Читать книгу: «Метод исключения»
Donald E. Westlake
THE AX
Печатается с разрешения литературного агентства
Andrew Nurnberg Associates International Ltd.
Copyright © 1997 by Donald E. Westlake
© Лаврешина О. Г., перевод, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Посвящается моему отцу,
Альберту Джозефу Уэстлейку,
1896–1953
Старое суеверие о том, что художественная литература «порочна», без сомнения, вымерло в Англии, но дух его сохраняется в косых взглядах, брошенных на любую историю, которая не признает более или менее прямо, что она – всего лишь шутка. Даже самый веселый роман в какой-то степени ощущает тяжесть былого запрета, направленного против литературной легковесности: его шутливость не всегда удачно выдается за ортодоксальность. Хотя люди, возможно, и стыдятся в этом признаться, все еще бытует мнение, что произведение, которое в конечном счете является всего лишь вымыслом (ибо что же еще есть рассказ?), должно в какой-то степени извиняться – отрекаться от претензии реально изобразить жизнь. Разумеется, любой здравый и зоркий рассказ отказывается это делать, ибо быстро понимает, что терпимость, дарованная на таком условии, есть не что иное, как попытка задушить, замаскированная под щедрость. Старая евангелическая враждебность к романам, столь же явная, сколь и ограниченная, которая считала их немногим более полезными для нашей бессмертной души, чем театральные пьесы, была в действительности куда менее оскорбительной.
Единственная причина существования романа в том, что он пытается изобразить жизнь.
Генри Джеймс.Искусство прозы, 1888
Если ты делаешь то, что считаешь правильным для всех вовлеченных сторон, с тобой все в порядке. Так что со мной все в порядке.
Томас Г. Лабрек, Генеральныйдиректор Chase Manhattan Bank
1
Я, собственно говоря, никогда раньше не убивал – не лишал жизни другого человека, не сводил к нулю чужое существование. Странное дело, но мне даже хотелось бы поговорить об этом с отцом, ведь у него был такой опыт, который в корпоративном мире мы назвали бы «профильной компетенцией»: он был пехотинцем во Второй мировой, участвовал в последнем марше по Франции в Германию в 44–45-м годах, стрелял в людей в темно-серой форме и наверняка ранил и, скорее всего, убил не одного. И, вспоминая потом, относился к этому совершенно спокойно.
Как вообще узнать заранее, способен ли на убийство? Вот в чем вопрос.
Разумеется, я не смог бы поговорить об этом с отцом, даже если бы он был жив. Но его уже нет: сказалось курение; рак легких настиг его в шестьдесят три года и прикончил столь же безжалостно, пусть и не столь эффективно, как сам отец – тех давних врагов в темно-серой форме.
Впрочем, вопрос не останется без ответа, не так ли? В этом, собственно, и загвоздка. Либо я смогу это сделать, либо нет. Если нет, значит, все приготовления, все замыслы, досье, которые я вел, деньги, которые потратил (и видит Бог, не мог себе этого позволить), – все это напрасно. И тогда можно все бросить: не давать больше объявлений, не строить планов, а просто позволить себе вернуться в стадо, которое бездумно бредет к большому темному сараю, где мычание наконец обрывается.
Ключевой момент настал сегодня. Три дня назад, в понедельник, я сказал Марджори, что на утро пятницы у меня назначена еще одна встреча – на этот раз на небольшом заводе в Гаррисберге, Пенсильвания, – и что я планирую в четверг доехать до Олбани, вылететь оттуда в Гаррисберг под вечер, переночевать в мотеле, добраться на такси до завода утром в пятницу, а после обеда вернуться в Олбани. Она выглядела немного встревоженной и спросила: «Это что же, нам придется переезжать? В Пенсильванию?»
«Если это станет нашей самой большой проблемой, – ответил я, – буду только рад».
Однако Марджори еще не понимает, насколько проблемы серьезны. Конечно, я делаю все возможное, чтобы скрыть масштабы катастрофы, так что не стоит ее винить: мне удается оградить ее от лишних тревог. И все же иногда я чувствую себя очень одиноким.
План должен сработать. Нужно выбраться из этой трясины, и как можно скорее. А это значит, лучше бы мне оказаться способным на убийство.
* * *
Люгер я положил в дорожную сумку, в тот же пластиковый пакет, что и черные туфли. Этот люгер когда-то принадлежал моему отцу – его единственный сувенир с войны, личное оружие, которое он забрал у мертвого немецкого офицера, застреленного ранее им самим или кем-то другим в строю. Отец извлек из люгера магазин, полный патронов, и перевез его в носке, а пистолет – в маленькой грязной наволочке, взятой из полуразрушенного дома где-то в разоренной Франции.
Насколько мне известно, отец ни разу не стрелял из этого пистолета. Для него это был просто трофей, версия скальпа, снятого с поверженного врага. Все стреляли во всех, а в конце концов остался только отец и забрал пистолет у одного из павших.
Я тоже никогда не стрелял из этого пистолета, да и из любого другого тоже. Он, честно говоря, пугал меня. Вполне возможно, что, если я вставлю магазин в рукоять и нажму на спуск, эта штука просто взорвется в руках. И все же это было оружие, причем единственное, к которому у меня был легкий доступ. Да и никаких записей о его существовании не нашлось бы, по крайней мере в Америке.
После смерти отца я спустил его старый сундук из комнаты в подвал. В том сундуке хранились его армейская форма, сложенный вещевой мешок и пачка приказов о переводе с места на место – подписанных в ту немыслимую эпоху, что завершилась до моего рождения. В ту эпоху, которую мне хочется считать проще и чище, чем наша. В ту эпоху, когда ты ясно знал, кто твой враг, и убивал именно его.
Люгер в наволочке лежал на дне сундука, под пахнущей затхлостью формой цвета хаки, обойма находилась на виду, уже не спрятанная в старом носке. Я нашел пистолет в тот день, когда принял решение, вынул его и принес вместе с магазином в свой «кабинет» – комнатку, которую мы раньше называли гостевой, пока я не стал постоянно работать из дома и мне не понадобилось место.
Я закрыл дверь, сел за маленький деревянный стол, купленный в прошлом году на распродаже у какого-то отчаявшегося домовладельца миль за десять отсюда, и принялся изучать пистолет. Он показался мне чистым и добротным, без ржавчины и явных повреждений. Взяв магазин – маленький металлический механизм, – я почувствовал неожиданную приятную тяжесть. Сзади была прорезь, в которой виднелись капсюли восьми патронов – каждый с круглым слепым глазком. Стоит ударному механизму пистолета коснуться этого глазка, и пуля отправится в свой первый и последний путь.
Неужели я смогу просто вставить магазин в пистолет, навести его на цель и нажать на спусковой крючок? Были ли тут какие-то риски? Опасаясь неизвестности, я поехал в ближайший книжный магазин (сетевой, в торговом центре), нашел и купил небольшой справочник по ручному огнестрельному оружию (еще одна трата!). В книге рекомендовалось смазать различные детали, что я и сделал с помощью универсального масла. Там же предлагалось попробовать «холостой спуск» – без патронов. Я так и поступил, и щелчок прозвучал властно и четко. Теперь у меня и вправду было оружие.
Благодаря книге я также понял, что пятидесятилетним патронам не стоит доверять, и научился разряжать и заряжать пистолет. Затем поехал в магазин спортивных товаров за пределами штата, в Массачусетс, где без всяких проблем приобрел небольшую, но увесистую коробку девятимиллиметровых и привез домой. Там я вложил восемь патронов в магазин, большим пальцем вдавливая каждый и преодолевая сопротивление пружины, а затем вставил магазин в открытую рукоять пистолета: щелк.
Пятьдесят лет этот инструмент пролежал в темноте, под бурой шерстью, завернутый во французскую наволочку, в ожидании своего часа. И вот он настал.
* * *
В прошлом месяце, в апреле, в один из солнечных будних дней я отправился на машине за тридцать с лишним миль на запад, через границу штата, в Нью-Йорк, и нашел заброшенное поле рядом с узкой извилистой асфальтированной дорогой. За полем темнел лесистый склон. Я припарковал машину на заросшей обочине и пошел через поле, неся тяжелый пистолет во внутреннем кармане ветровки.
Приблизившись к лесу, я оглянулся и не увидел на дороге ни одной машины. Тогда я достал люгер, направил его на ближайшее дерево и быстро, чтобы не дать себе времени испугаться, нажал на спуск, как было написано в книжке. Раздался выстрел.
Вот это ощущение! Я не ожидал отдачи – или не помнил, что читал о ней, – и не был готов к тому, как сильно люгер дернется вверх и назад, увлекая за собой руку; я едва не ударил себя этой штукой по лицу.
С другой стороны, звук оказался не таким громким, как я ожидал: не оглушительный грохот, но приглушенный хлопок, словно лопнула автомобильная шина.
Я, конечно, не попал в дерево, в которое целился, но зато задел соседнее: вырвалось крошечное облачко пыли, будто дерево вздохнуло. Второй раз, уже зная, что люгер исправен и не взорвется, я прицелился тщательнее, приняв стойку, которую рекомендовали в книжке: согнув колени, наклонив корпус вперед и удерживая пистолет в вытянутых руках, целясь вдоль ствола. На этот раз я попал точно в то место на дереве, куда и планировал.
Это было приятно, но впечатление немного смазалось тем, что я снова уделил слишком мало внимания отдаче. Люгер вырвался из рук и упал на землю. Я поднял его, тщательно протер и понял, что должен справиться с возникшей проблемой – если вообще собираюсь использовать эту чертову штуку. Например, вдруг мне придется выстрелить два раза подряд? Будет не очень хорошо, если пистолет окажется под ногами или, что хуже, направленным мне в лицо.
Итак, я снова принял стойку, теперь целясь в дерево подальше. Я сжал рукоять люгера крепко и, выстрелив, позволил отдаче пройти через руку, а затем и тело, так что не утратил контроля над оружием. Мощная волна пронзила все мое существо и заставила почувствовать себя сильнее. Мне это понравилось.
Конечно, я хорошо осознавал, что, уделяя столько внимания физическим деталям, я не только должным образом готовился, но и оттягивал, насколько это возможно, любые мысли о настоящей цели этих упражнений, о результате всей этой подготовки. О смерти человека. Хотя с этим придется столкнуться довольно скоро. Я понимал это тогда и понимаю сейчас.
Три выстрела, и все. Я поехал домой, почистил люгер, снова смазал его, восполнил три недостающих патрона и поместил пистолет и магазин отдельно в нижний ящик картотечного шкафа. Больше я к ним не прикасался, пока не настало время проверить, действительно ли я способен убить некоего Герберта Коулмана Эверли. Тогда я достал люгер и убрал в дорожную сумку. И, кроме обычной одежды и туалетных принадлежностей, положил туда же резюме мистера Эверли.
Герберт К. Эверли
Черчварден-Лейн, 835
Фолл-Сити, Коннектикут 06198
(203) 240-3677
ОСНОВНОЙ ОПЫТ РАБОТЫ
Управление
• Отвечал за поставки целлюлозной бумаги от канадской дочерней компании
• Координировал взаимодействие между отделом производства полимеров («Оук Крест Пейпер Миллс») и «Лореншиан Ресорсиз» (Канада)
• Контролировал графики отгрузок готовой продукции для аэрокосмической, автомобильной, осветительной и других отраслей
• Руководил производственным отделом из 82 сотрудников
• Координировал работу с отделом доставки (23 сотрудника)
Работа с персоналом
• Проводил собеседования и осуществлял найм сотрудников в отдел
• Составлял аналитические отчеты
• Рекомендовал повышение заработной платы и бонусы
• При необходимости проводил консультации
Сфера деятельности: 23-летний опыт работы на целлюлозно-бумажных комбинатах и в продажах бумажных изделий в двух корпорациях
ОБРАЗОВАНИЕ: Бакалавр делового администрирования, Бизнес-колледж Хаусатоник, 1969
РЕКОМЕНДАЦИИ: Отдел кадров «Кригель-Онтарио Пейпер Продактс». Почтовый ящик 9000, Дон-Миллс, Онтарио, Канада
В наши дни в нашей стране появилась совершенно новая профессиональная сфера – растущая индустрия «специалистов», которые обучают недавно сокращенных тому, как искать новое место. В частности, как подготовить всеобъемлющее резюме, показать себя с лучшей стороны в обостряющейся конкурентной борьбе за получение новой работы, другой работы, следующей работы, работы.
Г. К. Э. последовал совету такого специалиста, этим буквально несет от его анкеты. Вот, например, фото отсутствует. Согласно одной популярной теории, соискателям за сорок лучше не прикладывать фотографию, да и вообще не упоминать ничего, что может указать на возраст. Г. К. Э. даже не сообщает, сколько лет проработал на предыдущих местах, ограничивается лишь двумя неизбежными намеками: 23 года стажа и год выпуска из колледжа – 1969.
Кроме того, Г. К. Э. предстает – или, по крайней мере, хочет казаться – беспристрастным, деловитым и эффективным. Он ничего не пишет о семейном положении, детях или увлечениях (рыбалка, боулинг, что угодно). Ограничивается профессиональными вопросами.
Это не лучшее резюме, что я видел, но и далеко не худшее; средненькое, скажем так. Однако упомянутого достаточно, чтобы Г. К. Э. пригласили на собеседование, если какая-нибудь компания захочет нанять сотрудника уровня менеджера с солидным опытом в производстве и продаже специализированных полимерных бумажных изделий. Упомянутого достаточно, чтобы он переступил порог кабинета, скажу я вам.
Именно поэтому он должен умереть.
* * *
Самое главное – остаться абсолютно анонимным. Чтобы на меня ни на секунду не упало подозрение. Именно поэтому я так осторожен и сначала проезжаю добрых двадцать пять миль в сторону Олбани, фактически пересекая границу штата Нью-Йорк, прежде чем повернуть на юг и окольным путем вернуться в Коннектикут.
Зачем? К чему такая чрезмерная предосторожность? Мой серый «Плимут-Вояджер», в конце концов, не так уж приметен. Я бы сказал, он похож на каждый пятый автомобиль на дороге. Но что, если по стечению обстоятельств знакомый, сосед или родитель одноклассника Бетси или Билла увидит меня сегодня утром в Коннектикуте, едущим на восток, тогда как Марджори я сказал, что поеду на запад, через Нью-Йорк, а в этот час и вовсе сяду на рейс в Пенсильванию? Как бы я это объяснил?
Марджори сначала подумала бы, что у меня роман. Хотя за исключением того единственного раза одиннадцать лет назад, о котором она знает, я всегда был верным мужем, и это ей тоже известно. Но если бы она заподозрила, что я встречаюсь с другой женщиной, если бы у нее появился повод сомневаться в моих перемещениях и объяснениях, разве мне в конце концов не пришлось бы сказать ей правду? Хотя бы желая успокоить?
«Это была миссия, – пришлось бы сказать мне, – убийство человека по имени Герберт Коулман Эверли. Ради нас, дорогая».
Но секрет, которым поделились, перестает быть секретом. И в любом случае, зачем обременять этим Марджори? Она и так делает все, что в ее силах, – воплощает в жизнь идеи, позволяющие сэкономить, которые придумала в тот же миг, когда узнала, что меня увольняют.
Да, именно так. Она даже не стала ждать моего последнего рабочего дня и уж точно не стала бы ждать, пока закончатся выходные пособия. В тот самый миг, как я принес домой уведомление (бланк был желтым, а не розовым) о том, что попадаю под следующее сокращение штата, Марджори начала затягивать пояса. Она видела, как теряли доход наши друзья и соседи, и знала, чего ожидать и как с этим справляться.
Она отменила занятия по фитнесу и курсы садоводства. Отключила HBO и «Шоутайм», оставив только базовый кабельный пакет; эфирное телевидение в нашем холмистом уголке Коннектикута практически невозможно поймать. Баранина и рыба исчезли со стола, уступив место курице и пасте. Подписки на журналы не были продлены. Походы по торговым центрам прекратились, как и неторопливые прогулки с продуктовой тележкой по «Стью Леонардс».
Нет, Марджори делает свое дело, я не могу и желать большего. Так зачем же просить ее стать частью… этого? Тем более что даже после всех планов и приготовлений я не уверен, что способен пойти до конца. Застрелить этого человека. Другого человека.
Я должен, вот и все.
Вернувшись в Коннектикут значительно южнее нашего района, я останавливаюсь на заправке при круглосуточном магазине, чтобы заполнить бак, достать люгер из чемодана и сунуть его под плащ, аккуратно сложенный на переднем пассажирском сиденье. На заправке никого нет, кроме пакистанца, устроившегося за прилавком среди журналов с девушками и конфет, и на одно головокружительное мгновение мне видится решение проблемы: грабеж. Просто войти в здание с люгером в руке, заставить кассира отдать деньги и уйти.
Почему бы и нет? Я мог бы делать это раз или два в неделю до конца своих дней – или, по крайней мере, пока не дождусь социального пособия – и продолжать оплачивать ипотеку, как и учебу Бетси и Билла. Я даже вернул бы отбивные из ягненка на обеденный стол. Просто время от времени уезжал бы из дома в какой-нибудь другой район и грабил бы круглосуточный магазин. Вот это действительно удобно.
Я усмехаюсь про себя, заходя на заправку с двадцатидолларовой купюрой и разменивая ее на однодолларовые у угрюмого небритого парня за прилавком. Какая абсурдная идея. Я – вооруженный грабитель. В роли убийцы мне проще себя представить.
Шоссе все еще ведет на восток, но постепенно отклоняется к югу: Фолл-Сити находится на реке Коннектикут чуть севернее того места, где она впадает в пролив Лонг-Айленд. На странице дорожного атласа Черчварден-Лейн предстает извилистой черной линией, уходящей на запад от города, в сторону от реки. Согласно карте, я могу подъехать с севера, по второстепенной дороге под названием Уильям-Уэй, не заглядывая таким образом в сам город.
Дома на холмах к северо-западу от Фолл-Сити в основном большие и элегантные, светлые с темными ставнями в стиле Новой Англии и расположены на огромных лесистых участках. Полагаю, участки здесь по четыре акра. Я медленно еду по узкой дороге, разглядывая особняки, но ни богатеньких хозяев, ни их богатеньких детей пока не видно, хотя признаки их присутствия повсюду. Баскетбольные кольца. Две-три машины на широких подъездных дорогах. Бассейны, еще не открытые к лету. Беседки, ухоженные лесные тропинки, любовно подновляемые каменные ограждения. Обширные сады. И даже теннисный корт.
Проезжая мимо, я размышляю, многие ли из этих людей переживают то же, что и я в последнее время. И многие ли понимают, насколько зыбка почва под этими аккуратно подстриженными газонами. Пропусти день зарплаты – и почувствуешь легкую панику. Останься без зарплаты вообще – и поймешь, каково мне.
Я осознаю, что сосредотачиваюсь на этих домах, символах безопасности и довольства, не только для того, чтобы отвлечься от плана, но и чтобы набраться решимости. Мне полагается такая жизнь – в той же мере, как и всем этим чертовым людям на этой чертовой извилистой дороге, всем, чьи имена мелькают на дизайнерских почтовых ящиках и табличках в деревенском стиле.
Виндхоллы.
Кабетт.
Марсдон.
Семья Элиот.
Уильям-Уэй упирается в Черчварден-Лейн, как и показано на карте. Я поворачиваю налево. Все почтовые ящики стоят на левой стороне дороги, и первый, который я замечаю, под номером 1117. На следующих трех имена вместо номеров, а дальше виднеется 1112, так что я двигаюсь в правильном направлении.
Я приближаюсь к городу. Дорога теперь идет под уклон, дома становятся менее внушительными, здесь живет скорее средний класс, чем верхушка среднего. Подходящее место для Герберта и для меня, в конце концов. То, что ни один из нас не хочет потерять, потому что это все, что у нас есть.
Девятисотые, восьмисотые и, наконец, вот он – 835, обозначенный только номером. Г. К. Э., по-видимому, скромняга и не демонстрирует свое имя на краю участка. Почтовые ящики по-прежнему слева, но дом Эверли, несомненно, тот, что справа: с живой изгородью из туи вдоль обочины, асфальтированной подъездной дорогой, аккуратным газоном, двумя изящными деревьями и скромным белым каркасным домом, окруженным низкими вечнозелеными насаждениями и расположенным далеко от дороги. Вероятно, это здание конца девятнадцатого века с пристроенным позже гаражом на две машины и застекленной верандой по периметру.
Позади меня красный джип. Я еду дальше, не слишком быстро, не слишком медленно, и примерно через четверть мили вижу приближающегося почтальона. Вернее, почтальоншу в маленьком белом универсале, облепленном наклейками «Почта США». Она расположилась посередине сплошного переднего сиденья, чтобы можно было рулить и управлять педалями, но при этом наклоняться к правому окну и доставать до почтовых ящиков вдоль маршрута.
В последнее время я почти всегда дома, когда разносят почту, потому что испытываю острую потребность в хороших новостях. Окажись в моем ящике хорошие новости в прошлом месяце, на прошлой неделе или даже вчера, меня бы не было здесь, на Черчварден-Лейн, в погоне за Гербертом Коулманом Эверли.
Неужели и он, скорее всего, дома, выглядывает из окна и ждет почту? Боюсь, сегодня хороших новостей не будет. Сегодня – новости плохие.
Я выделил на проект Эверли целую поездку с ночевкой, потому что понятия не имел, сколько понадобится времени: мне нужно было найти и опознать его, понять, как к нему подобраться; потом заняться слежкой – пока не представится шанс действовать. Но теперь кажется, что, весьма вероятно, я смогу разделаться с Эверли почти сразу.
Это хорошо. Ожидание, напряжение, сомнения – задуманное отнюдь не воодушевляло.
Я сворачиваю на подъездную дорожку, чтобы пропустить джип, затем сдаю назад и направляюсь обратно в гору. Проезжаю мимо почтальонши и продолжаю движение. Миную дом номер 835 и еду дальше. На перекрестке поворачиваю направо, затем возвращаюсь к знаку «Стоп» на Черчварден-Лейн. Там я открываю дорожный атлас, прислоняю его к рулю и наблюдаю за появлением белого универсала почтальонши. На Черчварден-Лейн почти нет движения, как и на этой второстепенной дороге.
Грязноватый белый автомобиль движется сюда, постоянно останавливаясь. Я закрываю дорожный атлас и кладу его на сиденье позади, затем поворачиваю налево, на Черчварден-Лейн.
Сердце колотится. Я взвинчен, все нервы будто оголены. Простые действия, такие как ускорение, торможение, небольшие подруливания, становится почти невозможно выполнять. Я постоянно прикладываю лишние усилия, но не могу скоординировать движения.
Впереди мужчина переходит дорогу справа налево.
Я дышу как собака. На другие симптомы не жалуюсь, я их ожидал, но… удушье? Меня от себя тошнит. Животное поведение…
Мужчина подходит к почтовому ящику с номером 835. Я легонько давлю на тормоз. Ни впереди, ни сзади не видно никакого движения. Я нажимаю кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно опускается. Пересекаю под углом пустующую дорогу; теперь, когда окно открыто, доносится хруст шин, прохладный весенний воздух касается щеки и виска. В ушах стоит гул.
Мужчина достает стопку писем, счетов, каталогов, журналов. Закрывая почтовый ящик, он замечает мое приближение и поворачивается, вопросительно приподняв брови.
Я знаю, что ему сорок девять, но, на мой взгляд, он выглядит старше. Возможно, сказываются два года безработицы. Его усы – как по мне, слишком пышные – почти седы. Кожа бледная и тусклая, без бликов, хотя у него высокий лоб – такой мог бы блестеть под ясным небом. Волосы черные, редкие, прямые и безжизненные, с проседью на висках. Очки в темной оправе – черепаховой? – кажутся слишком большими для лица. Или, возможно, лицо слишком мало для этих очков. Под серым расстегнутым кардиганом офисная рубашка в синюю и белую полоску. Мешковатые брюки цвета хаки покрыты травяными пятнами, так что, возможно, теперь, когда у него много свободного времени, он занимается садоводством или помогает жене по хозяйству. Руки, держащие почту, на удивление грубые, с крупными суставами, будто он фермер, а не белый воротничок. Может, это не тот человек?
Я останавливаюсь рядом, улыбаясь в открытое окно. Говорю:
– Мистер Эверли?
– Да?
Я хочу убедиться. Это может быть брат или кузен.
– Герберт Эверли?
– Да. Простите, я…
«…вас не знаю», – заканчиваю я за него мысленно. Нет, вы не знаете меня и никогда не узнаете. И я тоже никогда вас не узнаю, потому что, если бы знал, возможно, не смог бы убить, и мне жаль, но это действительно необходимо сделать. Я хочу сказать: один из нас должен умереть; и я первый об этом подумал, так что выбор пал на вас.
Я вытягиваю люгер из-под плаща и наполовину просовываю его в открытое окно.
– Видите?
Эверли смотрит на пистолет, без всякого сомнения ожидая, что я хочу продать его или спросить, мол, не ваша ли это вещь? – мало ли какие мысли проносятся в голове напоследок. Он смотрит на пистолет, и я нажимаю на спусковой крючок. Люгер подпрыгивает в проеме окна, и левая линза очков Эверли разбивается, а глаз превращается в бездонную шахту.
Он падает навзничь. Просто падает. Безо всяких конвульсий. Его почта разлетается на ветру.
Я издаю гортанный звук, как будто пытаюсь произнести вьетнамское имя. Вы знаете какое: «Нг». Я кладу люгер на плащ и еду дальше по Черчварден-Лейн, удерживая дрожащий палец на кнопке окна, пока оно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, затем снова налево, и через две мили мне наконец приходит в голову сунуть люгер под плащ.
Мой маршрут продуман. Через несколько миль я выйду на межштатную автомагистраль 91, по которой направлюсь на север через Хартфорд и дальше, в Массачусетс, до Спрингфилда. Чуть севернее сверну на запад, на массачусетскую платную дорогу, ведущую в штат Нью-Йорк. Сегодня ночью я остановлюсь в недорогом мотеле возле Олбани, расплатившись наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания.
Что ж. Похоже, я на это способен.
2
Я играл по их правилам одиннадцать месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять на фабрике – после того, как получил желтый листок, но до того, как моя должность, как они выразились, «лишилась перспектив развития», – в этот период нас консультировали, обучали составлять резюме и «рассматривать варианты». Шоу разыгрывалось так, будто все мы – и компания, и ее представители, и специалисты, и консультанты, и ваш покорный слуга – вместе работаем над какой-то трудной, но достойной задачей, результатом которой должно стать мое личное удовлетворение. Чувство полноты. Счастье.
Не уходи в состоянии аффекта, а просто уйди.
Ранее, в течение года-двух, поговаривали о грядущем сокращении, и действительно, мы пережили два небольших «просеивания» персонала. Однако они были лишь прелюдией, и все это понимали. Поэтому, когда в октябре девяносто пятого мне вручили желтый листок вместе с зарплатой, я не был так шокирован, как мог бы быть, и даже поначалу не расстроился. Подход казался таким деловым, таким продуманным, таким профессиональным, что происходящее больше напоминало заботу, чем отлучение от «семьи». Но меня отлучали.
И Бог знает, я был не одинок. Численность персонала на беллиалской фабрике «Халсион Миллс» сократили с двух тысяч ста человек до тысячи пятисот семидесяти пяти, примерно на четверть. Моя линейка продукции была полностью упразднена, старый добрый Станок № 11 продан на металлолом, а задачи переданы канадскому филиалу компании. Однако долгий срок – как мне тогда казалось – в пять месяцев не только позволял искать другую работу, но и означал, что я все еще буду получать зарплату в рождественский сезон; очень мило с их стороны.
Выходное пособие, надо полагать, было щедрым – в рамках того, что сегодня считается щедрым и разумным. Мы, уволенные сотрудники, получили единовременную выплату, равную одному месячному окладу за каждые два года работы, по текущей ставке для должности. Поскольку я провел в рядах компании двадцать лет – четыре года в качестве директора по продажам и шестнадцать в качестве менеджера по продукту, – то получил выплату за десять месяцев, два из них по более низкому тарифу. Кроме того, компания предложила сохранить нашу медицинскую страховку – мы оплачиваем двадцать процентов медицинских расходов, но не страховые взносы, – на один год за каждые пять лет работы, что в моем случае составляет четыре года. Полное покрытие для Марджори и для меня плюс покрытие для Билли на два с половиной года, пока ему не исполнится девятнадцать. Бетси уже девятнадцать, так что она осталась без страховки – еще одна головная боль. Через пять месяцев страховки не будет и у Билли.
Но это не все, что мы получили при увольнении. Была также единовременная фиксированная выплата, покрывающая время отпуска, больничные и кто знает, что еще; она рассчитывалась по безумно сложной формуле, которая, я уверен, была предельно справедливой. Мой чек составил четыре тысячи семьсот шестнадцать долларов и двадцать два цента. Честно говоря, будь там девятнадцать центов, сомневаюсь, что я заметил бы разницу.
Я думаю, большинство из нас, получив уведомление об увольнении, воспринимают грядущую безработицу всего лишь как неожиданный отпуск и полагают, что почти сразу же устроятся в какую-нибудь другую компанию. Но сейчас все происходит иначе. Сокращения слишком масштабны, они затрагивают все отрасли без исключения, и количество компаний, увольняющих сотрудников, намного превышает количество нанимающих. Нас, оказавшихся за бортом, становится все больше – примерно на тысячу каждый день, – а рабочих мест, за которые мы боремся, все меньше.
Ты умещаешь характеристику, сведения о дипломах, трудовой путь – всю свою жизнь – на одной странице. Покупаешь папки из крафтовой бумаги и рулон марок первого класса. Относишь резюме в аптеку, где стоит копировальный аппарат, и делаешь тридцать копий по пять центов за штуку. Начинаешь обводить красными чернилами самые перспективные объявления о вакансиях в «Нью-Йорк Таймс».
Ты сам подписываешься на отраслевые журналы, которые раньше предоставлял работодатель, – ведь подписка не входит в пакет выходного пособия. «Палп» и «Пейпермен» – вот журналы моей отрасли, ежемесячные и довольно дорогие. Когда они были бесплатными, я редко их читал, но теперь изучаю от корки до корки. В конце концов, я должен быть в курсе дела. Я не могу позволить отрасли двигаться дальше без меня.
В обоих изданиях печатаются как объявления от работодателей, так и от соискателей. И последние пишут чаще.
По крайней мере, я никогда не был настолько глуп, чтобы тратить деньги на заметку о поиске работы.
За годы на производстве я стал экспертом в методах изготовления и применения одного конкретного вида бумаги. В этой теме я действительно разбирался и разбираюсь до сих пор. Но в самом начале, двадцать пять лет назад, когда я начинал продавцом в «Грин Вэлли», еще до перехода в «Халсион», я занимался маркетингом всех видов промышленной бумаги и изучил их досконально. Я узнал о бумаге все, пусть тема обширна и сложна.
Понимаю, многие считают бумагу скучной, поэтому не буду распространяться на этот счет, но на самом деле бумага – это далеко не скучно. Технологические процессы, миллионы способов применения…
Мы даже едим бумагу, вы знали об этом? Особый вид картона используется в производстве многих марок фабричного мороженого в качестве связующего вещества.
Суть в том, что я действительно разбираюсь в бумаге и мог бы взяться почти за любую управленческую должность в целлюлозно-бумажной промышленности, пройдя лишь минимальное обучение по конкретной специализации. Но нас, соискателей, так много, что компании не чувствуют необходимости проводить даже малейшее обучение. Им не нужно нанимать кого-то, кто просто хорош, а потом подстраивать его под свои требования. Они могут найти того, кто уже хорошо осведомлен, был обучен другим работодателем и горит желанием трудиться – на них, за не самую высокую зарплату и скудные льготы, лишь бы это была работа.
Я изучал объявления, рассылал резюме, и в большинстве случаев ничего не происходило. Никакого ответа. Никакого ответа на все те вопросы, которые неизбежно задаешь себе: «Не слишком ли высоки мои зарплатные ожидания? Может, я что-то неудачно сформулировал? Или упустил факты, о которых следовало упомянуть?»
Вот мое собственное резюме. Я решил придерживаться простоты, правды и ясности. Не скрывать возраст и не бахвалиться навыками и образованием. Но я упомянул увлечения в колледже: считаю, что полезно показать себя разносторонним человеком. Мне так кажется. Кто знает?
БЁРК ДЕВОР
Пеннери-Вудс-Роуд, 62
Фэйрберн, Коннектикут 06668
(203) 567-9491
ОПЫТ РАБОТЫ
• 1980 – наст. время Менеджер по продукту, «Халсион Миллс». Управление отделами производства и продаж специализированных продуктов из полимерной бумаги.
• 1975–1979 Директор по продажам, «Халсион Миллс». Координация работы отдела продаж в сфере специализированного применения бумаги.
• 1971–1975 Торговый представитель, «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». Изучение и презентация всех продуктовых линеек. Лучший продавец 19 месяцев из 45.
• 1969–1971 Водитель автобуса, г. Хартфорд, Коннектикут.
• 1967–1969 Армия США, специалист по информации. Навыки: машинопись, работа с радиооборудованием.
ОБРАЗОВАНИЕ: Бакалавр гуманитарных наук, Северо-Западный Университет Коннектикута, 1967. Специализация: история Америки. Участник дебатной команды. Участник легкоатлетической команды.
Иногда на резюме приходит ответ, и на мгновение сердце взлетает. Мне звонят или приходит письмо, хотя чаще звонят, и назначается встреча. Обычно где-то на северо-востоке, пусть один раз это был Висконсин, и один раз – Кентукки. Где бы то ни было, транспортные расходы оплачиваешь сам. Ты ведь очень хочешь попасть на ту встречу.
Тщательно моешься в душе, аккуратно одеваешься, пытаешься найти баланс между уверенностью в себе и приветливостью. Не хочешь быть самодовольным, но и подхалимом быть не желаешь. Встречаешься, общаешься и обсуждаешь. Возможно, даже осматриваешь завод с интервьюером, демонстрируя знакомство с оборудованием, изделиями, работой. Потом ты едешь домой… и не слышишь от них ни слова больше.
Время от времени в «Палп» или The Paperman появлялись небольшие новостные заметки о том, что такая-то фабрика объявляла о найме такого-то на одну из управленческих должностей. Текст сопровождался фотографией ухмыляющегося счастливчика. И я читал и понимал, что проходил собеседование на это место. И не мог удержаться, чтобы не изучить лицо преуспевшего парня, его глаза, его улыбку, галстук. Почему он? Почему не я?
Иногда в заметке оказывалась фотография женщины или чернокожего мужчины, и я решал, что пришло время выполнения квот, что в компании руководствовались политикой, а не коммерцией, и каким-то странным образом это заставляло меня чувствовать себя лучше. Потому что тогда это был не мой провал. Если они хотели видеть женщину или чернокожего и просто проводили формальные встречи с кандидатами вроде меня, я ничего не мог с этим поделать, так ведь? Значит, и винить некого.
Но в других случаях я чувствовал себя виноватым. Почему он, почему тот парень с неопрятной ухмылкой, или с огромными ушами, или с отвратительной стрижкой? Почему не я? Что он сделал или сказал? Что было в его резюме, чего не было в моем?
С этого все и началось. Это был первый вопрос. Что у них в резюме? Какое у них преимущество? Именно это побудило меня написать объявление.
3
Вчера я убил Герберта Коулмана Эверли, а сегодня вернулся домой с собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания. Когда я вошел в наш дом в четыре часа дня, Марджори ждала меня в гостиной. Она делала вид, что читает роман, – теперь она берет романы в библиотеке, раз у нас стало меньше журналов и фильмов, – но на самом деле ждала меня. Конечно, Марджори не знает всей глубины наших проблем, но ей известно, что проблемы есть и что я беспокоюсь.
Не дав ей рта раскрыть, качаю головой.
– Без шансов, – говорю я.
– Бёрк? – Она встает, роняя книгу на кресло. Пытается подбодрить: – Ты не можешь быть уверен.
– О, еще как могу, – отвечаю я и пожимаю плечами. Мне не нравится лгать Марджори, но выбора нет. – Я уже научился распознавать интервьюеров. А этому я просто не понравился.
– О, Бёрк. – Она обнимает меня, и мы целуемся. Я чувствую волнение, но оно недолговечно, словно подводное эхо. Не субмарина, а ее гидроакустический шум.
Я спрашиваю, думая об Эверли:
– Есть почта?
– Ничего… ничего важного, – отвечает она.
– Ну что ж.
Сейчас многие мужчины, оставшиеся без работы, вымещают разочарование на близких, особенно на женах. В семьях среднего класса избиения не редкость. Признаюсь, я и сам чувствовал эту гадкую потребность – разрушать, давать волю раздражению, просто набрасываясь на ближайшую цель.
Но я люблю Марджори, и она любит меня, и у нас всегда был хороший брак, так зачем же позволять этому внешнему обстоятельству все портить? Если уж я собираюсь наброситься на кого-то, если уж собираюсь что-нибудь разрушить, то должен сделать насилие более продуктивным. Так я и поступлю.
Выполнив вчера первый пункт плана, помимо любых других выгод, которые из этого проистекут (надеюсь, со временем), я обеспечил себе полную уверенность, что никогда не нападу на свою девочку. Никогда.
– Ну что ж, – снова говорю я, и мы обмениваемся понимающими и грустными улыбками. Я забираю чемодан в спальню, а Марджори возвращается к роману.
Зная, что она будет сидеть в гостиной с книгой, я отношу люгер и резюме Эверли в кабинет и прячу их в картотечный шкаф. Потом возвращаюсь в спальню, распаковываю вещи, раздеваюсь и принимаю долгий душ – уже второй за день. Под струями воды я наконец позволяю себе думать о Герберте Эверли.
Мужчина, порядочный и хороший мужчина, во многом похожий на меня. За исключением того, что он вряд ли кого-то убивал. Мне ужасно жаль его и его семью. Прошлой ночью я плохо спал, сегодняшний день был полон мук совести, я всерьез думал о том, чтобы бросить все это, отказаться от проекта, едва начав.
Но какой у меня выбор? Я стою под горячей водой, очищаясь, и снова и снова прокручиваю все в голове. Уравнение уже задано, и верное решение лишь одно. У нас с Марджори и детьми заканчиваются и деньги, и время. Мне нужна работа, вот и все. Я не самородок, не изобрету новую деталь, не создам собственную бумажную фабрику с нуля. Мне нужна работа.
Нас, соискателей, слишком много, и приходится мириться с тем, что я никогда не стану тем, кого выберут первым. Если бы дело было только в знаниях и опыте, в способностях и компетенции, в готовности трудиться и сноровке – нет проблем. Но нас, охотящихся за слишком малым количеством мест, слишком много, и есть другие парни, столь же опытные, настойчивые и способные, как и я. И тогда все сведется к нюансам, которые невозможно выразить словами.
Умение расположить к себе. Тембр голоса. Улыбка. Повезет, если вы и ваш интервьюер разделяете любовь к одному и тому же виду спорта. А может, ему понравится выбранный вами галстук.
Всегда, всегда, всегда найдется кто-то, кто будет на ту самую толику ближе к идеалу. В моей сфере работодателям не приходится довольствоваться вторым сортом, и я должен принять этот факт, ведь иначе стану лишь несчастнее и продолжу тянуть семью на дно. Так что мне следует смириться и научиться работать в сложившихся условиях.
Я выключаю воду, одеваюсь и иду в кабинет. Просматриваю список и думаю, что, вероятно, лучше не убивать двух людей в одном штате с разницей всего в несколько дней. Я не хочу, чтобы власти начали искать закономерности.
С другой стороны, у меня не так много времени. Я уже начал эту операцию и должен решительно двигаться к ее завершению, пока не случилось что-нибудь непоправимое.
Вот один, в Массачусетсе. В следующий понедельник я поеду на север.
4
Формально компьютер принадлежит всей семье, но на самом деле он собственность Билли, поэтому уже год как стоит в его комнате. Я подарил компьютер семье на Рождество девяносто четвертого, за год до сокращения, когда финансы были в порядке. Деньги уходили на ипотеку, налоги, учебу, еду, бензин, одежду плюс все те вещи, о которых мы тогда едва задумывались, но на которые больше не тратимся, вроде проката видеофильмов. Но деньги и поступали, и их было достаточно, чтобы покрывать траты; доходы и расходы сменяли друг друга, словно вдохи и выдохи здорового тела. Так что покупка компьютера для семьи была расточительством, но не таким уж расточительством.
Чарльз Диккенс выразил это на страницах «Дэвида Копперфилда»: «Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов и шесть пенсов – и в итоге счастье. Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов и шесть пенсов – и в итоге нищета». Он не сказал, каков итог, когда годовой доход падает до нуля, но ему и не нужно было.
Суть в том, что компьютер вошел в нашу жизнь, когда мы еще считали, что можем его себе позволить, и остается с нами по сей день – в комнате Билли, на металлическом столе на колесиках, купленном тогда же. Его спальня маленькая и забита до отказа, как это обычно бывает у подростков, но, как ни странно, она стала аккуратнее с тех пор, как туда поставили компьютер и стол. Или, возможно, Билли просто не мог в последнее время бездумно тратиться и пополнять груды добра.
Что ж. В феврале, почти три месяца назад, еще до того, как появилось какое-либо представление о плане или о том, что он вообще будет, я сделал первый шаг: направился в комнату Билли, сел перед семейным компьютером и из всего богатства доступных гарнитур и размеров шрифта выбрал подходящие для фирменного бланка. (Моим первым шагом было арендовать почтовый ящик в городке в двадцати с лишним милях от дома.)
Б. Д. ПРОМЫШЛЕННАЯ БУМАГА
ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК 2900
УАЙЛДБЕРИ, КОННЕКТИКУТ 06899
На самом деле номер почтового ящика был 29, но я добавил нули, чтобы и местное почтовое отделение, и, по ассоциации, «Б. Д. Промышленная бумага» казались солиднее. Я пошутил на этот счет с сотрудницей почты, и та нашла эту идею забавной, сказав, что у нее не возникнет проблем с размещением писем для ящика 2900 в ящик 29, поскольку во всем отделении было всего шестьдесят восемь ящиков.
Моим следующим шагом стало составление объявления, основанного на тех, которые я уже больше года обводил в разделах вакансий:
ПРОИЗВОДСТВО
ЛИНЕЙНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ
Фабрика на северо-востоке, специализирующаяся на полимерных материалах, конденсаторной бумаге и пленках, ищет сотрудника для руководства запуском производственной линии по изготовлению бумаги для электролитических конденсаторов. Обязательно знание современного оборудования. Требуется не менее 5 лет опыта работы в отрасли. Конкурентная зарплата, социальный пакет. Резюме и историю зарплат направляйте по адресу: почтовый ящик 2900, Уайлдбери, Коннектикут 06899.
Затем я позвонил в отдел рекламы газеты The Paperman, которая, как мне показалось, размещала больше подобных объявлений, чем «Палп», и договорился о публикации текста. Стоимость составила сорок пять долларов за три ежемесячных номера подряд. Женщина, с которой я разговаривал, сказала, что можно оплатить денежным переводом вместо корпоративного чека – я объяснил, что мы небольшая фабрика с малым опытом найма сотрудников из других регионов и будем оплачивать объявление из наличных средств.
Затем я снова отправился в почтовое отделение Уайлдбери, оформил денежный перевод и подписал его «Бендж Докери Третий», используя нарочито неразборчивый почерк, совершенно непохожий на мой собственный. С помощью копировального аппарата в аптеке я изготовил качественные бланки на основе созданного на компьютере оригинала и использовал их, чтобы отправить текст объявления вместе с денежным переводом в The Paperman. Письмо также было подписано Бенджем Докери Третьим.
Объявление впервые вышло в мартовском номере, который появился в последнюю неделю февраля, и уже к первому понедельнику марта, когда я заехал проверить почту, на ящик 2900 пришло девяносто семь ответов. «Эти нули точно привлекают много писем!» – воскликнула служащая. Мы вместе посмеялись над этим, и я объяснил, что пытаюсь запустить отраслевой журнал об… отраслевых журналах. Это, мол, отклик на мое объявление в нескольких специализированных изданиях.
(Я не хотел, чтобы возникли подозрения, что я занимаюсь какой-то почтовой аферой, и ко мне прислали инспектора. То, что я делал, вероятно, не было незаконным, но могло сказаться на репутации и шансах на трудоустройство.)
– Что ж, желаю удачи в этом начинании, – сказала служащая, и я поблагодарил. Она добавила: «Вы заметили, все больше людей сейчас работают на себя?» – и я согласился.
Поток писем вскоре убыл, однако не иссяк совсем и, конечно, вновь набрал силу в течение нескольких дней после выхода следующего номера The Paperman. Майский номер, последний с моим объявлением, все еще актуален, и на данный момент я получил двести тридцать один отклик. Я предполагаю, что будет еще десять – пятнадцать, и на этом все закончится.
Было захватывающе изучать резюме, видеть, сколько в них страха, сколько достоинства и мрачной решимости. А еще – сколько самодовольства и напыщенного невежества; такие люди не составляют конкуренции, по крайней мере, пока жизнь не пройдется по ним как следует.
Еще в последние месяцы в «Халсионе», когда часть моего рабочего дня занимали курсы о том, как быть безработным, один из консультантов, суровая, но энергичная женщина, чьей задачей было не только подбадривать нас, но и напоминать о суровой реальности, рассказала занимательную историю. И клятвенно уверяла, что это правда. «Несколько лет назад, – сказала она, – в аэрокосмической отрасли случился спад, и множество талантливых инженеров оказались без работы. Группа из пяти таких инженеров в Сиэтле решила создать ноу-хау, нечто, пользующееся спросом на рынке, и после множества мозговых штурмов они действительно разработали перспективный проект. Но для реализации нужны были первоначальные вложения. Инженеры уже смекнули: когда каждый пытается продать вторую машину, покупателя не найти. Они связались со всеми, с кем только могли, – родственниками, друзьями, бывшими коллегами, – и в итоге их свели с венчурными капиталистами из Германии. Те высоко оценили идею и были очень близки к соглашению. Оставалась только личная встреча. Финансисты, трое человек, прилетели в Нью-Йорк из Мюнхена, а инженеры – из Сиэтла, пересеклись в гостиничном номере и прекрасно поладили. Казалось, инженеры вот-вот получат деньги, создадут компанию и будут спасены. И тогда один из финансистов сказал: “Позвольте мне уточнить график. Когда мы дадим вам эти деньги, что вы сделаете в первую очередь?” И один из инженеров ответил: “Ну, первое, что мы сделаем, – это выплатим задолженность по зарплате”. И на этом все закончилось. Инженеры вернулись в Сиэтл с пустыми руками, а заодно и с пустыми головами. Потому что, – сказала нам эта наставница, – они не знали единственное, что необходимо знать, чтобы выжить и преуспеть. А именно: вас никто не приглашал. Никто вам ничего не должен. Работа, зарплата и хорошая жизнь среднего класса – это не право, это приз, и за него нужно бороться. Вы должны постоянно напоминать себе: “Я нужен им меньше, чем они мне”. Ставить условия не получится. Однако у вас есть навыки и готовность работать, есть ум, таланты и личные качества, данные вам Богом, и вам решать, как этим распорядиться».
Я принял эти слова близко к сердцу – возможно, отнесся к ним даже серьезнее, чем она предполагала. И я видел резюме, составленные людьми, которые не слышали ее наставлений, теми, кто до сих пор мыслит как те несчастные инженеры: мир должен мне зарплату.
Примерно четверть анкет пропитаны самомнением, пустой верой, что все должно сложиться правильно. Но проблема большинства кандидатов проще: их цель неверна.
Я составил объявление, на которое я сам мог бы откликнуться, – идеально соответствующее моему опыту, но без узкой специфики. Однако в отрасли царит отчаяние, и люди не ограничиваются вакансиями, занять которые есть хоть какой-то шанс. Они рассылают резюме оптом в надежде, что улыбнется удача. И, возможно, иногда это срабатывает.
Но только не в бумажной промышленности. Не в той специализированной области применения бумаги, в которой я являюсь экспертом. Эти люди – дилетанты в моей сфере, и они меня не беспокоят.
Но беспокоят другие. Те, чья квалификация схожа с моей, а возможно, даже чуть лучше. Люди с похожей трудовой биографией, но с образованием, которое выглядит чуть более впечатляющим. Те, по сравнению с кем я оказался бы вторым сортом, если бы объявление было настоящим.
Люди вроде Эдварда Джорджа Рикса.
ВНИМАНИЮ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫХ ЛИЦ
Меня зовут Эдвард Дж. Рикс. Я родился в Бриджпорте, штат Коннектикут, 17 апреля 1946 года. Обучался в школах Бриджпорта и получил степень в области химической инженерии в Техническом колледже Хенли, Брум, Коннектикут, в 1967 году.
Во время службы на флоте с 1968 по 1971 год я работал оператором печатного оборудования на авианосце «Уилкс-Барре», где отвечал за выпуск ежедневной корабельной газеты, а также за подготовку всех приказов и других печатных материалов. Именно там я впервые совместил свои познания в химии с интересом к специализированным видам бумаги.
После службы на флоте я был принят на работу в «Нортерн Пайн Палп Миллс», где занимался разработкой продукции с 1971 по 1978 год. Когда «Нортерн Пайн» объединилась с «Грейлок Пейпер», я был повышен до управленческой должности, на которой отвечал за несколько продуктовых линеек.
С 1991 года до весны 1996 года я руководил направлением полимерных бумажных пленок в «Грейлок»; клиентами почти исключительно были оборонные подрядчики. В связи с недавними сокращениями в военной сфере «Грейлок» свернул это направление.
В настоящее время я открыт для предложений и готов применить опыт и знания в другой прогрессивной компании в области специализированной бумаги. С 1978 года я проживаю в Массачусетсе, но не имею возражений против переезда. Я женат, и на момент написания этого письма (1997 год) все три мои дочери обучаются в университете.
ЭДВАРД ДЖ. РИКС
Беркшир-Уэй, 7911,
Лонгхолм, Массачусетс 05889
413 555-2699
5
Я нанял бы его вместо себя. Эта степень в области химической инженерии – настоящая кость в горле.
И эта его самоуверенность. И то, что он двадцать пять лет не менял работодателя, – значит, он хороший и преданный сотрудник (тогда как компания, разумеется, плохой и ненадежный работодатель, но это неважно).
Единственное, что говорит против него, – форма резюме, но этого недостаточно. Обращение «вниманию заинтересованных лиц» слишком искусственно, как и словоохотливость. Его напыщенность раздражает – то, что он «открыт для предложений» себя, и что у него три дочери «в университете», словно они все учатся в Оксфорде, а не в каком-нибудь местном колледже. Этот человек, несомненно, педант и зануда, но он идеально подходит для любой работы, для которой и я был бы очень хорош, и поэтому я ненавижу его.
Понедельник, 12 мая. За завтраком я говорю Марджори, что сегодня проведу день в библиотеке – чем я и вправду иногда занимаюсь, просматривая свежие журналы и газеты в поисках намеков на вакансии, которые, возможно, скоро появятся, но которых еще нет в колонках с объявлениями.
По понедельникам и средам Марджори отправляется на одну из двух работ с частичной занятостью. В прошлом году мы продали «Хонду-Сивик», так что мне приходится отвозить ее в офис доктора Карни, нашего стоматолога, и забирать в конце дня. Она сидит на ресепшене и получает сто долларов в неделю «в конверте». А по субботам днем Марджори – кассир в «Нью-Вэрайети», местном кинотеатре. Там выручка столь мала, что исчезает после вычета налогов. Но Марджори чувствует себя лучше, когда выходит из дома, занимается делом, а бонус в том, что мы можем смотреть кино бесплатно.
Но сегодня – доктор Карни. Я отвожу Марджори в торговый центр, где находится его офис, и оставляю ее там в десять. Теперь у меня есть восемь часов, чтобы доехать до Массачусетса, выяснить, как обстоят дела с Э. Дж. Р., и вернуться, чтобы забрать Марджори в шесть.
Но сначала нужно заглянуть домой, поскольку я не рискнул везти люгер, пока Марджори была со мной. Дома я помещаю пистолет в пластиковый пакет из аптеки, выношу к машине и кладу на переднее пассажирское сиденье. Затем еду на север.
Путь занимает сорок пять минут, до самого Массачусетса, затем поворот направо у Грейт-Баррингтона и еще около тридцати минут до Лонгхолма. По дороге я то и дело вспоминаю Эверли и события прошлой недели. Теперь кажется, что все прошло настолько гладко, насколько вообще было возможно. Повезет ли мне сегодня? Смогу ли я снова просто последовать за почтальоном и будет ли Э. Дж. Р. доставлен прямо мне в руки?
(Я, конечно, не знаю, что произошло после того, как я оставил Эверли, и думаю, что пытаться выяснить это опасно. Стрельба не показалась значимой журналистам из «Нью-Йорк Таймс», а новости в единственной другой газете, которую я читаю, «Джорнал», нашем местном еженедельном издании, навряд ли затронут Фол-Сити. Наше кабельное не транслирует местные каналы, но я сомневаюсь, что Эверли попал в телевизионные новости.)
Судя по дорожному атласу Массачусетса, Лонгхолм находится примерно в двадцати милях к западу от Спрингфилда и к северу от массачусетской платной дороги. Беркшир-Уэй – еще одна извилистая черная линия (что снова намекает на холмы), уходящая прочь из городка, на этот раз на север. Мне предстоит длинный объезд, чтобы избежать людного центра, но я думаю, что это того стоит. И все-таки уже почти двенадцать часов, когда я наконец поворачиваю на Беркшир-Уэй.
Местность сельская, по пути встречаются настоящие фермы. Частные дома в основном большие, но без претензий, словно жителям нечего доказывать соседям. Вокруг расчищенные поля и широкие долины, видно далеко – не то что в Коннектикуте с его лесистыми взгорьями. Логнхолм не ощущается как пригород, вероятно, потому, что находится чуть дальше от Нью-Йорка, Бостона, Олбани и других центров северо-востока.
7911 Беркшир-Уэй оказывается современным домом традиционной планировки по правую сторону дороги. Вероятно, он был построен после Второй мировой войны, когда парни вернулись домой, чтобы создать нас, беби-бумеров, которых пятьдесят лет спустя настигнет буря и вышвырнет за борт общественного порядка.
Я немного удивлен видом участка и разочарован в Э. Дж. Р. с его «дочерями в университете» – тон резюме не сочетается с желтым алюминиевым сайдингом, зелеными пластиковыми ставнями и спутниковой тарелкой, торчащей рядом с домом, как эрегированный член. У основания здания – чахлые кустики и несколько фруктовых деревьев, посаженных будто бы случайно, но вдоль границы между жалким газоном и дорогой ничего не растет.
Широкая дверь гаража на две машины открыта, когда я проезжаю мимо, и внутри пусто. Никого нет дома. Черт.
Я еду дальше. Через четверть мили монастырская школа предоставляет мне удобную парковку, чтобы развернуться. Я возвращаюсь и ищу неприметное место для слежки. В отличие от прошлого раза, почтовый ящик находится на той же стороне дороги, что и дом, так что у меня будет меньше времени, когда Э. Дж. Р. выйдет за почтой. Если он дома. Если он выйдет за почтой. Если почту еще не доставили.
Следующий за домом Рикса участок, в стороне, куда я теперь направляюсь, – пустое поле, заросшее кустарником и низкими соснами, с табличкой «Продается» на столбе у дороги: белые буквы на красном фоне, телефон добавлен черным маркером. За ним – еще один дом, похожий на дом Э. Дж. Р., построенный примерно в то же время, вероятно, тем же застройщиком. За годы к нему прилепили несколько дополнительных комнат, в какой-то момент подновили штукатуркой вместо алюминия и покрасили в цвет кабачка. На некошеном газоне стоит большая металлическая табличка местного агента по недвижимости – «Продается», и у участка заброшенный вид, словно семья уехала жить в дом поменьше, подешевле и поближе к управлению социального обеспечения.
Я поворачиваю на подъездную дорожку покинутого дома, немного сдаю назад и останавливаюсь. Отсюда хороший вид на участок Э. Дж. Р. за выставленным на продажу полем. Я постарался не загораживать «Вояджером» табличку «Продается»: пусть редкие прохожие думают, что я жду агента.
Неплохо было бы перекусить, но я не хочу прерывать дежурство – вдруг удастся закончить работу сегодня? В воображении я вижу, как к дому 7911 подъезжает автомобиль, из него выходит мужчина, направляется к почтовому ящику, я приближаюсь – и все кончено.
Забирает ли он почту, еще сидя за рулем? Заезжает ли в гараж, прежде чем выйти из машины? И сразу ли закрывает гаражную дверь? Иду ли я за ним с люгером в руке или под курткой?
Я могу только гадать. И ждать. Когда придет время, я пойму, как действовать.
Минуют три часа, ничего не происходит, а я уже едва терплю голод. Возможно, я без работы и в отчаянии, но все еще не привык пропускать обед. И все же меня гложет мысль, что, если я покину свой пост, Э. Дж. Р. появится тут же и благополучно скроется в доме до моего возвращения.
Двадцать минут четвертого. Серый минивэн «Виндстар», очень похожий на мой «Вояджер», медленно проезжает мимо, и я вижу, что полная женщина средних лет за рулем смотрит на меня с ненавистью. Просто с ненавистью. Я моргаю, не понимая ее враждебности. Она проезжает дальше, затем останавливается у почтового ящика – того самого, перед домом Э. Дж. Р. Это миссис Рикс?
Похоже на то. Я вижу, как она перебирается на правый край сиденья «Виндстара», открывает почтовый ящик, забирает письма. Затем заезжает в гараж, и дверь опускается.
Итак. Вполне возможно, она вовсе не проявляла враждебности, а просто внимательно меня разглядывала. Если, как я надеюсь, она предположила, что я потенциальный покупатель, ждущий риелтора, то просто хмуро изучала меня как возможного соседа.
Но вопрос в том, где ее муж? Она закрыла гараж, значит, не ждет, что он приедет в ближайшее время. Может, он все это время был дома? Например, он болен, подхватил весеннюю простуду.
Или, может, он на собеседовании и не вернется еще пару дней.
Уже поздно. Я очень голоден, и мне еще нужно успеть в торговый центр, чтобы забрать Марджори в шесть. Теперь я вижу, что сегодня здесь ничего не случится. День прошел впустую.
Я не могу позволить себе слишком много таких бесполезных дней. Всю эту операцию следует провести как можно быстрее и чище, без небрежности и лишнего риска. Покончить со всем, пока условия не изменились. И все же сегодня здесь ничего не случится.
Что теперь? Как ни странно, завтра у меня собеседование в Олбани, в компании, которая специализируется на этикетках для жестяных банок. Я не особо надеюсь на успех, поскольку это вне моей специализации, и уж наверняка за последние годы сократили немало экспертов по этикеткам. Но кто знает? Может, и повезет.
Что ж, если так и случится, я больше не появлюсь здесь, на Беркшир-Уэй, верно? И Э. Дж. Р. так никогда и не узнает, какой же он счастливчик.
Но если не повезет, что тогда? Я не смогу продолжить в среду – это второй рабочий день Марджори у доктора Карни, и в следующий раз мне лучше уехать из дома гораздо раньше. Очевидно, почту доставили до того, как я наведался сюда.
Значит, в четверг. Я вернусь в четверг. Если, конечно, к четвергу уже не стану экспертом по этикеткам для жестяных банок.
6
Когда я впервые получил в руки кипу резюме – и они продолжали поступать, – то почувствовал, как теперь понимаю, некое триумфальное ощущение власти. Я провел этих людей, своих конкурентов, выведал их секреты. А они даже не догадывались, кто скрывается за номером почтового ящика, не знали, что я есть, что таюсь в темноте, наблюдаю за ними. Я был подобен скряге, сгорбившемуся над золотом – папками с резюме в кабинете; я торжествовал втайне даже от Марджори, никто не ведал о власти, что была в моих руках, никто не знал о трюке, который я провернул.
Но та первоначальная эйфория неизбежно должна была рассеяться, оставив после себя лишь вопросы. Так и случилось. Что я буду делать со всей этой грудой? Чем в конечном счете эти резюме помогут мне? Или они просто лишат меня последней надежды, когда, читая одно за другим, я буду понимать, что их составители подходят для работы чуть лучше, чем я. Только посмотрите на всех этих людей, достойных, состоявшихся, готовых работать. Посмотрите, как их много, и посмотрите, как мало должностей, которые они стремятся получить.
Так тайная радость от собственной изобретательности сменилась столь же тайным разочарованием. Я, возможно, сдался бы тогда, бросил бы все – это было, конечно, до возникновения моего нынешнего плана – и, вероятно, отказался бы от всякой надежды найти работу и удержаться на прежнем уровне жизни. Я, возможно, погрузился бы в отчаяние, будь у меня выбор.
Но его не было. Не было тогда и нет сейчас. Я продолжал двигаться к цели лишь потому, что не оставалось ничего другого. И кто знает, многие ли из тех, чьи резюме лежат передо мной, находятся в том же состоянии? Они продолжают эту безнадежную борьбу, но лишь потому, что нет иного выхода. Мы в этом подобны акулам: если перестанем плыть, то просто утонем.
Самоубийство не вариант, я не рассматривал его ни на секунду, хотя знаю, что некоторые безработные думали о нем, а некоторые и совершили. (Мир, в котором мы живем, начался пятнадцать лет назад, когда уволили всех авиадиспетчеров, и по их рядам прокатилась волна самоубийств, вероятно, потому, что они чувствовали себя более одинокими, чем мы сейчас.) Но я не хочу убивать себя, не хочу останавливаться. Я хочу продолжать, даже когда продолжать невозможно. В этом вся суть.
Так или иначе, я чувствовал себя настолько подавленным, насколько это вообще возможно, мне было очень трудно собрать достаточно энергии, чтобы разослать собственное резюме. Но как раз тогда одна статья в «Палп» привлекла мое внимание и заставила мозг снова работать.
Это была очередная статья о мимолетном успехе в нашей увлекательной индустрии. Когда я работал в «Халсионе», то лишь закатывал глаза, натыкаясь на подобные заметки, но теперь читал их медленно и внимательно, даже подчеркивая отдельные умные фразы; мне нужно было оставаться в курсе дел в отрасли. Никогда не позволяй себе стать человеком вчерашнего дня – это одно из основных правил.
Итак, эта конкретная статья в «Палп» была посвящена новому методу производства на заводе в штате Нью-Йорк, в городе Аркадия. Компания «Аркадия Процессинг» была стопроцентной дочерней компанией одного из крупнейших производителей бумаги в Америке, одной из тех фирм, что зарабатывают миллионы на туалетной бумаге и салфетках. Но сама «Аркадия» была историей успеха, поэтому владельцы оставили ее в покое.
Бо́льшую часть века «Аркадия» специализировалась на производстве сигаретной бумаги из табачных отходов – обрезков и стеблей, оставшихся после изготовления сигарет. В начале двадцатого века были разработаны различные способы обработки этого материала – это сложно, потому что табачные волокна очень короткие, – и полученная бумага изначально применялась для укрепления кончика сигар, чтобы их можно было кусать. Позже один из сортов этой бумаги стали отбеливать и насыщать воздухом, чтобы использовать в качестве обертки для обычных сигарет, и именно этот продукт выпускала «Аркадия».
Несколько лет назад, как выяснилось, руководство «Аркадии» пришло к выводу, что не стоит и дальше полагаться на удачу в табачной промышленности, и они начали искать другую область для диверсификации. Область, которую они нашли, к моему изумлению, оказалась связана с той самой специализированной полимерной бумагой, над которой я работал последние шестнадцать лет!
Автор статьи писал, что, вместо того чтобы конкурировать с фабриками, уже работающими в этой сфере и считающими, что у них есть превосходный продукт и новейшие методы производства (ошибка: это была в точности та система, что мы установили в «Халсионе» еще в девяносто первом), «Аркадия» решила покорять зарубежные рынки. Благодаря НАФТА на связь вышли мексиканские производители, которые оказались в восторге от продукции и могли себе ее позволить. А заполучив клиентов в Мексике, шефы «Аркадии» обратили взор дальше на юг и теперь сотрудничали с компаниями по всей Южной Америке.
Это была настоящая история успеха, одна из немногих в наши дни, и читать о ней было очень горько и сладко одновременно. Но особенно меня заинтересовало краткое интервью с неким Аптоном Фэллоном, менеджером производственной линии. Фэллон, которого все знали по второму имени, Ральф, отвечал на вопросы о технологических процессах и своем прошлом; он работал в «Аркадии» все это время, начав почти тридцать лет назад за станком в цеху табачной бумаги, по-видимому, сразу после школы.
Аптон «Ральф» Фэллон занимал мою должность. Я прочитал статью, перечитал ее, и у меня не осталось сомнений. Он занимал мою должность, и в честном соревновании ее получил бы я, а не он. Конечно, в статье было не так много информации о нем, как было бы в резюме – этому ублюдку не нужно было резюме, он уже занял мое место, – но сказанного и подразумеваемого было достаточно, чтобы составить ясное представление, и я был лучше него. Я это знал. Это было очевидно. И все же он занимал мою должность.
Я не мог не помечтать о ней. Если бы, скажем, Фэллона уволили за пьянство или за адюльтер с работницей цеха? Если бы он заболел какой-нибудь изнурительной болезнью вроде рассеянного склероза и вынужден был оставить работу? Если бы он умер…
А почему бы и нет? Люди умирают постоянно. Автомобильные аварии, сердечные приступы, пожары из-за керосиновых обогревателей, инсульты…
Что, если бы он умер или просто слег? Разве в «Аркадии» не были бы рады увидеть меня, гораздо более квалифицированного для этой самой должности?
Я мог бы убить его, если бы это было необходимо.
Я подумал об этом скорее как о гиперболе. Но потом подумал об этом снова и задался вопросом: а может, я все же не преувеличиваю? Я осознавал, насколько плоха моя ситуация, понимал, насколько маловероятно, что дела улучшатся, знал, что положение станет еще более отчаянным, знал, сколько стоит учеба Бетси в колледже и сколько будет стоить учеба Билли, заканчивающего школу в этом году. Я знал, каковы мои расходы, знал, что доходов не предвидится, и теперь увидел того единственного человека, который стоял между мной и безопасностью. Аптона «Ральфа» Фэллона.
Разве я не мог бы убить его? Я имею в виду, серьезно. В целях самообороны, в самом деле. Ради семьи, нашего быта, ипотеки, будущего, меня самого – всей моей жизни. Это самозащита. Я не знаю этого человека, он для меня ничто. Если честно, в этом интервью он производит впечатление придурка. Если альтернатива – отчаяние, поражение, изматывающая нищета и ужас, сковывающий всех нас, Марджори, Бетси, Билли и меня, почему мне нельзя убить его, этого сукиного сына? Как я могу не убить его, учитывая, что поставлено на карту?
Аркадия. Аркадия, Нью-Йорк. Я нашел ее в дорожном атласе, и она оказалась так близко. Это было похоже на знак. Не дальше пятидесяти миль отсюда, прямо за границей штата. Такое расстояние можно преодолевать по пути на работу, мне даже не пришлось бы переезжать.
Журнал «Палп» и дорожный атлас раскрыты на моем столе. Тишина в доме, дети на учебе, и этот день – один из тех, когда Марджори в офисе доктора Карни. Грезы.
Именно тогда я впервые вспомнил о люгере, лежавшем на дне отцовского сундука. Именно тогда я впервые представил, как направляю пистолет на человека и нажимаю на спусковой крючок.
Смог бы я это сделать? Смог бы я убить человека? Но люди делают такое каждый день, по куда менее веским причинам. Почему я не смог бы, когда ставки так высоки? Моя жизнь. Ставки не могут быть выше.
Грезы. Я бы поехал в Аркадию, штат Нью-Йорк, с люгером на соседнем сиденье. Нашел бы фабрику и Фэллона – у меня нет его фотографии, ее не напечатали в «Палп», но это решаемо, мы же просто грезим, – нашел бы его, проследил за ним, дождался бы возможности и убил его. И подал бы заявку на его должность.
И здесь мои грезы рушились, рассыпались в прах у ног. Удовольствие вновь сменялось отчаянием. Потому что я знал, что произойдет дальше, если реальность последует за моими мечтами, если Аптон «Ральф» Фэллон действительно освободит ту должность – по своей воле или по моей.
Конечно, я лучше него. В любом состязании между нами работа по праву стала бы моей, без всяких сомнений. Но мы не соревнуемся и никогда не будем. Соревнование, как только Фэллон будет устранен, развернется между мной и той стопкой резюме.
Кто-то другой получит мою работу.
Я снова просмотрел стопку, отбирая кандидатов, которых боялся, и в тот первый раз был настолько пессимистичен, что отложил более пятидесяти анкет – эти соискатели превосходили меня и наверняка бы получили работу в «Аркадии». Что, конечно, было ошибкой, преувеличением их достоинств и недооценкой своих – за меня думало всего лишь уныние. Но проблема оставалась неразрешимой. И реальной.
Мне стало так тошно к тому моменту, что я не мог больше оставаться в кабинете. Я вышел из дома и, чтобы убить время, принялся разбирать хлам в гараже – как только мы продали «Сивик», место, которое он занимал, тут же начало заполняться барахлом, – но мыслями продолжал возвращаться к Аптону «Ральфу» Фэллону, сытому и довольному, гордому и уверенному. Занимающему мою должность.
Я не мог заснуть той ночью. Я лежал в постели рядом с Марджори, размышляя, скорбя, испытывая фрустрацию, и лишь когда первые лучи солнца очертили оконные рамы, я наконец погрузился в сон, полный тревожных сновидений, ужасов в духе Босха. Я рад, что не помню своих кошмаров; их отголосков и так достаточно.
Но в конце концов я погрузился в сон, и когда три часа спустя пробудился с холодным рассудком, то знал, что делать.
7
Четверг. Я выезжаю в четверть девятого утра, сказав Марджори, что мне нужно кое-что доделать после собеседования во вторник в Олбани и что сегодня вечером я, возможно, вернусь домой поздно.
Собеседование. Что ж, конечно, я не получил ту работу, мне так и не суждено постичь все тонкости производства этикеток для консервных банок, так что я снова направляюсь в Лонгхолм.
Я не получил ту работу и не ожидал, что получу. Просто еще одно провальное собеседование. Но все же непохожее на предыдущие. Это было первое собеседование, на которое я отправился с новой тетивой в луке – с этим планом (если я смогу заставить всю эту сложную штуку работать и не растеряю решимость), и, как следствие, взглянул на происходящее иначе. Я вел себя более бесстрастно, вот в чем дело. Я увидел ситуацию со стороны.
И увиденное лишь усилило мое отчаяние. Я понял, что Бёрк Девор, этот Бёрк Девор, человек, которым я стал за полвека жизни, недружелюбен.
Нет, я не какой-то злобный мизантроп. Я просто недостаточно дружелюбен. В молодости, в школе, а потом в армии, я всегда мог приложить усилия, чтобы стать частью компании, но это никогда не было для меня по-настоящему естественным. За те четыре года, что я провел в разъездах, предлагая компаниям промышленную бумагу «Грин Вэлли», я действительно научился быть продавцом – улыбчивым, веселым, пожимающим руки, хлопающим по плечу, убеждающим собеседников, что рад их видеть, – но мне это всегда давалось с трудом.
С трудом. Я не прирожденный «рукопожатель» в духе «здорово, старина» и никогда им не был. В те годы я старательно собирал шутки, запоминал их и пересказывал клиентам. Я непременно выпивал одну-другую стопку водки за обедом, чтобы расслабиться перед послеобеденными визитами. В те дни я пил слишком много, и если бы продолжил работать продавцом, то, наверное, уже умер бы от цирроза.
Именно поэтому та должность менеджера, та продуктовая линейка, которой я стал руководить, спасла меня. Я управлял ею и отвечал за нее, и от меня ожидали приветливости, но с некоторой отстраненностью, не только дружелюбия, но и контроля – и это мне подходило просто идеально.
То, что я должен делать теперь, как я понял во вторник, – это снова стать продавцом. Резюме лишь откроет мне дверь, если повезет. Вся моя трудовая биография, вся моя жизнь до сих пор – это просто инструмент продаж, предлог, чтобы меня впустили. А собеседование – моя презентация; и то, что я собираюсь продать, – это я сам.
Я недостаточно хорош в этом. Какие бы навыки продавца в прежние дни я ни выработал, они атрофировались, исчезли. Эта роль как плохо сидящий костюм, от которого следовало давным-давно избавиться.
Неужели я снова начну заучивать глупые анекдоты, рассказывать их интервьюерам? Перешучиваться с секретаршами? Расточать сердечные комплименты по поводу часов, стола, туфель? Я просто не знаю, как вновь стать тем человеком.
Среди кандидатов, резюме которых собраны в моей картотеке, многие – продавцы. Еще бы.
Я сделаю это однажды, когда придет время. Я сделаю это с интервьюером из «Аркадия Процессинг» после безвременной кончины Аптона «Ральфа» Фэллона. Я буду рассказывать тому парню анекдоты, будьте уверены. Я буду восхищаться его галстуком, делать комплименты секретарше и трогательно умиляться семейным фотографиям на столе. Я буду продавать, черт побери.
Но не сейчас. То – потом, а сейчас – дорога в Лонгхолм. Я знаю эту дорогу лучше, чем в понедельник. Движение слабое, так что я останавливаю «Вояджер» на том же месте, перед выставленным на продажу домом цвета кабачка, довольно рано, без четверти десять.
И первое, что я вижу, – флажок на почтовом ящике Э. Дж. Р. поднят: он положил туда письма для отправки. Я не стал подъезжать к его участку, прежде чем припарковаться, и с этого ракурса сложно понять, открыта ли гаражная дверь, но я вижу поднятый флажок. Это значит, что почту еще не забрали, так что есть шанс, надежда, что сегодня за ней выйдет сам Э. Дж. Р. Люгер лежит на сиденье рядом со мной, под сложенным плащом, и ждет. Мы оба ждем.
Двадцать минут ничего не происходит. На Беркшир-Уэй пусто, изредка проезжают фургоны и пикапы. Я вижу их впереди или в зеркале заднего вида – и вот они исчезают.
И тут прямо позади меня резко тормозит машина. Серая и знакомая, в зеркале она кажется огромной. Я гляжу на нее и на мгновение поддаюсь ужасу: меня поймали, разоблачили, и случилась катастрофа; Марджори и дети повторяют в шоке: «Мы и не знали, что ты такой!..» А в это время женщина в расстегнутой серой куртке на молнии выпрыгивает из подъехавшей машины и бежит ко мне.
Эта женщина – та самая, что с ненавистью смотрела на меня в понедельник: миссис Рикс! Что, черт возьми, она делает? Она что, читает мысли?
День прохладный, облачный, стекла «Вояджера» закрыты. Женщина подбегает к моей стороне, кричит, жестикулирует, невероятно злая и расстроенная. Но из-за чего? Я слышу ее вопли, но не могу разобрать слов. Я смотрю на нее сквозь стекло и боюсь ее, боюсь всей этой ситуации, боюсь открыть окно.
Она грозит мне кулаком. Она яростно голосит. Внезапно она отскакивает, обегает переднюю часть минивэна, рывком открывает пассажирскую дверь, просовывает внутрь заплаканное лицо, испещренное красными пятнами, и орет:
– Оставь ее в покое!
Я смотрю на нее с разинутым ртом.
– Что?
– Ей всего восемнадцать! Как ты мог воспользоваться… У тебя совсем стыда нет?
– Я не… – Она приняла меня за кого-то, перепутала, это ошибка, но я слишком растерян, чтобы поправить. – Я не… Вы не того… Это не… – Но тогда что я здесь делаю, если не преследую ее дочь?
– Слушай меня! – кричит она, заглушая мое мычание. – Неужели ты думаешь, я не могу поговорить с твоей женой, что бы там Джуни ни твердила? У тебя совсем нет самоуважения? Неужели ты не можешь просто оставить ее в покое?
– Я не тот человек, которого вы…
– Ты убиваешь ее отца!
О, Боже. О, вытащи меня, позволь мне убраться отсюда.
Мое молчание – ошибка. Теперь миссис Рикс будет уговаривать меня, пытаться убедить мерзкого женатика средних лет держаться подальше от ее восемнадцатилетней дочери.
– Есть врачи, – говорит она, пытаясь казаться спокойной и участливой. – Ты мог бы поговорить с… – Теперь она собирается сесть рядом со мной и смахивает плащ, мешающий ей, с сиденья, и мы оба смотрим на пистолет.
И оба испытываем настоящий ужас. Она оборачивается ко мне, и в ее взгляде я читаю весь этот бульварный сценарий. Одержимый похотью пожилой любовник явился, чтобы убить родителей нимфетки.
Я поднимаю руку.
– Я… – Но что я могу сказать?
Она кричит. Звук грохочет внутри салона, столь сильный, что, кажется, отбрасывает ее назад, прочь из автомобиля. Она поворачивается и, продолжая вопить, бежит по дороге к своему дому.
Нет, нет, нет, нет, нет. Она видела меня, она знает мое лицо, она заметила люгер. Так нельзя, это не должно произойти, все рухнет, если она сейчас уйдет. Я хватаю люгер, выпрыгиваю из «Вояджера» (по крайней мере, в отличие от миссис Рикс, догадываюсь захлопнуть дверь) и бегу следом.
Я веду сидячий образ жизни, я был менеджером шестнадцать лет, корпел за своим столом, прохаживался вдоль линии, ездил на машине на работу и с работы. И тем более малоподвижным я стал после того, как меня вышвырнули. Я здоров, но не атлет, и бег мгновенно выматывает. Задолго до того, как мы оказываемся у желтого алюминиевого дома, я задыхаюсь.
Но и она тоже. Она тоже не в форме и пытается одновременно бежать и кричать. И размахивать руками. У нее была хорошая фора, но я уже не так сильно отстаю – и настигаю, когда мы сворачиваем на неказистый газон и устремляемся к входной двери. Миссис Рикс кричит: «Эд! Эд!» – но прежде чем добирается до крыльца, я приставляю люгер прямо к ее подпрыгивающему затылку и стреляю, и она падает замертво на газон, как сверток, как вещевой мешок, и по инерции ее куртка задирается, закрывая дыру, которую проделала пуля.
Изможденный, выдохшийся, я опускаюсь на одно колено рядом с ней и поднимаю взгляд – открывается входная дверь. Я вижу того, кто, должно быть, был ее мужем. Эд, Э. Дж. Р., мой Э. Дж. Р. Его удивленное лицо маячит в проеме, и я вскидываю пистолет и стреляю, и пуля с глухим лязгом врезается в алюминий рядом с дверной коробкой.
Э. Дж. Р. захлопывает дверь и убегает вглубь дома.
Пошатываясь, почти падая в обморок, я заставляю себя подняться и бросаюсь вперед, к крыльцу. Дергаю ручку – заперто.
Он сейчас там, набирает 911. О боже, это ужасно, это полный бардак, это катастрофа, как я вообще мог подумать, что способен на такое, эта бедная женщина, ее не должно было…
Я не могу этого допустить. Он не должен позвонить, я не позволю, я должен добраться до него, я просто должен до него добраться.
Гараж открыт. Сюда, внутрь, найти его, найти его. Я шатаюсь как пьяный, пока бегу вдоль фасада и через зияющий широкий проем. Справа от меня – дверь в дом. Она не должна быть заперта. Я спешу к ней, размахивая люгером, и в тот миг, когда добегаю, она открывается, и Э. Дж. Р. выскакивает наружу!
Что он делает? Что он задумал? Он собирался уехать отсюда на машине и был так потрясен, что даже не вспомнил о телефоне? Мы смотрим друг на друга, и я стреляю ему в лицо.
На этот раз ужасно неаккуратно. Кровь повсюду, лицо изуродовано, тело – спутанный клубок на полу гаража, одна рука отброшена назад, через порог.
Больше никого нет дома? Дочери в университете? Или со своими сомнительными кавалерами? Как я ненавижу их за то, что устроили эту неразбериху, довели мать, и она приняла меня за кого-то другого, напала, отчитала, обнаружила пистолет. Где теперь та чистота, та эффективность, та безличность?
Я весь дрожу. Потею, и мне холодно. С трудом убираю люгер во внутренний карман ветровки, а затем бегу, прижимая его левым предплечьем.
Я не знаю, есть ли машины на дороге, понятия не имею, наблюдает ли за мной тысяча людей или вообще никто. Я знаю только, что есть газон с тем ужасным мертвым мешком на нем, есть пустое поле и есть «Плимут-Вояджер».
Я уезжаю, сжимая руль изо всех сил, потому что трясутся руки. Все тело дрожит. Я заставляю себя ехать в течение десяти минут, не превышая скорость и соблюдая правила дорожного движения. Прочь из этого района. Затем наконец позволяю себе свернуть на грунтовую дорогу и там, вдали от жилых домов, даю тряске овладеть мной. Тряске и страху.
Лицо той женщины. Воспоминание о том, как она бежала, поднятый пистолет, и затем ее падение. Ее муж, вытаращивший глаза, застигнутый страхом и горем.
Это ужасно. Ужасно. Но что я мог сделать? С того мгновения, как она отдернула плащ, мог ли принять иное решение?
Чему я положил начало? На какой путь ступил?
Бесплатный фрагмент закончился.
