Читать книгу: «Колдовство в Салеме в 1692-1706 гг.»

© Л. Зданович, перевод. 2016.

© ООО "Остеон-Пресс", оцифровка текста. 2016

* * *

Глава 1. С чего начиналось колдовство

В начале 1692 года несколько девушек в деревне Салем, штат Массачусетс (в Новой Англии), заболели, и симптомы их болезни были весьма тревожными. Наиболее беспокоящим и волнующим были конвульсивные припадки: настолько нелепые и настолько сильные, что видевшие их соглашались: девушки не могли притворяться. “Их движения во время припадков – писал преподобный Деодат Лоусон – являлись сверхъестественными, как по форме, которую не может произвести нормальный человек, так и по силе; они намного превосходили обычную силу того же человека, когда он находится в здравом уме”. Преподобный Джон Хейл из Беверли подтвердил описание Лоусона. “Их руки, шеи и спины – писал он – поворачивались и так, и этак, потом возвращаются на место, поэтому они не могли воспроизвести эти движения по своей воле, они были сильнее всякого эпилептического припадка или любой естественной болезни”.

Были и другие симптомы, почти такие же тревожные: временная потеря слуха, речи и зрения, потеря памяти, так что девушки не могли вспомнить, что происходило с ними во время припадка; чувство удушения в горле, потеря аппетита. Позже последовали ужасающие галлюцинации; они видели призраков, которые пытали их различными изобретательными и жестокими способами. Они чувствовали, как их щипали и кусали, а часто на коже проступали действительные следы пыток.

Эти симптомы легко распознаваемы. Самое поверхностное исследование классических случаев истерии – Шарко, Дженета, Брейра и Фрейда – продемонстрируют, что “пораженные” в Салеме девушки были истеричками в научном смысле этого термина. Разумеется, их так и называли, но в более пространном, общепринятом смысле. Таким образом, историки, называвшие девушек истеричными, также называли их лгуньями, хотя это два термина взаимоисключаемы настолько, насколько касается сознательной мотивации. За редким исключением, поведение девушек принадлежит истории патологий, а не истории мошенничества. В любом случае, их поведение было из ряда вон выходящим и огорчительным. Две из них, Элизабет Паррис и Эбигейл Уильямс, были дочерью и племянницей преподобного Самуэля Парриса, из деревни Салем, и он лечил их универсальными средствами, обычными для Массачусетса XVII века: молитвами и постом. Но он сделал и то, что сделали бы мы с вами, если бы наши дети заболели – отвел их к врачу. В действительности, он отвел их к нескольким врачам и убедил родителей и опекунов других девушек последовать его примеру. Врачи были озадачены. Наконец, один их них – традиционная история говорит, что это был Уильям Григгс из Салема – дал диагноз. “На них порча”, – объявил он, и девушки, якобы, были жертвами черного колдовства.

Диагноз ни в коем случае не представлял собой ничего неожиданного. Подавляющее большинство терапевтов XVII века, как и другие образованные люди, верили в колдовство и считали его причиной некоторых болезней. Поучительной параллелью мненью доктора Греггса был диагноз сэра Томаса Брауна, знаменитого автора “Religio Medici”, который вызывался в качестве эксперта в английский суд над ведьмами, собравшийся в 1662 году в Бери Сент-Эдмундс. Он считал, что “эти экстатические припадки были естественного происхождения, то, что мы называем “матерью”, но только доведенные до крайности коварством дьявола, входящего в сотрудничество со злобой тех, кого мы называем ведьмами и совершающего свои злодейства с их помощью”.

“Мать”, “удушение матери”, – общепринятое сокращение для английского термина XVII века, обозначающего истерию. Таким образом, диагноз сэра Томаса Брауна был абсолютно точен, и, вполне возможно, что доктор Григгс также правильно распознал симптомы. Что еще более удивительно, он, вероятно, правильно идентифицировал причину припадков девушек, которой, судя по всему, было колдовство.

Колдовство непросто определить, потому что оно, в отличие от основных формальных религий, не является логически объединенным учением веры. Но в Западной цивилизации с доисторических времен существовала свободно связанная группа магических традиционных практик – заклинания, чары и т. д. – главным образом, имеющие отношение к способности воспроизведения потомства и бесплодию, здоровью и болезням, а также к некоторым маргинальным занятиям, в том числе предсказанию будущего. Такая традиционная практика явно, но малодоказательно, связана с дохристианскому поклонению плодородию, чьим верховным божеством был бог плодородия. Вероятно, самым распространенным из таких богов было обожествленное солнце, затем обожествленное стадное животное, корова, или чаще, (благодаря репутации распутника) козел. Наполовину человек и наполовину животное, ч рогами и копытами, он появляется как Дионисий или Вакх – главный бог плодородия античного мира; его также можно найти в пантеоне Северной Европы. Очевидно, что ранние христиане считали его наиболее мерзким из всех языческих богов; его атрибуты, рога и копыта, они дали дьяволу, добавив крылья падшего ангела.

Не вызывает сомнения то, что он когда-то был чрезвычайно могущественным богом, есть случаи его выживания в дохристианской форме вплоть до XX века включительно. Один путешественник в 1930-х годах в южной Ирландии видел деревенских жителей, танцующих в хороводе вокруг козла, чьи рога и копыта были выкрашены золотой краской. Ему сказали, что в грядущее воскресенье поджарят и съедят его, потому что “они всегда так делали”. Я сам видел одного такого выжившего рогатого бога: австрийского Крампуса. В настоящее время он выродился в страшилище для детей. Черный и мохнатый, с рогами и искаженным лицом, он является компаньоном Санта-Клауса и приходит к плохим детям, в то время как Санта-Клаус раздает подарки хорошим. Но основной атрибут Крампуса говорит, что он на самом деле – не только детское божество. С собой о носит пучок сухих веток, и молва утверждает, что если он ударит ими, человек не сможет иметь детей в течение года – наказание, едва ли подходящее к негодникам-карапузам. Крампус – альпийское вырождение бога плодородия. Он появляется в декабре, потому что это время зимнего солнцестояния, период наибольшего бесплодия природы. В некоторых местах его запекают в хлеб и съедают – еще одно доказательство его прежней принадлежности к пантеону. (Поедание сахарных фигурок не имеет важного значения, но хлеб – это сущность жизни, а потому наиболее распространенный символ тела бога, как в христианской религии).

Мощь рогатого бога можно также усмотреть в том факте, что в Средние века и в период Возрождения художники часто забывали добавлять ему христианский атрибут, крылья падшего ангела, но никогда не забывали рисовать рога – атрибут, делавший его богом плодородия. Это характерно не только для провинциальных произведений искусства, но и тех, что были созданы в центрах Западной цивилизации. В Крещенском соборе во Флоренции, например, есть мозаика “Последнего суда”, и в центре ада сидит дьявол без крыльев, но с впечатляющими рогами. То же самое можно сказать о произведении Джотто “Последний суд”.

Если божеством-хранителем колдовства было обожествленное стадное животное, это не означает, что всякий, произнесший заклинание, формально поклонялся Сатане. Большинство рассказов о шабашах ведьм создает впечатление галлюцинации или сказки. Тем не менее, всего два века назад, каждый, кто применял заклинания, верил, что обращается к опасным оккультным силам и что ставит под угрозу свою душу. Но степень угрозы была относительной, пропорциональной степени колдовства, которое, как убийство, имеет три степени.

Первая – это практика белой магии, использование заклинаний и заговоров в благожелательных целях. Ношение лапки кролика (кролик, как и козел, известен своей плодовитостью) – белая магия. Как и подкова, приколоченная над дверью (концами кверху, чтобы формой напоминать рога скота). Поскольку такая практика никому не причиняла вреда, белая магия редко заботила власть. Разумеется, это был призыв к оккультным силам, конкретно не христианским, и как таковой мог привести и иногда приводил к суровому упреку священника. Но тем дело и кончалось.

Вторая степень колдовства – черная магия, использовавшаяся в злых целях. В XVII веке черная магия была очень серьезной, она была призывом к Принцу Зла с целью принести кому-нибудь вред. Третья степень – это договор, когда колдунья не просто призывает к дьяволу с помощью заклинаний и заклятий, но верит, что на самом деле заключила пакт служить ему.

Общепринятой точкой зрения и точкой зрения большинства историков было то, что в действительности в Новой Англии не практиковали колдовство. Но эта точка зрения ошибочна.

Можно доказать, что во второй половине XVII века здесь практиковали все три степени магии: белую магию – повсеместно, черную магию – иногда, а пакт службы дьяволу, по крайней мере, единожды.

Прежде чем перейти к документам, давайте вначале рассмотрим, почему колдовство считалось таким серьезным проступком в XVII веке; почему его широко практиковали и верили в него, и почему в некоторых случаях колдуньям на самом деле удавалось нанести жертве вред.

В ранние годы христианской истории наказание за колдовство было относительно легким. В VII веке Теодор, архиепископ Кентерберийский, в своем труде “Liber Poenitentudis” рассматривал наказание, причитающееся человеку, который “подражал оленю или быку, то есть, превращал себя в дикое животное, надевая шкуру скота и голову животного”. Для тех, “кто в таком обличье представлял себя диким животным”, он назначал “епитимью на три года, потому что это есть дьявольское наваждение”. В то время язычество было еще так широко распространено, что, согласно преподобному Биду, у короля Восточной Англии Редвальда “был в одном храме алтарь для подношений Христу и другой, где происходили жертвоприношения демонам”.

Элементы язычества оставались сильны в Средние века, как внутри церкви, так и вне ее. В1282 году священник Инверкитинга вел вокруг церковного двора танец, посвященный плодородию. Гиральдус Камбрензис (ок. 1146 – ок. 1220) писал, “хотя сквозь слезы”, что есть священники, которые отправляют мессу над восковыми фигурками, чтобы проклясть кого-то”. Средством против этого, полагал Гиральдус, было посвящать в сан меньше священников и тщательнее отбирать их. Его совету, естественно, не последовали, и клирики продолжали практиковать черную магию и в XVIII веке.

К концу Средневековья и к началу Возрождения и церковь, и государство стали более серьезно относиться к колдовству. Решающим веком был XVI, в течение которого произошло несколько важных судебных процессов, включая закончившиеся казнями Жанны Д’Арк, Жиля де Реца и графини Глостерской. В 1490 году был опубликован “Malleus Maleficarum” (“Молот ведьм”). Его авторами были Джеймс Шпренгер и Генри Крамер, два немецких доминиканца. Книга была напечатана с папской буллой, в которой Иннокентий VIII присваивал им юрисдикцию инквизиторов в немецких странах. “Молот ведьм” приводил подробное определение колдовства, правила расследования, испытаний и суда над случаями колдовства. Он оставался важной работой на протяжении двух веков; Матер знал ее и ссылался на нее.

Публикация “Malleus Maleficarum” дает нам удобную дату открытия повсеместной войны против дьявола, которой занималось христианство в течение XVI и XVII веков. Ужас этой войны мы никогда не узнаем во всех подробностях. Даже количество осужденных и казненных ведьм широко варьируется от одного автора к другому. Но нам ясно, что битва с дьяволом достигла своего апогея в течение первой половины XVII века, когда, к примеру, только в городе Бамберг было сожжено девятьсот ведьм и примерно пять тысяч только в провинции Эльзас.

На первый взгляд кажется удивительным, что казни ведьм получили такой размах в XVII веке, в котором, как нас учили, возникло много плодотворных идей современной науки. Уайтхед называет этот век “веком гениев”, и не без причины. В Англии это было время Бэкона, который первым увидел возможность индуктивного научного метода; время Роберта Бойля, заменившего в своем труде “The Skeptical Chemist” четыре элемента Аристотеля (земля, воздух, огонь и вода) современным определением элемента, как химически неизменного вещества; время Ньютона, который заложил математические и механические основы классической физики. Трудность в том, что мы помним этих людей только за идеи, которые ценим до сих пор, забывая о других сторонах их ума.

Забываем, что Бэкон верил, что бородавку можно вылечить, потерев ее коркой бекона и повесив ее за окном на южной стороне, и что колдовство может работать с помощью “скрытой поддержки злых духов”. Мы забываем, что Бойль верил в поразительные и отвратительные лекарства, включая тушеных земляных червей, вязаный чулок, который долго носили, и человеческую мочу. Последняя, как наружное и внутреннее средство, была одним из его любимых лекарств; он считал, что “требуется целая книга, а не часть научной статьи, чтобы перечислить и доказать ее медицинские достоинства”. Это Бойль предложил расспрашивать английских шахтеров, “встречают ли они подземных демонов, а если встречают, то как они выглядят, что предрекают и что делают”. А Ньютон, величайший ученый своего времени, проводил больше времени, занимаясь оккультными науками, чем физикой. Например, он по-своему объяснял и развивал апокалиптические отрывки из Библии и толковал измерения храма Соломона, надеясь в обоих случаях, что мистическое прочтение Библии откроют ему сокровенные тайны вселенной.

Мы должны также помнить, что XVII век твердо верил в дуалистическую вселенную: в материальный или видимый мир и в духовный и невидимый. Рай все еще был конкретной реальностью, как и ангелы, которые его населяли; тем же самым представлялся ад с его дьяволами. Как писал Джон Локк в своем “Essay Concerning Human Understanding” (“О человеческом понимании”): “если понятие нематериального духа, вероятно, трудно для понимания и объяснения, у нас не больше причин отрицать или сомневаться в его существовании, чем отрицать или сомневаться в существовании материального тела, поскольку понимание материального тела осложнено огромными трудностями, его невозможно объяснить или постигнуть”.

Как и другие просвещенные люди своего времени, Локк не только верил в мир духов, но и в то, что духи могут появляться в материальном мире: “что духи могут принимать различные по форме, внешнему виду обличья”. Чтобы подстраховаться, Локк предупреждает, что вселенские законы мира духов для нас непостижимы; он полагал, что мы можем ощущать их только как вторжения в наши чувства. Но это именно то, что, как считали, происходит в колдовстве.

Пример Локка типичен. Ученые, философы, юристы, врачи и образованная часть населения вообще твердо верили в невидимый мир и в способность обитателей этого мира вторгаться в мир материальный. Были, естественно некоторые исключения: материалисты – их называли саддукеями по имени древнееврейской секты – сомневались в существовании духов. Архиматериалистом был Томас Хоббс. “Вселенная, писал он, является цельным набором вещей, которые материальны, то есть единым целым с размерами величины, а именно, длины, ширины и глубины; каждая часть материального также есть материальное, следовательно, каждая часть вселенной материальна, а то, что нематериально, не является частью вселенной. А поскольку вселенная – это все, то, что не является ее частью, представляет собой ничто, и следовательно, не существует”.

Утверждение Хоббса, что дух “не существует” – это одна из самых бескомпромиссных формулировок материализма; можно ожидать, что такой человек будет скептически относиться к колдовству. Не верящий в невидимый мир, вряд ли поверит в то, что Коттон Матер назвал “чудесами невидимого мира”.

Хоббс был скептиком, но его скептицизм по своему характеру отличался от скептицизма XIX века. “Что касается колдовства”, – писал он в своей книге “Leviathan”, – “не думаю, что оно обладает реальной силой; и тем не менее, их наказывают справедливо, за ошибочную веру в способность причинить зло, в совокупности с их намерением сделать это, будь оно в их силах. Их занятие ближе к новой религии, чем к ремеслу или науке”. (Последнее предложение было на редкость проницательным, хотя колдовство было, разумеется, остатком старой религии и нем не было ничего нового).

Если бы вы протыкали булавками восковую фигурку соседа или накладывали заклятье на его корову, вряд ли вам захотелось бы иметь судьей Томаса Хоббса. Он бы не поверил в ваши оккультные силы, но все равно повесил бы за ересь и злой умысел. Но нас здесь интересует не безжалостность Хоббса, а степень его скептицизма. Он был убежден, что колдовство не работает, но ему и в голову не приходило сомневаться, что люди его практикуют. На самом деле, никто в XVII столетии или раньше не сомневался в существовании колдовства как общепринятой практики; скептицизм распространялся только на вопрос, работает ли оно, а если работает, то с помощью каких сил – оккультных или естественных, а также на вопрос, должны ли привлекаться к суду те, кто его практикует.

Скептицизм такого рода не был необычным, но не был он и редким. Реджинальд Скот, чья книга “The Discovery of Witchcraft” (1584) было лучшей критикой веры в колдовство Елизаветинской эпохи, убеждал, что оно обычно не работает и что преступление, в котором была виновна колдунья – это мошенничество: “обманщиц-колдуний”, полагал он, следовало судить по этому обвинению. Скот, как и многие другие, также считал, что методы, которыми расследуют случаи колдовства, настолько вызывали сомнения, что не должны были служить основанием для смертной казни. Томас Эди повторил аргументы Скота (полно и открыто признавая их источник) в своем труде “A Candle in the Dark” (1655). Те же аргументы с некоторыми изменениями приводит Джон Уэгстафф в книге “The Question of Witchcraft Debated” (1669) и Джон Уэбстер в “The Displaying of Supposed Witchcraft” (1677). Ограниченный скептицизм Эди, Уэгстаффа и Уэбстера резко обострился во второй половине XVII века. Некоторые, вместе с Монтенем, полагали, что колдуньи были сумасшедшими, и что место их – в доме для умалишенных, а не в зале судебных заседаний.

Следует подчеркнуть, что все образованные люди, верили ли они в мир духов или нет, скептически относились к большинству судебных процессов над ведьмами, потому что всем им была известна бездонная глубина и бесконечная степень людского легковерия. Каждый несчастный случай, каждое неожиданное или необычное заболевание человека или животного каждое необъяснимое или угрожающее обстоятельство списывалось простыми людьми на колдовство. Образованные люди знали это, и каждый отдельный случай рассматривали скептически. Однако не следует выводить общий принцип из этого статического скептицизма. В 1711 году философ, епископ Беркли писал своему другу, что “я не верю, что хотя бы одна из тысячи этих историй – правда”. Но, добавлял он, “с другой стороны, я не вижу достаточных оснований, чтобы категорически отвергать хорошо засвидетельствованный явный факт”. К письму он приложил один такой случай “явного факта”, отчет о деле в Ирландии, которое Беркли твердо полагал злоумышленным колдовством. Этот “явный факт” не более убедителен – на самом деле менее убедителен – чем факты, предъявленные в Массачусетсе. Мы должны помнить, что в обществе, которое верит в колдовство, оно работает. Если вы верите в колдовство и обнаруживаете, что кто-то расплавил вашу восковую фигурку над медленным огнем или бормотал заклятья над обрезками ногтей, вы почти наверняка тяжело заболеете. Оговоримся, что симптомы будут психосоматическими, а не органическими. Но тот факт, что они явно не органического характера, сделает их еще более ужасными, поскольку болезнь будет казаться результатом злого умысла и действия демонических сил. Так было в Европе XVII столетия, и так было в Массачусетсе XVII столетия.

Страшные конвульсивные припадки считались работой колдуний и демонов, которые выкручивали тела своих жертв в мучительные позы. Потеря слуха, зрения, речи, аппетита и памяти были вызваны самим Сатаной. Контрактура горла – globus hystericus – рассматривали как попытку демонов заставить жертву проглотить оккультные яды. А когда девушка быстро глотала, и ее живот увеличивался (здесь мы имеем один из видов ускоренного формирования язвы), думали, что демонам удалась их попытка с ядами. Когда на коже появлялись волдыри (многие кожные заболевания имеют скорее психическую, а не соматическую причину), считали, что они вызваны раскаленной серой из ада. Многие симптомы, включая повреждения кожи, проходили достаточно быстро. Коттон Матер, который был членом Научного королевского общества, бывший студент-медик, внимательный, наблюдательный человек, не раз отмечал удивительную скорость, с которой происходило заживление “ран, нанесенных ведьмами”. Но другие симптомы оставались. И новый припадок приносил прежние недуги или новые, такие же тревожные.

Причиной этих истерических симптомов, разумеется, было не само колдовство, но страх жертв, и поэтому было сожжено так много безвинных людей. Сейчас невозможно утверждать, как во многих случаях невозможно было утверждать и в то время, сколько человек, казненных за колдовство, в действительности занимались им. Несомненно, не будет преувеличением сказать, что большинство, даже подавляющее большинство, были невинными жертвами истерических страхов. Но опять нужно предостеречь читателя от превращения статистической правды в общий принцип. В то время как очевидно, что большинство казненных за колдовство были невиновны, также очевидно, что некоторые из них, в Массачусетсе, как и в других местах, были виновны.

Глава 2. Колдовство в Новой Англии

В противоположность общепринятому мнению, официальные отчеты в отношении колдовства в Новой Англии выглядят на удивление хорошо. Как в 1750 году указывал губернатор Томас Хатчинсон: “больше ведьм казнили в единственной стране, в Англии, за короткий промежуток времени, чем пострадало во всей Новой Англии со времен первых поселенцев и до наших дней”. За XVII век отчеты действительно впечатляют. В то время как Европа вешала и жгла буквально тысячами, казни в Новой Англии были редки и малочисленны (Ведьм сжигали в Европе и Шотландии, где колдовство было ересью, но вешали в Англии и Новой Англии, где оно было преступлением. Сожжение не было желанием причинить особенно мучительную смерть; шотландских ведьм вначале душил палач, который затем сжигал труп, а пепел развеивал по ветру. Скорее всего, сожжение служило попыткой избежать воскрешения тела).

До 1962 года в Новой Англии слушались несколько дел о колдовстве. Нам интересно рассмотреть четыре из них, чтобы бросить свет на события в Салеме.

Первое дело – миссис Энн Хиббинс. Ее муж, умерший в 1654 году, был значительным лицом: бостонский купец, колониальный агент, и несколько лет один из помощников администрации. Молва утверждает, что она была сестрой губернатора Беллингхэма. Она явно была сварлива – настолько, что церковь наказывала ее за это – а одна ссора привела ее к гибели. Она встретилась с двумя разговаривавшими между собой соседями и сказала, что знает, что разговор идет о ней. Затем она пересказала разговор достаточно точно, чтобы убедить соседей, что обладает “сверхъестественными” знаниями. Ее судили в 1655 году, и присяжные признали ее виновной. Но судьи отказались принять вердикт, очевидно считая ее невиновной, и их отказ автоматически переносил дело в центральный суд. Там ее снова признали виновной, губернатор провозгласил требуемую смертную казнь, и в 1656 году ее казнили. Мы видели, что некоторые судьи не были согласны с ее виной, то же самое относилось и к некоторым клирикам. В одном уцелевшем письме говорится, что преподобный Джон Нортон “однажды сказал за своим столом”, что миссис Хиббинс повесили только за то, что она оказалась умнее своих соседей. Это было его дословным выражением; как он объяснил, к несчастью, она догадалась, что два ее обвинителя говорили о ней, и это стоило ей жизни, несмотря на все его попытки доказать ее невиновность, “как он сам сказал нам”.

Дело Хиббинс показывает, каким хрупким и зависящим от обстоятельств было основание обвинения в колдовстве любого человека с плохой репутацией. Оно также показывает, что народ (присяжные, представители народа в центральном суде) были гораздо более склонны верить в колдовство, чем лидеры общества (судьи и священники). Последнее утверждение подкрепляется тем фактом, что до 1692 года в ноыой Англии было гораздо больше оправдательных приговоров, чем признаний виновным; было больше людей, готовых обвинить своих соседей в колдовстве, чем судей, желавших приговорить их.

Дело, рассматривавшееся в Хартфорде, штат Коннектикут, в 1662 году известно в больших подробностях, чем дело миссис Хиббинс. У Энн Коул, “женщины почтенной и набожной”, начались “странные припадки”. Так же, как и у салемских девушек, припадки были сильными и прилюдными.

У нее были чрезвычайно интенсивные конвульсивные движения, иногда даже угрожающие ее жизни, по словам очевидцев. И очень часто эти приступы у нее и еще двух женщин, страдавших теми же припадками, происходили во время публичных богослужений. Однажды этому случаю посвятили особую молитву, и конвульсии и шум “пострадавших” был так ужасен, что одна богобоязненная персона упала в обморок.

Иногда от нее исходили странные голоса, явно ей не принадлежавшие, что является крайней формой истерического приступа. Но свидетели приступов Энн Коул XVII века, решили, что это голоса демонов, вошедших в нее, и это решение было достаточно разумным, учитывая то, что голоса обсуждали способы, как нанести Энн Коул еще больший вред. Наконец, кажется, осознав, что их подслушивают, один из демонов сказал: “Давайте лишим ее речи, чтобы она не могла больше разговаривать”. Некоторое время женщина не могла произнести ничего, кроме “невнятного бормотания”, затем речь вернулась, но с голландским акцентом, и тогда впервые прозвучали имена ведьм, ответственных за причиненные страдания. Когда Энн Коул была в ясном сознании, “она не помнила, что говорила во время припадков”, но она была, естественно, огорчена тем, что говорила вещи, о которых, насколько она знала, никогда не думала; это было для нее “самым настоящим горем”. Это положение вещей, должно быть, влияло и на местных судей: они выдвинули обвинение в колдовстве против нескольких человек, но причиной обвинения служила не Энн Коул, а группа вселившихся в нее демонов. Судьи продолжили расследование и заключили в тюрьму некоторых (а, возможно, и всех) подозреваемых в колдовстве. Одна из них, “распутная, невежественная, достаточно пожилая женщина” по имени Ребекка Гринсмит послала за двумя клириками, которые записали демонические разговоры, исходящие от Энн Коул. Ей прочитали запись, и она “добровольно призналась, что это было правдой”, подтвердив утверждение голосов, “что она (и другие лица, поименованные в разговоре) близко общались с дьяволом”. Она также призналась в других вещах, включая то, что “дьявол часто использовал ее тело, и это доставляло ей кажущееся (но в действительности ужасное), адское наслаждение”.

Отчеты о половых сношениях с демонами (включая неприятные ощущения) были распространены в литературе о европейском колдовстве, но это один из немногих известных случаев в Новой Англии. Здесь мы явно имеем случай эротического припадка, в котором женщина действительно проходит через движения копуляции и заканчивает оргазмом. Подобные припадки наблюдались у душевнобольных в ХХ веке. Таким образом, очевидно, что Энн Коул была истеричкой. Такое еще не раз повторится в Салеме.

Ребекку Гринсмит повесили в 1663 году, так же, как и ее мужа, Натаниэля, хотя нам неизвестны причины обвинения… Согласно Матеру, он не признался в преступлениях. Большинство других людей, обвиненных в демонических голосах, “бежали в другие части страны”. Что случилось с остальными, мы не знаем, но их явно не казнили. И поскольку по крайней мере одна из сбежавших находилась в тюрьме по подозрению в колдовстве (Джудит Варлет, родственница губернатора Нью-Йорка), можно предположить, что власти не стали продолжать дело дальше. Во всяком случае, у них было мало убедительных доказательств: с одной стороны, демонические голоса, а с другой – признания ведьмы. Как бы то ни было, “после казни одних и побега других” приступы Энн Коул прекратились и больше не повторялись. Через двадцать лет, в 1682 году преподобный Джон Уайтинг докладывал, “что она еще хранит свою честность”. Поэтому, вместе с тем, что говорили голоса, можно предположить, что припадки Энн Коул были вызваны ее страхом перед колдовством и прекратились с исчезновением причин для такого страха.

Следующие два дела замечательны по нескольким причинам, одна из которых – образцовая тщательность, с которой описаны симптомы пораженных людей. Это дает возможность утверждать, что это, без сомнения, были патологические случаи истерии.

Первый имел место в Гротоне, штат Массачусетс, в 1671 – 1672 годах и был записан преподобным Самуэлем Уиллардом, в то время местным священником (во время салемских судилищ он служил в Бостоне). 30 октября 1671 года Элизабет Напп начала вести себя странно. Вечером перед отходом ко сну, сидя перед огнем, она вскрикивала: “О, мои ноги!” и шлепала их ладонью; немедленно после этого – “О, моя грудь!”, переносила туда руки, а затем с криком “О, меня душат!”, начинала душить себя.

Схожесть с описанием Дженета в ХХ веке начала типичного истерического приступа очевидна. Он начинается, как пишет автор, с боли или странных ощущений в различных частях тела – часто в области нижней части живота и поднимается и распространяется на другие органы. Например, боли поднимаются к надчревной части, к груди, затем к горлу. Здесь они принимают достаточно интересную форму, долгое время считавшуюся признаком истерии. У пациента возникает чувство слишком большого предмета или шара, поднимающегося у него в горле и душащего его.

Это чувство удушения мы встретим еще не раз. Это bolus hystericus, родственник “кома в горле”, которые чувствуют нормальные люди в моменты сильного стресса. Нормальный человек, как и истерик старается освободиться от него глотанием.

За удушающим ощущением в горле следовали “припадки, при которых она совершала буйные движения – прыгала, тужилась – и странное возбуждение, когда ее с трудом удерживали трое или четверо. При этом она неистово кричала”. Припадки продолжались до 15 января 1672 года, даты заметок Уилларда. Следует отметить некоторые детали. 15 ноября “на много часов прилип к гортани, и его не могли вытащить, хотя некоторые старались сделать это пальцами”. 17 декабря “ее язык ужасным образом вывалился изо рта до чрезвычайной длины и размеров”. Ей являлись дьяволы и ведьмы. Одного из них она называла мерзавцем. 29 ноября случилась особо нелепая галлюцинация, когда ей явилась ведьма в образе собаки с женской головой и начала душить ее. Галлюцинации и страдания женщины были невероятно убедительными. Уиллард замечает, что когда она думала, что ее душила ведьма, “мы часто опасались, что она будет задушена”.

Случай с Элизабет Напп удивительно напоминает случай Лер – одной из самых известных пациенток Дж. М. Шарко, психолога XIX века. Он писал, что “ее приступы в начальной стадии характеризовались эпилептиформными и тетаниформными судорогами; после этого она начинала энергично и добровольно жестикулировать, принимая наиболее ужасные позы и напоминая то, что человечество приписывает демоническому”. На этой стадии приступ переходил в делирий. Пациентка явно теряла рассудок по поводу событий, спровоцировавших ее первые приступы. Она яростно проклинала воображаемых личностей, называя их “убийцы! грабители!”, кричала “Пожар! Пожар!”, “О, собаки!”, “Меня укусили!” Без сомнения, это воспоминания об эмоциональных переживаниях юности.

Когда судорожная часть приступа Лер кончалась, обычно следовали другие симптомы, включая “визуальные галлюцинации; пациентка видит ужасных животных, скелеты, призраки” и “наконец, более или менее выраженную долговременную контрактуру языка”. Шарко нарисовал эту контрактуру, она достаточно отталкивающая. Уиллард не преувеличивает, называя ее ужасной.

Элизабет Напп испытывала и другие симптомы, все – опознаваемо истеричные, включая в некоторых случаях потерю речи, в других случаях – разговор чужими голосами; “однажды она лаяла, как собака, в другой раз мычала теленком”. Уиллард обратил внимание, что приступы не приносили ей долговременного физического вреда:

“В результате припадков, пусть и таких ужасных, она ни в коей мере не потеряла ни в весе, ни в силе, но чрезмерно толстела и, по большей части, по окончании припадков сила возвращалась к ней”.

Это типично; как замечает Дженет, “пациент-истерик после нескольких часов воя чувствует себя достаточно комфортно; он испытывает облегчение и заявляет, что чувствует себя намного лучше, чем перед припадком”. Эта способность нормально функционировать после припадков не раз поднимала вопрос об их подлинности. Уиллард считал их реальными, исходя хотя бы из их буйности: “Такая сила невозможна для симуляции”. (Следует отметить, что истерики не всегда чувствуют себя хорошо между припадками. Некоторые, например, теряют аппетит и отказываются от пищи. Вероятно, именно такие случаи упоминаются в указе Джеймса I против колдовства как “худые, изможденные, усохшие”).

1 ноября Элизабет Напп обвинила одну из своих соседок как возможную причину своих недугов. За обвиняемой послали, она вошла в дом, когда у “пораженной” девушки был приступ. Как всегда в припадке ее глаза были закрыты, и тем не менее, она смогла отличить прикосновение соседки от прикосновений других людей, “хотя не было произнесено ни слова”. Этого было вполне достаточно, чтобы обвинить соседку во многих случаях колдовства, но к счастью, ей позволили поговорить с больной. В заключение разговора мисс Напп призналась, что, “наверное, ее обманул Сатана”. Уиллард был счастлив, что “Господь восстановил справедливость и оправдал невинную”, а также сообщил, что мисс Напп больше никогда не обвиняла эту соседку в “странностях или колдовских нападениях”. Вместо этого она стала обвинять дьявола, который, по ее утверждениям, предлагал ей соглашение на несколько лет, это соглашение ее часто соблазняли подписать. Примерно через месяц она обвинила в колдовстве другую женщину, на этот раз во время приступа. Ее отец привел эту женщину в дом, и Уиллард, которого пригласили присутствовать, заметил, что когда женщина вошла, припадок стал особенно сильным. Но, как он написал, “мы не придали этому значения”, так как ее припадки бывали сильными и в других случаях. Вместо этого они тщательно разобрали дело и обнаружили в обвинении “две явные и ясные ошибки”. Этого было достаточно, чтобы восстановить репутацию второй обвиненной женщины.

Когда Уиллард писал о Элизабет Напп, ее припадки продолжались, и он был уверен, что “она заслуживает жалости”. Он не считал, что ее околдовали, но верил, что она одержима (то есть в нее вселился дьявол) Это оставалось его мнением и мнением большинства других, когда дело вспомнили в 1692 году. Он также полагал, что ужасное горе девушки предоставляет обществу возможность исследовать свою коллективную совесть. Поэтому он призвал прихожан в проповеди “Давайте все мы исследуем с помощью этого события, какие грехи позволили Сатане занять такое большое место в этом несчастном месте”.

Прежде чем перейти к четвертому и наиболее важному примеру, необходимо заметить, что судорожные припадки, игравшие такую значительную роль в большинстве дел о колдовстве и продолжавшие быть одним из наиболее распространенных симптомов в ранние годы ХХ столетия, стали в настоящее время относительно редкими в Западной цивилизации.

Д.У. Эбс докладывает, что припадки случались только у шести и 161 случая истерии в Британском военном госпитале во время Второй мировой войны, но что они были самыми обычными симптомами у истериков индийской армии, лечившихся в Дели в тот же период. Существует несколько возможных объяснений этому удивительному факту. Истерики, как известно, хорошо внушаемы, поэтому данное изменение можно приписать ничему иному, как отказу нашего общества дать истерическому припадку то уважительное и благоговейное внимание, который он получал ранее. В любом случае ясно, что анормальное поведение меняется по времени и географическому распространению, так же, как и нормальное. Но поскольку это конкретное отклонение случилось так недавно и после проведения классического исследования истерии, появилась возможность точно идентифицировать массачусетские припадки XVII века.

А наш четвертый случай начинается с припадков. В Бостоне посреди лета 1688 года у четырех детей, которые прежде не отличались ничем предосудительным, детей “трезвого и набожного” каменщика Джона Гудвина, начали случаться “странные припадки, выходящие за пределы тех, которые присущи эпилепсии или каталепсии”. Это слова Коттона Матера, который прежде чем стать священником, был студентом-медиком и гораздо более внимательным наблюдателем, чем принято считать. Он провел огромное количество времени с детьми Гудвина и оставил нам тщательное описание их симптомов.

“Иногда они становились глухими, иногда немыми, иногда слепыми, а часто все это сочеталось вместе. В одном случае их языки проваливались внутрь, в другом – вываливались по подбородкам на значительную длину. Они так широко раскрывали рты, что челюсти выходили из суставов, а вскоре рты снова захлопывались с силой пружинного стопора. То же самое происходило с их лопатками, локтями, запястьями и некоторыми суставами. Иногда они лежали в положении окоченения, как бы связанные за шею и лодыжки [это была одна из немногих пыток, разрешенных английскими законами того времени: лодыжки и шею сковывали так, что тело непомерно сгибалось в болезненное эмбриональное положение], а иногда разгибались в обратную сторону так, что боялись, что порвется кожа на животе [это arc de cercle французских психиатров XIX века]. Они жалобно кричали, когда их резали ножами или наносили слишком сильные удары. Шеи ломались так, что кости, казалось, растворялись в теле, и вдруг разбухали так, что не поворачивалась голова. Да, их головы поворачивались почти в другую сторону, а если кто-то более сильный удерживал их от опасных движений, совершаемых ими, они сильно рычали. Так они лежали несколько недель, представляя собой жалкое зрелище…”

И опять те же симптомы истерии: конвульсивные движения, искаженные позы, потеря слуха, речи, зрения и т. д. Припадки начались сразу же после того, как один из детей повздорил с прачкой-ирландкой, чья мать, Гудвайф Гловер считалась “скандальной старухой”. Ее покойный муж жаловался соседям, “что она несомненно была ведьмой”, “награждая девушку очень плохими словами”.

Соседи посоветовали прибегнуть к помощи белой магии, но богобоязненный отец, Джон Гудвин, отказался от общения с оккультным. Прежде всего он проконсультировался с “опытными врачами”, в особенности с доктором Томасом Оуксом, который высказал мнение, что “ничто, кроме адского колдовства” не могло быть причиной болезни детей. Затем он обратился к бостонским священникам, которые целый день читали молитвы в доме Гудвина, после которых один из детей надолго излечился. И наконец, он подал жалобу в суд против Гудвайф Гловер. Когда судьи беседовали с ней, “она дала себе такую ужасную характеристику”, что ее тут же посадили в тюрьму по обвинению в колдовстве. Коттон Матер дает подробное описание суда над ней.

Она долго не могла дать прямые ответы в ответ на обвинение, а когда дала, это было скорее признание, а не отрицание вины. Был дан приказ обыскать дом женщины, откуда принесли в суд несколько маленьких кукол, сделанных из тряпок и набитых козлиной шерстью и другими подобными ингредиентами. Когда их предъявили подлой женщине, она призналась, что она пытала объекты своего злого умысла, смочив палец слюной и ударяя по этим куклам. Затем привели подвергшихся издевательству детей, а женщина все продолжала жаться и горбиться, словно раздавленная почти до смерти тяжким грузом. Однако когда ей принесли одну из кукол, она немедленно вскочила, странным образом потянулась к ней и взяла в руки. Но не успела она коснуться ее, как один из детей забился в жалком припадке перед всем собранием. Именно этого судьи опасались и с осторожностью повторив эксперимент, получили тот же результат. Они спросили женщину, выступит ли кто-нибудь в ее пользу. Она ответила, что выступит и, посмотрев очень внимательно в воздух, добавила “Нет, Он ушел”. Затем она призналась, что у нее только один Принц, с кем она поддерживала неизвестно какие связи. В связи с чем следующим вечером слышали, как она пеняла дьяволу, что он покинул ее, говорила, что поскольку он обошелся с ней так бесчестно и вероломно, она призналась во всем. Однако, чтобы разобраться во всем с полной ясностью, суд назначил пять или шесть врачей, которые должны были тщательно обследовать ее и убедиться, что она не помешалась в уме и не навлекла на себя репутацию колдуньи глупостью и сумасшествием. Они провели с ней много часов, и за все это время разговор ее был уместен и приятен. Особенно, когда ее спросили, что, по ее мнению, будет с ее душой. Она ответила: “Вы задали очень серьезный вопрос, и я не знаю, как на него ответить”. Женщина относила себя к римской католической церкви и могла свободно читать “Отче наш”, но всегда запиналась на одном или двух предложениях, при этом сказа, что не смогла бы повторить молитву за все богатства мира. В конце концов, врачи сочли, что она находится в здравом уме и твердой памяти, и ей был вынесен смертный приговор.

Это было очень обоснованное дело о колдовстве. Магия образа – самая распространенная форма черной магии. Ее подобие живо даже тогда, когда вера в магию исчезла (как знает каждый, кто рвал фотографию человека, на которого был зол. Студенты следуют тому же подобию, когда вешают или сжигают чье-нибудь чучело, и стоит отметить, что повешением и сожжением казнили ведьм. Никто еще не расправлялся с чучелом выстрелом, кинжалом или гарротой). Куклы набивали козлиной шерстью, потому что именно козел представлял Сатану с его рогами и копытами. К куклам применяли слюну, так как считали, что слюна обладает оккультной силой, остатки этой веры живы до сих пор, если вспомнить, что перед выполнением особо важного дела мы имеем привычку плевать на руки.

Чтобы определить, нужна ли апелляция на основании сумасшествия, обвиняемую обследовал комитет врачей, который признал ее в здравом уме и твердой памяти. Гудвайф Гловер явно верила, что она заключила договор с Сатаной. Когда ее спросили, кто будет ее защитником, она пыталась вызвать его, а вечером слышали, как в камере она ругала его за то, что он ее оставил. Но самое важное, что ее колдовство действительно работало, и работало конкретно. Когда она мучила одну из кукол, один из детей Гудвина “корчился в жалких конвульсиях”. Если вспомнить, что в обществе, верящем в колдовстве, сильные симптомы истерии, которой были подвержены дети Гудвина, часто кончались смертью, нельзя сказать, что приговор бостонского суда был слишком суровым или несправедливым. В самом деле, если учитывать жестокость английских законов XVII века, то простое повешение покажется чуть ли не снисходительным наказанием.

Коттон Матер дважды посетил Гудвайф Гловер в тюрьме после того, как она была осуждена, делая серьезные попытки обратить ее в свою веру. Ее Принц, говорил он, обманул ее, на что она отвечала: “Если это так, мне жаль!” Он “поставил ее перед необходимостью и справедливостью расторгнуть договор с адом и отдать себя Господу нашему Иисусу Христу навечно и вовеки веков”. Она ответила, что “он говорит очень здравые вещи, но она не может этого сделать”. Матер спросил, может ли он молиться за нее, на что она сказала: “Если бы молитва мне помогла, я молилась бы за себя сама”. Он снова попросил ее разрешения молиться, и она ответила, что не может дать его, пока не позволят ее “духи”. Она говорила только на ирландском, и переводчик объяснил Матеру, что слово “духи” может означать “духи”, “ангелы” или “святые”. Тем не менее, он помолился за нее и когда закончил, она поблагодарила его за это. Но, пишет Матер, “не успел я выйти, как он схватила длинный и тонкий камень и своим пальцем и слюной начала “мучить” его, хотя кого или что она имела в виду, я имел счастье никогда не узнать”.

Во время этих визитов Матер также задал ей много вопросов по поводу колдовства. Однажды она ответила, что “с радостью дала бы… полный ответ”, но “духи” ей не позволят. Она сказала, что ходила на встречи, где ее Принц, то есть дьявол, присутствовал вместе с четырьмя другими людьми, и назвала их имена, включая одно, “которое естественная любовь призывала скрыть” – вероятно, ее дочь.

По пути на виселицу она объявила, что болезнь детей не прекратится с ее смертью, потому что в колдовстве участвовала не только она, но и другие. Болезнь продолжалась, но Матер не разгласил названные ему имена, возможно потому, что нельзя обвинить человека на основании одного лишь признания колдуньи. В конце концов, дьявол был, как часто называл его Матер, “Принцем лжи”, а эта женщина была его поклонницей. Приступы детей стали еще сильнее, лишь мальчику иногда становилось легче, когда он ударял призраков, которых видел. По теории, когда вы наносили удар по призраку, вы могли нанести рану колдунье, а в одном случае сообщалось, что “таким образом ранили отвратительную женщину а городе”. И снова Матер отказался огласить имена, “потому что чем осторожней мы будем в этом отношении, тем меньший вред нанесем репутациям невинных недостаточно расследованными историями”.

В конце концов, Матер взял старшую дочь Гудвина к себе в дом, отчасти чтобы лечить ее молитвами и постом, а также “чтобы я мог иметь полную возможность наблюдать необычное состояние этих детей и вооружиться доказательствами и доводами, как требовательный свидетель, дабы обвинить саддуцизм этой беспутной эпохи”. Он всегда был ученым и, понимая, что это классический случай, решил опубликовать отчет о нем, чтобы обратить материалистов в веру в невидимый мир.

У девочки обнаружилось достаточное количество симптомов. Большинство из них описано выше, но были и другие. Ее живот время от времени раздувался, “как барабан, иногда с квакающими звуками внутри”; однажды при таком случае Матер молился о “милосердии к дочери, мучимой дьяволом, и вдруг из нее раздался громкий и низкий голос со словами “Их (или нас!) здесь двое или трое”. Одной из самых нелепых ее галлюцинаций была езда на призрачной лошади. Она повторяла все движения скачущего человека, и в конце одной такой галлюцинации объявила, что была на шабаше и узнала, кто был причиной ее болезни. Их трое, сказала она, назвала имена и заявила, что “если их убрать, я поправлюсь”. Но Матер не стал “убирать” их. В конце концов, через эту девочку говорили дьяволы, а потому он опять не огласил имена.

Девочке становилось лучше в кабинете Матера. Она верила, к его замешательству и удовольствию, что Господь не позволит ее дьяволам войти сюда. Одним из самых удивительных симптомов были “полеты”; “ее поднимало и носило туда и сюда, хотя и не высоко над землей, но все же достаточно высоко, чтобы изменить наше мнение об обычной природе вещей”. Вероятно, это было не более чем повышенной интенсивностью движений при припадках, которую мы наблюдали повсеместно. Однако не все может быть так просто; о левитации говорилось и в другом случае, когда отчет о ней не так легко объяснить, и мы вернемся к этой проблеме, когда будем рассматривать тот случай.

Стойким симптомом была ее неспособность молиться или слушать молитвы о себе, или читать пуританские религиозные работы. “Паписткую книгу… она могла выдержать очень хорошо”, она могла читать “целые страницы какой-нибудь квакерской книги”, хотя не могла прочесть слова “Бог” или “Христос”, а просто пропускала их. “Когда мы просили сказать, какие слова она пропустила, она отвечала, что не должна говорить их; “Мне говорят, что нельзя, вы знаете, что это – это Б, О и Г”. Она не могла читать Библию, а если ее читал кто-то другой, даже про себя, это приносило ей ужасные мучения”. Тот же результат приносил пуританский катехизис, соборный катехизис, детский катехизис Джона Коттона, деда Матера, “Детское молоко” “вызывали у ребенка страшные судороги, если она раскрывала их, хотя раньше выучила их со всей своей любовью”.

Американские историки посмеялись над этим симптомом, говоря, что пуританский катехизис мог вызвать судороги у любого нормального человека. Но эти слова лишь демонстрируют неспособность этих историков понять культуру, чьей основой была религия. Эта девочка выросла в набожном обществе и прилежно училась религии, она верила, что поражена дьяволами и ведьмами. Ее неспособность произносить имя Господа или читать религиозные книги своего общества, должно быть, было для нее суровым испытанием, поэтому произношение слова “Бог” по буквам или чтение квакерских и католических книг было явным субститутом, заменителем. Брейер и Фрейд в своих “Трудах по истерии” писали о точно таком же случае.

Глубоко страдающая молодая девушка, с тревогой дежурящая у постели больного, задремала, у нее была страшная галлюцинация, и ее правая рука, которую она перевесила на спинку стула, онемела. Результатом был паралич, контрактура и анестезия этой руки. Она хотела молиться, но не могла найти слов [на своем родном немецком языке], но в конце концов ей удалось произнести английскую детскую молитву. Позднее у нее развилась тяжелая и очень сложная истерия; она говорила, писала и понимала только английский, в то время как свой родной язык был ей непонятен на протяжении полутора лет.

Каждый, у кого были обычные ночные кошмары, в которых не можешь говорить или двигаться, поймет, что чувствовала старшая дочка Гудвина, когда обнаружила, что не может молиться или читать Библию, но поймет лишь частично, так как ночной кошмар длится лишь момент, а симптомы девочки проявлялись в течение многих месяцев. Похоже, что ее вылечили молитвы – не ее, но Коттона Матера и других, исполненных благих намерений людей, которые время от времени присоединялись к нему. Затем, согласно Томасу Хатчинсону, опубликовавшему в 1750 году “Историю провинции Массачусетс-Бей”, “дети вернулись к нормальному поведению, повзрослели и сделали своей профессией религию, объявив, что одной из причин тому была их болезнь. С одной из них я познакомился много лет спустя. Это была очень серьезная, добродетельная женщина; она никогда не признавалась в том, что это дело было обманом”.

Хатчинсон был типичным рационалистом XVIII века, который считал все колдовство мошенничеством, поэтому его свидетельство характера женщины особенно ценно. В черновиках своего отчета об этом деле он упоминает, что женщина была его жиличкой, но, к сожалению, не говорит, была ли это девочка, находившаяся под попечительством Коттона Матера.

Дело Гловер было классическим. Пока оно шло, Джошуа Муди писал Инкриз Матер: “Это пример во всем, параллели ему быть не может”. Коттон Матер воспользовался случаем, чтобы прочитать своей пастве проповедь “О колдовстве”, основной целью которой было доказать, что главная защита против колдовства – это не талисманы, а молитва, вера и праведная жизнь. Однако важнее было то, что он взял это дело на вооружение в войне набожных людей против материализма.

Вспомните, что люди, скептически относящиеся к колдовству, не сомневались в его практике – только в том, работало оно или нет, а если работало, то не с помощью духовных методов. Таким образом, скептик Джон Вебстер в своей работе “Разоблачение так называемого колдовства” соглашался, что существовали колдуньи и дьяволы, которые “имели силу выполнять странные вещи”. Но двенадцатую главу он посвятил вопросу “не делают ли они их простым естественным способом”. Здесь ставилось под сомнение существование духовного, “невидимого” мира, как назвал его Коттон Матер. Таким образом, спор о колдовстве сделал теологический вопрос основным для христианина XVII века. “Мы придем не ко Христу, а к свету внутри, не к раю, а к складу ума, – сказал Матер, – если материалистам – саддукеям – удастся уничтожить веру в невидимый мир”.

Какова бы ни была ваша вера, либо отсутствие ее, нужно согласится, что он был прав. В XVIII и XIX столетиях победит научный материализм, и верующие обнаружат, что конкретность исключительна и уникальна, в значительно большей степени принадлежа образованной и строгой Европе.

До дела Гловер часть этой строгости исходила из убеждения ново-англичан, что они принадлежат к избранным. Многие верили что Господь не позволит Сатане причинить вред избранным. Дьявол может появиться среди “вигвамов индейцев, где язычники-паувау часто превозносили своих богов в виде медведей и змей”, но в ново-английской новом Иерусалиме не случится никаких демонических ужасов.

Эта вера была разрушена событиями 1688 года. Гудвайф Гловер ясно продемонстрировала, что колдовство в Массачусетсе существует, и колдовство самое серьезное и опасное. Дьявол пришел в новый Сион, ища, кого бы пожрать.

Глава 3. Новое появление дьявола

Когда дьявол появился вновь, в деревушке Салем в 1692 году, его узнали не сразу. “Когда в моей собственной семье начались эти несчастья, – писал преподобный Самуэль Паррис, – болезнь уже продолжалась несколько недель, прежде чем заподозрили такое адское занятие, как колдовство”. Беда, согласно Джону Хейлу, пришла с экспериментами, которые ставили с оккультными силами.

“Боюсь, некоторые молодые люди, из-за излишнего любопытства и желания узнать свое будущее настолько разыгрались с дьявольскими инструментами, что тем самым открыли дверь Сатане. Я знал одну из пораженных болезнью, которая (как мне достоверно сообщили) пробовала гадать с яйцом и стаканом, чтобы узнать будущее занятие своего супруга, и ей явился гроб, то есть, призрак в виде гроба. П, и так умер один человек – справедливое предупреждение другим осторожнее относиться к дьявольскому оружию, так как оно может нанести смертельную рану.

Другая, с которой меня позвали молиться, вызвала раздражение Сатаны, поразившего ее болезненными приступами. Расспросив, я обнаружил, что она пыталась заниматься теми же колдовскими приемами, но после ее признания и раскаяния, после нашей молитвы, вознесенной за нее к Господу, она быстро освободилась от пут Сатаны”.

Яйцо и стакан – один из способов предсказаний будущего, похожий на гадание по хрустальному шару. Белок яйца выливают в стакан, что служит заменой хрустальному шару предсказательницы. Девочки все еще играют в гадание, пытаясь узнать будущую профессию своего мужа с помощью разных способов, включая старинный стишок “Богач, бедняк, нищий, вор”. В ХХ веке это вполне невинное занятие, но далеко не так это было в XVII столетии для двух девочек, поверивших, что они вызвали призрак в виде гроба. Не удивительно, что они начали проявлять симптомы истерии, и что “приставания дьявола, его назойливость довели одну до смерти”.

Хейл не упоминает, как звали детей, но наиболее вероятно, что вылеченной девочкой была Элизабет Паррис, девятилетняя дочка священника. Она исчезла из деревни Салем в марте, когда отец отослал ее в город Салем в дом Стивена Сьюла, поскольку припадки считались заразными, и Паррис не хотел, чтобы она общалась с теми, у кого они еще остались. Другой девочкой, возможно, была одиннадцатилетняя племянница Парриса, Абигейл Уильямс, хотя достоверно нам это неизвестно; о последующей жизни заболевших девочек информации очень мало. Традиционная история утверждает, что в оккультных опытах им помогала Титуба, рабыня, которую Паррис привез в Новую Англию из Барбадоса, где он занимался купечеством, прежде чем стать священником. Титуба, как и ее муж Джон, была карибской индеанкой (не негритянкой), и хотя яйцо и стакан – английские способы гадания, а не индейские, она могла быть вовлечена с самого начала. Ей определенно часто поручали заботу о детях, и она безусловно занималась другим оккультным экспериментом.

В любом случае, две девочки серьезно заболели. Как и несколько их подруг, которые также, предположительно, пробовали заниматься оккультизмом. Старшими из них были Энн Путнам, мл. (12 лет), Мэри Уоррен (20 лет), Мерси Льюис (19 лет), Мэри Уолкотт (16 лет) и Элизабет Хаббард (17 лет). Паррис возил их к различным врачам, но им становилось все хуже. Когда доктор Григгс поставил свой диагноз – колдовство – Паррис вначале не принял его; он просто продолжал молиться и поститься, что, как он надеялся, вылечит девушек.

Если священник не хотел верить, что на детей навели порчу, то соседи верили. Они начали расспрашивать девочек, кто поразил их болезнью, но те поначалу не могли ответить. Тогда Мэри Сибли, тетка Мэри Уолкотт, обратилась к белой магии, чтобы отвести колдовской наговор. 25 февраля она пошла к рабам Парриса, Джону и Титубе, и сказала, чтобы они приготовили колдовской пирог по традиционному английскому рецепту, то есть пирог, в который добавлялась моча детей. Его испекли и скормили псу Парриса на основании того, что он, якобы, был “знакомцем” – посланцем, приставленным к колдунье дьяволом.

Когда священник месяц спустя узнал об этом, он пришел в ужас. Пирог Мэри Сибли был, как он сказал “обращением к дьяволу в борьбе против дьявола”. Он наедине отчитал ее, прежде чем вся паства назвала то, что она сделала “глубоким унижением”. Она в слезах признала свой грех, но было уже поздно. Колдовской пирог был испечен, и с его помощью, как выразился Паррис, “дьявол появился среди нас, и его ярость неистова и ужасна; а когда его удастся успокоить знает только Бог”. Потому что колдовской пирог сработал – еще один пример эффективности магии в обществе, которое в нее верит. Теперь девушки смогли вспомнить, кто поразил их болезнью: сама Титуба, Сара Гуд и Сара Осберн – две женщины сомнительной репутации. Когда имена стали известны, “четыре йомена из деревни Салем округа Эссекс – Джозеф Хатчинсон, Томас Путнам, Эдвард Путнам и Томас Престон – появились перед судьями, подали иск по подозрению в колдовстве и потребовали ордера на расследование.

Ордера были выданы 29 февраля, а в марте трех женщин допросили двое салемских судей, которые будут вести большую часть предварительного расследования: Джон Хаторн (правнук которого сменил фамилию на Хоторн) и Джонатан Корвин. Обвиняемые произвели не слишком приятное впечатление.

Сара Гуд вела себя со злобой и лживостью, присущих колдуньям. Когда ее спросили, кто навел порчу на детей, если не она, женщина с готовностью свалила вину на арестованную вместе с ней Сару Осборн. Ее муж, Уильям, дал показания, что “она либо была колдуньей, либо очень скоро стала бы ей”. Когда Хаторн спросил, есть ли у него конкретные доказательства, он ответил отрицательно; он считал ее ведьмой “за плохое отношение к нему”. “На самом деле, – признался он, – со слезами могу сказать, что она враг всему хорошему”. Кроме этого нечаянного каламбура он утверждал, что видел на теле жены “странную выпуклость или бородавку”, намекая на так называемую “грудь колдуньи”, из которой дьявол и его “знакомцы” сосали ее кровь. Четырехлетняя дочь Сары Гуд также дала показания против матери, заявив, что у той были “знакомцы”: “три птицы – одна черная, одна желтая – и эти птицы обижали детей и наводили порчу на людей”.

Большую часть вопросов задавал Джон Хаторн, чем и определял отношение судей и суда. Вместо того, чтобы вести беспристрастное расследование, как это делали Уиллард в Гротоне в 1671 году и Коттон Матер в Бостоне в 1688 году, он вел себя скорее как обвинитель, а не как судья. Хаторн, казалось, не сомневается в том, что подозреваемые виновны, и добивался их признания настойчивыми вопросами:

“Сара Гуд, с какими злыми духами ты знакома?”

“Ни с каким”

“У тебя были контакты с дьяволом?”

“Нет”

“Зачем ты навела порчу на детей?”

“Я не наводила порчу. Мне ненавистно это”

“Тогда кого ты наняла, чтобы навести порчу?”

“Я никого не нанимала”

“В таком случае, какое существо ты наняла?”

“Никакого существа. Меня ложно обвиняют”.

Подобное произошло, когда Хаторн попросил детей посмотреть на Сару Гуд и сказать, не она ли наслала на них порчу. Они в лицо обвинили ее, “после чего короткое время ужасно страдали и мучились”. Когда они оправились от вызванных обвинением судорог, то сказали, что ее призрак приходил и мучил их, “хотя тело оставалось на значительном расстоянии”. Это было призрачное доказательство, то есть доказательство, касающееся привидения или призрачного явления обвиняемой, а не появления в телесной оболочке. Постепенно это станет основным пунктом разбирательства в суде, но сейчас нам нужно понять, почему с самого начала оно показалось расследующим дело судьям таким убедительным. Перед ними были дети, страдающие от серьезного физического заболевания, которое не имело известной физической причины, но которое врач приписал колдовству. Была злобная старуха, обвиняемая в порче. Когда дети обвинили старуху, у них немедленно начался припадок. Что могло быть более правдоподобным, чем предположение, что судороги были местью за обвинение?

Она ответила, что “один раз была испугана во сне и либо видела, либо ей приснилась индеанка, вся черная, которая уколола ее в шею и за волосы подтащила к двери дома”. Хаторн спросил, видела ли она что-нибудь еще, и она ответила, что не видела. Но некоторые из присутствующих вмешались и сказали, что она однажды сказала, что “никогда больше не будет связываться с этим лживым духом”. Хоторн немедленно понял это по-своему, поскольку именно дьявол был Принцем лжи.

“Что за лживый дух это был? Дьявол когда-нибудь обманывал тебя и был с тобой неверен?

“Я не знаю дьявола. Никогда его не видела”.

“Тогда что это был за лживый дух?”

“Это был голос, который, как мне показалось, я слышала”

“Что он тебе предложил?”

“Чтобы я больше не ходила в церковь. Но я ответила, что пойду и пошла в следующую субботу”.

Хаторн спросил, подвергалась ли она искушению и далее, и она ответила, что не подвергалась. Почему же тогда она не появлялась в церкви, спросил он. Она ответила, что была больна и не могла пойти в церковь. Но муж и другие опровергли ее. “Она не ходила на наши встречи, – сказали они, – весь этот год и еще два месяца”.

Чтобы понять, почему посещению церкви придавалось такое большое значение, нужно помнить, что в XVII столетии колдовство воспринималось как буквальное поклонение дьяволу, а потому – как соперничающая с христианством религия. Именно поэтому судьи иногда спрашивали обвиняемых, как они спросили Сару Гуд, какому богу они служат. И если обвиняемый избегал произносить имя Бога (как сделала Сара Гуд), у них была причина считать это подозрительным обстоятельством.

Допросы Сары Гуд и Сары Осборн дали основания для подозрений и дальнейшего расследования. Но основным событием первого марта стал допрос Титубы. Он начался, как и другие, но очень быстро сменил направление.

“Титуба, с какими злыми духами ты знакома?”

“Ни с какими”.

“Почему ты навела порчу на этих детей?”

“Я не наводила на них порчу”

“Кто же тогда навел?”

“Дьявол, насколько я знаю”

“Ты когда-нибудь видела дьявола?”

“Дьявол, – сказала Титуба, – приходил ко мне и просил служить ему”.

Она продолжала говорить, почти не требуя понукания судей, и дала подробное признание в колдовстве, первое из примерно пятидесяти, полученных во время судов в Салеме. О количестве и характере признаний мы поговорим позже, а пока ограничимся тем, что сказала Титуба на допросах первого и второго марта.

Дьявол явился к ней в образе человека, высокого мужчины в черной одежде с белыми волосами. Затем он являлся ей в образе животных. Он сказал, что он бог, что она должна в него верить и служить ему шесть лет, а он даст ей много красивых вещей. Дьявол показал ей книгу, а она сделала в ней отметку – “красную, как кровь”. В книге было девять отметок, две из них принадлежали Гуд и Осборн. Сара Гуд призналась Титубе, что сделала там отметку, но “Сара Осборн не сказала, она злилась на меня”. Иногда черный человек приводил с собой четырех колдуний – Гуд, Осборн и двух женщин из Бостона, имен которых она не знала. Они заставили ее пойти с ними и наслать порчу на детей. Она ездила “на палке или жерди, а за мной сидели Гуд и Осборн. Мы ездили, взявшись друг за друга, не знаю, как это получалось, потому что я не видела ни деревьев, ни дороги, но в конце концов мы оказывались на месте”. И у Гуд, и у Осборн были “знакомцы”. У Сары Гуд была кошка и желтая птица, которая “сосала ее между указательным и средним пальцем правой руки”. У Сары Осборн было существо “с крыльями, двумя ногами и головой женщины”. 29 февраля его видели дети, после чего оно обратилось в женщину. У нее также было “существо, все волосатое, с волосатым лицом и длинным носом, поэтому я не знаю, какое у него лицо”. У этого существа было две ноги “ростом оно двух или трех футов и ходит прямо, как человек, а прошлой ночью оно стояло перед камином в холле мистера Парриса”.

К концу первого допроса Титубы у детей начались приступы, и Хаторн спросил, кто наслал на них порчу. Титуба сказала, что видела тень Сары Гуд, которая их мучила, и девочки подтвердили это.

“Сейчас я ослепла, – сказала Титуба. – Я перестала видеть”.

Вскоре после этого на нее наложили заклинание, и она потеряла речь. В конце концов, у нее начались припадки.

Признание Титубы, в общем, похоже на признания в колдовстве, сделанные в другие времена и в других местах. Часть могла быть предложена судьями. Но не все признание. Оно слишком подробно и слишком оригинально в некоторых деталях, чтобы быть простым результатом наводящих вопросов судей. Ее заключительная фраза, естественно, наводит на мысль об искушенном медиуме, а потеря зрения и речи, а также припадки говорят об истерии. Наиболее вероятный вывод заключается в том, что ее признание было результатом как практики оккультизма, так и истерических галлюцинаций, таких же ярких и ужасающих, как и у пораженных детей.

Мы в точности не знаем реакцию общества. Можно много отдать, чтобы увидеть выражение лица преподобного Парриса, когда он услышал, что за существо грелось у его семейного очага. Одной из немедленных реакций было заключение трех женщин в тюрьму. Сара Осборн умерла там 10 мая. Титуба, как и последующие женщины, давшие признание, так и не предстала перед судом. Она лежала в тюрьме, пока ее не продали, чтобы заплатить за работу тюремщика, поскольку ее хозяин отказался это сделать. Сара Гуд предстала перед судом, и с ней мы еще встретимся.

Еще одной реакцией на признание Титубы было подтверждение страха общества перед колдовством, особенно страха перед тремя обвиненными женщинами. Ночью первого марта Уильям Алиен и Джон Хьюз услышали странный шум, он продолжался, пугая их, но они подошли и “увидели странное и необычное животное, лежащее на земле… Когда они приблизились, животное исчезло, и на его месте возникли две или три женщины, они стали убегать… не так, как бегут обычные женщины – они очень быстро исчезли из вида; мы их приняли за Сару Гуд, Сару Осборн и Титубу”. На следующую ночь у Уильяма Алиена опять были галлюцинации: “Сара Гуд в видимом образе появилась в его спальне и принесла с собой необычный свет; Алиен в это время находился в постели. Сара подошла и села у него в ногах. Алиен толкнул ее ногами, после чего она исчезла и свет исчез вместе с ней”. Обратите внимание, что эта галлюцинация, как и многие другие, прекращается, как только субъект способен двинуться или заговорить.

Но самым важным является то, что страх перед колдовством вообще, и перед Титубой, Осборн и Гуд в частности, был страхом, связанным с показаниями Титубы, страхом перед еще не найденными колдуньями. Кем были две женщины из Бостона? Кто сделал девять отметок в книге дьявола? Известно было только о двух – Гуд и Осборн. Признания Титубы были открытым приглашением к общественной паранойе, и не один житель Салема должен был бросать подозрительные взгляды в сторону соседки, спрашивая себя, а не она ли и есть та колдунья. Или волшебница? Но пока существовали только подозрения. Признания Титубы открыли дверь охоте на ведьм, но она пока не настала. Титубу и Осборн опять допросили 3 марта, Титубу и Гуд – 5 марта. 7 марта трех женщин отправили в Бостонскую тюрьму. Но единственное действие, предпринятое властями, было провозглашение пятницы 11 марта днем молитвы и поста, а также приглашение на консультацию священников из соседнего округа Эссекс.