобой для наблюдения за твоим состоянием.

Прекрасно… очередное напоминание о том, что у меня теперь нет мамы, и я осталась совершенно одна.

Я ничего не знаю об этом парне – моем так называемом брате. Только то, что он придурок и один из никчемных дружков Дрю, что вызывает у меня досаду и тревогу. Я думала, что могу доверять Дрю, и вот к чему это привело.

Нащупав среди простыней кнопку вызова медсестры, я сосредоточенно жму на нее. Но от этого усилия у меня перехватывает дыхание, и я в изнеможении падаю на матрас, на мгновение потеряв четкость зрения.

В палату входит медсестра с темными косами, уложенными на макушке наподобие венка.

– О, ты уже очнулась. Я быстро проверю твои показатели и оставлю вас в покое.

У меня нет сил поднять голову, поэтому я лишь поворачиваю шею, чтобы взглянуть на нее.

– Не могли бы вы оформить документы на выписку? Я бы хотела уйти.

Она одаривает меня мягкой улыбкой, которая не отражается в ее взгляде.

– Прости, милая… но я не могу тебя выписать, пока доктор не даст добро. А он, насколько я знаю, ждет результатов томографии.

Я сжимаю челюсть так сильно, что боль в голове становится еще сильнее, и снова поворачиваюсь к Себастиану.

– Ладно. Раз уж я застряла здесь, нельзя ли мне увидеться с мамой?

Он морщит лоб, а на его лице отражается обеспокоенность.

О боже, ну что еще?

Себастиан наклоняется и упирается локтями в колени.

– Бел, это не та тема, которую мы бы хотели сейчас обсуждать, но для меня очень важно твое психическое состояние. Мне нужно знать, что ты понимаешь: пока мы с тобой ехали в больницу, твоя мать… наша мать… скончалась. Упокоилась с миром.

Боль от этого заявления – подтверждения того, что все произошедшее реально, бьет меня в грудь, словно кувалдой. Это эмоциональная боль, но я ощущаю ее физически. Воздух в легких замирает, пока я пытаюсь удержать горе внутри. Я не хочу распадаться на части, но ничего не могу с собой поделать. Скорбь поднимается к горлу, вырываясь наружу. Невыносимая боль прорывается оглушительными рыданиями, сотрясающими воздух. У меня не получается контролировать себя, и агония поглощает меня, пронизывая до мозга костей.

По щекам скользят холодные ручейки слез. Я ощущаю на себе взгляды медсестры и Себастиана и ненавижу это. В таком уязвимом состоянии я чувствую себя слабой и никчемной. А я к этому не привыкла.

– Да, – наконец отвечаю я, едва дыша. – Мне известно об этом. Я помню все, что произошло на вечеринке. – Я напряженно смотрю на него. – Все.

Себастиан бросает взгляд на медсестру.

– Можно нам кресло-каталку?

Женщина лишь молча кивает и снова оставляет нас наедине.

– Ого, так вот каково это – иметь деньги? Люди бросаются выполнять твои пожелания по одному лишь взгляду? Не задавая вопросов и не высказывая своего мнения?

Уголок его рта приподнимается, и он запускает пальцы в непослушные кудри, убирая их со лба.

– Нет, она медсестра, и ее работа предполагает сострадание. Она знает, что твоя мать умерла, и хочет помочь тебе. Не нужно ее винить. Любопытно, бедняки всегда ведут себя по-скотски по отношению к тем, у кого есть деньги? Если да, то у меня для тебя плохие новости, Бел. Ведь ты теперь одна из тех, у кого они имеются.

Я откидываюсь на подушку, пытаясь облегчить пульсацию в висках. Однако вряд ли это связано только с сотрясением. Вся эта ситуация – сложная и изматывающая, как самая настоящая мигрень.

– Мне не нужны твои деньги.

– Это не мои деньги, а твои. Или нашего дедушки, если угодно. Много лет назад он разместил средства в трастовом фонде для тебя и нашей матери. Они хранились там в ожидании момента, когда ты или мама заявите на них свои права. Теперь вся эта сумма принадлежит тебе.

По какой-то причине мне становится еще хуже от услышанного. Я бы отдала все богатства мира, лишь бы моя мама была рядом, живая и улыбающаяся.

– Деньги не имеют для меня никакого значения. Мне плевать на них. Я просто хочу ее увидеть, пожалуйста.

Я даже не пытаюсь смахнуть слезы, которые градом льются по щекам. На данный момент они мои неизменные спутники.

К счастью, в палату довольно быстро возвращается медсестра с креслом-каталкой. Борясь с тошнотой и головокружением, я приподнимаюсь, пытаясь перекинуть ноги через край кровати, но едва успеваю пошевелиться, как Себастиан оказывается рядом со мной, сверля твердым, непроницаемым взглядом.

– Дай помогу, – хмуро произносит он.

Больше всего на свете мне хочется оттолкнуть его, но я не могу себя заставить. Сейчас я нуждаюсь в том, кто поддержит меня и не даст сломаться под гнетом обстоятельств. Медсестра берет халат и передает Себастиану, который помогает мне надеть его. После чего он распутывает трубки капельницы и провода от кардиомонитора и ведет меня к креслу. От всех этих маневров у меня еще больше раскалывается голова, но мне все равно. Мне нужно увидеть маму.

Усадив меня в кресло, Себастиан вывозит из палаты и идет в другой конец длинного коридора.

Кажется, иметь деньги – это довольно здорово. Палаты гораздо просторнее, и вокруг очень тихо, что совсем не похоже на суматошные и шумные больницы, в которых обычно лежала мама.

Мы сворачиваем в палату в конце коридора, и я зажимаю рот рукой, увидев маму лежащей на койке. Она кажется спящей, и я почти представляю, как ее зеленые глаза открываются, и радость наполняет их, когда она улыбается мне. Но этого больше никогда не случится. Я не увижу ни ее улыбки, ни блеска глаз. Отныне все это останется лишь обрывочными воспоминаниями.

Я оглядываюсь на Себастиана.

– Это ты попросил перенести ее сюда?

Он кивает.

– Я хотел, чтобы у тебя была возможность попрощаться. У меня не получилось поговорить с ней. Со мной связался врач, но, когда я приехал, ее уже не стало. Как только я разобрался в ситуации, то сразу же отправился за тобой. Я знаю, как сильно ты ее любила. Иначе зачем бы ты вкалывала, чтобы помочь оплатить медицинские счета?

Я сглатываю комок в горле размером с теннисный мяч и смотрю на тускло-серую мамину кожу и белые полумесяцы ногтей. Я вижу ее тело, но понимаю, что ее нет в этой больничной палате. Осталась лишь оболочка души. Время замирает, и я чувствую такую сильную боль, словно мое сердце вырвали из груди. Холодные слезы неудержимо льются по щекам, и я закрываю лицо руками, пытаясь остановить их.

Этого не может быть по-настоящему. Этого не может быть.

В комнате раздаются прерывистые всхлипы, в которых слышится смесь ярости и скорби. Я не сразу понимаю, что этот звук исходит от меня. Мои легкие сжимаются, а пульсация в голове усиливается.

Кажется, меня сейчас вырвет.

– Я знаю, что сейчас тебе так не кажется, но все будет хорошо. Я обещаю. А я никогда не нарушаю своих обещаний, Бел.

Себастиан пытается успокоить меня, но он понятия не имеет, что говорит. Как он может считать, что все может наладиться? Моя мама… наша мама покинула нас. Умерла. Ничего больше не будет хорошо. Совсем.

Каждый мой вдох и выдох причиняет боль, пока я пытаюсь смириться с осознанием того, что она не вернется. Это не тихий сон, от которого она очнется, мама ушла навсегда.

Больше не будет тостов с корицей холодными вечерами. И посиделок в придорожных кафе, когда мы с ней рылись в кошельках в поисках мелочи, чтобы оплатить счет, и смеялись над каждой вещью, которую обнаруживали в недрах сумок. А также, никаких больше послеобеденных мыльных опер, во время просмотра которых я подшучивала над мамой, рассуждая о том, насколько они нелепы.

Воспоминания переполняют меня, угрожая вытеснить все жизненные силы, и я издаю еще один безутешный всхлип.

Я даже не попрощалась с ней. Не сказала, какой хорошей мамой она была, и то, что люблю ее больше всего на свете…

Теплые шершавые ладони обхватывают мои щеки. Перед глазами возникает лицо Себастиана, но его силуэт расплывается из-за слез.

– Мэйбел, дыши. Сделай глубокий вдох для меня, или нам придется выйти из палаты, пока ты не успокоишься.

Я пытаюсь сделать, как он сказал, но это все равно что втягивать воздух в легкие через соломинку.

Хватка усиливается, и он сдавливает мои щеки сильнее, а его пальцы становятся влажными от моих слез.

– Ну же, Бел. Дыши. У тебя получится.

Я наблюдаю за тем, как он вдыхает воздух через рот, а затем медленно выдыхает через нос. Я повторяю его движения и шумно вдыхаю, а затем со всхлипом выдыхаю обратно. Снова и снова.

Не знаю, сколько времени я провожу так, утопая в своем горе. Каким-то образом я оказываюсь на полу и позволяю холоду просочиться в кости. Сильные руки Себастиана прижимают меня к себе, не давая рассыпаться на части. Мерное биение его сердца возвращает меня в реальность.

Он отстраняется, и я замечаю, что его щеки красные и влажные, также как у меня.

– Тебе лучше?

Я не рискую снова смотреть на маму – не сейчас, когда я и так едва дышу. Мне хочется взять ее за руку и откинуть волосы с ее лица, но я не могу заставить себя сделать это. Ведь я знаю, что ее больше нет.

– Спасибо, что привел меня к ней. Но я… не могу здесь находиться. Я думала, что смогу, но нет. Мне невыносимо видеть ее такой. Я хочу домой.

Он кивает и осторожно помогает мне встать на ноги, а затем бросает взгляд через мое плечо на того, кто стоит у двери.

– Попросите доктора подготовить ее документы? Я приглашу частного врача, если ей понадобится дополнительный уход. Думаю, пребывание дома поможет Бел скорее поправиться.

– Конечно. Я все передам доктору.

Голос принадлежит медсестре, которая приходила ко мне в палату. Себастиан кивает ей, а затем помогает мне снова сесть в кресло. У меня дрожит нижняя губа, и я прикусываю ее, пытаясь сдержать слезы.

Утрата любимого человека – это ни с чем не сравнимое чувство. Кажется, будто ты потерял часть себя, и ее уже не вернуть.

Гнев и печаль борются во мне, пока Себастиан вывозит меня из палаты.

– Надень то, что у тебя с собой, а позже я закажу для тебя новую одежду. Или мы заберем твои вещи из общежития.

Я обмякаю в кресле, едва способная двигаться, не говоря уже о том, чтобы думать. Меня тошнит от мысли об университете. Я не хочу ни есть, ни спать, ни даже дышать. И просто хочу вернуть свою маму.

Себастиан продолжает говорить со мной так, словно я принимаю участие в беседе.

– Ни о чем не волнуйся. Я все организую. А сейчас лучше подумай о своем здоровье. Если с тобой что-нибудь случится…

На какое-то время я отключаюсь, погружаясь в темные глубины сознания, прячась от боли, гнева и печали.

Я потеряла все и всех. Маму. Дрю. Джеки. У меня ничего не осталось, и мне больше не для кого жить. Какой в этом смысл?

Внезапный толчок выводит меня из задумчивости, и, моргнув, я возвращаюсь в настоящее, понимая, что оказалась в машине.

Когда он успел сюда меня посадить?

Я в замешательстве ерзаю на сиденье и выглядываю в окно, за которым возвышается огромный особняк.

Это точно не мой дом.

– Я живу не здесь, – шепчу я.

– С этого момента здесь. Прости, Бел, я понимаю, что для тебя все это слишком, – мягко говорит Себастиан. – Но я не смогу защитить тебя, если ты будешь предоставлена сама себе. Отныне тебе следует жить в родовом поместье, чтобы я мог присматривать за тобой. Сейчас я вообще никому не доверяю.

Я машу рукой в сторону особняка.

– В этом нет никакого смысла. Ты ведь и сам живешь в Фабрике, а не здесь.

Он медленно выдыхает через нос.

– Уже нет. Когда наш дед умер, у меня не осталось другого выбора, кроме как вступить в наследство. Мое место здесь, поскольку я управляю делами семьи. Я по-прежнему буду продолжать учебу в университете и выполнять свои обязанности в Фабрике, но теперь я живу здесь. И ты тоже.

Его властный, не терпящий возражений тон снова вернулся, но у меня нет сил, чтобы спорить. По крайней мере, не сегодня.

Себастиан выходит из машины и обегает ее вокруг, чтобы открыть мне дверь. А после осторожно, словно я сделана из стекла, помогает вылезти из салона. Ноги не слушаются меня, дрожа как желе, а колени так и норовят подкоситься под тяжестью тела. Я чувствую себя очень слабой, но мне нельзя поддаваться этому состоянию.

Боль в голове утихла – вероятно, из-за обезболивающих препаратов, которыми меня накачали перед тем, как снять капельницу.

Если бы только у них было лекарство, способное облегчить душевную боль…

Я хватаюсь за его предплечье, но стараюсь не прижиматься слишком близко.

– Просто чтобы ты знал: я в состоянии ходить сама.

– Говорит та, что ходит словно новорожденный олененок.

Я кривлюсь и с недовольством смотрю на него, обнаружив, что Себастиан улыбается мне. Притом искренней и теплой улыбкой, которую дарят тем, кто дорог.

Но ведь это ложь! Я безразлична ему. Он просто использует меня и пытается поддержать имидж. Дело наверняка в этом.

Себастиан помогает мне подняться по ступенькам и дойти до парадного входа. Огромный особняк отделан стеклом, благодаря чему выглядит очень современно. Массивные черные двойные двери открываются после того, как Себастиан проводит ладонью перед датчиком возле ручки. Мы оказываемся в просторном фойе с блестящими мраморными полами и высокими потолками. Над нами сверкает люстра, которая кажется созданной из множества бриллиантов, а наверх ведет широкая лестница, от которой во все стороны расходятся комнаты на жилом этаже. У меня нет сил даже для того, чтобы прокомментировать, насколько все это… нелепо. Кому, черт возьми, может нравится жить в таком месте?

– Знаю, что ты к такому совсем не привыкла, и тебе нужно время, чтобы адаптироваться к переменам, но знай: ты можешь иметь все, Бел. И я не позволю тебе отказаться от этого права.

Я молчу. Что тут можно сказать? Это больше не моя жизнь. Я всего лишь марионетка в спектакле, где кто-то другой дергает за ниточки и управляет мной.

С бо́льшим терпением, чем я могла бы ожидать от него, Себастиан ведет меня вверх по лестнице и вдоль по длинному коридору с украшенными роскошным цветочным орнаментом стенами, дорогими тканями и ценными безделушками.

На мгновение я задаюсь вопросом, где остальные обитатели дома.

Неужели здесь больше никого нет?

За все то время, что я провела с Дрю, мне и в голову не пришло расспросить его о друзьях. С другой стороны, с чего бы мне делать это? Ведь мы с ним никогда не были вместе по-настоящему.

Себастиан останавливается у двери в конце коридора, берется за серебристую ручку, поворачивает ее и распахивает. Проводив меня в спальню, он помогает мне усесться на край огромной кровати в центре комнаты между двумя огромными окнами. Я едва удостаиваю помещение взглядом, но успеваю заметить, что оно оформлено в благородных оттенках серого и сиреневого. Здесь, бесспорно, очень красиво, но в данный момент мне абсолютно наплевать.

Похоже, я испытала слишком много эмоций сразу, из-за чего нахожусь в оцепенении. Мой мозг будто отключился, что даже хорошо, поскольку Себастиан вдруг протягивает мне лист бумаги и я узнаю мамин почерк, выведенный на лицевой стороне белого конверта.

Что это?

Сердце разрывается от тоски, и внезапно меня осеняет, что я не могу позволить ему уйти и остаться одной.

– Меня попросили проследить за тем, чтобы оно попало к тебе. Это письмо от мамы. Прочитай, когда будешь готова. Для преодоления горя требуется время, и у каждого из нас свой способ справиться с ним, но… не утрачивай свою искру, Бел. Не позволяй всему этому изменить тебя. Я совсем не знал нашу мать, но уверен, она бы не хотела, чтобы ты потеряла себя. Если тебе что-то понадобится, воспользуйся интеркомом возле кровати.

Я не отвечаю ему: у меня пересохло во рту, а еще я не могу оторвать взгляда от конверта в моих руках.

Проходит немало времени, прежде чем я осторожно открываю его и вытаскиваю тонкий листок блокнота, спрятанный внутри. Несколько кусочков оторванного от спирали краешка падают на пол. Улыбка трогает мои губы, когда я вижу мамин размашистый почерк.

Малышка,

Мне ужасно жаль, что ты узнала о случившемся таким образом. Я много раз пыталась поговорить с тобой, но ты отказывалась даже думать о моем уходе. Не могу винить тебя за нежелание мириться с этим. Порой ты упряма так же, как твоя мать. Именно поэтому мне пришлось прибегнуть к запасному плану.

Себастиан – твой брат. Я обещаю, что скоро все прояснится, но сейчас тебе нужно знать лишь то, что много лет назад я отказалась от него ради того, чтобы обеспечить твою безопасность. Единственное, о чем я сожалею: что не успела полюбить его так же сильно, как любила тебя. Я знаю, что все это трудно понять, и ты наверняка сбита с толку, но, надеюсь, когда-нибудь произошедшие события обретут смысл для тебя.

Слушайся Себастиана. Он будет оберегать тебя, я это точно знаю.

Всегда помни, что я очень люблю тебя! Ты стала смыслом моей жизни с той самой секунды, как открыла глазки. Ты заботилась обо мне, хотя все должно было быть наоборот. Теперь эта привилегия достанется Себастиану и тому мужчине, которого ты однажды выберешь.

Ты навсегда останешься моей идеальной, маленькой Мэйбел.

Я хочу, чтобы ты не забывала, что нельзя позволять трудным дням брать верх. Не сомневаюсь, что их будет еще много в твоей жизни, но помни, что я всегда буду рядом. Понимаю, сейчас это кажется лишь далекой мечтой, но я очень хочу, чтобы ты обрела любовь – ту самую, что окрыляет душу и заставляет тебя стремиться к большему. Я полагала, что испытала это однажды, но все очень быстро закончилось, и я не желаю подобного для тебя, милая. Я хочу, чтобы ты испытала любовь такой, какой она должна быть. Со всеми взлетами и падениями, и единственным человеком, который помогает тебе пройти через все это – тем, кто всегда будет рядом, невзирая ни на что.

Целую, обнимаю,

Мама

Я прижимаю письмо к груди и откидываюсь на матрас. Мое сердце бьется, а легкие наполняются воздухом, но я не чувствую ничего, кроме боли утраты. В моей душе образовалась пустота, и я не понимаю, как мне дальше жить с этим.

1. Дрю

Я чувствую себя волком в овечьей шкуре. Кожа зудит, а желудок скручивается в узел. Это мой дом, мои друзья и мое наследие, однако в голове крутится мысль о том, что мне здесь не место. И это действительно так. В эту минуту я мог бы заниматься чем-то гораздо более важным: к примеру, умолять Бел поговорить со мной и простить. Я пробовал отправлять ей смс и пробиться в особняк, но чертова охрана Себастиана выкинула меня с территории. Будто я никогда раньше не бывал в этом доме и не был его гребаным другом большую часть жизни. Себастиан фактически запретил мне видеться с ней.

В данный момент я, перекинув ногу через подлокотник, полулежу на массивном деревянном троне, сооруженном еще моим прадедом. Осмотрев комнату, я перевожу взгляд с одного присутствующего на другого. Каждый из новичков Фабрики офигительно жалок – штампованная копия любого парня из студенческого братства нашей страны. Перед каждым ублюдком стоит по пять шотов, но они не могут справиться даже с этим.

Снимаю ногу с подлокотника и с глухим стуком опускаю ботинок на пол.

– Я, мать вашу, не прошу вас ни о чем сложном. Все, что от вас требуется: выпить пять шотов и пробежать пятьсот метров по лужайке и обратно. Да это проще простого по сравнению с тем, что устраивают на посвящении другие братства.

Раздается нестройный хор бормотаний и возгласов, и я носком ботинка пихаю в плечо ближайшего ко мне новичка.

– Эй ты, кретин, добей уже свою порцию и подай другим пример. – Я отрывисто киваю Себастиану, который со скучающим видом восседает в огромном бархатном кресле на другом конце комнаты. – Не боишься, что твой спонсор пожалеет, что привел тебя сюда? Хочешь в следующем году погоняться за «зайцем» во время Охоты? Тогда возьми себя в руки, недоумок!

Последнюю фразу я выкрикиваю ему в лицо, и парень низко склоняется над рюмками, в попытке защитить себя, на случай если мой ботинок вдруг промахнется мимо его плеча и попадет по менее защищенным частям тела.

– Гребаный слабак, – бормочу я и поднимаюсь, чтобы направиться к бару.

Хватаю с верхней полки бутылку бурбона, откупориваю пробку и делаю большой глоток. Жжение, медленно распространяющееся по груди, дарит чертовски приятные ощущения. Наслаждаясь вкусом, я не свожу взгляда с Себастиана, раздумывая, как подступиться к нему, не устроив очередную потасовку.

Ко мне приближается Ли с бутылкой в руках.

– Мне показалось, или эти уроды еще хуже прошлогодних?

Фыркаю.

– Я как раз думал о том же. Пять рюмок – это же сущий пустяк. А забег – и того проще.

Я повышаю голос, чтобы новички могли меня услышать:

– И, если эти полудурки не начнут действовать в ближайшее время, я начну увеличивать количество шотов и протяженность забега.

Один из кретинов, спотыкаясь, поднимается на ноги, и Ли бросает на него испытующий взгляд.

– Ты уже готов, болван?

Тот кивает.

– Да, сэр.

Ли подмигивает ему с дерзкой усмешкой.

– Докажи, что выполнил дневное задание, и тебе же лучше, если оно окажется охренительно увлекательным.

Новичок роется в своей одежде на полу в поисках телефона, активирует экран и сует в руки Ли. Я склоняюсь над плечом друга и смотрю на фотографии. Каждый из присутствующих должен был переспать с пятью разными девчонками за сегодняшний день и предоставить подтверждение в виде фото, чтобы быть допущенным к посвящению.

Ли кивает, пролистывая фотографии.

– Что ж, по крайней мере, ты старался, придурок. Снимки приняты. Можешь приступать к забегу.

Ли подает сигнал Эриесу, который наблюдает за продолжающими надираться новичками, сидящими на полу. Себ встает и выходит следом за Ли, за ними семенит новичок, а я иду позади всех. Снаружи завывает пронизывающий ветер, и недоумка тут же начинает бить дрожь. Ну а я, в свою очередь, застегиваю флисовую куртку и засовываю руки в карманы.

– Вперед, придурок. Я не хочу заработать обморожение, пока мы тебя дожидаемся.

Футбольный сезон закончился, и мы приступили к процессу посвящения новичков. Тех, кто придет нам на смену в ближайшие годы, когда Ли, Себ и я выпустимся из университета. Выбор пока невелик, но у кого-то обязательно хватит смелости взять на себя такую ответственность.

Я останавливаюсь рядом с Себастианом на стартовой линии, но он, как я и ожидал, даже не удостаивает меня взглядом. До тех пор, пока я не выхватываю из его рук бутылку элитной водки. Физически он находится здесь, но мысленно где-то далеко и, скорее всего, замышляет надо мной расправу.

Его взгляд встречается с моим, и он напряженно щурится.

– Пошел к черту, – говорит Себ низким и угрожающим тоном.

Не таким он обычно говорит мне отвалить. Судя по его голосу, назревает драка, если я буду продолжать на него наседать. И, если честно, я уже выпил столько алкоголя, что вполне готов на него надавить.

По правде говоря, именно драка мне сейчас и нужна. Что угодно, лишь бы не думать о том, что я натворил с Бел и какую боль ей причинил.

– Где она? – решительно спрашиваю я.

Нет никакого смысла ходить вокруг да около. Себастиан прекрасно знает, что я без ума от Бел и умираю от желания хотя бы мельком увидеть ее блестящие светлые волосы.

Он выхватывает бутылку обратно, удерживая ее в одной руке, а другую засовывает в карман черных брюк. Себ, как обычно, одет так, словно собрался на фондовый рынок. Бьюсь об заклад, что он жаждет врезать мне по лицу, и, возможно, именно поэтому держит руку глубоко в кармане – чтобы не поддаться импульсу.

– Ты глухой? Я же сказал: Пошел. К. Черту.

Я подхожу ближе. Ночной воздух превращает мое дыхание в туманную дымку.

– Не глухой, дружище, просто сознательно игнорирую ту чушь, которую ты несешь. Бел не было в университете уже почти месяц. Учеба очень важна для нее. Когда она вернется на занятия?

Со стороны дома доносится шум: один из новичков, спотыкаясь, выбегает наружу и мчится к стартовой линии, проносясь мимо нас.

Неужели кто-то готов убраться отсюда с таким же рвением, как и я?

Я вновь переключаю свое внимание на Себа.

– Итак, ты как раз собирался сказать мне, когда Бел вернется к занятиям.

Его зеленые глаза сужаются до узких щелок.

– Во-первых: с какого хрена я стал бы рассказывать тебе об этом? Во-вторых: почему это вообще так тебя волнует? Если мне не изменяет память, ты ясно дал ей понять, что она ничего для тебя не значит. А теперь, когда Бел перестала быть отбросом, ты полагаешь, что можешь вернуть ее обратно? Она не гребаная игрушка, которую ты передаешь своим друзьям, когда вдоволь поразвлекся!

Меня захлестывает волна жгучей ярости.

– Мы оба знаем, что в тот день я говорил не всерьез. Я лишь пытался защитить Бел от своего отца. Ты ведь в курсе, что он из себя представляет. Ему взбрело в голову отомстить ей за то, что она якобы опорочила наше имя. Я не собирался причинять ей боль. Знаю, что в итоге так и сделал, но это не входило в мои намерения.

Я вижу, как напрягается его челюсть и мышцы подрагивают в тусклом лунном свете. Себ ничего не отвечает мне, делая большой глоток водки.

– Хм… что ж, ему же хуже, – говорит он через некоторое время. – Бел теперь занимает гораздо более высокое положение, чем он, мать его. Карма – та еще сука. Это план твоего папочки или твой личный? Это он велел тебе все уладить, чтобы ты мог жениться на Бел? Все знают, что твой отец живет на наследство твоей мамы и что у него самого ни черта не было до женитьбы на ней.

Я стискиваю руки в кулаки.

– Сейчас речь не о нем. Я хочу знать, когда Бел вернется на учебу.

– Для тебя она «мисс Артуро», ублюдок.

Я медленно выдыхаю, чтобы не ударить Себа в гребаную челюсть. Он всерьез действует мне на нервы, но я не хочу разбивать ему лицо.

– Нет, Бел – моя тихоня, и тебе, мать твою, прекрасно известно об этом. Она никуда от меня не денется, и я никогда от нее не откажусь.

Себ ухмыляется.

– Хм… кажется, ты уже отказался от нее. А что касается того, когда она вернется к занятиям… Видишь ли, она ждет, когда заживут швы. Те самые, которые ей пришлось наложить после того, как ты толкнул ее, в результате чего она ударилась головой. Ты еще помнишь об этом?

Мой желудок сводит судорогой. Я прикрываю глаза, чтобы прогнать воспоминание о том, как Бел упала, и ее кровь капала на пол. Забыть ужас в ее глазах, боль и страх. Я сделал это с ней, и вряд ли смогу простить себя хоть когда-то. Но собираюсь каждый день заглаживать вину перед ней, если только она даст мне такой шанс.

– Это был несчастный случай.

– А называть ее голодранкой ты тоже не собирался? Ты же знаешь, что говорят о насилии: не столько о физическом, сколько эмоциональном. Физические раны заживают, а эмоциональные остаются с тобой навсегда. Так сколько же времени потребуется Бел, чтобы исцелиться?

Еще один новичок, спотыкаясь, спускается по ступенькам дома, перемещается по дорожке и бежит по газону. Его остекленевший взгляд едва различает нас, пока он мчится по заданной траектории. Себастиан, как и подобает такому ублюдку, как он, пинает недоумка в оголенный бок, и парень спотыкается, однако все же удерживается на ногах. Мы наблюдаем за тем, как он бежит, пока не исчезает за небольшим холмом.

С трудом подавив растущее чувство вины и отвращение к себе за то, что по-прежнему жажду обладать Бел после всего, что натворил, я разворачиваюсь и возвращаюсь в дом. Там я хватаю одного из новичков, который допивает последнюю рюмку.

– На выход, кретин. Время вышло.

Он отбивается, но все же неуклюже встает на ноги, и я выволакиваю его на улицу, толкнув к стартовой линии. При этом немало удивляюсь тому, что он умудряется не упасть и даже пускается в бег. Неплохо.

Я смотрю ему вслед, а затем возвращаюсь в дом и обращаюсь к остальным:

– У вас две минуты, чтобы выползти из дома, или вы проваливаете на хрен! Навсегда.

Обернувшись, я вижу Себастиана, который медленно бредет по освещенной фонарями дорожке, и следую за ним.

Он не отделается от разговора так просто.

Как только мы оказываемся бок о бок, он резко останавливается.

– Послушай, все, что произошло на той вечеринке – это полный провал, я знаю. Все пошло совсем не так, как планировалось.

Себ смотрит на меня, но черты его лица частично скрыты в тени из-за слабо горящих фонарей.

– Как поживает твоя невеста, Дрю? Ты ее уже отымел? Исходя из того, что я видел, она готова была выпрыгнуть из платья прямо посреди банкетного зала у всех на глазах. Черт, да я готов поспорить, что она позволила бы мне поиграть с ней вместе с тобой. Ну а что? Считай, два по цене одного.

Я стискиваю зубы и напряженно вглядываюсь в темноту, чтобы не наброситься на него. Он вел себя так все те несколько раз, когда мы разговаривали с ним после случившегося.

– С этим покончено. Я ясно дал понять и своему отцу, и Спенсер, что не женюсь на ней. Отец смирился с этим. По крайней мере, на данный момент. Что с тобой такое, мужик? Неужели годы нашей дружбы ничего не стоят для тебя?

Себастиан резко срывается с места, словно туго натянутый лук, и врезается в меня грудью, сверля напряженным взглядом. Запах водки жжет мои глаза.

– Ты переспал с ней, а после бросил самым болезненным и жестоким образом! В тот момент, когда она нуждалась в тебе больше всего на свете. Бел – моя гребаная сестра. И ты ждешь, что я просто смирюсь? Рассчитываешь, что я выберу тебя, а не ее?

По спине струится холодок от страха и тревоги. Я в двух секундах от того, чтобы сказать: «МОЯ сестра», но не делаю этого. Я сдерживаю себя, потому что знаю, что это приведет к конфликту совершенно иного рода.

– Еще месяц назад ты не знал о том, что она твоя сестра. Бел никто для тебя. К тому же я не прошу тебя выбирать между мной и ней или утверждать, что мой поступок нормальный. Я просто пытаюсь понять, почему ты так на меня взъелся.

Себ отворачивается, покачивая головой.

– Может, я пока плохо ее знаю, но забота о ней – это моя ответственность и главная задача. Она моя чертова сестра, Дрю! Сестра. Я потерял всех, а теперь у меня появилась Бел – родная кровь. И она более чем достойна того, чтобы оберегать ее.

Эмоции переполняют его, и голос срывается. Я понимаю, почему он так хочет защитить Бел. Впервые в жизни и он, и я испытываем такое сильное беспокойство о ком-то.

– Я должен защищать ее, даже если придется не подпускать тебя к ней. Даже если бы Бел хотела тебя видеть, вот только она этого не хочет.

Я вздыхаю. Эмоции в груди переплелись в беспорядочный клубок. В последние дни я не могу даже думать о Бел, не испытывая тошноты при этом. Не от нее, а от себя самого. Еще ни о чем в своей жизни я не жалел настолько сильно, как о том, как обошелся с ней тем вечером. Я хочу, чтобы она вернулась в мою жизнь, но не так, как раньше. Мне нужно больше: что-то более глубокое, что-то… осмелюсь сказать… настоящее. Но я понимаю, что для начала мне нужно разобраться с отцом. Я еще не знаю, как сделаю это, но не собираюсь отказываться от Бел из-за него. Отец непредсказуем, но доказав ему, что она ничего для меня не значит, я переключил его внимание с нее на себя.

Я постоянно мысленно возвращаюсь к тому вечеру: осознанию предательства, отразившегося в ее прекрасных чертах и страданию в ее глазах. Я причинил ей боль и ненавижу себя за это. С тех пор я даже не могу смотреть на себя в зеркало.

Единственное мое утешение – факт, что с того самого вечера мне почти не приходилось общаться с отцом. Я опасаюсь, что если проведу с ним больше пяти минут, то попытаюсь прикончить его, а я еще не готов преодолеть этот рубеж… пока.

– Что ты хочешь от меня услышать, Себ? Я думал, что поступаю правильно. Я пытался защитить ее, – сдавленно говорю я.

– Ничего. Ни мне, ни ей ничего от тебя не нужно. Забудь о Бел и оставь ее в покое. Только так я смогу удержаться от того, чтобы не пустить тебе пулю в лоб.

Мир словно замирает от этих слов. Холод в глазах моего друга говорит о том, что он совершенно серьезен. Я стараюсь не показывать ему, как сильно это ранит меня, что оказывается почти невозможным.

– Ты что, шутишь, мать твою? Неужели ты не видел того, что происходило в последние пару месяцев? Бел принадлежит мне, – я понижаю голос и подхожу к Себу так близко, что между нами остается всего несколько сантиметров. – Она моя.

Между нами протискивается рука и меня отталкивают назад. Ли встает между мной и Себастианом, понимая, что назревает драка.

– Если вы не планируете обниматься, то отвалите друг от друга на хрен. Вы оба не желаете делиться со мной тем, что произошло на той вечеринке, но мне надоело выступать в роли рефери, пытаясь удержать вас обоих от смертоубийства. Сейчас у нас есть дело, которое мы должны закончить вместе. Нельзя, чтобы эти болваны сдохли от алкогольного отравления или обморожения, иначе у нас возникнут проблемы другого рода. А после можете снова разойтись по разным углам и продолжать дуться и киснуть.

В этом-то и заключается проблема. Я не планирую отступать. Протяжно вздохнув, я выхватываю бутылку с ликером из рук Ли. Поднеся ее к губам, я делаю большой глоток и… с трудом проглатываю содержимое.

Подняв бутылку, я с недоумением рассматриваю этикетку.

– Это что, гребаный джин, Ли? Ты серьезно?

Он смотрит, как я вытираю рот тыльной стороной ладони, как будто это поможет мне избавиться от мерзкого привкуса.

– Эй! Я не осуждаю твой выбор напитков, так что не осуждай мой.

Ли выхватывает бутылку и снова встает между мной и Себом, выступая в роли щита. Но если бы мы действительно захотели подраться, он не смог бы нам помешать.

Мы переключаем внимание на последних новичков, которые, пошатываясь, выходят из дома и, словно перебравшие малолетки, петляя, несутся по лужайке. Наконец-то, черт бы их побрал. Осталось совсем немного до того момента, когда я смогу убраться отсюда. Вот только мне пока не на что надеяться после нашего с Себом разговора. Бел заперта в башне из слоновой кости, и у меня нет никакой возможности вызволить ее оттуда.

Меня можно считать кем угодно: мерзким негодяем, дерзким плейбоем, сволочью и ублюдком, но я совершенно точно не идиот. Я слежу за Себастианом как ястреб, и уверен, что он спрятал Бел в своем доме. Это единственный возможный вариант. Она не в общежитии и не живет в доме своей матери. За прошедшее с последней встречи время я ни разу не видел Бел даже мельком и именно по причине ее полного отсутствия в моей жизни стал таким раздражительным и вспыльчивым.

Чтоб меня.

Я мог бы забраться в их дом – не вижу в этом ничего зазорного. Мое желание увидеть ее настолько велико, что я готов на все. Вот только я уже пытался, и охранники дали мне пинка под зад. Однако это произошло почти сразу после случившегося на вечеринке, и я уверен, что тогда они ждали от меня подобной выходки. Подумав, я решаю пока отбросить эту идею. Оставлю это на самый крайний случай. Я еще не дошел до предела своего терпения.

Вытаскиваю из кармана смартфон и смотрю на экран. Я отправил Бел уже миллион сообщений и пытался дозвониться ей, но она неизменно отвечает, чтобы я оставил ее в покое и перестал преследовать. Неужели она в самом деле верит, что меня может отпугнуть ее требование отвалить и прекратить попытки связаться с ней? Быть может, это сработало бы, если бы я был хорошим парнем, но это далеко не так. Я Дрю – тот самый монстр, который выследил ее тогда в лесу. Парень, которому она отдала свою девственность и показала все потаенные уголки своего разума.

Я никуда не денусь из ее жизни.

Открыв сообщения, я нахожу ее имя, набираю очередное сообщение и отправляю, но в ответ приходит уведомление о том, что оно не доставлено. Я сжимаю телефон так сильно, что он почти трескается, и опускаю взгляд на землю. Считаю от десяти до нуля, пытаясь успокоиться, прежде чем совершу какую-нибудь глупость – например, выбью всю дурь из своего лучшего друга.

Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Почувствовав, что желание прикончить Себа сходит на нет, задаю ему вопрос:

– Ее мобильный телефон тоже под домашним арестом?

Себ оборачивается и одаривает меня фирменным холодным взглядом, который разъедает мои внутренности, словно кислота.

– Бел не под домашним арестом, придурок, и я не забирал у нее телефон. Она сама выбросила его, потому что ты писал ей без остановки. А я с радостью подарил ей новый, где нет твоего номера.

Взгляд Ли мечется между нами, а уголки его рта опускаются, образуя хмурую гримасу.

– Может, вы завяжете со своими гребаными разборками и сосредоточитесь на деле? Кажется, вон тот ублюдок кони двинул.

Не дотянув совсем немного до финиша, один из новичков потерял сознание и упал на траву.

Так дело не пойдет, приятель.

Я подхожу к нему и проверяю пульс, а следом кончики пальцев на руках и ногах.

– Он жив, просто в стельку пьян.

Я без особой осторожности поднимаю новичка на ноги, и с его губ срывается бессвязное бормотание, пока я тащу безвольную тушу к Ли. Его колени подгибаются под тяжестью собственного веса, но, к счастью для него, Ли быстро подхватывает его и не дает снова рухнуть в грязь.

Бросаю взгляд на Ли через плечо этого парня.

– Достань для меня номер, ладно?

– Ты не дотянул до финиша всего пару метров, чувак, – говорит ему Ли, быстро кивнув мне.

После чего они скрываются в доме, а мы с Себом снова остаемся наедине. Я поворачиваюсь и вижу, что друг смотрит на меня. Его пронзительный взгляд пронзает меня насквозь.

– Я понимаю, почему ты хочешь защитить ее, но ты не сможешь прятать ее от меня вечно. В конце концов, Бел придется вернуться к занятиям, и я неизбежно увижу ее. Я знаю тебя почти всю жизнь и понимаю, что тебе нравится думать, будто ты контролируешь ситуацию, но это не так. И предупреждаю: мне плевать, что ты думаешь и чувствуешь на этот счет. Бел моя. Она была моей еще до того, как ты узнал, что она твоя сестра, и будет моей еще очень долго.

Себастиан ухмыляется, но это ухмылка серийного убийцы, который приставил нож к горлу жертвы.

– Ну разумеется… но позволь мне сказать тебе кое-что: Бел, которую ты называешь своей, исчезла. Ее больше нет. Как ты там ее называл? Тихоня? – Он постукивает себя пальцем по подбородку, словно погружаясь в раздумья. – Да, именно так. Так вот, знай, что сейчас она больше похожа на дикарку, а мы с тобой оба знаем, что тебе не нужна та, которую ты не сможешь приручить. Лучше оставь ее в покое… если не хочешь, чтобы наша дружба подошла к концу, а ты оказался на три метра под землей.

– Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить. Ты не станешь убивать меня. Мы слишком многое пережили вместе.

Себ толкает меня, но я едва чувствую это.

– Не указывай, что мне делать или не делать! Если полагаешь, что я буду просто стоять в стороне и позволять тебе обращаться с ней как с дерьмом, то ты плохо меня знаешь. Когда дело касается Бел, я готов на все, чтобы защитить ее – даже убить тебя, если это будет единственным способом избавиться от твоих преследований. Семья превыше всего.

Я не понимаю, как реагировать на этот выпад, но не отвожу взгляд, не желая выказывать ему и намека на страх и волнение.

Себастиан очень серьезно относится к роли брата, и я уверен, что он не блефует. Но дело в том, что и я тоже.

В конце концов, одному из нас придется отступить…

2. Бел

Когда скорбишь, время воспринимается совсем иначе. Каждая минута и каждый день тянутся мучительно медленно. Мне кажется, будто рана, оставшаяся в груди от нехватки мамы в моей жизни, никогда не заживет. От каждой мысли и воспоминании о ней на глаза наворачиваются слезы и льются бесконечным потоком. И даже когда я смахиваю их, мое зрение не проясняется. Каждый новый вдох усиливает боль и напоминает о том, что все это не кошмар, от которого я могла бы проснуться.

Прошел уже месяц с тех пор, как я потеряла ее, но ощущение такое, словно прошло всего несколько мгновений – настолько свежо мучительное чувство потери. Я оглядываю пространство, которое теперь именуется моей комнатой. Да, это действительно моя комната, но не совсем. Ничего в этом месте не показывает мою личность. Все здесь безупречно, начиная от крашеных стен с молдингами и заканчивая шелковым постельным бельем и плюшевым ковром на полу. Это все так не похоже на меня, что я скучаю по маме и нашему крошечному домику еще сильнее. Да, нам не хватало денег, но мы были друг у друга. Прижимаю руки к глазам, чтобы остановить непрекращающийся поток слез.

Подумай о чем-то другом… о чем угодно.

Возле кровати прямо на полу громоздится целая груда новой одежды с бирками и стопка книг в мягкой обложке. Окидываю вещи гневным взглядом. Я не одинока в своем горе, но меня не покидает именно такое ощущение. Себастиан полагает, что может купить мое счастье, и это выражается в его постоянной потребности осыпать меня подарками: новыми книгами, одеждой и прочим.

Сами по себе эти вещи отнюдь не плохи, но они не заполняют пустоту в душе. Возможно, это помогает ему, и он всегда именно так справлялся со своими переживаниями, но я так не могу. Не могу просто купить что-нибудь новое и забыть о своем горе. Мы с Себастианом совсем разные. Деньги могут решить множество проблем в жизни, но они не способны восполнить утрату любимого человека. Людей нельзя заменить вещами.

Время от времени у меня возникает желание покинуть эту комнату и отправиться исследовать другие части дома, но подобные моменты случаются нечасто. Я изо всех сил стараюсь держаться в тени, ведь мне здесь не место. И я не нуждаюсь в очередном напоминании об этом.

Мир вокруг меня стал намного мрачнее без нее… и без него.

Словно из моей жизни исчезли все краски. Я стараюсь не думать о Дрю, но если мои мысли не крутятся вокруг него, то возвращаются к маме, а я предпочитаю вспоминать о том, что причиняет мне меньше боли. Я прижимаюсь спиной к подушкам и смотрю на потолок с изящным узором, размышляя о том, что, черт возьми, мне теперь делать со своей жизнью.

Возвращаюсь мыслями к ставшими привычными за последние две недели разговорам с Себастианом, во время которых он неизменно выражает надежду на то, что я вернусь к занятиям. Я бы тоже хотела этого, но никак не могу набраться храбрости. Не в том случае, когда есть риск увидеть Джеки, Дрю и того, кто знает, что произошло тем вечером. Мне не нужна их жалость.

Как и вчера, и позавчера, я без конца ворочаюсь на кровати, а когда мне надоедает пялиться в потолок, таращусь на дверной проем.

Стены комнаты выкрашены в бежевый цвет, а постельное белье, шторы, элементы отделки – богачи ведь называют это отделкой, не так ли? – и мебель выдержаны в красивых и сдержанных оттенках лилового и серого. Все выглядит в точности таким же, каким было, когда я только приехала сюда. Мне все время кажется, будто я нахожусь в номере отеля, а не в своей спальне.

Мама бы точно оценила абсурд происходящего. Она бы высмеяла всю эту нелепую роскошь: гору подушек на кровати, в то время как мне достаточно всего двух, ежедневную уборку комнаты, если только я не препятствую этому, и еду, которую приносят как по расписанию, без единой на то просьбы с моей стороны. Вот, как и в данный момент: сейчас ровно пять часов и кто-то уже стучит в дверь.

Персонал всегда появляется минута в минуту, и я благодарна им за еду, которую они приносят, но это не меняет ситуацию. Единственное, что я хочу заполучить – бутылку вина, которую, как правило, передают вместе с ужином.

Я сползаю с кровати, и ноги сводит после нескольких часов лежания в одной позе. Открываю дверь, и в комнату заглядывает одна из кухонных работниц. Кажется, ее зовут Хайди, но я стараюсь не привязываться ни к кому из них. Потому что не собираюсь тут оставаться.

Весь этот опыт преподнес мне очень ценный урок: не стоит привыкать к хорошему, потому что никогда не знаешь, когда кому-то надоест забавляться с тобой и он бросит тебя на съедение волкам. Это лишь вопрос времени, когда Себастиан сделает это. Он утверждает, что не поступит так, но в этом новом для меня мире без мамы я не доверяю никому и ничему.

Хайди, которая ненамного старше меня, одета в черные брюки и рубашку на пуговицах. Я едва успеваю моргнуть, как она оставляет поднос на краю кровати и, не говоря ни слова, выбегает за дверь.

Что-то скребет в груди: возможно, чувство вины за то, что я не могу быть более милой, доброй и хотя бы благодарной за заботу. Мама не так меня воспитывала, но Дрю и ее потеря уничтожили все остатки великодушия, которые у меня были. В большинство дней я нахожусь в оцепенении, не обращая внимания ни на окружающую обстановку, ни на собственные мысли. Иногда я позволяю себе что-то почувствовать, но это всегда заканчивается плохо.

– Спасибо, – шепчу я в пустой комнате.

Я беру с подноса бутылку вина, возвращаюсь на свое место, уютно устроившись среди подушек, и подношу горлышко к губам.

Опрокидываю голову назад и делаю большой глоток игристого вина.

Иногда оно помогает, но чаще всего нет. Вот только, что еще я могу поделать? В моей жизни не осталось ничего, за что стоило бы держаться. Реальность гораздо хуже, чем мои сны. Мой телефон издает сигнал, я выхватываю его из-под одеяла и, нахмурившись, смотрю на экран.

Это Дрю. Снова.

Я знаю, что должна заблокировать его. Он точно этого заслуживает. Вот только у меня не хватает духу. Я почти не отвечаю на его сообщения, а в те несколько раз, когда все-таки ответила, язвительно написала, чтобы он отвалил и оставил меня в покое. А еще один раз пообещала, что отправлю Себастиана разобраться с ним. Дрю почти мгновенно прислал мне эмодзи, закатывающего глаза. Не буду врать, это заставило меня улыбнуться. Но улыбка очень быстро померкла, стоило вспомнить, через какую боль он заставил меня пройти.

Тем памятным вечером Дрю ясно дал понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. Я тянусь рукой к затылку и ощупываю чувствительную кожу головы. Мне еще даже не сняли швы, а он полагает, что может написать мне сообщение, и я прибегу к нему?

Иди к черту, Дрю.

Раскаленная добела злость быстро сменяется опустошением, и я активирую экран, чтобы ответить ему и велеть отвалить всеми известными мне способами. Мои пальцы быстро перемещаются по клавиатуре, пока я набираю длинный ответ, выплескивая свои эмоции. Сердце стучит, ударяясь о грудную клетку, словно пытаясь вырваться из моего тела.

Я уже собираюсь нажать «отправить», когда внезапно раздается стук в дверь. Я не успеваю открыть рот, чтобы ответить, как входит Себастиан.

Прошу прощения?

Кладу телефон на кровать, чтобы он не увидел экран, и хмуро смотрю на него.

– Как правило, если люди стучат, то ждут разрешения войти.

Себастиан ничего не отвечает, усаживаясь на край кровати рядом с едой и не отрывая взгляда от подноса.

– Я распоряжусь, чтобы персонал перестал подавать тебе вино вместе с ужином, потому что ты только и делаешь, что пьешь его, не притрагиваясь к еде.

Опустившись обратно на подушки, я прижимаю к себе бутылку вина.

– Чего ты от меня хочешь? Я не голодна.

Он хватает кусок курицы с тарелки, отправляет его в рот и снова устремляет на меня свой взгляд.

– Не хотелось бы говорить, но ты в чертовски дерьмовом состоянии. За этот месяц ты похудела килограммов на пять, притом что тебе вообще не стоило худеть. Кроме того, мне страшно представить, когда ты в последний раз принимала душ, да и причесаться тебе бы не мешало.

Я подношу бутылку с вином к губам, запрокидываю голову и вновь делаю большой глоток, не отводя от него взгляда. После вытираю рот тыльной стороной ладони и говорю:

– Мой вес тебя совершенно не касается. Равно как и моя личная гигиена. Тебе вот не помешали бы хорошие манеры, раз уж мы указываем друг другу на недостатки.

Себастиан скользит по мне взглядом и снова ковыряется в еде на моем подносе.

У него что, нет своей?

Нелепо злиться на него за то, что он угощается едой, которую я сама не собираюсь есть, но меня все равно ужасно раздражает, что Себастиан так непринужденно сидит рядом со мной, ест и делает вид, будто все замечательно.

Он вдруг замечает мой телефон, и его взгляд вспыхивает от гнева:

– Ты снова общаешься с ним?

Все происходящее вызывает ужасную неловкость: настойчивое желание Себастиана задавать вопросы, чтобы узнать меня получше, и эти его попытки выстроить доверительные отношения. Я не понимаю, зачем он вообще так старается. Мы оба прекрасно знаем, что на самом деле ему глубоко на меня наплевать. Он делает все это не потому, что ему не все равно. Такие люди, как он, ничего не делают просто так, и уж точно не делают чего-либо просто потому, что им не все равно. Себастиан может отрицать это сколько угодно, но в моих глазах его намерения всегда будут иметь какой-то скрытый подтекст.

Я машу перед его лицом телефоном, экран которого, к счастью, не активирован.

– Это тоже не твое дело.

Его взгляд становится жестким, и я сопротивляюсь желанию вздрогнуть. Стоит показать свой страх, и ты побежден.

– Не хотелось бы разбивать твои иллюзии, сестренка, но все, что касается тебя – мое дело. Я не собираюсь тебя контролировать. Просто помни, что его мотивы могут быть не такими, как кажутся. Похоже, им двигало лишь желание добиться тебя, а теперь, когда ты стала недосягаемой, он бесится и устраивает истерики, словно маленький ребенок.

– Во-первых, больше никогда не называй меня «сестренкой». Во-вторых, я не хочу говорить о нем. Мне известно, что я ничего для него не значу. У меня даже имеется шрам, который я вижу всякий раз, когда смотрю в зеркало – в качестве чертова напоминания. Так что оставь себе свои дерьмовые нотации.

Себастиан ухмыляется и отправляет в рот кусочек брокколи.

– Прекрасно. Я рад, что ты выкинула его из головы. Но учти: если Дрю появится здесь, я прикончу его. Если не хочешь увидеть его кровь на мраморном полу, лучше не приглашай сюда.

Я собираюсь снова отпить вина, но Себастиан выхватывает бутылку из моих рук и подносит ее к губам, сделав большой глоток. Все мои мысли заняты его предупреждением. Неужели он действительно готов убить лучшего друга, чтобы защитить меня?

– Эй! – огрызаюсь я. – Вообще-то, это мой ужин.

Он смотрит на меня поверх бутылки, прихлебывая из нее. А когда, наконец, отрывается от горлышка, то она оказывается наполовину пустой.

– Придурок, – бормочу я, выхватив бутылку обратно.

Я знаю, что не смогла бы забрать ее, если бы он не отдал. Делаю огромный глоток, но вино попадает не в то горло. Я начинаю кашлять, и оно выплескивается изо рта, стекая по подбородку.

– Вау. Ты сама грациозность.

– Отвали, – бормочу я, вытирая губы и невольно улыбаясь.

Взгляд Себастиана светлеет, и в нем появляется маленький проблеск надежды.

Мы с ним препираемся почти каждый день с того самого момента, как я переехала сюда. Не могу понять почему, но это кажется… правильным… нормальным. Разумеется, мы пока еще узнаем друг друга и чувствуем себя чертовски неловко, но с каждым днем это ощущение понемногу рассеивается. Я начинаю понимать его по-настоящему, и это пугает меня, потому что подразумевает то, что он тоже начинает понимать меня. Полагаю, так и должно происходить между братом и сестрой? А еще, пожалуй, в те несколько минут, когда он находится рядом со мной, я не чувствую того невыносимого одиночества, которое одолевает меня с тех пор, как я все потеряла.

Эта мысль вновь вызывает во мне напряжение. Я подтягиваю колени к груди и зажимаю бутылку между бедер.

– Тебе что-то понадобилось или ты просто зашел убедиться, что я еще жива?

Он пожимает плечами, берет круассан с моего подноса и пересаживается в кресло рядом с кроватью.

– Я просто выполняю свой братский долг. Ну, знаешь, убеждаюсь, что ты не повесилась на душевой штанге и раздражаю тебя. Обычные братские заморочки.

Я усмехаюсь.

– В этом доме нет никаких душевых штанг. Все сделано из нержавеющей стали, керамики и мрамора. Здесь наверняка даже не было такой простой вещи, как занавеска для душа.

Себастиан хмыкает:

– И то верно.

Он протягивает руку за бутылкой, и я медленно и с неохотой отдаю ему.

– Не пей все.

– Если даже и выпью, то просто попрошу принести тебе еще одну бутылку.

Мы сидим в молчании, которое на удивление не кажется таким уж тягостным.

В какой-то момент он встает, пересекает комнату и щелкает выключателем, чтобы зажечь камин. Тот мгновенно оживает, вспыхивая огнем, а Себастиан снова садится.

– Только не говори, что тебе все это не нравится.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Ты имеешь в виду, как может человек, у которого никогда ничего не было, не ценить то, что теперь у него есть все?

– Я не это имел в виду.

Фыркаю и забираю у него бутылку, чтобы отпить еще.

– Он снова написал мне.

Тишина в комнате внезапно становится более напряженной на фоне потрескивающего огня.

Тон Себастиана меняется, когда он спрашивает меня:

– И ты ответила ему?

Я смотрю на свои ноги и облупившийся лак на ногтях, который не удосужилась обновить за последний месяц.

– Нет. Точнее, не в том смысле, какой ты подразумеваешь. Я не поощряла его, если речь об этом. Когда я отвечаю, а это случается очень редко, то лишь велю ему оставить меня в покое.

В глазах Себастиана вспыхивает гнев.

– Почему ты не заблокировала его? – бурчит он. – Я должен был сделать это сам. И вообще, лучше отдай мне свой телефон. Я куплю тебе новый, с другим номером, и лично прослежу, чтобы Дрю не узнал его.

Во мне вспыхивает паника, и я хватаю телефон с кровати, сжимая в руке вместе с бутылкой вина.

– Нет. Мне не нужен новый. Я хочу оставить этот.

Мысль о том, что я могу лишиться фотографий и голосовых сообщений от мамы, приводит меня в ужас. Это все, что у меня осталось: единственные физические воспоминания о ней. Когда я думаю о том, что лишусь их, то чувствую себя так, будто потеряю ее снова.

Должно быть, страх и тревога отразились на моем лице, потому что Себастиан согласно кивает.

– Расслабься, Бел. Я не стану забирать твой телефон. Забудь все то дерьмо, которое я наплел. Я просто хочу быть уверен, что с тобой все будет в порядке.

Я снова опускаюсь на подушки, испытывая облегчение.

– Ты прав, это дерьмо. В этом вопросе ты настоящий профи.

Себастиан вздыхает и смотрит на огонь.

– Знаю, это будет непросто, но тебе не стоит снова встречаться с Дрю. Он не подходит тебе, поверь тому, кто был его другом на протяжении многих лет. Горбатого могила исправит. Если он причинил тебе боль однажды, то непременно сделает это снова.

– Думаешь, я этого не знаю? Я не настолько наивна, как все считают.

– Я вовсе не считаю тебя наивной. По-моему, ты просто хочешь, чтобы тебя любили и принимали такой, какая ты есть, а это, к несчастью, может сделать тебя легкой мишенью для непорядочных людей. Дрю не из тех парней, которых можно привести к маме и папе для знакомства.

«Что ж, у меня как раз нет ни того, ни другого», – почти произношу я, но прикусываю язык.

Дрю не идеален. Я бы даже не назвала его хорошим, но Себастиан понятия не имеет, что нас с ним связывало. Он и представить себе не может, насколько живой я чувствовала себя рядом с Дрю. Мне не по душе все то, что происходило между нами, я не считаю это нормальным, но все, что было – нечто особенное, и это трудно просто перечеркнуть и забыть. Если, конечно, ты не законченный социопат.

Мы сидим в тишине, и на одно мимолетное мгновение я жалею, что рядом со мной нет Джеки… Впрочем, нет, не ее. Кого-то, с кем можно было бы поговорить по душам. Мое сердце разрывается от потери нашей дружбы, утраты мамы и Дрю. Боль пронизывает меня насквозь, оставляя после себя кровоточащие раны.

Я поднимаю взгляд к потолку, чтобы не расплакаться, и отпиваю еще немного вина.

– Чего бы ты хотела, Бел?

Тот факт, что Себастиан использует краткую форму моего имени, должен вызывать раздражение, но в действительности приятен.

Тяжело сглотнув, я снова смотрю на него, а он не отрывает от меня взгляд зеленых глаз.

– Я хочу, чтобы боль прошла и перестала доставлять столько страданий. Хочу избавиться от постоянных воспоминаний обо всем, что я потеряла.

– Так будет не всегда. В конце концов, твое горе утихнет, и каждый день будет причинять чуть меньше боли, чем предыдущий.

– Откуда тебе знать? – с досадой говорю я и жалею о сказанном, как только эти слова срываются с моих губ.

Кто точно не заслуживает моей желчности, так это Себастиан. Он добр ко мне, терпелив, тактичен, и оказался гораздо более заботливым, чем я ожидала, несмотря на то что тоже пережил потерю. Его ситуация едва ли не хуже, чем моя собственная. У меня хотя бы есть воспоминания о времени, проведенном с нашей мамой. А у него их нет.

Себастиан встает и запускает руки в карманы. Готова поклясться, в его взгляде промелькнуло разочарование.

– Я пришлю еще вина, но только при условии, что ты съешь весь ужин.

Я открываю рот, чтобы извиниться и уверить, что не хотела быть такой резкой, но слова застревают в горле. Сомневаюсь, что ему это нужно. Себастиан исчезает за дверью, тихо закрыв ее за собой и оставив меня наедине с моими мыслями.

Я знаю, что веду себя как стерва, но делаю это, даже не задумываясь о своем поведении. К сожалению, именно так проявляет себя выработавшийся у меня посттравматический синдром, направленный на самозащиту. Будет лучше, если я оттолкну его и буду держать на расстоянии. По крайней мере, когда что-нибудь случится, и он неизбежно уйдет из моей жизни, мне будет не так больно, как если бы я впустила его в свою душу. Потому что мысль о том, что я потеряю единственного родного человека, который у меня остался, причиняет мне боль, даже несмотря на то, что я почти ничего не знаю о нем.

Мой телефон снова подает сигнал, но я отказываюсь смотреть на него и делаю большой глоток вина.

– Пошел ты, Дрю, – шепчу я.

А после резко выдыхаю и откидываюсь на подушки. Моя еда остыла, а вино почти закончилось. Мне нужно что-то съесть, и не потому, что Себастиан велел мне сделать это, а потому, что я хочу еще вина.

С тяжелым вздохом я приподнимаюсь и на коленях подползаю к краю кровати, чтобы поесть. Курица с овощами… Еда, полная питательных веществ и витаминов. Этот ужин – абсолютная противоположность моим недавним попыткам сэкономить на еде, когда я, самостоятельно делая покупки, искала что-нибудь сытное и недорогое. Он разительно отличается от привычных мне бутербродов с арахисовым маслом. Я отправляю в рот несколько кусочков еды, и меня поражает насыщенный пряный вкус курицы и овощей.

Разумеется, все очень вкусно. Полагаю, Себастиан стремится обеспечить нам все самое лучшее.

Съев еще один кусочек, я размышляю о том, что он так ничего и не рассказал мне о нашей семье. К примеру, о том, как они заработали миллионы? И что это означает для меня в перспективе? Каким окажется мое будущее в качестве члена этой семьи? Насколько я знаю, мой брат взвалил все на свои плечи. И даже если может показаться, что Себастиан спотыкается под этим грузом, он совсем не жалуется и не демонстрирует ни капли слабости.

Он гораздо сильнее меня. Быть может, это связано с особенностями его воспитания? Мне еще многое предстоит узнать о нем и о том, что представляет собой наш род. Грустно думать о том, сколько времени потеряно зря и сколько совместных воспоминаний мы с ним упустили.

Сигнал телефона отвлекает меня от размышлений, и я смотрю на экран прежде, чем успеваю подумать об этом.

Перед глазами появляется новое сообщение от Дрю:

Псих:

У тебя есть неделя, цветочек. Одна неделя, чтобы вернуться ко мне, или я сам приду за тобой, готова ты к этому или нет.

Я опускаю телефон на кровать и напряженно смотрю вперед. Лгал ли Себастиан, когда говорил, что убьет Дрю? Я не уверена, что готова рискнуть. Хоть я и злюсь на Дрю и отчасти хочу прирезать его, меньше всего мне хотелось бы, чтобы он умер. Но он должен понять, что больше не контролирует ситуацию. Теперь это делаю я и больше не собираюсь подчиняться ему.

3. Дрю

Я пытался быть джентльменом, когда давал ей неделю, но выдержал только два дня. Мне не терпится прикоснуться к ее фарфоровой коже. Черт, да сейчас я согласен хотя бы мельком взглянуть на нее. Считайте меня эгоистом, мне плевать. Все, к чему я стремился – защитить Бел от отца, но, как случается со всем хорошим в моей жизни, этот план не сработал, и все рассыпалось в прах прямо у меня на глазах. Я делаю все возможное, чтобы исправить ситуацию, но с каждым днем пропасть между нами лишь увеличивается. Бел нужна мне. Нужна так сильно, что мне чертовски больно дышать из-за ее отсутствия в моей жизни. Может это и неправильно, но я готов на все, чтобы просто прикоснуться к ней и обнять ее, даже если она оттолкнет меня. Я гребаный эгоист.

Но не собираюсь извиняться за то, что я – это я, и за свои попытки поступить правильно. Даже с учетом их короткой встречи Бел и понятия не имеет, на что способен мой отец. У меня больше нет желания врать самому себе. Моя жизнь идет ко дну, подобно терпящему бедствие кораблю, и все прыгают за борт. Ну а я – капитан, которому предстоит утонуть вместе со своим судном.

Себастиан не разговаривает со мной. Ли держится на расстоянии, чтобы не создавать впечатления, что он встал на чью-то сторону, а Эриес едва ли понимает, что происходит. При этом наверняка чувствует напряжение и обращает внимание на постоянное отсутствие Себа. Ему по обыкновению приходится выступать в роли посредника: он пытается усадить нас в одну комнату, чтобы мы все выяснили между собой, но пока что ему это не удается.

Я провожу руками по лицу, издав стон досады, а после встаю и достаю футболку из комода.

Наступил тот самый день.

Больше никаких пряток, цветочек. Я найду тебя и сорву все твои прекрасные лепестки, чтобы ты никогда больше не смогла сбежать от меня…

Моему терпению пришел конец, а поскольку отца уже несколько дней нет в городе, возможно, это моя единственная возможность поймать ее.

Что будет непросто, поскольку Бел еще не вернулась на учебу. Но я уверен, что смогу выманить ее из заточения в доме Себа.

Черт бы его побрал.

Мне нужно ее увидеть. Вся эта ситуация – полное дерьмо, в особенности после откровений моего отца, но мне начхать. Я должен встретиться с ней и удостовериться, что с ней все в порядке. По крайней мере, так я убеждаю себя. Несмотря на все произошедшее, для меня ровным счетом ничего не изменилось. Сейчас важно лишь одно: увидеть Бел и рассказать ей правду. Я должен заставить ее поверить мне и дать понять, что иного выхода не было.

Закончив одеваться, я присаживаюсь на край кровати и влезаю в черные ботинки. Зашнуровав их, беру куртку и натягиваю на голову капюшон. Мне приходится делать это, чтобы не привлекать внимания. А если я отправлюсь на другую сторону кампуса, чтобы сесть в заказанное такси, то вероятность того, что кто-то донесет на меня дорогому папочке, будет гораздо меньше. После той гребаной вечеринки я убедился, что никому не могу доверять. К черту всех.

Мой телефон вибрирует в кармане, пока я сбегаю по лестнице, радуясь, что еще никто не проснулся. Прежде чем выйти за дверь, я прихватываю из холодильника злаковый батончик и заранее приготовленный протеиновый коктейль. После чего быстро направляюсь вдоль длинной гравийной дорожки в сторону главного корпуса. На полпути я достаю телефон и проверяю сообщения, отчаянно надеясь на то, что Бел, наконец, ответила мне еще что-то, помимо «отвали», но мои надежды не оправдываются.

В кампусе по-прежнему очень тихо. Пока я иду, мой взгляд задерживается на здании библиотеки, и я быстро отворачиваюсь. В памяти невольно проносятся воспоминания, несмотря на все мои попытки отгородиться от них. Книжные полки, возбуждающий запах страха Бел…

Твою мать.

Я в полной заднице и не думаю, что мне под силу справиться с этим. Не в том случае, когда все мое естество борется против меня. Все очень запутано, но я все также нуждаюсь в ней. И при одной только мысли о том, чтобы вдавить ее нежное тело в эти полки, я чертовски сильно возбуждаюсь. Я все еще помню, как Бел крепко обхватывала меня и принимала каждое мгновение удовольствия, демонстрируя то, как сильно нуждается во мне.

Не буду врать, что удовлетворял себя, не представляя себе Бел. Для меня ровным счетом ничего не изменилось. Ни черта. Я болен, одержим, сошел с ума. И все, о чем я спрашиваю себя: это… из-за отца?

Неужели желание обладать тихоней делает меня таким же извращенным монстром, как мой отец? Похоже на то. Я помешался на желании обладать девушкой, в которую влюбился по уши и которая может оказаться моей гребаной сестрой. Желудок болезненно скручивается от этой мысли, и на меня накатывает тошнота, но при этом я не могу игнорировать возбуждение и учащенное сердцебиение.

Мне остается всего несколько минут до места, где я должен сесть в такси, когда телефон вновь начинает вибрировать. Я в двух секундах от того, чтобы скинуть вызов и отправить настойчивому адресату сообщение с пожеланием проваливать, но, взглянув на экран, я обнаруживаю, что звонок от неизвестного номера.

Я тяжело сглатываю и с замиранием сердца отвечаю, надеясь, молясь и отчаянно рассчитывая на то, что звонит моя тихоня.

– Мистер Маршалл?

Я не узнаю этот голос и настораживаюсь.

– Да. Кто это?

– Это Джеральд, сотрудник патронажной службы, обслуживающей вашу маму. У нас не получается связаться с вашим отцом, а вопрос не терпит отлагательств. Не могли бы вы приехать в поместье, чтобы обсудить дальнейшие действия с медперсоналом?

– Дальнейшие действия?

Что, на хрен, происходит?

Подъезжает заказанная машина, я забираюсь внутрь и переключаюсь с меню вызова на изменение адреса в приложении. Как правило, я нахожусь в кампусе, а если мне нужно в поместье, отец присылает за мной тачку. Но, может, пришло время пригнать одну из машин сюда? Хотя… это не имеет большого смысла, потому что я почти не буду ей пользоваться. Такси может легко доставить меня в любое место.

Мы отъезжаем, и я снова прижимаю телефон к уху.

– Я уже еду. Она в порядке?

Хочется надеяться, что он не слышит страха в моем голосе, но в данный момент у меня нет сил скрывать его.

– Думаю, будет лучше, если вы предоставите возможность врачам все объяснить, мистер Маршалл.

Я мгновенно понимаю, что дело плохо, и трогаю водителя за плечо.

– Едем как можно быстрее, и я дам вам хорошие чаевые.

Водитель, мужчина средних лет, кивает и давит педаль газа в пол, отчего машина летит вперед. Моя спина прижимается к сиденью, и я с трудом перевожу дыхание.

– Скоро буду, – говорю я своему собеседнику и отключаюсь.

Поездка занимает от силы десять минут, но с ощущением тягостной обреченности она кажется мне вечностью.

Машина еще не успевает остановиться, но я плюю на это, выпрыгивая из салона прямо на ходу и бросаясь к частично открытым воротам. Мои ботинки гулко стучат по бетону, но я бегу, не сбавляя скорости.

Я проношусь по подъездной аллее и влетаю в дом. Наш семейный особняк совсем не похож на Фабрику. Он занимает слишком большую территорию, чтобы располагаться в черте города. Я едва замечаю персонал и убранство, пока мчусь к маминой комнате. К тому времени, как я добегаю туда, на моем лбу выступает пот, и я с трудом втягиваю воздух в легкие.

Заметив мужчину в белом халате, стоящего посреди комнаты, я замираю.

Что, мать вашу, здесь происходит?

– Где ее обычный врач? – рявкаю я вместо приветствия.

Молодой белый мужчина с темными волосами и в очках внимательно смотрит на меня.

– Он не смог продолжить работу. Приношу извинения за возникшее недоразумение. Меня приняли на его место, пока миссис Маршалл не подберут постоянного лечащего врача.

Доктор протягивает руку.

– Доктор Бэнкс. А вы?

– Дрю. Ее сын.

Он кивает.

– Приятно познакомиться, хотя хотелось бы, чтобы это произошло при более благоприятных обстоятельствах.

Я трясу головой. Сейчас не время для любезностей. Мне просто нужна информация.

– Что происходит? Что-то случилось?

Он кладет руку мне на плечо, я хмурюсь, но удерживаюсь от того, чтобы сбросить ее.

– На данный момент состояние вашей матери стабильно, но в ближайшее время потребуется принять ряд серьезных решений. Нам не удалось связаться со старшим мистером Маршаллом, а ваша мама указала вас в качестве ближайшего родственника и доверенного лица.

Это новость для меня, но я не стану оспаривать эту информацию. Тем более что мой отец, вероятнее всего, сейчас кувыркается с очередной любовницей или занимается чем-то еще не менее отвратительным.

– Что происходит? – В голове проносятся только худшие предположения. – Пожалуйста, скажите мне. Она умирает?

Он складывает губы в прямую линию, и на его лице появляется выражение, с которым люди обычно сообщают плохие известия.

– Буду откровенен: все выглядит не очень хорошо. Похоже, ее органы начинают отказывать. Судя по проведенным анализам, вашей маме потребуется по меньшей мере пересадка почки, а может, и не только почки, причем как можно скорее. Лучше всего, если донором станет кто-то из ближайших родственников, так как вероятность того, что организм перенесет трансплантацию без серьезных осложнений, сильно снижается в таком случае.

Мир вокруг меня вращается, и мне нестерпимо хочется врезать отцу по лицу и разнести комнату к чертям собачьим. Как он мог допустить, чтобы ситуация приняла такой серьезный оборот?! Я смотрю на маму через плечо доктора, не отрывая взгляда от ее неподвижного тела. У меня не получается справиться с собой: мое тело движется словно по чьей-то команде, а ноги сами несут меня к ее постели, вынуждая доктора торопливо последовать за мной.

Я не отвожу от нее глаз, позволяя образу, представшему передо мной, запечатлеться в сознании. Мамины глаза закрыты, и она бледная. Ужасно бледная. В ее прежде темных волосах теперь пробивается седина, а локоны рассыпаны вокруг плеч.

Она выглядит очень и очень больной…

– Мама, – шепчу я.

Доктор продолжает говорить так невозмутимо, словно я не сдвинулся с места и не проронил ни слова:

– Кроме того, нам нужно провести дополнительные анализы. Я просмотрел ее медицинскую карту, и у меня сложилось впечатление, что предыдущий врач был несколько небрежен в отношении проведения регулярных анализов крови. Не хочу нагнетать обстановку, но думаю, что эту проблему можно было бы обнаружить гораздо раньше, если бы кровь проверялась систематически.

Я киваю и осторожно беру маму за руку. Ее кисть кажется мне слишком маленькой и хрупкой. Холод ее кожи соприкасается с теплом моей собственной, и я ощущаю, как мои щеки краснеют от гнева и обиды. Как мог отец допустить, чтобы она оказалась в таком состоянии? Мне известно, что он ненавидит меня, и я знаю, что он разлюбил маму, учитывая его стремление к постоянным интрижкам, но я никогда бы не подумал, что он позволит ей умереть у нас на глазах.

– Делайте все, что потребуется, доктор. Только сохраните ей жизнь.

Он встает рядом со мной, но я не отрываю взгляда от лица матери. Она болеет уже так давно, что, мне кажется, будто у меня гораздо больше воспоминаний о ней в этом состоянии, чем без него. Слезы жгут мне глаза, но я не хочу плакать. Не могу. Я сильнее этого. Слезами ничего не исправить. Это проявление чертовой слабости. В голове набатом звучит голос отца, когда он произносит эти слова. Вот только события последнего месяца заставили меня усомниться во всем, что я знаю.

Но я не из тех, кто плачет, черт возьми. Это я помню отчетливо.

Вопросов становится все больше, но ответов нет. Мы с Бел действительно родные брат и сестра? По словам моего отца, да. А еще есть загадочная болезнь, поразившая мать Бел, и мою. Это не совпадение. Я уверен в этом. Но проблема в том, что у меня нет ни малейшей идеи или способа доказать, что эти два случая связаны между собой. Ничего, кроме внутреннего чутья.

Я настороженно наблюдаю за доктором по другую сторону кровати.

Нанял ли его отец с той целью, чтобы он поддерживал ее в состоянии болезни? А что насчет предыдущего врача?

Могу ли я доверять этому человеку? Похоже, что он заботится о ней гораздо больше, чем предыдущий врач, который отказывался отвечать на мои вопросы. И все же я не доверяю никому из них.

Мне очень нужны ответы, но главное – мне нужно, чтобы мама осталась со мной, и мы вместе узнали правду. Она заслуживает того, чтобы выжить и увидеть, как отец заплатит за то, что сотворил со мной, ней и Бел. И ответил за все.

В моей крови бурлят адреналин и ярость. Я придвигаю стул, чтобы оказаться поближе к маме.

– Мама, ты меня слышишь?

Но ответом мне служит тишина. Я зажмуриваю глаза и изо всех сил стараюсь не сорваться. Мы так редко видимся… я не выдержу, если больше никогда не смогу поговорить с ней.

– Мама?

Это простое слово звучит как молитва.

Доктор прочищает горло и возится с какими-то трубками.

– Не хотелось бы мешать, но вам нужно подписать бланки, разрешающие проведение анализов. Вашей маме дали довольно большую дозу болеутоляющих, и она с самого утра то впадает в небытие, то выходит из него. Не принимайте близко к сердцу, если она не отреагирует. Для нее же лучше оставаться под действием седативных препаратов – так риск подвергнуть организм лишней нагрузке существенно снижается.

– Похоже, все довольно серьезно. Может, лучше перевезти ее в больницу?

Он качает головой.

– Нет. Пока нет. Я могу справиться со всем, что происходило здесь в доме до этого момента. Проблема возникнет, если только ее органы действительно начнут отказывать. В этом случае мы срочно доставим ее в больницу. И если это произойдет, у меня должен быть бланк согласия, который я попрошу вас подписать сегодня.

– Конечно. Все, что потребуется.

Я киваю, возвращая внимание к маме.

– Для меня нет никого важнее ее. Делайте все, что нужно, чтобы сохранить ей жизнь, и я хорошо вам заплачу.

– Деньги не имеют значения. Это моя работа: спасать жизни. Именно этим и занимаются врачи. Я сделаю все возможное, чтобы ваша мама выжила.

Его ответ искренен, но я не знаю, могу ли ему доверять. Недоверие к окружающим глубоко укоренилось во мне.

Доктор снова суетится рядом с кроватью, а я сосредоточиваюсь на маминых безмятежных чертах и слегка сжимаю ее ладонь.

– Мама?

Все, чего я хочу: чтобы она заговорила. Проклятье. Мне просто необходимо, чтобы произошло хоть что-то хорошее и немедленно. Черт. Пол грозится уйти у меня из-под ног, и я едва держусь.

Но, похоже, наверху кто-то услышал мою безмолвную молитву, потому что я вдруг замечаю, как мамины веки дрожат и она медленно открывает глаза, посмотрев прямо на меня. Ее голубые глаза сияют, словно сапфиры.

– Дрю? Это ты?

Я киваю и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее холодные, сухие костяшки пальцев.

– Да. Привет, мам.

Она пытается улыбнуться, но это больше похоже на судорогу.

– Привет, – вздыхает она.

Я сглатываю образовавшийся в горле комок.

– Никогда еще я не был так счастлив увидеть твое лицо. Знаю, все было непросто, и я часто отсутствовал дома, но хочу, чтобы ты знала: теперь я здесь. И никуда не уйду, пока ты не поправишься.

Она поглаживает меня по щеке, к которой по-прежнему прижаты ее пальцы.

– У тебя же учеба и футбол. Не волнуйся обо мне, дорогой. Это всего лишь заминка во время пути.

Я смотрю на доктора. Он слегка качает головой, как будто знает, о чем я собираюсь его спросить.

Почему они не сказали ей, что происходит? Будь я на ее месте, то хотел бы знать, какого черта со мной делают. Но, наверное, все боятся ее реакции и того, как она может повлиять на ее организм.

Все что угодно, лишь бы не стало хуже, верно?

– С футболом покончено, мама, а расписание моих занятий довольно гибкое. Я упрямый, ты же знаешь. Чем больше ты говоришь мне не волноваться, тем больше я волнуюсь. Просто знай, что я никуда не уйду, хорошо?

Я сдерживаюсь, чтобы не договорить: «Но только до тех пор, пока здесь нет отца».

Она снова пытается улыбнуться мне, но уголки ее губ опускаются, словно она никак не может собраться с силами. А после с трудом втягивает воздух в легкие. Доктор подходит ближе и проверяет показатели на мониторе, установленном у ее кровати.

– Постарайся расслабиться, Виктория. Мы же не хотим, чтобы у тебя снова поднялось давление.

Я в полном замешательстве. С каких это пор врачи общаются к пациентам на «ты»? Перевожу взгляд на доктора и настороженно наблюдаю за ним. Что-то здесь не так, но я не могу определить, что именно.

Мамины глаза закрываются, и я осторожно сжимаю ее руку.

– Мама?

Она не отвечает, и страх бьет меня в грудь как копыто лошади.

– Мама?!

Мое сердцебиение учащается, когда я замечаю, как мигают огоньки на мониторах и активируется звуковой сигнал.

Доктор вскакивает и приводит ее кровать в ровное положение.

– Скарлетт, сюда, – обращается доктор Бэнкс к одной из медсестер.

Я поднимаюсь со стула и убираюсь с их пути, пока они мечутся вокруг кровати, поправляя ее тело и хватаясь за иглу, чтобы ввести какой-то препарат через капельницу. Меня душит ощущение полнейшей беспомощности. Я не могу просто стоять и наблюдать за тем, как она умирает, притом, что не имею возможности помочь ей, ведь я не врач. Так вот что чувствовала Бел и наверняка чувствует до сих пор. Словно компас, не знающий направления. Ощущает себя потерянной и утратившей смысл жизни. Я еще глубже погружаюсь в свои переживания, со страхом следя за тем, как медперсонал перемещается по комнате.

Внезапно раздается крик:

– Какого хрена вы творите? Вызовите для нее скорую!

И только спустя секунду я понимаю, что кричал я.

Чертов доктор оказывается прямо передо мной.

– Мы не можем этого сделать. Пока. Пожалуйста, поймите, ситуация очень сложная, и она действительно должна находиться в больнице под постоянным наблюдением, но я не уполномочен принимать такие решения.

При этом он многозначительно смотрит на меня.

– Тогда, мать вашу, сделайте это. Я ведь доверенное лицо, верно? Отвезите ее в больницу!

Через минуту сигнал датчиков замедляется до более ровного ритма. Доктор тут же бросается к маминой кровати, проверяя ее глаза, пульс и показатели на мониторах.

Я буквально вибрирую от напряжения. Лишь ровное биение ее сердца, отражающееся на экране, не дает мне развалиться на части.

– Что, черт возьми, происходит? Что это было? – засыпаю я его вопросами и недоумеваю, почему этот кретин до сих пор не вытащил телефон, чтобы вызвать скорую.

Доктор обходит кровать и подходит ко мне, засовывая ручку-фонарик в карман белого халата.

– Я уже говорил, что ваша мама с утра была без сознания, но видимо, есть еще что-то… Чтобы убедиться в этом, нужно провести анализы, но ее повышенная сонливость и истощение – это не просто побочный эффект от лекарств.

Я машу рукой в сторону кровати.

– И что это может означать?

Взгляд доктора становится еще более хмурым, и я вижу отчаяние в его глазах.

– Она впала в кому, я полагаю. Нам нужно сделать анализы, чтобы помочь ей восстановиться. – Он подводит меня к приставному столику. – Пока что возьмем у вас пробу крови, а дальше будем действовать по обстоятельствам.

Я снимаю куртку, пересекая комнату, и опускаюсь в кресло.

– Делайте все, что нужно. Мне плевать. Лишь бы вы спасли ей жизнь. Я не могу ее потерять, доктор. Не могу.

– Позвольте мне сделать анализы, и я обещаю, что мы как можно скорее транспортируем ее в больницу. Важно, чтобы это было сделано при мне, так как это поможет правильно выстроить план лечения.

– Как скажете, док. Просто сделайте это.

Он хмыкает и быстро достает из стоящего рядом комода какие-то принадлежности. Я не знаю, чем моя кровь может помочь, но готов отдать что угодно, лишь бы не потерять маму.

– Вы – ее главный шанс на спасение. Вам это известно, не так ли?

Я поднимаю на него взгляд. В его тоне звучит что-то такое, чего я не могу уловить из-за адреналина и страха, по-прежнему бурлящих во мне. Сейчас у меня в голове лишь одна мысль: я не могу ее потерять. Не могу. Если это случится, не знаю, как сильно я сорвусь с катушек. Для Бел это не сулит ничего хорошего. И, скорее всего, для остальных тоже.

4. Бел

Вот и наступил еще один славный денек, посвященный погружению в пучину отчаяния, вызванного моей душевной травмой.

День другой, а дерьмо все то же.

Я смотрю в потолок, гадая, сколько еще смогу проторчать в этой комнате, топя горе в дорогом вине. Это не я. Знаю. Но чувствую себя совершенно потерянной. Тяжело вздыхаю. Если я проведу еще хоть один день в этой постели, персонал начнет стелить постель вокруг меня или даже поверх.

Бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке. Мне потребуются немалые усилия, чтобы выбраться из созданной мной самой печальной рутины. Я все еще не готова смириться с потерей мамы, и от одной только мысли о том, чтобы стать счастливой и покинуть это треклятое место, в котором я сама себя заперла, мне становится не по себе.

«Твоя жизнь должна продолжаться, Бел, – напоминает мне мамин голос в моем сознании. – Не позволяй случившемуся погубить тебя».

Я принимаю решение подумать о чем-нибудь другом. О чем угодно. Полагаю, я могу успеть позавтракать с Себом, если только он не остался в Фабрике прошлой ночью. Воспоминание о Фабрике наводит меня на мысли о другом человеке, о котором мне лучше вообще не думать. Мне нельзя этого делать, иначе я никогда не встану с кровати.

Я решительно откидываю одеяло и сажусь, а после вытягиваю руки над головой и стону, пытаясь расправить затекшую спину. Вот что происходит, когда валяешься в постели где-то… миллион дней. Сползаю с кровати и иду к гардеробной. Стоит мне переступить порог, как загорается свет, и я провожу пальцами по многочисленным предметам одежды. Хоть что-то из этого должно стоить меньше, чем моя старая машина.

Есть у меня теперь деньги или нет, но я не стану завтракать в трениках стоимостью в тысячу долларов.

Найдя пару спортивных штанов и толстовку, которые тоже кажутся мне подозрительно дорогими, я надеваю их. А забежав в ванную за дезодорантом, ловлю свое отражение в зеркале. Под глазами залегли темные круги, и когда-то ярко-зеленая радужка выглядит совсем тусклой. Я все еще я, но все же чего-то не хватает.

Отвожу взгляд от зеркала и на ходу собираю длинные светлые волосы в небрежный пучок. Мои пальцы касаются чувствительной кожи на затылке, и в голове вспыхивает воспоминание.

«Тебе пора уходить, Мэйбел. Можешь сама вынести мусор, или я тебя выпровожу. В любом случае сегодня все закончится. Ты для меня пустое место, и всегда им была. А теперь вставай, выметайся отсюда и дай мужчинам поговорить».

Рана пульсирует в груди, откуда Дрю вырвал мое сердце. Шрам на теле будет напоминать мне о том, что произошло в тот день, однако со временем он исчезнет. Но только не воспоминания, которые оставил Дрю. Гнев в его взгляде, яд его слов… И чистая, ничем не прикрытая ненависть. Было ли все это правдой или нет, но боль, которую он причинил мне в тот вечер, останется со мной навсегда. Я сдерживаю слезы, навернувшиеся на глаза.

Не плачь из-за него. Он этого не заслуживает.

Делаю несколько успокаивающих вдохов, чтобы собраться с духом, а затем выхожу из ванной и спальни, направившись к лестнице. Возможно, я смогу убедить себя, что Дрю никогда по-настоящему не был частью моей жизни… Ха. Мечтать не вредно. Это было бы возможным, если бы он оставил меня в покое, но ведь Дрю как нашествие блох. И не существует ни одного чертова дезинсектора, который помог бы избавиться от Дрю Маршалла.

Спускаясь по лестнице, я невольно наслаждаюсь красотой и звуками особняка. Персонал суетится, словно это отель, а не дом. Меня поражает, что для ухода за этим местом требуется столько людей. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, учитывая его размеры. Все это – очередная демонстрация богатства, призванная скрыть чудовищную правду. Но, возможно, это говорит мое горе.

Когда я добираюсь до столовой, успеваю раз десять задуматься о том, чтобы вернуться в свою комнату. Это место слишком грандиозное и чересчур роскошное. Это даже не дом в привычном понимании. Он несоизмеримо больше того жилья, которое было у нас с мамой. Да их просто невозможно сравнивать!

Войдя в просторное помещение, которое я видела всего пару раз с момента своего переезда, я устремляю взгляд на длинный стол, рассчитанный на двадцать персон. Мягкий ковер под босыми ногами стелется по всей длине комнаты: от двери до дальней стены с окном высотой от пола до потолка, выходящим на территорию поместья.

Себастиан сидит на ближайшем ко мне стуле с правой стороны стола и держит в руках изящную чайную чашку. Мне хочется улыбнуться из-за вида этой до смешного крошечной чашечки, но у меня нет сил.

Спустя мгновение Себ замечает меня, встает и выдвигает стул во главе стола, стоящий спинкой к окну. Я предпочла бы другое место для сидения, но у меня нет желания спорить, поэтому я просто бормочу «спасибо» и присаживаюсь.

Едва успеваю опуститься на сиденье, как из боковой двери появляется одна из горничных с подносом еды и графином кофе, со всеми необходимыми принадлежностями.

Она быстро расставляет все по местам, и, как только удаляется от стола, я пораженно смотрю на огромное количество еды, которой суждено стать отходами, ведь я ни за что на свете не смогу все это съесть. Да у меня желудок сводит от одного только взгляда.

Себастиан словно читает мои мысли, потому что вдруг замечает:

– Просто съешь то, чего тебе захочется, а все остальное оставь нетронутым.

Это кажется мне нелепым расточительством, но я не спорю с ним, беру круассан и откусываю от него.

– Рад видеть тебя вне твоей комнаты, – непринужденно замечает Себастиан, потягивая кофе из дурацкой чашки.

Его тон чересчур беззаботен, как будто он думает, что стоит ему указать на то, что я вышла из своей комнаты, как я тут же брошусь обратно.

– Мне надоело погрязать в страданиях. – Мой голос срывается. – Не пойми меня неправильно. Я по-прежнему ужасно тоскую по маме, но не могу больше лежать в постели. Меня уже тошнит от безделья. Нужно найти способ снова стать самой собой.

Я вздыхаю и беру вилку и нож, отрезая себе кусочек яичницы. За последний месяц я слишком сильно похудела, притом, что у меня вообще не было лишнего веса. Понаблюдав за растекающимся желтком, я все же заставляю себя взять еду в рот.

– Согласен. И считаю, что тебе стоит подумать о возвращении на учебу. Ты в любое время можешь вернуться к занятиям. Нужен только мой звонок в администрацию. Я попросил их придержать за тобой место, и тебя даже не накажут.

Ну разумеется.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. За деньги можно купить все. Они дают власть и подпитывают коррупцию. Я никогда не хотела для себя ничего из этого, и, возможно, именно поэтому мама скрывала от меня правду. Но почему же она ничего не рассказала о брате и других родственниках? Может, потому, что оставила их всех в прошлом.

Я обдумываю это, медленно пережевывая яйцо. На вкус совсем неплохо.

Меня по-прежнему сбивает с толку то, что Себастиан ведет себя со мной так мило после всего, что произошло между ним и мной и между мной и Дрю. Он лучший друг Дрю, и должен быть на его стороне, но, похоже, Себастиан настроен против него. Вот только я не знаю, могу ли доверять этому.

Может, он и единственный мой родственник с некоторых пор, но я не хочу, чтобы он относился ко мне как к ребенку. Более того, я категорически против этого. Мне совершенно не хочется быть чьей-то обузой.

– Я сама со всем разберусь. То есть… – Я протяжно вздыхаю. – Я еще не определилась. Мысль о возвращении в Окмаунт приводит меня в ужас и навевает непрошенные воспоминания, которые я не хочу снова переживать. К тому же у меня нет ни ноутбука, ни учебников.

Может, вместо этого стоит записаться на онлайн-обучение? Нет. Какой бы асоциальной я себя ни считала, я буду слишком сильно скучать по библиотеке. Черт, да я уже скучаю по ней. По запаху книг и тишине… Я не была в кампусе и своей комнате в общежитии с тех самых пор, как умерла мама, и при мысли о возвращении туда желудок сводит от тревоги.

– Ничего страшного. Мы обеспечим тебя новыми учебниками, и считай, что у тебя уже есть новый ноутбук. Все это легко поправимо.

Себастиан одаривает меня лучезарной улыбкой, которая в прошлом могла бы согреть мое сердце, но теперь лишь раздражает меня.

Я ненавижу себя за то, что не могу принять его.

Он продолжает рассуждать о том, чтобы запросто выбросить на ветер тысячи долларов, словно это сущий пустяк. Может, у меня теперь и имеются деньги (хотя, не то, чтобы я сама на что-то тратила их), но это не значит, что я смогу переключить свой мозг на образ мышления богатенькой мажорки. Я не позволю деньгам менять мое мировоззрение. Я все еще Мэйбел: тихий, застенчивый книжный червь и скромная мамина девочка.

Кладу вилку на стол и встречаюсь взглядом с Себастианом.

– Послушай, я знаю, что ты пытаешься помочь мне, и не хочу показаться неблагодарной, потому что это совсем не так… Но мне совершенно ни к чему новые учебники. Мне нужны мои вещи – те, что мы с мамой приобрели с большим трудом. Я не хочу, чтобы они пропали зря и были выброшены лишь по той причине, что у меня теперь есть возможность купить новые. Кроме того, есть еще мои конспекты. Они уж точно незаменимы и хранятся в моем старом ноутбуке, а также в нескольких тетрадях. Чтобы восполнить их утрату, мне придется посетить все эти лекции заново.

Молодчина. Я сделала это и даже не сорвалась на него.

– Если нужно, то сделай это. Поступай так, как считаешь нужным, – говорит Себастиан и отводит взгляд, возвращаясь к телефону и попивая кофе.

Но так ли он безучастен на самом деле? Я не могу не задаваться вопросом, не кроется ли в его поведении какой-то скрытый смысл. А еще почему-то очень хочу разбить его дурацкую чашку.

Я поднимаю вилку и продолжаю есть, настороженно наблюдая за Себом. Мне одновременно хочется узнать его получше, но не слишком сближаясь при этом, из опасения его внезапного исчезновения из моей жизни. Его внешний вид, как всегда, безупречен. Но сегодня к привычным брюкам и рубашке добавились еще пиджак и галстук.

– Ты куда-то собрался?

Он переводит взгляд на меня, после чего замечает, что я разглядываю его одежду.

– Не то чтобы, а что?

– Обычно ты не демонстрируешь банкирский шик в такую рань.

Его полные губы складываются в прямую линию, и он прищуривает глаза, глядя на меня.

– Раз уж мы комментируем одежду друг друга… – Его взгляд скользит по моим вещам. – Тебе вот на славу удалось выдержать образ в стиле мамы-домохозяйки. Только детской слюны на кофте не хватает.

– Спасибо, придурок.

Я еще немного ем, чувствуя себя чуточку раскованнее из-за взаимного подтрунивания.

– Кстати, твоя чашка выглядит так, будто ее достали из игрушечного наборчика.

Наши подколки кажутся мне правильными и… приятными. Маме бы понравилось. Я в этом не сомневаюсь.

Сердце тут же сжимается в груди при мысли о ней, и я звонко опускаю вилку на тарелку. Каждый раз, когда я вспоминаю о том, что мамы больше нет, кажется, что меня сбивает грузовик.

– Ты в порядке?

Глубокий голос Себастиана возвращает меня к реальности, и я замечаю, что он присел на корточки рядом с моим креслом, а его рука лежит на подлокотнике.

Я судорожно сглатываю.

– Да, все хорошо. Просто в очередной вспомнила о том, что потеряла ее…

Эмоции сдавливают мое горло, но я запрещаю себе плакать. Я не смогу жить дальше, если буду реветь каждый раз, когда вспоминаю о ней.

– Если ты не против, я возьму пальто и отправлюсь в общежитие за своими вещами.

– Тебе не нужно спрашивать моего разрешения, чтобы куда-то пойти, Бел. Ты не пленница здесь. Это твой дом, а я – твой брат. И не собираюсь контролировать тебя. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Правда думаешь, что вернуться туда – хорошая идея?

Обеспокоенность, проступившая на его красивых чертах, заставляет меня насторожиться, но я быстро прихожу к выводу, что он говорит искренне.

Я пожимаю плечами и пытаюсь выдать в ответ подобие улыбки.

– Не знаю, хорошая ли это идея, но другой у меня нет. Я не могу продолжать прятаться за четырьмя стенами своей спальни. И не могу отрицать тот факт, что мамы больше нет. Мне нужно хотя бы попытаться… Я просто приду туда, возьму свои вещи и уйду так же быстро, как пришла. Сомневаюсь, что Джеки окажется там.

Воспоминания о подруге, вернее, о той, кого я считала своей подругой, жалят меня изнутри.

– Могу отправить кого-нибудь с тобой. Или, может, лучше пойти с тобой, если для тебя так будет комфортнее?

Я качаю головой.

– Нет. Я не собираюсь прятаться за твоей спиной. Может, ты и мой брат, но я в состоянии защитить себя сама. Я не боюсь ни Джеки, ни Дрю. Когда-нибудь мне все равно придется встретиться с ними лицом к лицу. Лучше поскорее разобраться с этим.

Он кивает и возвращается на свое место, но я все еще чувствую на себе его взгляд. Себастиан ждет, что я разобьюсь, и он снова сможет собрать мои осколки, но я устала разбиваться. Устала от того, что меня считают хрупкой и уязвимой. Проходят секунды, и я замечаю, как напрягается его челюсть. Я вижу, что Себ хочет сказать что-то или спросить о чем-то, но молчит.

– Что там у тебя? Если твоя челюсть еще больше напряжется, тебе придется идти к стоматологу, чтобы восстанавливать сломанные зубы.

Он улыбается.

– Я просто задумался… Как считаешь, я похож на нее?

Мое сердце неистово колотится в груди. Себастиан так сосредоточился на том, чтобы помочь мне справиться с моим горем, что едва ли сам справляется со своим. Я постоянно забываю о том, что он тоже потерял родителя – маму, с которой не получил возможности сблизиться.

Я улыбаюсь.

– Да, теперь, когда внимательно смотрю на тебя, я вижу сходство.

Его зеленые глаза сияют так же, как у нашей матери, и осознание этого факта оказывается невыносимым для меня.

– Ладно, хватит на сегодня братско-сестринской любви, – отшучиваюсь я и встаю, чтобы выйти из комнаты, надеясь, что небольшое расстояние между нами ослабит напряжение в моей груди.

– Я знаю, что это трудно и возможно даже неловко для тебя… но я хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом с тобой, Бел. Меня злит, что ты была поблизости все это время – практически у меня под носом, а я понятия не имел об этом. У меня никогда не было семьи, и я упустил возможность познакомиться со своей мамой. Именно поэтому я не хочу упустить возможность наладить отношения с тобой.

Проклятье. Давление на грудь становится слишком сильным, и все, что я могу сделать – это кивнуть в ответ. А после выбегаю из столовой, пока не начала плакать. Дурацкие слезы.

Вернувшись в свою комнату, вижу, что там успели убрать, а постель застелена свежим бельем. У меня возникает искушение забраться под одеяло и забыть о своих планах на день, но я понимаю, что это не принесет мне ничего хорошего. Нужно взять себя в руки и заняться чем-то еще, помимо лежания в постели дни напролет. Я должна сделать это ради себя и ради мамы. Она бы не хотела, чтобы я целыми днями валялась в кровати, плакала и зацикливалась на том, чего не могу изменить.

Я направляюсь к гардеробной и роюсь на полках в поисках джинсов. Выхватываю одну пару из стопки, и меня вдруг пронзает мысль о том, что же мне делать, если я встречусь с Джеки или с Дрю. Ох. Вот мне «повезет», если я наткнусь на них обоих.

Тяжело вздохнув, я натягиваю джинсы, свои самые громоздкие ботинки и направляюсь в фойе.

Где-то должна быть припаркована моя машина… вот только с момента приезда я почти не выходила на улицу… Заметив мой потерянный вид, один из сотрудников вызывает водителя, чтобы тот отвез меня в кампус. У меня нет сил спорить, в особенности когда я осознаю, что речь идет о дополнительной паре рук, которые помогут мне дотащить вещи.

Подъехавшая машина оказывается роскошной, начищенной до блеска и буквально кричащей о большом состоянии ее владельца. Водитель открывает передо мной дверь, и, как только я забираюсь внутрь, телефон вибрирует от сообщения.

Ну разумеется, это Себастиан.

Себастиан:

Будь осторожна. И звони, если что-то понадобится.

Качаю головой, набирая ответ.

Я:

Хорошо, папочка.

Его ответ заставляет меня рассмеяться.

Себастиан:

Фу. Только не это.

Я кладу телефон и ключи в карман толстовки, поглядывая в окно, пока мы едем к кампусу. Как давно семья Себастиана владеет этим местом? Мне придется привыкнуть к тому, чтобы называть их своей семьей, хотя это и кажется неправильным.

Почему же мама держала все в секрете? В ее письме не было ни слова об этом, кроме того, что я должна доверять Себастиану и что он позаботится обо мне. Но как я могу полагаться на ее мнение, если она знает его не лучше, чем я? Ведь так?

Вокруг меня так много секретов, что, кажется, будто они пожирают меня заживо и проникают под кожу. Слишком много тайн и лжи.

Я так напряженно думаю во время поездки, что водителю приходится прочистить горло, когда он открывает дверцу, показывая, что мы на месте.

Я вылезаю из салона и благодарно киваю ему.

– Спасибо. Я вернусь через несколько минут.

– Хорошо, мисс.

Похоже, деньги действительно заставляют людей относиться к тебе с почтением, а может даже бояться тебя.

Мне придется привыкнуть и к этому.

Я вздыхаю и трусцой поднимаюсь по ступенькам общежития, после чего сканирую карточку, чтобы войти внутрь. Мое тело напряжено до предела. Адреналин будоражит все мои нервные окончания, пока я иду по коридору к своей комнате. Вернее, к своей старой комнате. А отперев дверь, замираю, увидев Джеки, сидящую за столом в центре общей гостиной.

Мы обе застываем от удивления: она – с ложкой на полпути ко рту, а я с ключами, болтающимися на пальцах.

Джеки, как обычно, приходит в себя первой.

– Какого хрена тебе здесь нужно?

О нет, черт бы ее побрал, она не имеет права разговаривать со мной в таком тоне, в особенности после своего предательства.

– Что-то не так, Джеки? Твой папик уже пресытился тобой или тебе больше нечего ему предложить?

Ее лицо искажается в злобном оскале, и она швыряет ложку в миску, расплескивая молоко вокруг.

Я качаю головой и направляюсь в свою комнату, радуясь, что заперла дверь, когда была здесь в последний раз. Внутри все осталось таким же, каким я оставила.

У меня уходит минута на то, чтобы найти несколько сумок и загрузить их книгами и некоторыми вещами, которые я хочу взять с собой. Мой ноутбук слишком стар, чтобы придавливать его книгами, поэтому мне придется нести его в руках.

– Твой спонсор что, не может позволить себе купить тебе новые вещи? – усмехается Джеки, стоя на пороге.

– Себастиан не мой спонсор. Он мой брат, – беспечно говорю я, собирая вещи и не позволяя гневу овладеть мной.

– Что?!

Ее голос навевает мне воспоминания о той моей дорогой подруге Джеки, какой она была ранее, и боль вновь пронзает мою грудь. Боже, я скучаю по ней так же сильно, как и по маме.

Склонив голову, я зажмуриваю глаза, чтобы не расплакаться. Я не могу позволить ей увидеть мои слезы.

Схватив все, что мне нужно, я оборачиваюсь к Джеки.

– Тебе что-то нужно или ты просто решила понаблюдать за тем, как я собираю вещи?

– Мне ни черта от тебя не нужно. Ты все испортила!

– Я? И как же я это сделала? Не я продавала чужие секреты и себя за деньги.

Она с шипением выдыхает и направляется ко мне.

– О, это не так. Уверена, что именно этим ты и занималась с Дрю на протяжении нескольких месяцев. Торговала собой в обмен на различные блага. Что подумают в университете, если узнают правду?

Я не собираюсь играть с ней в эту игру. Как только Джеки оказывается в зоне досягаемости, я выплескиваю весь гнев, душевную боль и обиду, которые копились во мне неделями, и обрушиваю их на нее, впечатывая кулак в ее нос.

Раздается приятный хруст, а следом через костяшки моих пальцев проносится вспышка боли и поднимается по руке. Но оно того стоило.

Джеки сгибается пополам, и кровь стекает по руке, которую она прижимает к носу.

– Какого хрена? – невнятно возмущается она.

Я обхожу ее вместе с сумками и кладу их на стол. Затем снимаю ключ с брелка и бросаю его на пол. Туда же летит и ключ-карта. Я не планирую больше возвращаться в это место.

– Ты можешь рассказывать администрации все, что захочешь. Посмотрим, кому они поверят: тебе или Себастиану Артуро.

Дверь захлопывается за мной, а рука ужасно болит, пока я тащу тяжелые сумки, но меня переполняет ощущение, что я сбросила часть груза со своей души благодаря этой стычке. Джеки навсегда вычеркнута из моей жизни, и мне не нужно снова открывать эту дверь.

Может, для того чтобы окончательно разобраться с Дрю, мне нужно противостоять и ему? Но пока что я не чувствую себя достаточно сильной для этого. В то же время я не чувствовала себя достаточно сильной и для того, чтобы встретиться с Джеки.

Однако, в случае с Дрю только один из нас останется пострадавшим. И мне нужно убедиться, что это буду не я.

5. Дрю

Как же это произошло? По информации, которую мне удалось выведать у подкупленных мною медсестер, я думал, что маме стало лучше. Они сообщили показатели, занесенные врачом в ее медкарту. Вот только я должен был понимать, что информация может оказаться неточной, ведь ее источником был мой отец. Он использует маму как пешку в своей игре. Пока он держит ее под контролем, я тоже пляшу под его дудку, и это выводит меня из себя.

Я наблюдаю за мамой, которая спит на больничной койке. Мы находимся в отдельной палате в укромном уголке больницы, и все же я вздрагиваю каждый раз, когда кто-то проходит мимо двери. Больше всего я опасаюсь, что приедет отец и, как обычно, начнет настаивать на своем, требуя выписать маму, хотя это небезопасно для ее здоровья.

Равномерное биение ее сердца на мониторе успокаивает меня, и я не могу не задаваться вопросом, чувствовала ли все то же Бел во время пребывания в больнице со своей мамой. Несмотря на то, что сейчас моя мать для меня на первом месте, я не могу не думать про свою тихоню. Она не выходит у меня из головы, и каждый раз, когда я вспоминаю о ней, меня захлестывает чувство вины. Я отгоняю все непрошеные мысли и склоняюсь над маминой койкой, всем сердцем желая, чтобы она открыла глаза.

За последние годы я ни разу не проводил с ней столько времени, как сейчас. Отец начал отдалять меня от нее сразу по окончании старшей школы. Ей становилось все хуже, а я стал обзаводиться все новыми и новыми «обязательствами».

Не знаю, сколько времени прошло, пока я был поглощен наблюдением за ней. По всей видимости, достаточно долго, чтобы успели смениться медсестры и вернулся доктор Бэнкс, который и привез маму в больницу.

– О, – начал он, когда заметил меня в кресле. Хм, кажется, его немало удивило мое присутствие. – Рад, что вы здесь. Я снова попытался связаться с вашим отцом, но не смог до него дозвониться. Мы получили результаты анализов. Сразу вам их показать, или предпочтете дождаться отца?

Я качаю головой.

– Нет, пожалуйста, сообщите всю информацию, которая у вас есть. Я хочу быть в курсе дел.

Он кивает, поворачивается к матери, берет ее карту и проводит быстрый осмотр. Обойдя койку, проверяет ритм ее сердцебиения и делает пометки в планшете, после чего засовывает ручку в нагрудный карман и снова поворачивается ко мне.

– Итак, главное, что вам нужно знать: у нее есть определенные проблемы. Но несмотря на то, что она сейчас без сознания, это еще не конец.

Я шумно выдыхаю и смотрю на свои руки, давая себе время, прежде чем снова надеть маску невозмутимости и встретиться с ним взглядом.

– И что же дальше? Мы можем как-то это исправить?

Он изучает меня, и в его глазах есть что-то, чего я не могу прочесть, хотя обычно вижу людей насквозь.

– Как давно у вашей матери проблемы со здоровьем?

Я фыркаю.

Проблемы…

– Она то вновь попадает в больницу, то выписывается с тех пор, как мне было лет десять или одиннадцать. Сколько себя помню, она борется с какой-то болезнью. Кажется, все стало еще хуже с тех пор, как я поступил в колледж, но я стараюсь быть рядом с ней как можно чаще.

Доктор берет стул на колесиках с другой стороны палаты, садится на него и подъезжает ко мне, останавливаясь в паре метров.

– Дрю, могу я задать вам личный вопрос?

– Какой, например? Зависит от того, что вы хотите узнать.

Хотя если это касается мамы, то вряд ли я стану что-то скрывать.

Он хмурится, и морщины вокруг его рта и на лбу становятся более выраженными. Что-то не так, и он не знает, как мне это сказать. Тяжесть опускается из груди в желудок. Ощущение такое, словно это камень в озере, который падает все ниже и ниже, постепенно опускаясь на дно. Черт. Он же сказал, что она не умирает… так почему же тогда так колеблется?

– Доктор, в чем бы ни заключалась суть проблемы, просто выложите все как есть. Эти пляски с бубном только усугубляют ситуацию.

От того мне хочется кого-нибудь ударить. Точнее, не кого-нибудь, а его. Но эту маленькую деталь я оставляю при себе.

Доктор Бэнкс откидывается на спинку стула и расправляет плечи.

– Ваши родители говорили вам о том, что вы приемный?

Я моргаю, и мой рот приоткрывается от изумления.

Он торопливо продолжает:

– Обычно я не имею права обсуждать подобные вещи, но мы обнаружили несоответствия в результатах вашего анализа крови и вашей матери. И я решил, что вы имеете право знать об этом.

Я снова моргаю, а мысли в моей голове скрипят, словно шестеренки в старом механизме.

– Что? – выдавливаю я из себя.

Он так громко сглатывает, что я слышу это даже на фоне писка мониторов.

– В общем… мы сравнили результаты вашего анализа крови с анализом вашей матери, а заодно и вашего отца, чтобы проверить совместимость для дальнейшей пересадки.

– И? – говорю я, поскольку мой словарный запас внезапно сократился до односложных слов.

– Вы не совпали ни с ней, ни с ним. Никто из них не является вашим биологическим родителем.

Кажется, будто все звуки в комнате внезапно затихают. Из помещения словно выкачали весь воздух. Все оскорбления, угрозы и равнодушие со стороны моего так называемого отца – все это происходило лишь по той причине, что он с самого начала знал правду?

Если они не мои родители, тогда, где мои, черт возьми?

Я никак не могу осознать то, что сейчас услышал. Привычный мне мир перевернулся с ног на голову. Нет фундамента или оси, относительно которой можно было бы выстроить прямую своей жизни.

Я встаю, и доктор встает следом, не отрывая от меня взгляда. Его тело напряжено, словно он готов в любой момент броситься вперед и не дать мне совершить неосмотрительный поступок.

Положив руку на спинку стула, я отворачиваюсь от него. Соберись, черт бы тебя побрал. Ему не нужно видеть, как ты ломаешься. Никто не должен этого видеть. Мне нужно держаться, несмотря ни на что.

Не оборачиваясь, я шаркаю в сторону дверного проема, чтобы оказаться подальше от него. И от правды.

– Я еще вернусь, доктор. Мне нужно время, чтобы обдумать все это.

Он что-то говорит мне в ответ, но я не слышу его слов, стремительно покидая палату и быстро проходя по коридору к выходу, пока не сказал или не сделал чего-то, что привлечет ко мне лишнее внимание.

«Не дай другим увидеть твои чувства».

Этот урок отец преподал мне под тяжестью своего кулака, но я еще никогда в жизни не был так благодарен ему, как сейчас, за это его наставление.

Я выхожу через раздвижные стеклянные двери больницы и глубоко вдыхаю холодный полуденный воздух. А после делаю еще один вдох, поскольку холод в легких помогает прояснить голову. Вопросов гораздо больше, чем ответов, но, по крайней мере, я снова могу дышать.

До тех пор, пока знакомое чувство снова не начинает душить меня. Чувство, что я не могу ни за что ухватиться и ничто не находится под моим контролем.

Ненавижу это ощущение.

Я достаю телефон и вызываю такси, а поскольку нахожусь в центре города, машина подъезжает всего через несколько минут. Есть только один человек, которого мне нужно увидеть прямо сейчас. Только один человек может заставить исчезнуть это тягостное чувство.

Бел. Моя маленькая тихоня.

Очередное осознание поражает меня, как удар по лицу, хотя я и так пребываю в полнейшем смятении. Мы не родственники. Если он на самом деле ее отец, но при этом никто для меня… Бел не моя сестра.

Не то чтобы это знание могло удержать меня от нее, но все же душу захлестывает облегчение, и желание увидеть Бел становится еще сильнее, подобно движущей силе, толкающей меня к ней.

Поездка до поместья Артуро занимает некоторое время, и когда я, наконец, добираюсь туда, то спешу к воротам, нетерпеливо нажимаю на кнопку домофона и жду.

– Чем могу помочь? – говорит мужской голос.

Это не Себастиан.

– Я здесь, чтобы увидеть Мэйбел.

Пауза, а затем…

– Мисс Артуро недоступна. В особенности для тебя. На веки вечные.

А вот это уже точно Себ.

Его ядовитый тон я слышу даже через жестяную коробку домофона.

– Впусти меня, Себ, чтоб тебя. Я просто хочу поговорить с ней, – цежу я сквозь зубы и сжимаю кулаки, чтобы ненароком не вцепиться в устройство и не вырвать его из стены.

– Проваливай, Дрю. Ты к ней больше не приблизишься. Я уже объяснял тебе это раньше и не собираюсь повторять. Уходи, пока я не вызвал охрану.

Пошел ты.

Себ не сможет удержать меня от моего цветочка. Я поворачиваю голову и замечаю одного из охранников, который выходит из сторожки по другую сторону ограды.

Он выглядит безупречно в своей идеально отутюженной форме, что означает, что он не сопровождает никого из членов семьи и просто следит за территорией.

Это чертовски хорошо.

Я расплываюсь в фирменной улыбке и машу ему рукой.

– Эй, приятель! – окрикиваю я.

Его плечи расслабляются, и он подходит к воротам. Моя обезоруживающая улыбка, как обычно, отлично справляется со своей работой.

– Вам лучше уйти, сэр.

Я снова улыбаюсь ему и с надменным видом неторопливо приближаюсь к воротам, пока не оказываюсь на расстоянии вытянутой руки. Просунув руку сквозь кованые железные прутья, я хватаю его за грудки и прикладываю к воротам с силой, достаточной, чтобы слегка оглушить.

– Слушай сюда, – рычу я с угрозой в голосе, чтобы он не пропустил ни единого слова. – Мне ничего не нужно ни от тебя, ни от твоего босса. Я просто хочу знать, где Бел и все. Пока что я спрашиваю по-хорошему, но через несколько минут это изменится, и я уже не смогу нести ответственность за то, что с тобой случится после. Так что выбирай: ты говоришь мне то, что я хочу знать, или мы проверяем, получится ли у меня протащить твою голову сквозь эти гребаные прутья.

Я крепко держу его, прижимая лицом к холодному железу. Парень барахтается, но он явно не в форме и беспомощен перед тем преимуществом в силе, которое есть у меня.

– Все не должно происходить именно так. – Я склоняю голову и прищуриваю глаза, задумавшись над другим возможным вариантом. – Если только она не внутри. В этом случае я просто войду в дом, а ты полежишь тут без сознания.

У него срабатывает рация, и я слышу, как кто-то спрашивает его, где он. Глаза парня наполняются паникой, и он пытается потянуться за рацией, но я перехватываю его руку и выкручиваю запястье назад. Не настолько сильно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы наглядно продемонстрировать свою точку зрения на его возможные действия.

– Девушка сейчас… – начинаю я и жду продолжения.

Он с шипением выдыхает и обмякает в моей хватке. Попался. Я улыбаюсь, словно злодей, который только что заполучил свою жертву.

– Она в кампусе. Вернулась на учебу с сегодняшнего дня.

– Видишь, все не так уж и сложно, как ты думал.

Я отпускаю его с легким толчком и отступаю на шаг, подняв руки вверх. И еще прежде, чем он успевает прийти в себя, разворачиваюсь и срываюсь с места, прямо на бегу вбивая новый адрес в приложение такси. Они не поймают меня до того, как я доберусь до нее. Мысленно даю себе пинок за то, что не воспользовался велосипедом. Эта чехарда с заказными машинами – полная чушь. К счастью, одна из тачек оказывается поблизости, и спустя пару минут я запрыгиваю на заднее сиденье «Киа Спортейдж».

Водитель пытается завязать со мной разговор, но мне не до этого дерьма. Я должен скорее добраться до библиотеки и найти Бел. Иначе все это было зря. Мне кажется, что дорога в кампус занимает целую вечность. К тому времени, когда мы подъезжаем достаточно близко, я уже настолько взвинчен, что могу разжечь огонь с помощью тепла своего разгоряченного от волнения тела.

– Остановите здесь, – велю я водителю, когда машина приближается к краю футбольного поля.

Если я выйду тут, то смогу дойти до библиотеки по прямой.

Он кажется растерянным, но все же замедляет машину.

– Это не то место, куда вы просили вас довезти.

Я резко выдыхаю и качаю головой.

– Останови здесь, мать твою! – рычу я, и машина тут же тормозит.

Понимаю, что веду себя неадекватно, но мной движет жажда как можно скорее добраться до милой маленькой блондиночки-книжного червя, которая пряталась от меня на протяжении месяца. Но ее везение закончилось, больше прятаться не получится.

Мое желание к ней все усиливается, а спираль потребности затягивается все туже, по мере того как я становлюсь ближе к ней. Я иду еще быстрее и срываюсь на бег, увидев библиотеку. Врываюсь туда, чуть не сбив группу девушек, и чувствую на себе их гневные взгляды, но мне плевать. Сердце бешено колотится в груди, когда я осматриваю огромное пространство в поисках знакомого небрежного пучка.

С каждой секундой без доказательства присутствия Бел давление у меня поднимается. Все выше и выше. А если охранник солгал? Что ж, полагаю, в таком случае мне придется навестить его еще раз. Меня так и подмывает окликнуть Бел, но мы с ней очень давно не виделись, и я не хочу ее спугнуть. Напоминаю себе, что мне придется начать все с нуля в наших отношениях. Те усилия, которые я прикладывал ранее, чтобы заслужить ее доверие, развеялись как пыль. Если я хочу, чтобы она выслушала меня, мне нужно подумать, как сделать это правильно.

Нетерпение расцветает во мне буйным цветом, пока я крадусь к ее любимому ряду столов. Я замечаю сумку, висящую на стуле, и несколько любовных романов, сложенных на столе, но самой Бел нигде не видно.

Черт. Где же она?

Я разворачиваюсь на пятках и осматриваю помещение, скользя взглядом по каждому человеку и перемещаясь на стол к стопке книг, чтобы лучше рассмотреть все и убедиться, что она нигде не прячется. Сердце грозит выпрыгнуть из груди, когда я, наконец, замечаю ее у окна.

Лучи солнца освещают Бел так, что кажется, будто над ее головой парит нимб. Клянусь. Я, черт возьми, даже перестаю дышать на полсекунды, увидев ее. Эти пронзительные зеленые глаза и светлые пряди, которые собраны в привычный небрежный пучок на макушке… Я неотрывно смотрю на Бел и облизываю губы в предвкушении, как самый настоящий хищник.

Расслабься. Только не напугай ее.

Наблюдая за ней, я вновь остро ощущаю, как сильно соскучился. Нет подходящих слов, чтобы описать мои чувства. Себастиан был прав. Мой маленький цветочек расцвел. Тихоня превратилась… в дикарку? Огромные толстовки, которые она так обожала раньше, по всей видимости, остались в прошлом. На ней дизайнерские джинсы и обтягивающая белая кофточка, которая восхитительно подчеркивает ее формы. Да у меня слюнки потекли при виде этого зрелища!

Проклятье, почему мне самому не пришло в голову одеть ее получше, когда она была со мной?

Я жадно втягиваю воздух в легкие. Беспокойство и нервозность несвойственны мне, но с Бел все по-другому. Всегда. Я боюсь снова все испортить и опасаюсь того, что мне вновь придется заставлять ее делать то, что я хочу. А ведь мы оба знаем, что это не совсем то, что мне нужно. Я нуждаюсь в ее подчинении и сладком, хрупком доверии. Сглатываю комок в горле.

Ну, была, не была.

– Бел, – шепчу я.

Ее взгляд отрывается от книги, которую она держит в руках, и устремляется в мою сторону, как будто она услышала мой шепот, хотя мы находимся в нескольких метрах друг от друга. Но при этом она пока не заметила меня, и я делаю нерешительный шаг вперед.

– Бел.

На этот раз я произношу ее имя немного громче:

– Нам пора поговорить.

В ее голове будто включается лампочка. Я вижу, как ее глаза наполняются шоком, а может, даже страхом. Не могу определить, что именно, потому что эти ее эмоции очень схожи между собой, но делаю ставку на второй вариант, когда ее нога скользит назад.

Черт возьми.

Я знаю, что задумала Бел, и это невероятно глупо.

– Не делай этого, – рычу я, с трудом удерживая свою животную сущность под холодной маской.

Если ей хочется подразнить меня, ничто не справится с этим также хорошо, как азарт погони.

Красивые изумрудные глаза мечутся по библиотеке, ища выход, и способ сбежать от меня, но Бел не понимает, что это невозможно. Ей никогда не освободиться от меня, как бы она ни плакала, ни умоляла и ни просила об обратном.

Я медленно приближаюсь, и, как газель, чувствующая опасность, Бел тут же улавливает мое движение. Ее взгляд быстро перемещается с меня на книжные стеллажи.

Сделай это. Беги, цветочек. Беги так быстро, как только сможешь.

Каждая капля крови в моем теле устремляется вниз. Я изо всех сил пытаюсь обуздать свое первобытное желание настичь ее и подчинить себе. Напоминаю себе, что между нами нечто гораздо больше, чем просто секс. Мне нужно сдерживать свои низменные инстинкты. По крайней мере, пока. Встреча с ней после всего этого времени оказалась волнительнее, чем я предполагал.

Я чертовски истосковался по ее покорности, нежному телу и тем моментам, когда подчиняю ее своей воле, заставляя принимать все, что хочу ей дать. Да, я облажался, и мне хватает мужского достоинства, чтобы признать это, но я дал ей более чем достаточно времени и пространства и больше не могу себя сдерживать. Не могу быть без нее. На этот раз она не скроется от меня.

Словно испуганный зверек, Бел срывается с места и убегает в сторону стеллажей. Все, как я и ожидал. Я бросаюсь за ней, проскальзывая между рядами стульев, полок и столов. Она сворачивает направо, загоняя себя в угол, а я следую за ней по пятам, как ищейка.

– Бел, не стоит. Нет места, где ты смогла бы спрятаться. Провоцировать меня сейчас тоже не нужно, тем более когда я так долго обходился без тебя. Не заставляй меня делать то, чего я не хочу.

Ответом мне служит тишина.

Уголки моих губ подрагивают от улыбки.

Чтоб меня. Цветочек хочет погони? Она ее получит.

Несмотря ни на что, Бел не сбежит от меня. Не в этот раз.

6. Бел

Нет. Нет. Нет, нет, нет. Я не готова к этому сейчас. Черт.

Паника бурлит во мне как кипящая в кастрюле вода.

Я не готова. Сперва ссора с Джеки, а теперь еще и Дрю здесь.

Не представляю, чем я так разгневала бога, но ведь должна когда-то иссякнуть та масса дерьма, которую он без устали вываливает на меня? Адреналин будоражит кровь, а гулкое биение сердца отдается в ушах, пока я пробираюсь между стеллажами. Прижав руку ко рту, я изо всех сил стараюсь не выдать себя учащенным дыханием и держусь вплотную к книжным полкам, скрываясь в тени библиотеки.

– Бел, – мягко окликает меня Дрю.

К счастью, звук его голоса не настолько громкий, чтобы его услышали в главном зале. Я медленно и глубоко дышу, напоминая себе, что он не может навредить мне. Ни сейчас, ни в будущем.

Тогда почему же ты бежишь от него, если он не может причинить тебе вред?

Игнорируя эту мысль, я продолжаю осторожно продвигаться вперед, будучи окруженной лишь старыми стеллажами, многолетней пылью и запустением.

Печально видеть перед собой угасающие книжные жизни и свидетельство небрежного отношения к ним со стороны людей. С появлением интернета никто не вспоминает об этих старых книгах, а университет оставляет их чахнуть от забвения. Я изо всех сил стараюсь предугадать следующий шаг Дрю, вот только от него невозможно спрятаться. Он – хищник с первобытными инстинктами. Могу лишь надеяться, что удастся остаться незамеченной, пока он не устанет меня искать.

Что произойдет примерно… никогда.

Внезапно я замечаю впереди укромный уголок, в котором можно притаиться, и быстро ныряю в него, прислонившись спиной к стеллажу. Бинго! Здесь я в большей безопасности. Оказавшись на месте, я обхватываю себя руками, чтобы не рассыпаться на миллион кусочков.

Зачем Дрю понадобилось приходить сюда именно сегодня? Неужели ему сообщили, что я буду в библиотеке? Это Джеки позвонила ему?

Стиснув зубы, я ощущаю, как во мне закипает ярость. Если это так, то я… я… не знаю, что сделаю, но точно не оставлю все как есть. Меня не сломить. Я устала от того, что со мной забавляются, а после выбрасывают словно бесполезный хлам. Я больше никогда не буду чьей-то игрушкой и уж тем более не его.

Чего бы он ни хотел от меня, ему придется брать это силой, а я твердо уверена в том, что Дрю не захочет этого делать. Он не получает удовольствия от принуждения. Ему нужна безоговорочная капитуляция: когда я полностью утрачиваю контроль над собой и покоряюсь ему.

Мой слух улавливает шорох ботинок по ковру, и мышцы невольно напрягаются. Я с надеждой выжидаю того момента, когда он пройдет мимо, не заметив меня.

– Бел, – снова зовет Дрю.

Его голос – греховная ласка. Он обволакивает и разжигает во мне искру желания, все крепче сжимая в тисках мою решимость. Мне становится трудно припомнить причину того, почему я так сильно ненавижу его. Не имеет значения, каков он в тот или иной момент времени: резкий и жестокий, или же мягкий и чувственный… я, так или иначе, неизменно становлюсь его добровольной жертвой.

Наша с ним игра в прятки так знакома, что это причиняет мне страдания. В моей груди зарождается боль, которая рвется наружу. Она настолько мучительна, что я едва могу дышать.

Боже, как же я соскучилась.

Тяжело сглотнув, я усилием воли восстанавливаю в памяти все, что он наговорил мне.

Нет. Мне нельзя скучать по нему.

Дрю – мерзавец, притом гораздо более отвратительный, чем я могла себе представить. Даже и не помню, сколько раз он предупреждал меня, что его едва ли можно считать хорошим человеком. Мне следовало поверить ему. Я должна была обратить внимание на тревожные сигналы и бежать от него прочь.

Глупо. Так глупо. Вместо этого я позволила ему использовать и унижать меня. Только лишь для того, чтобы быть выброшенной, когда он насытился. К черту его. Он сделал свой выбор и ошибся. Теперь ему придется столкнуться с последствиями, потому что я отказываюсь быть на втором месте для кого-либо и тем более для Дрю Маршалла.

Чем дольше я прячусь, тем сильнее во мне разгорается жажда мести Дрю. Я горю желанием заставить его почувствовать ту же боль, что испытала я. Но при этом понимаю, что физически я бессильна против него.

Нужно заканчивать с этим и дать ему понять, что я не намерена участвовать в его играх.

Но еще прежде чем я успеваю обдумать свой следующий шаг, пара сильных рук обвивается вокруг моей талии. Я на мгновение замираю – то ли от страха, то ли от гнева – не могу определить точно, но сильный рывок, когда Дрю поднимает меня на ноги, мгновенно возвращает меня к реальности.

Я вырываюсь из его хватки с первобытной яростью, не собираясь сдаваться без боя, и мои пальцы, словно когти, царапают воздух, едва не коснувшись его кожи.

Ублюдок.

Я замахиваюсь снова, но задеваю только мягкую хлопковую ткань его футболки. Дрю разворачивает меня к себе, продемонстрировав молниеносную реакцию, и я оказываюсь лицом к лицу с прекрасным, порочным чудовищем.

– Ну, привет, тихоня.

Его голос окутывает меня, как дым, лишая всякой надежды на побег, а пронзительный взгляд заставляет содрогнуться. Его тон звучит приветливо, но глубокий тембр, свидетельствует о другом: о чем-то темном, зловещем и обжигающем, как раскаленная лава.

Вспомни, что он с тобой сделал.

Мышь, попавшая в ловушку. Вот кто я сейчас. Но я не могу позволить ему снова победить! Не могу.

Открываю рот, чтобы велеть ему отпустить меня, но испускаю лишь слабый стон.

«Ты ничего для меня не значишь, Мэйбел».

Воспоминание осколками пронзает мой хрупкий разум, и я позволяю своим эмоциям взять верх, царапая Дрю и пытаясь выскользнуть из его железной хватки.

– Разве так приветствуют людей? – насмехается он.

Он же законченный психопат! Но ведь я и так это знала, не так ли?

Как он смеет думать, что может прикасаться ко мне, насмехаться надо мной и разговаривать со мной так, будто не разбил мое сердце бейсбольной битой на глазах у всех наших знакомых?

Я презрительно кривлюсь, обнажая зубы.

– Отпусти меня! – приказываю я срывающимся голосом.

Наклонившись вперед, он прижимается своим лбом к моему, и я судорожно вздыхаю, остро ощущая, как это прикосновение обжигает мою кожу. Я не могу дышать. И ничего не могу с собой поделать. Дрю довлеет надо мной, словно зловещий туман. Его запах окружает меня, погружая во тьму.

Мята и тиковое дерево…

– Иначе что? Что ты сделаешь, цветочек?

Его взгляд вспыхивает, бросая мне вызов.

Бороться. Я буду бороться.

Царапаю Дрю в последний раз, вкладывая в это движение все свои силы, и на этот раз мои ногти достигают цели. Я вонзаю их в плоть, проведя ими по всей длине шеи. Удовлетворение заполняет пустоту в моем сердце, но ненадолго. Вскоре его сменяет ужас, когда кожа рвется под моими ногтями. Кровь сочится из глубоких царапин, которые теперь украшают его шею.

Я застываю, охваченная ужасом.

Мне не следует смотреть на Дрю, но я смотрю.

Черты его лица заострились, но вместо ожидаемых мной гнева или боли, во взгляде его зеленых глаз я обнаружила шок и что-то вроде обожания.

Только он мог посчитать насилие восхитительным.

Не буду врать, я тоже впечатлена и взволнована, и это еще одна причина, по которой он должен держаться подальше от меня. Я ненавижу того человека, которым становлюсь в его присутствии. Мне удается первой прийти в себя и отступить на шаг, но я быстро осознаю, что мне некуда деваться, поскольку за спиной высится огромный книжный шкаф, а передо мной стоит Дрю.

– Ох… Бел.

Он качает головой и прижимает кончики пальцев к шее. А когда отнимает руку, мой взгляд цепляется за размазанную кровь, и я в ошеломлении смотрю на Дрю, который одаривает меня сокрушительной улыбкой. Если бы у меня и так не подкашивались ноги, то в этот момент точно подкосились бы.

– Я скучал по этому, но в большей степени я скучал по тебе. Неужели ты забыла, как твое сопротивление влияет на меня? Как сильно оно меня заводит? – рычит он, и в его голосе слышатся низкие, вибрирующие нотки. – Я изо всех сил стараюсь быть джентльменом, Бел, и пытаюсь дать тебе пространство и время, чтобы исцелиться, потому что знаю, что облажался. Но мое терпение не безгранично. Ты принадлежишь мне, и никакая борьба или время не изменят этого.

– Вот тут ты ошибаешься! Все изменилось, – шиплю я и поднимаю руки к его груди, сильно толкая его.

Однако это ничего не дает. Дрю не сдвигается ни на йоту. Будто сделан из камня.

Прекрасно понимая тщетность моих усилий, он ухмыляется и приближается на расстояние шепота. Старые деревянные книжные полки больно врезаются мне в спину.

Я в ловушке.

Запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и взгляд Дрю обжигает меня. Он изучает каждую веснушку, волосок и отметину, словно видит меня впервые. После чего скользит вниз по шее, распаляя меня.

– Черт, цветочек. Не могу выразить словами, как же хорошо, наконец, увидеть тебя и почувствовать твою кожу под своими руками. Весь этот месяц был непрекращающимся кошмаром.

Я стискиваю зубы, и знакомое покалывание в глазах от подступающих слез мешает мне выдерживать его взгляд.

– Кошмаром?..

– Именно так.

Изо всех сил сдерживаю слезы, грозящие вот-вот пролиться. Ну разумеется, он думает только о себе. О том, как сильно он бедный страдал и как плохо я поступила с ним. С моей стороны было глупо предполагать, что Дрю проявит хоть каплю сочувствия к тому, что я пережила за последний месяц. Он слишком эгоистичен. Чересчур поглощен собственными желаниями и потребностями.

– Не знаю, чему я вообще удивляюсь. По какой-то причине я решила, что, может, хоть раз в жизни ты подумаешь о ком-то, кроме себя. Я полагала, что тебе будет стыдно за то, что ты сделал, и за то, как глубоко твои поступки и слова меня ранили, но, как оказалось, вся эта ситуация лишь дала тебе повод выставить себя жертвой и решить, что тебе было гораздо труднее.

Воспоминание о его жестокости пронизывает меня до костей, проникая в самую суть моего существа, лишая воздуха и заставляя все тело дрожать. Сердце болит так сильно, словно сдавлено в тисках.

– Но это уже не имеет значения. Я усвоила урок и теперь вижу тебя настоящего. Все то, что ты пытался показать мне ранее. И я, черт возьми, не могу поверить, что когда-то могла видеть в тебе что-то хорошее.

Мне хочется вырвать его сердце так же, как он вырвал мое, но этого никогда не произойдет, потому что я вообще не уверена, что оно у него есть.

– Я рада, что твой месяц был кошмаром, и надеюсь, что вся твоя чертова жизнь будет такой же, потому что ты не заслуживаешь счастья. – Я тычу пальцем в его мощную грудь. – Ты, Эндрю Маршалл, ничего для меня не значишь, и я очень рассчитываю на то, что это осознание будет грызть тебя изнутри, потому что ты – подонок. А теперь отпусти меня, и тогда я, быть может, ничего не скажу Себастиану.

Его реакция на мою отповедь оказывается совершенно не такой, какой я ожидала.

Дрю наклоняется так близко, что его губы почти касаются моих. Его тело прижимается ко мне, почти сливаясь со мной и не оставляя пространства для воображения.

Я чувствую все: твердые грани его мышц и каждую их впадинку, он буквально впивается мне в живот. Мое предательское тело мгновенно охватывает жар, и я плавлюсь изнутри.

– Ненавидь меня, люби, мне все равно, Бел. Я предупреждал тебя о том, какой я. И не обманывал, когда говорил, что я не святой. Не лгу и сейчас: все, что я говорил и делал, было необходимо, чтобы защитить тебя.

Я вижу сожаление в его глазах, и меня тошнит от этого. Оно граничит с жалостью, а жалость Дрю Маршалла – последнее, что мне нужно.

– Плевать мне на то, почему ты так поступил.

– Ты говоришь это, но сама не веришь в свои слова. Как бы сильно тебе ни хотелось отрицать это, ты знаешь, что я поступил так, чтобы защитить тебя. Мой отец… Я не хотел, чтобы он причинил тебе боль, и понял, как много ты для меня значишь. Ты бы стала еще одной пешкой на его шахматной доске и еще одним способом контролировать меня, а я не мог этого допустить. Если мне суждено быть злодеем в твоих глазах, то так тому и быть, но я никогда не отпущу тебя. Ты моя.

– Я принадлежу только себе. Ты не имеешь права меня удерживать. Отпусти.

– Нет. Мне еще многое нужно сказать тебе.

– Скажи это кому-нибудь другому, например, своей невесте, – насмешливо говорю я.

– Я знаю, ты расстроена, но позволь мне все исправить. Твоя боль очевидна. Она как яд просачивается сквозь медленно заживающую рану. Мне очень жаль твою маму. И чертовски жаль, что меня не было рядом с тобой, Бел, чтобы помочь тебе справиться с горем.

– Хватит! – всхлипываю я, и боль от потери мамы снова обжигает меня. – Просто прекрати, черт бы тебя побрал!

Мне ненавистны его слова и их смысл, но еще больше мне ненавистна та часть моей души, которая хочет ему верить.

Дрю прижимается ко мне, и его сильное тело разжигает пламя желания, которое отдается пульсацией у меня внизу живота.

Нет. Мы не можем!

Это неправильно. Как с точки зрения моих собственных чувств, так и норм морали. Конечно, я могла предположить, что даже после всего случившегося Дрю все еще хочет меня, но с учетом признания его отца… Я миллион раз прокручивала тот разговор в своей голове.

Неважно, лгал старший Маршалл или нет, этого не должно случиться. Нас не должно быть.

Каждая клеточка моего тела трепещет, призывая позволить Дрю все, и усмирить невыносимую потребность в нем, но я не могу. Я убеждаю себя, что презираю его, но это неправда. Этот самообман терзает мою душу не меньше, чем вероятность того, что он может оказаться моим братом.

– Что именно я должен прекратить? – усмехается Дрю, делая вид, будто не понимает, что происходит.

Неужели он действительно думает, что все это нормально?

– Сама возможность наших отношений неправильна. И не только потому, что я ненавижу тебя… но потому что…

К горлу подступает желчь. Я все это время старалась не думать о том, что Дрю может быть моим братом, потому что эта мысль… отвратительна.

Наклонившись вперед, он прижимается кончиком носа к моей щеке и проводит им вниз, зарывшись лицом в изгиб моей шеи. После чего шумно вдыхает мой запах, словно ужасно соскучился по нему. Он не имеет никакого права на подобные собственнические жесты!

– Потому что… существует вероятность нашего родства?

– Да, – шиплю я, и мое сердце бьется все чаще от волнения.

Дрю поднимает голову, и я вижу в его глазах неприкрытое желание. Я слишком хорошо знаю этот его взгляд.

– Это никак не может изменить того, что происходило ранее. Правда не может перечеркнуть того, что уже случилось. Так с чего бы ей останавливать нас сейчас?

Он сопровождает свой вопрос резким рывком, и поднимает меня вверх. Потеряв равновесие, я обхватываю его шею руками, а талию – ногами, чтобы удержаться.

Черт бы его побрал.

Осознание собственной уязвимости вызывает непроизвольную реакцию – я начинаю извиваться в попытке освободиться. Это движение, к несчастью, лишь усиливает физический контакт с Дрю, и его возбуждение становится еще более ощутимым. Он облизывает губы, не отрывая взгляда от моих.

Проклятье.

Трение между нами просто восхитительно. Меня невольно пронзает удовольствием.

– Может ли это что-то изменить, Бел? Это знание заставляет тебя хотеть меня меньше? Буду честен с тобой… – Дрю напрягает бедра и прижимается ко мне. Из моих приоткрытых губ вырывается стон, и он ухмыляется. – Для меня ни черта не изменилось. Я все еще хочу тебя. Нет, не так. Я нуждаюсь в тебе. Так насколько же я ненормальный по твоему мнению? Насколько безумно осознавать то, что ты можешь оказаться моей сестрой, но при этом не переставая думать о том, чтобы прижать тебя к стене снова и снова, пока ты не взмолишься о пощаде? Это охренительно неправильно, но я не собираюсь что-либо менять, если это будет означать, что я должен отказаться от тебя и от нас.

Я сглатываю и прижимаюсь к нему бедрами, вопреки всем его словам. Я вцепляюсь в него крепче, и мое дыхание превращается в прерывистые вздохи.

– Дрю…

Меня захлестывают чувства и мысли. Во мне смешались удовольствие, страх и отвращение. То, что происходит – неправильно, но в то же время ничто в моей жизни не казалось более правильным.

– Скажи мне остановиться, Бел. Скажи, что не испытываешь того же невыносимого желания и животного стремления обладать, и я все прекращу.

Мне так стыдно, что я даже не могу произнести «нет». Вместо этого я стону и крепче обнимаю Дрю, ища в нем исцеление для своей израненной души. Но при этом понимаю, что его близость не исцелит меня, а лишь окончательно разобьет, превратив в подобие осколков вазы, брошенной в стену.

Каждое его движение распаляет меня все сильнее, и удовольствие становится почти нестерпимым. Я стискиваю зубы и пытаюсь сдержать удовольствие, грозящее обрушиться на меня.

– Дрю… мы… должны остановиться…

– Т-с-с-с, – успокаивает он, двигаясь все быстрее. – Я знаю, что это кажется неправильным, но это не так. Ты создана для меня, и я знаю, что ты тоже это чувствуешь. И не волнуйся, цветочек, я с радостью возьму на себя всю вину за твои моральные терзания. Мне не привыкать быть плохим парнем. Если тебе станет легче от этого, можешь сказать всем, что я принудил тебя. Никто не должен знать, насколько сильно ты хочешь своего потенциального сводного брата.

Я знаю, что все это ужасно неправильно, но… не могу и не хочу останавливаться. Качаю головой, пытаясь сдержать очередной стон, и кусаю губу до крови. Во рту появляется металлический привкус.

– Отпусти себя, Бел, – шепчет он, почти касаясь своими губами моих. – Я с ума по тебе схожу. Даже наше гипотетическое родство не может сдержать мое желание к тебе. Мне плевать, если это делает меня извращенным ублюдком. Ты нужна мне. Я хочу тебя.

Он скользит губами по моей шее и покусывает чувствительную кожу. Все мое тело вздрагивает, словно от электрического разряда.

Почему, черт бы его побрал, он постоянно поступает так со мной? Как ему удается пробуждать во мне самые примитивные инстинкты?

– Скажи, что тоже скучала по мне, – шепчет Дрю, покусывая мочку моего уха, а после посасывает ее. – Скажи.

Я качаю головой и дрожу, приближаясь к кульминации. Я так близка к ней, что ни о чем другом и думать не могу.

Как я могу все еще чувствовать что-то к Дрю после того, как он растоптал мое сердце? С учетом признания его отца, нависшего над нами.

Всхлип вырывается из моего горла, в противовес наслаждению, пронизывающему меня.

– Нет, – шепчу я. – Это не так. И я не хочу тебя.

Мои слова ровным счетом ничего не значат, поскольку при этом я продолжаю прижиматься к нему, одержимая желанием получить удовольствие, по которому так скучала, и которое может дать только Дрю, даже если я никогда не признаюсь в этом.

– Я бы с радостью поверил тебе. И может, даже сжалился над тобой и остановился. Но я не могу. Не в тот момент, когда ты царапаешь меня, как кошка, прижимаешься ко мне. Доказательство прямо здесь, цветочек.

Я тяжело сглатываю и трясу головой, крепко сжимая его плечи и впиваясь ногтями в плоть, пытаясь сопротивляться неизбежному. Ненавижу его. Я так сильно его ненавижу… но в то же время хочу. Больше, чем когда-либо чего-либо хотела.

– Все бы отдал, чтобы взять тебя сейчас и услышать, как ты умоляешь меня. Я только об этом и думал в последние несколько дней, но пока сойдет и так. Это лучше, чем совсем не иметь возможности прикасаться к тебе.

Я отчаянно пытаюсь противостоять и ему, и своим желаниям, но тщетно. Удовольствие поглощает меня, лишая воли. Я словно сверхновая, готовая вот-вот взорваться. Меня охватывает дрожь, и Дрю крепче прижимает меня к себе, словно пытается удержать все хрупкие осколки сердца в моей груди.

Перед глазами возникает вспышка света, и я распадаюсь на миллион осколков, снова и снова ломаясь из-за него.

Стеклянные стены, которые я возвела вокруг себя с той ночи, когда он растоптал меня, разбились вдребезги. Все стерто в пыль. Я сдерживаю стон, уткнувшись в его ключицу и впившись зубами в его футболку, пока переживаю последние отголоски наслаждения.

Все, что я слышу – это наше общее прерывистое дыхание и биение сердец, пока мое ухо прижато к его шее. Возвращаясь в реальность, я замечаю, что сам Дрю все еще напряжен и прижимается к моему бедру. Он больше не пытается двигаться, чтобы что-то сделать с этим, и просто обнимает меня.

Как только ко мне возвращается рассудок, и вся нежность улетучивается, я отталкиваю Дрю от себя, и он немного отодвигается, встречаясь со мной тяжелым взглядом.

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Мои слова о том, что я не хочу его, были откровенной ложью, учитывая то, что только что произошло. Я не могу этого отрицать. Его пальцы скользят по моей спине в ласкающем жесте, и медленно, так медленно, что это напряжение убивает меня. Он отпускает меня, и я сползаю вниз по его сильному, подтянутому телу, пока мои ноги не касаются пола.

Мои колени дрожат, но мне все же удается устоять на ногах, когда Дрю делает небольшой шаг назад. Мир крутится вокруг меня. Я знаю, что правильно, а что нет, что хорошо, а что плохо, но, когда дело касается Дрю, все мои убеждения летят в тартарары. Меня не волнует, какой он. По правде говоря, я бы хотела, чтобы мне было наплевать на него, но я ничего не могу с собой поделать. Не тогда, когда он заставляет меня чувствовать себя птицей, которая наконец вырвалась из клетки.

Я собираюсь сказать ему, что между нами все кончено, и подобного не должно повториться, но меня вдруг обдает порывом холодного воздуха. В один момент Дрю стоит передо мной, а в следующий – уже нет, поскольку его оттащили на несколько метров назад.

Мой взгляд падает на разъяренное лицо Себастиана.

Вот дерьмо.

Он крепко держит Дрю за футболку и продолжает тащить его прочь, останавливаясь всего в нескольких шагах от выхода из рядов стеллажей.

Я спешу за ними, потому что, несмотря на мою уверенность в заслуженности наказания Дрю, мне бы не хотелось, чтобы Себастиан чувствовал себя обязанным меня спасать.

Я, черт возьми, не девица в беде, и сама способна защитить себя.

– Себастиан, – рычу я. – Прекрати.

Он не обращает на меня никакого внимания и, освободив руку, толкает Дрю, заставляя его отшатнуться на пару шагов назад. Однако, полагаю, он не смог бы этого сделать, если бы Дрю сопротивлялся.

Себастиан прожигает его взглядом, полным отвращения, а после поворачивается ко мне. Но я удостаиваюсь уже не отвращения, а скорее разочарования.

– Разве я не говорил тебе держаться от него подальше?

Во мне вспыхивает гнев от искры, которую оставил тлеть Дрю.

– Во-первых, я не просила тебя мчаться сюда и вести себя как чертов рыцарь в сияющих доспехах. Во-вторых, какое отношение, по-твоему, к этому имею я? Ты полагаешь, что я пригласила его сюда? Библиотека – это общественное место. Любой, кто посещает занятия, может пользоваться ей.

Плечи Себастиана опускаются, и он возвращает свой ледяной взгляд обратно к Дрю. Не знаю, как это вообще возможно, но даже воздух вокруг нас становится холоднее.

– Разве я, мать твою, не велел тебе держаться от нее подальше? Сначала ты нападаешь на одного из моих охранников, потом появляешься здесь и пытаешься отыметь мою сестру в общественном месте. Мою, черт бы тебя побрал, сестру.

Черт.

Я обхватываю себя руками, пытаясь игнорировать румянец, заливающий мои щеки. Нет нужды спрашивать. Поскольку очевидно, что Себастиан видел больше, чем мне бы хотелось.

– Не смей, – рычит Дрю, делая шаг в мою сторону, и Себастиан тут же встает между нами, преграждая ему путь. – Не смей, – повторяет Дрю, глядя на меня. – Тебе нечего стыдиться. Убери это чертово выражение со своего лица.

Я вскидываю подбородок и бросаю на него гневный взгляд.

– И не подумаю. Он не может мне указывать, так же как и ты. Я никому из вас не подчиняюсь.

Себастиан скрещивает на груди мускулистые руки.

– Ну что, доволен? Ты поговорил с ней. А теперь проваливай на хрен.

Зеленые глаза Дрю темнеют, мышцы напрягаются, а руки сжимаются и разжимаются в кулаки. Он пытается сделать еще один шаг ко мне, но Себастиан отталкивает его своей грудью.

– Последнее предупреждение, Маршалл. Подойдешь к ней еще раз, и я переломаю все кости на твоей смазливой физиономии. И не искушай меня, потому что ты, как никто, знаешь, на что я способен. Хотя вперед. Продолжай играть с огнем и сам все увидишь. Пожалуйста. У меня руки чешутся сломать тебе нос.

– Меня совершенно не впечатляют твои угрозы, Себастиан. И уж тем более я не боюсь этого образа старшего брата, который ты усиленно изображаешь. Мэйбел была и всегда будет моей. Ничто, и уж точно не твои запреты, этого не изменят.

Дрю и Себастиан обмениваются долгим, тяжелым взглядом. Между ними нарастает темное, как кипящая лава, напряжение. Я нервно сглатываю и переминаюсь с ноги на ногу. Меньше всего мне хочется привлекать к себе еще больше всеобщего внимания.

– Можете вы, пожалуйста, успокоиться? Это библиотека, а не боксерский ринг, и я не хочу, чтобы нас выгнали.

Я задерживаю дыхание в ожидании, надеясь на то, что мне не придется вмешиваться в их потасовку. Проходит секунда, затем другая, и Себастиан первым делает шаг назад, а за ним Дрю. Мне становится легче дышать, и я жадно втягиваю воздух в легкие.

Взгляд Дрю снова обращается ко мне, а я в ответ смотрю на него. Как только наши глаза встречаются, меня вновь пронзает разряд электричества.

Почему после всего, что он натворил, мое тело все еще так бурно реагирует на него? Словно между нами есть какая-то незримая связь.

Еще одно подтверждение тому, что как бы я ни старалась сбежать от него, меня всегда будет тянуть обратно в его паутину.

– Еще увидимся, цветочек, – ухмыляется Дрю.

– Нам пора, Бел, – резко говорит Себастиан, хватает меня за запястье и тянет к выходу из библиотеки.

Я застываю на мгновение, не сразу понимая, что происходит. Но быстро прихожу в себя и начинаю действовать. Упираюсь пятками в ковер, чтобы остановить его, выдергиваю руку и делаю неуверенный шаг назад.

Кем он себя возомнил?

Себастиан поворачивается ко мне, и в его глазах плещется гнев, демонстрируя мне отголоски той стороны его личности, которую я уже давно не видела.

– Не веди себя так со мной, – шепчу я.

– Ничего плохого я не делаю, Бел. Просто пытаюсь защитить тебя. Дрю – это чертовски дурная компания, или ты забыла об этом после того, как он довел тебя до пика?

Я не думаю о том, что делаю и просто действую. Моя ладонь касается его щеки, прежде чем я успеваю себя остановить. Руку пронзает обжигающая вспышка боли.

Себастиан выглядит не менее потрясенным, чем я, а его лицо застывает, словно камень.

Слезы жгут глаза.

– Я… я не должна была этого делать. Прости…

– Стоп, – отрезает Себастиан. – Не извиняйся. Я кретин, что сказал тебе это.

– Нет. Это неправильно. Мне жаль, что я ударила тебя. Я не из тех людей, которые прибегают к насилию. Извини.

Его губы растягиваются в дьявольской улыбке, но я не могу отвести взгляда от красного следа на его щеке.

– Не думаю, что ты сама знаешь, на что способна, Мэйбел. Уверен, что ты пока не осознаешь свою истинную силу, и даже близко не подошла к раскрытию своего полного потенциала.

– Что я точно знаю, что я не жестокий человек. Мама не так меня воспитывала.

– Я тоже это знаю, но порой насилие необходимо. Нужно уметь защищать себя. Иногда слова ничего не значат. Как там говорится? Поступки говорят громче слов? Несомненно, удар бейсбольной битой по коленям или кулак в глаз оказывают гораздо большее воздействие, чем просьба: «Не делай так больше».

Качаю головой и улыбаюсь ему. Напряжение между нами понемногу спадает.

– Все произошло очень быстро.

– К слову, я не говорю, что знаю все это по личному опыту…

– Ну разумеется. – Я закатываю глаза. – Я заберу книги и сумку, и мы можем уйти.

Себастиан жестом предлагает мне идти первой, а сам следует за мной, но его присутствие ощущается не более чем собственная тень. Мы входим в главный зал, и я вижу все свои вещи на том же месте. Складываю их в стопку и запихиваю в сумку, пока мой защитник стоит рядом, засунув руки в карманы.

– Откуда ты узнал, что он будет здесь? – тихо спрашиваю я.

– Охранник сообщил. Сказал, что Дрю вынюхивал твое местонахождение. Мне стоило догадаться, что при первой же возможности увидеть тебя без моего присутствия, он воспользуется ею… но по какой-то причине я решил, что он мог бы напрячь те немногие извилины в своей голове, чтобы сделать выбор получше.

В ответ у меня получается только кивнуть. Я тоже должна была предугадать подобный исход. Дрю пытался увидеться со мной каждый день с тех пор, как я вернулась из больницы. Полагаю, я оказалась слишком наивной, полагая, что он даст мне хоть один день покоя.

Краем глаза я вижу, как Дрю направляется к входным дверям. Мою кожу будто обливают бензином и зажигают спичку, потому что все мое тело мгновенно согревается в его присутствии. Меня неудержимо тянет к нему.

Я хочу утонуть в его тьме и позволить ему вдохнуть в меня жизнь.

Собрав все вещи, я направляюсь к выходу, обхватив себя руками и зажав пальто между ними. Прохладный воздух улицы помогает мне освежить голову, и туман в моем сознании рассеивается.

Не могу поверить, что я позволила ему прикоснуться ко мне. Снова. Хуже того, я растаяла, как масло в его руках. Я ужасно разочарована и испытываю отвращение к самой себе. Он ведь может быть моим братом. Мы доходим до машины, и я сажусь на пассажирское сиденье. Через парковку я вижу, как Дрю неспешно следует по тротуару, засунув руки в карманы. Он ведет себя и выглядит словно король всего кампуса.

Хотя, полагаю, так и есть.

Себастиан быстро обходит машину и запрыгивает на водительское сиденье. Когда мы отъезжаем, Дрю поднимает руку и слегка машет мне. Я резко перевожу взгляд вперед, надеясь, что Себастиан не заметил этого, но при этом прекрасно понимаю, что он все видел. Потому что он ничего не упускает из своего внимания.

Я проваливаюсь в кожаное сиденье и погружаюсь в свои мысли.

Как мне уберечь себя, будучи в зажатой в ловушку между этими двумя? И что, черт возьми, мне делать, если то, что сказал отец Дрю, это правда? Если мы брат и сестра… Что это будет означать для нас двоих?

С меня довольно сюрпризов. Отчасти я думаю, что все это – извращенная игра Дрю. Но при этом не могу притворяться, будто не слышала слов его отца.

В глубине души я знаю лишь, что мне необходимо узнать правду.

И каждой своей клеточкой надеюсь, что это ложь, ведь иначе… я даже не могу представить, как это скажется на мне.