Читать книгу: «О Иерусалим!»

Name: О Иерусалим!
ISBN: 978-5-17-171996-8

Шрифт:

Published by special arrangement with Renaissance Literary & Talent (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

Larry Collins, Dominique Lapierre

O Jerusalem!

Издательство CORPUS ®

Как нам петь песнь Господню на земле чужой?
Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня, десница моя;
прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя,
если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего.
Песня изгнанных детей израиля на реках вавилонских
Пс.136:4–6

Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!
Иисус, созерцающий иерусалим с масличной горы
Мф. 23:37

О Иерусалим, избранный Аллахом из всех земель Его! В нем – избранные рабы Его. Из него распростерлась земля, и из него свернется, словно свиток… Роса, сходящая на Иерусалим, – лекарство от всякой болезни, ибо она из райских садов.
Бурхан ад-дин аль-Фазари

Введение

Результатом моего литературного сотрудничества с Ларри Коллинзом были два бестселлера, которые прочитали миллионы людей по всему миру: «Горит ли Париж?», книга, подробно повествующая о судьбоносной неделе августа 1944 года, когда Гитлер поклялся устроить ад во французской столице, и «Или я одену тебя в траур» – история гражданской войны в Испании, увиденная живым и страстным взглядом молодого крестьянского парня, которому суждено было стать самым известным испанским матадором под именем Эль Кордобес.

И вот в то самое время, когда мы начали размышлять, какую еще книгу можно было бы написать, я принял приглашение прочесть в Тель-Авиве лекцию о чудесном спасении Парижа в последние месяцы Второй мировой войны. У меня никогда не было случая увидеть Иерусалим, поэтому я схватил такси ради короткой экскурсии по священному городу, прежде чем самолет унесет меня обратно в Париж. Кто бы мог подумать, что эта поездка продлится три года?

На узкой дороге, которая петляет от Тель-Авива через Иудейские горы, я обратил внимане на десятки сгоревших грузовиков, разбросанных по обочинам. Некоторые были украшены цветами, на других красовались надписи на иврите и памятные таблички. Я спросил водителя об этих изувеченных останках, выстроившихся вдоль дороги в Иерусалим. Его реакция была почти возмущенной: разве я никогда не слышал о трагедии, которая развернулась здесь весной 1948 года? Он остановил машину возле обломков одного из грузовиков и дрожащим голосом, полным чувства, начал свой рассказ.

Весна 1948 года. Всего за несколько недель до рождения Государства Израиль Иерусалим оказался окружен вооруженными арабо-палестинскими ополченцами во главе с харизматичным Абд аль-Кадиром аль-Хусейни. Более ста тысяч евреев оказались в священном городе в ловушке без еды и воды и были готовы капитулировать. Чтобы предотвратить катастрофу, тогдашний лидер еврейской общины в Палестине Давид Бен-Гурион реквизировал все грузовики и служебные автомобили, какие только мог раздобыть, чтобы доставить отчаявшемуся населению воду и продовольствие. Ночью 23 марта 1948 года колонна из более чем трехсот грузовиков, за рулем которых были недавно прибывшие из Европы иммигранты, отправилась в сторону Иерусалима.

Получив предупреждение от разведчиков, Хусейни отправил в атаку своих ополченцев, которые напали на конвой, словно волна саранчи, сжигая грузовики, убивая водителей и разграбляя драгоценные припасы. Той ночью правили бал огонь, кровь и ненависть. В Иерусалим не просочилось ни капли воды и ни крошки еды. Кладбище сожженных машин, окаймлявшее с той роковой ночи дорогу в Иерусалим, стало немым свидетелем, хранящим воспоминания об ужасных днях, когда Государство Израиль едва не погибло, не успев родиться.

Трагическая история автоколонны воспламенила мое воображение: именно эту историю мы с Ларри должны рассказать в нашей следующей книге. Я мог представить себе мужчин и женщин, стискивавших рули своих грузовиков, когда вокруг них разверзался ад. Большинство, вероятно, только что вырвались из гитлеровских лагерей смерти и с трудом пробрались через разоренную войной Европу, чтобы сесть на нелегальный корабль в Землю Обетованную – но лишь для того, чтобы умереть здесь, на пустынной дороге, при попытке спасти своих голодающих братьев в Иерусалиме. Затем перед моими глазами внезапно предстал вечный город, величественно возвышающийся вдалеке во всем своем великолепии, словно раскинувшийся посреди лунного ландшафта.

Какое зрелище! Таксист сделал мне еще один великолепный подарок, остановившись прямо на вершине Масличной горы. Перед нами предстало огромное скопление куполов, минаретов, колоколен и террас, переплетенных в лабиринте переулков и тайных проходов, составлявших сердце Старого города Иерусалима, столицы Авраама, Давида и Соломона, приюта Иоанна, Марии и Иисуса, желанной добычи для Готфрида Бульонского, Саладина, Алленби и его британцев, короля Трансиордании Абдаллы и его Арабского легиона – и, совсем недавно, для Моше Даяна и его десантников.

Мне повезло. Я приехал в пятницу. Молитвы мусульман закончились, толпы мужчин, замотанных в куфии, и женщин, одетых в вышитые палестинские одежды, покидали мечети на эспланаде Аль-Харам аш-Шариф. Мелодичные призывы муэдзинов на вершинах минаретов только что смолкли. Через несколько мгновений солнце скроется за Иудейскими горами, выстроившимися вдоль горизонта. Внезапно вечерний воздух древнего города наполнил резкий звук еврейских шофаров, возвещающий о начале Шаббата. Несколько мгновений спустя, чуть только сгустились сумерки, христианские церкви в свою очередь отметили колокольным звоном святой час Ангелуса – вечерней молитвы. Именно там, посреди многозвучной славы Божьей, я впервые встретился с Иерусалимом. Я не мог не думать обо всех жертвах, которые во имя Бога были принесены этому городу на всем протяжении его бурной истории.

Наша новая книга должна будет рассказать лишь об одной странице этой долгой истории – странице, на которой трагедия автоколонны с продовольствием была всего лишь сноской. Пусть повествование охватывает двадцать лет и включает раздел Палестины, уход британцев, рождение Государства Израиль и начало конфликта между арабами и евреями.

Я побежал к телефону и позвонил Ларри в Америку. Он был так воодушевлен идеей, что прыгнул в первый же самолет, чтобы присоединиться ко мне в Иерусалиме.

Мы знали, что наше исследование будет долгим, трудным и сложным из-за страсти и ненависти, которыми пропитаны эти места. Нам предстояло копать глубоко, чтобы установить факты и историческую правду всех сторон, позволяющие написать книгу на такую взрывоопасную тему.

К выполнению этой пугающей задачи мы приступили в довольно необычной обстановке. После Шестидневной войны израильтяне Майлз и Гита Шероверы устраивали приемы для израильской элиты в своей роскошной иерусалимской резиденции. Их званые обеды, славившиеся изысканной китайской кухней, привлекали видных политических деятелей, бизнес-магнатов, военных и религиозных лидеров, важных иностранных сановников, выдающихся представителей художественной и литературной интеллигенции. Получить приглашение на ужин к Шероверам считали за честь, к тому же там всегда было весело. Именно там мы встретили Вивиана Герцога, бывшего в далеком 1948 году начальником штаба знаменитой 7-й бригады, которой Бен-Гурион приказал разблокировать дорогу на Иерусалим, Эзера Вайцмана, который, пилотируя первый истребитель Израиля, обстрелял египетскую бронетанковую колонну, двигавшуюся к Тель-Авиву, Моше Даяна, только что занявшего со своими десантниками Старый город Иерусалима, а в 1948 году – палестинские города Лидду и Рамлу.

Археолог Игаль Ядин, специалист по рукописям Мертвого моря, тоже был завсегдатаем у Шероверов. Двадцатью годами ранее Ядин, молодой офицер Хаганы (еврейской подпольной армии в подмандатной Палестине), получил от Бен-Гуриона приказ предотвратить капитуляцию Иерусалима. Он рассказал нам, как во время яростного спора отказывался подчиниться старому вождю, приказавшему использовать все силы для спасения Иерусалима в тот момент, когда египтяне были на пороге Тель-Авива, а сирийцы ворвались в Израиль с севера. «Я родился в Иерусалиме! – кричал он Бен-Гуриону. – Моя жена в Иерусалиме. Там мои отец и мать. У меня с этим городом даже больше связей, чем у вас. Но сегодня нам нужны все наши силы, чтобы справиться с опасностями, которые еще серьезнее тех, что грозят Иерусалиму!» Услышав эти слова, старый вождь сурово нахмурился. «Он еще глубже погрузился в кресло, посмотрел мне прямо в глаза и отчетливо и безапелляционно повторил приказ: ты предотвратишь падение Иерусалима», – рассказывал Ядин.

Еще одним постоянным гостем Шероверов был полноватый джентльмен средних лет, его голубые глаза светились умом. Эхуд Авриэль, хотя его имени не слышали большинство израильтян, был одним из отцов-основателей Израиля. Он только что вернулся из долгой поездки в Африку, где наладил жизненно важные связи между своей страной и черным континентом. Совсем недавно премьер-министр Голда Меир назначила его послом в Риме – но эта официальная миссия была прикрытием для тайного возобновления работы подпольных иммиграционных сетей, ведущих из Европы в Израиль. Премьер-министр выбрала Авриэля для такой сложной задачи не случайно. Этот скромный и тихий человек был вдохновителем и организатором двух ключевых операций, способствовавших созданию Государства Израиль: массовой подпольной иммиграции европейских евреев и приобретения оружия, которое помогло спасти страну.

Ларри и меня сразу же заинтересовал этот сдержанный человек. Он пригласил нас воспользоваться аскетичным гостеприимством Неот-Мордехая, кибуца в Галилее, где в 1938 году начались его рискованные похождения молодого иммигранта в Палестине. Это сообщество производителей яблок и сандалий, окруженное эвкалиптовыми деревьями и вездесущими сирийскими пушками, более тридцати пяти лет было домом для непоколебимого воина Израиля. Авриэль и его жена Ханна, крепкая уроженка Вены и мать их троих детей, помогали создавать кибуц. Темной ночью 1938 года, под носом у британской полиции, они построили там первые бараки. Затем с помощью двух или трех десятков других европейских иммигрантов и пары ослов они осушили окрестные болота, которые кишели змеями и комарами.

Феноменальная память Авриэля, его любовь к подробностям и природный талант рассказчика настолько очаровали Ларри и меня, что наши беседы с ним продолжались днями и ночами.

Благодаря харизматичному актеру, выбранному на роль Давида Бен-Гуриона, режиссер Эли Шураки смог показать непреклонное желание спасти Иерусалим, пылавшее в сердце отца-основателя Израиля.

Старик, очевидно, должен был стать одним из ключевых объектов нашего исследования. Ни один историк, журналист или писатель никогда не брал у него подробного интервью о тех днях, неделях и месяцах, в течение которых судьба созданной им страны лежала на его отнюдь не богатырских плечах.

В сентябре 1967 года Бен-Гурион уже не был премьер-министром Израиля. Он удалился в Сде-Бокер, кибуц на краю пустыни Негев. Эхуд Авриэль, твердо веривший в наш проект, сумел организовать интервью с ним. Это был невероятный подарок, потому что старый вождь больше никого не принимал. Наша встреча должна была продлиться три часа, но затянулась на три недели. Три недели, в течение которых нам удалось восстановить в мельчайших подробностях мысли и решения Бен-Гуриона на протяжении важнейших недель осени и зимы 1947 года и весны 1948 года, когда Израилю грозило уничтожение.

Приехав в Сде-Бокер, мы застаем Бен-Гуриона за весьма необычным занятием: он стрижет овцу. Отец-основатель Израиля, так же, как и все остальные члены общины, должен вносить вклад в работу кибуца, где он решил прожить свои последние годы вдали от посторонних глаз и шума внешнего мира. Присутствие Эхуда Авриэля помогает нам сразу же установить с ним контакт. Бен-Гурион бросает свои ножницы и овец и дает нам знак идти за ним. Мы входим в небольшую комнату со скромной мебелью. Позади простого деревянного стола стоит книжный шкаф. Там, на трех застекленных полках, хранится настоящее сокровище – полсотни блокнотов, в которые Бен-Гурион день за днем – почти час за часом – записывал свои идеи, размышления и действия за весь интересующий нас период. Анализ бесценного сокровища этой пещеры Али-Бабы в сочетании с крепкой памятью этого необыкновенного человека даст нам возможность из первых рук узнать о личных качествах, поступках и роли одной из ключевых фигур на колоссальной странице современной мировой истории, которую мы решили исследовать и описать.

Не пытаясь скрыть своего воодушевления, Бен-Гурион погружается в наши беседы, которые быстро становятся незабываемыми, ошеломляющими и захватывающими путешествиями в самую суть Истории. Мы путешествуем во времени и вновь застаем его в детстве в Польше; в момент его первого знакомства с сионистами; во время его первого путешествия в Иерусалим; вновь переживаем его почти мессианское желание создать еврейское государство; читаем его первую речь, написанную на туалетной бумаге в ночь раздела Палестины; ощущаем его одержимость поиском оружия, столь необходимого для выживания; вместе с ним принимаем решение вопреки советам большинства ближайших советников и вопреки возражениям Соединенных Штатов объявить о рождении Израиля – и решение поставить на карту все ради спасения Иерусалима…

Мы исписываем блокнот за блокнотом, пытаясь угнаться за потоком информации, который вызвали наши вопросы. Если возникает хоть малейшее сомнение, старик встает, чтобы вытащить соответствующий документ и прочитать свои записи, или просто молча думает, прежде чем ответить. Время от времени в комнату входит житель кибуца с подносом бутербродов, мисками йогурта и стаканами свежего апельсинового сока. Мы пируем в чертогах самой Истории.

Это только начало. Несколько дней спустя Эхуд Авриэль везет нас на своем маленьком зеленом «фиате» в скромный дом в рабочем квартале Западного Иерусалима. Две большие американские машины, набитые здоровенными полицейскими и ощетинившиеся антеннами, которые молчаливо охраняют в остальном неприметную улицу, – единственные явные признаки того, что здесь живет важная персона. Голда Меир – премьер-министр Израиля. Для своих семидесяти лет она очень энергична. Она приглашает нас на кухню, уставленную коллекцией блестящих кастрюль и сковородок.

«Завтрак готов!» – объявляет она легендарным голосом, который приводил в трепет столь многих журналистов.

Перед каждым из нас ставят кружку кофе и тарелку свежеиспеченных пирожных, которые наполняют ароматом всю комнату. В квартире не видно никаких следов слуг или помощников: в Шаббат мама Израиля – единственная хозяйка своих личных владений. Она так взволнована возвращением в прошлое со своим старым другом Авриэлем, что забывает потушить сигарету, прежде чем зажечь новую. Вскоре мы обнаруживаем, что пишем свои заметки, окруженные дымовой завесой.

Голда прочитала «Горит ли Париж?» на иврите и приветствует нас комплиментом, который трогает до глубины сердца. «Вот как надо рассказывать историю», – прямо говорит она. Такое вступление поможет нам выкроить время для длинных интервью из ее плотного графика. Как и Бен-Гурион, Голда Меир ни с кем не обсуждала подробности этих событий; она заново переживает для нас свои приключения осени 1947 года и весны 1948-го. Эти приключения побудили Бен-Гуриона заявить: «Когда будут писать историю нашего времени, летописцы отметят, что именно благодаря еврейской женщине родилось еврейское государство».

Пока табачный дым заполняет каждый дюйм крошечной кухни, мы засыпаем Голду вопросами о ее исторической поездке в Соединенные Штаты в ноябре 1947 года для сбора средств на покупку оружия, необходимого для будущего выживания Израиля. Поглощая литры кофе, мы с трудом поспеваем за всеми завораживающими подробностями, которые Голда рассказывает о своих странствиях из конца в конец Америки. Мы с Ларри сумели найти текст речи, которую она произнесла перед собранием американских евреев, не озабоченных, как ей показалось на первый взгляд, выживанием евреев Иерусалима. Ларри не колеблясь читает сияющей Голде эти драгоценные строки, которые мы позже включим в нашу книгу. Как-то я осмелился спросить у нее, не случалось ли ей во время этой изнурительной поездки терять надежду.

«Да, был такой момент, – отвечает она. – Во Флориде, в Палм-Бич. Когда я смотрела на всех этих элегантных дам перед сценой, разодетых в шубы и драгоценности, под мерцающей луной, освещающей ночное небо через эркерные окна столовой, я не могла не думать о молодых солдатах Хаганы, дрожащих от холода во тьме Иудейских гор. Меня охватило волнение. Я решила, что эти люди не хотят слышать о войне и смерти в Палестине. Я ошибалась. Еще до конца вечера все эти элегантные гости, ошеломленные тем, что я им сказала, пожертвовали более полутора миллионов долларов: этого было достаточно, чтобы купить новую шинель каждому солдату Хаганы».

В фильме «О Иерусалим!» отражено несколько значимых эпизодов, которые попали в нашу книгу благодаря тем долгим беседам на кухне первой леди Израиля. Один из них касается ее последней встречи с сэром Аланом Каннингемом, последним британским верховным комиссаром, утром 14 мая 1948 года, за несколько минут до его отъезда и окончания тридцатилетнего правления Британии в Палестине. Их отношения никогда не были простыми, однако когда они прощались в саду резиденции Каннингема, британский генерал позволил себе нарушить протокол и дать несколько личных советов своей энергичной гостье. «Кажется, я припоминаю, что у вас есть дочь в кибуце в Негеве», – сказал он ей. А затем добавил: «Будет война, и у этих поселений нет никакой надежды выжить. Египтяне раздавят их, несмотря на их мужество. Не будет ли разумно, если вы посоветуете ей перехать к вам?»

Хотя Голда была тронута этим советом, она лишь улыбнулась, прежде чем ответить: «Спасибо, сэр Алан, но у каждого мальчика и девочки во всех поселениях есть матери. Если каждая мать заберет оттуда своего ребенка, то кто же останется, чтобы остановить египтян?»

Вскоре мы стали постоянными гостями на колоритной кухне премьер-министра Израиля. Она явно получала удовольствие, удовлетворяя наше бесконечное любопытство. Режиссер Эли Шураки переносит на экран одну из самых трогательных глав нашей книги, когда, переодевшись арабской женщиной, Голда отправляется в Амман, чтобы безнадежно просить мира у короля Трансиордании Абдаллы. «Дорога в Амман была забита бронированными колоннами, медленно петляющими к реке Иордан под покровом темноты, – вспоминала она в разговоре с нами. – В последнюю минуту перед отъездом я сказала Бен-Гуриону, что готова отправиться в ад, если почувствую, что смогу спасти жизнь хотя бы одного из наших молодых еврейских солдат. Король принял меня в большой круглой зеленой приемной своего дворца. Он казался уставшим и нервным».

История встречи посланницы из Иерусалима и арабского монарха должна была стать одним из главных открытий нашей книги. Более двух часов Голда отчаянно пытается убедить Абдаллу не идти войной на еврейское государство, которое вот-вот должно родиться. Она настаивает, что еврейский народ – его единственные истинные друзья в регионе. Голда запомнила каждое слово ответа короля. «Я знаю это, – ответил король. – У меня нет никаких иллюзий: я верю всем сердцем, что Божественное Провидение привело вас сюда, возвратив вас, семитов, изгнанных в Европу и разделивших с ней ее прогресс, на семитский Восток, который нуждается в ваших знаниях и инициативе. Но сегодня условия иные. Резня в Дейр-Ясине разожгла сердца арабского народа. Теперь я не сам по себе. Сегодня я всего лишь член коалиции из пяти стран».

Фильм передает отчаяние Голды при этих словах. Она вспомнила, что ответила единственному арабскому лидеру, который все еще мог предотвратить конфликт: «Ваше величество, – сказала она, – еврейский народ терпеливо ждал две тысячи лет. Теперь настал час рождения его государства. Если мы не сможем прийти к какому-то компромиссу, то, боюсь, война действительно неизбежна».

Выслушав это, король печально кивнул: «Наша судьба теперь в руках Аллаха».

Они пожали друг другу руки. Голда ясно помнила, каким увидела арабского монарха, прощаясь с ним. Это был, как она нам призналась, «маленький человек в длинном белом одеянии, грустно махавший мне на прощание с верхних ступеней своего дворца».

Ни Давид Бен-Гурион, ни Голда Меир никогда не позволяли никому так глубоко копаться в их личных воспоминаниях. Два архитектора Израиля никогда никому не разрешали так препарировать их мысли; они никогда не описывали так подробно ежедневную, ежечасную борьбу, когда судьба молодого еврейского государства висела на волоске, завися от прибытия в последнюю минуту нескольких сотен винтовок, спрятанных под грузом лука, или от обнаружения небольшой извилистой тропы через скалистые Иудейские горы, которая спасет голодающих защитников Иерусалима от вторжения окружающих город арабских бойцов.

Эти два политических гиганта были лишь первыми в армии людей, у которых мы брали интервью. К концу нашего исследования мы встретились с более чем тысячей евреев, арабов, британцев, американцев и французов. Мы искали свидетелей не только в Израиле и во всех арабских государствах, но и по всему миру.

Однажды, стремясь точно воссоздать детали арабского вторжения в Израиль 15 мая 1948 года, я приезжаю в Багдад, чтобы взять интервью у командующего арабскими коалиционными силами, иракского генерала по имени Исмаил Сафват-паша. Чтобы добраться до его дома, мне нужно пересечь печально известную площадь, где всего неделей ранее были публично повешены три израильских шпиона. Солнце светит так сильно, что я лезу в карман и достаю матерчатую шляпу. И тут же лицо моей жены искажается от ужаса – на шляпе крупно, яркими буквами написано «Шалом Израиль». Я забыл, что купил ее в кибуце в Галилее.

Встреча с иракским генералом позволила нам точнее передать наэлектризованную атмосферу, царившую среди лидеров арабской коалиции, поклявшихся уничтожить Государство Израиль. Фильм Эли Шураки воссоздает одну известную сцену из нашей книги, бурное совещание в Дамаске, когда палестинский лидер Абд аль-Кадир аль-Хусейни приходит просить глав арабских государств дать ему больше оружия, чтобы сбросить евреев в море.

«О Иерусалим!» станет первой объемной книгой, которая попыталась отразить точки зрения всех вовлеченных сторон, будь то евреи, арабы, британцы или американцы. Нам удалось найти вдову Хусейни, Вахиджу, в пригороде Каира. Она была самой преданной сподвижницей своего мужа. Она показала нам шкафы, корзины для белья и другие вещи, которые ее муж использовал в качестве тайников, чтобы прятать свой драгоценный запас винтовок, пистолетов, детонаторов и взрывчатых веществ, готовясь к войне в Палестине. Она рассказала нам, как, прощаясь с мужем в последнее утро, вложила в его руку миниатюрное издание Корана. Она попросила мужа хранить его в нагрудном кармане, над сердцем, как «защитный талисман». Она отвела нас на балкон, с которого смотрела, как он уходил в последний раз, а их четверо детей прижимались к ней. Глядя ему вслед, Вахиджа надеялась, что серый костюм, который он носил, – костюм, который они купили вместе в Каире в мирные времена, – послужит ему в другие мирные дни. Он, улыбаясь, помахал в ответ и забрался в машину, которая должна была отвезти его в Иерусалим.

Вахиджа позволила нам прочитать последнее письмо, полученное ею от мужа несколько дней спустя, сразу после того, как Хусейни и его люди захватили стратегическую деревню Кастель, которая контролировала дорогу в Иерусалим. «Любимая Вахиджа, мы только что вписали в историю большую и славную страницу, – писал он. – Наше достижение потребовало дня и ночи страшных жертв… Враг полон решимости, но, иншалла, победа будет за нами!»

Через несколько недель после встречи с вдовой Хусейни нам удалось отыскать в галилейском кибуце Узи Наркиса, израильского офицера, опознавшего в апреле 1948 года изрешеченное пулями тело палестинского предводителя в дымящихся руинах арабской деревни Кастель, которую Хагана только что отвоевала. В нагрудном кармане его рубашки лежал миниатюрный Коран.

Верный нашей книге, Эли Шураки добросовестно воссоздает на экране жестокую битву: солдаты Хаганы и ополченцы Хусейни рвут друг друга на куски ради контроля над Кастелем. Нам удалось реконструировать этот решающий бой благодаря помощи нескольких участников с обеих сторон, включая учителя Бахджата Абу Гарбие, который был с Хусейни, когда он погиб, и Узи Наркиса, упомянутого выше.

Однажды мы постучались в дверь огромного монастыря в Латруне. Именно среди мирных виноградников этой святой обители произошла битва между солдатами Хаганы и бедуинами Арабского легиона. Монах махнул нам рукой, приглашая войти. Отец Марсель Детайер вместе с двадцатью братьями тридцать лет прожил в этом монастыре, стоявшем на перекрестке единственной дороги в Иерусалим. Король Абдалла считал это место настолько важным стратегически, что послал свой знаменитый Арабский легион занять его, как только было провозглашено Государство Израиль. В эмоциональной сцене фильма монахи в коричневых одеждах и арабские легионеры в куфиях встречаются в часовне. Отец Марсель вел дневник в те ужасные дни в мае 1948 года, когда арабы и евреи противостояли друг другу в виноградниках и пшеничных полях библейской долины Аялон, где некогда Иисус Навин приказал солнцу остановиться. Этот дневник, в сочетании с рассказами очевидцев-монахов, позволил нам подробно описать сражение, в ходе которого еврейские иммигранты, только что прибывшие на корабле «Каланит», скудно вооруженные и почти без военной подготовки, атаковали укрепленные позиции опытного Арабского легиона в отчаянной попытке разблокировать дорогу на Иерусалим.

Еврейские и арабские бойцы не подозревали, что их ужасная рукопашная схватка происходила прямо над подземным лабиринтом, заполненным необычными сокровищами. Монахи провели нас по этим туннелям, в которых весной 1948 года было достаточно алкоголя, чтобы привести даже самых свирепых воинов в бесчувственное состояние. В тайных винных погребах Латрунского монастыря хранилось 78 тысяч литров поммара и шабли, 26 тысяч литров коньяка и 12 тысяч литров вермута, кюрасао и мятного ликера. А расследование привело нас к выводу, что в разгар битвы еврейские солдаты были обязаны своим успехом не столько собственной храбрости, сколько внезапному появлению самого неожиданного союзника: рой пчел, разъяренный запахом пороха, налетел на арабских легионеров и заставил их покинуть доминирующую позицию над монастырем.

Я мог бы стать таксистом в Иерусалиме, потому что к концу нашего исследования изучил каждый переулок, каждое здание, каждый кусок стены в городе. Мы с Ларри неустанно искали среди этих древних камней мотивы, заставившие такое множесво людей разного происхождения и вероисповедания отдать свои жизни ради завоевания древних стен Иерусалима. Снова и снова мы были потрясены страстью, звучавшей в каждом слове разных действующих лиц, у которых мы брали интервью, когда они рассказывали о своем участии в борьбе за священный город.

Фавзи аль-Кутуб в 1948 году был молодым иерусалимским арабом. Двадцать лет спустя, когда мы встретились с ним в пригороде Дамаска, его глаза при упоминании священного города вспыхивали дьявольским огнем. У него всегда была только одна страсть – убить как можно больше евреев. В возрасте пятнадцати лет аль-Кутуб уже объявил евреям войну, бросая самодельные гранаты, сделанные из старых турецких снарядов, в автобусы линии № 2 в Иерусалиме. Излюбленными целями этого предшественника нынешних террористов-смертников были синагоги, многолюдные рынки, автобусные остановки. Фильм воссоздает его последнюю атаку на Хурву, старую синагогу, где пытались укрыться последние выжившие евреи Старого города.

В 1948 году в Иерусалиме были десятки таких аль-Кутубов. Двадцать лет спустя мы находили их в ходе тщательных поисков, которые приводили нас в самые отдаленные уголки арабского мира. Иногда нам удавалось убедить некоторых из этих людей вернуться на места своих нападений. В нескольких случаях у нас даже получалось свести еврейских и арабских главных героев лицом к лицу. Эти необычные встречи иногда заканчивались невыразимо трогательным примирением давних врагов.

Однажды, просматривая архивы Trans World Airlines, мы обнаружили имя Эхуда Авриэля среди пассажиров рейса, вылетевшего из Тель-Авива в Париж 3 ноября 1947 года. Авриэль направлялся в Прагу, чтобы купить оружие и боеприпасы, которые в конечном итоге позволят Израилю защититься от вторжения арабских армий. Чуть ниже в том же списке наше внимание привлекло другое имя. Пассажир Абдул Азиз Керин, капитан сирийской армии, также направлялся в Прагу в тот же день, чтобы купить для своего правительства оружие, которое должно было сбросить израильтян в море.

Двадцать лет спустя нам удалось разыскать таинственного сирийского офицера и договориться с ним о встрече в пригороде Дамаска. Его откровения стали одной из наших сенсационных находок и прекрасной иллюстрацией нашего желания написать по-настоящему беспристрастную книгу – книгу, которую широкая аудитория могла бы читать не только в Израиле, но и в арабских странах, да и во всем мире. Книгу «О Иерусалим!» в конечном итоге прочтут более пятидесяти миллионов человек, и критики единогласно признают ее действительно объективным и непредвзятым историческим трудом.

Решив взяться за историю резни в Дейр-Ясине, эпизода, весьма болезненного для коллективной совести израильтян, мы понимали, что спровоцируем резко негативную реакцию многих наших еврейских читателей. Ашер Бен-Натан, тогдашний посол Израиля во Франции, умолял нас об этом не рассказывать. Несколько лет спустя Менахем Бегин, бывший боец Иргуна, успевший к тому времени стать премьер-министром Израиля, повторил ту же просьбу.

Фильм показал историю этой трагедии с той же смелостью и объективностью, к которым мы стремились, когда впервые изложили ее на бумаге. В небольшой гостинице с видом на Лозанну Жак де Рейнье, представитель Красного Креста и первый свидетель, прибывший в деревню после резни, передал нам записи из своего личного дневника, где он до мельчайших подробностей описал увиденное. Только после подтверждения этого бесценного свидетельства бывшими бойцами Иргуна и группы Штерна, а также выжившими арабами из уничтоженной деревни, мы доверили эту историю бумаге.

Одно можно сказать наверняка: книга и фильм, в которых этот трагический эпизод был бы пропущен, утратили бы всякую достоверность.

Мы постоянно прилагали все усилия, чтобы сохранять беспристрастность в ходе исследований. В любой момент личная страсть кого-то из свидетелей или трагизм описываемой ситуации могли склонить наш рассказ в пользу той или иной стороны. Британцы, с которыми мы беседовали, не очень-то помогли нам в поисках истины. У каждого из них были свои собственные мнения и предпочтения, иногда в пользу евреев, иногда в пользу арабов.

Исследование последних минут их правления в Иерусалиме оказалось настоящим приключением, полным сюрпризов. Солдаты его величества оставили после себя противоречивые воспоминания: одни отдавали банки консервов голодающим евреям, чтобы те кормили кошек и собак, которых они не могли взять с собой, другие по личной инициативе отдавали свое оружие арабским друзьям. Одним из самых интересных эпизодов был визит сэра Алана Каннингема, последнего верховного комиссара Палестины, к раввину Вайнгартену, старшине Еврейского квартала Иерусалима. Двадцать лет спустя глаза старого раввина блестели от слез, когда он описывал нам явление «этого британского генерала, чопорного и гордого в своей тщательно отглаженной форме, впервые за две тысячи лет передающего ключ от Сионских ворот в руки евреев». Это была одна из многих захватывающих сцен нашей книги, достоверно воссозданных в фильме Шураки.

Из всех свидетельств, собранных в ходе исследования, мало что тронуло нас так, как воспоминания о создании бригады из иммигрантов, выживших в нацистских лагерях смерти и лишь недавно прибывших в Палестину на пароходе «Каланит». Фильм блестяще реконструирует этот эпизод. Нам удалось найти Цви Гуревича, офицера, которому было приказано превратить разношерстную компанию полуживых людей из разных концов Европы в сплоченную боевую часть. Голосом, дрожащим от волнения, этот суровый сабра рассказывал, в какое он пришел изумление, когда обнаружил, что его новое войско оказалось живой Вавилонской башней, где единственным языком, которого не понимал никто, был иврит. «Я позвал польского сержанта, моего секретаря, и велел ему переводить мои приказы на польский и идиш. Все мои младшие офицеры были сабрами, как и я, говорили только на иврите. Как, черт подери, они поведут в бой людей, которые не понимают их приказов? У нас было так мало времени, что я сказал им: мы должны использовать ту же методику, какую используем с детьми, – научить их всего нескольким основным словам. Словам, которые позволят им сражаться и выживать». Гуревич описал, как несколько часов спустя он услышал странный гул, доносившийся из лагеря, где собрались иммигранты. Это был шопот сотен голосов, повторяющих по слогам команды на иврите. Новые рекруты с «Каланита» старательно учили приказы, которые они снова услышат через несколько часов, когда будут идти на Иерусалим, вооруженные только старыми британскими винтовками, которыми они по большей части даже не умели пользоваться.

Мы были на полпути к завершению нашего исследования, когда получили телеграмму, сообщавшую, что король Иордании Хусейн желает встретиться с нами в своем дворце в Аммане. Мы уже были знакомы с иорданской столицей, где провели несколько недель, опрашивая бывших офицеров Арабского легиона, в частности полковника Абдуллу Телля, который руководил завоеванием Старого города Иерусалима при короле Абдалле.

Король Хусейн принимал нас в той же круглой зеленой приемной, где двадцать лет назад его дед Абдалла принимал Голду Меир, переодетую арабской женщиной.

Король с горечью упомянул ту роковую встречу, которая могла бы предотвратить войну между арабами и евреями. Мы почти физически ощущали присутствие в комнате двух главных героев. Хусейн был мрачен, чтобы не сказать – удручен. Недавняя война июня 1967 года, в которую он неразумно вверг свою страну, навсегда положила конец мечте его деда стать королем Иерусалима. Он говорил о трагедии палестинских беженцев. Иордания приняла так много этих отчаявшихся людей, что почти стала палестинской колонией. Без решения этой проблемы нельзя было надеяться ни на какой мир в регионе. Он также поделился с нами надеждой, что наша книга будет по-настоящему беспристрастной. По его мнению, по-настоящему беспристрастная книга могла бы послужить делу мира. Она могла бы пролить свет на историю конфликта и, возможно, даже несколько успокоить страсти, обуревавшие всех вовлеченных в него. Я спросил, что для него истинная беспристрастность. Он в задумчивости покачал головой и наконец беспомощно воздел руки к небу.

Я сказал ему, что задавал тот же вопрос молодой палестинке, которая работала у нас переводчицей в течение трех лет, пока мы занимались исследованием. Она тоже выражала надежду, что наша книга будет объективной. И однажды я спросил ее, что значит, по ее мнению, быть «объективным». Глаза молодой женщины внезапно вспыхнули огнем, когда она отвечала: «Быть объективным, Доминик, значит быть за арабов!»

Монарх улыбнулся. «Я доверяю вам», – только и сказал он.

Ближе к концу фильма есть сцена, в которой показана группа пожилых евреев, отправленных доставлять продовольствие голодающему населению Иерусалима. Один из мужчин замечает возле одного из мешков ранцевый каркас для переноски грузов на спине. Десятки других таких приспособлений разбросаны вокруг. Эти необычные предметы сыграли важную роль в спасении жизней сражающегося населения, запертого в стенах священного города. Каким чудом в солнечный день 1948 года эти каркасы оказались здесь, в Иудейских горах, где они позволили группе пожилых людей нести на спинах тяжелые припасы, которые они никак бы не смогли утащить иначе? В поисках ответа мы раскопали еще одну странную историю.

На званом ужине в Иерусалиме мы с Ларри познакомились с невысоким жизнерадостным человеком, который сразу же пришел в восторг от задуманной нами книги. Его звали Ксиль Федерман. Он владел несколькими отелями в Израиле, включая знаменитый «Царь Давид» в Иерусалиме, пять этажей которого возвышались над Старым городом. Он представился как «Санта-Клаус Хаганы». Вскоре мы узнали, что этот необыкновенный человек в декабре 1947 года был отправлен Бен-Гурионом в Европу, чтобы купить остатки военного снаряжения Второй мировой для будущей израильской армии. В Антверпене на Рождество 1947 года Федерман приобрел сотни биноклей, полевых телефонов, палаток, генераторов, тысячи патронов, аптечки первой помощи, фонарики, десятки тысяч пар обуви, носков, нижнего белья и униформы. Он нашел бездонный кладезь сокровищ военного времени, которые позволили бы ему снарядить в армию половину евреев мира.

На другом складе он обнаружил сотни ранцевых каркасов – американские солдаты использовали их для переноски тяжестей на спинах. Убежденный, что солдатам Хаганы когда-нибудь придется нести подобные грузы, Федерман купил на месте триста таких каркасов. Каждый стоил меньше десяти евроцентов по современному счету. Он и не подозревал, что эти приспособления однажды помогут спасти Иерусалим. Ни один зритель фильма никогда не забудет сцену, где сотни пожилых мужчин, шатаясь под тяжестью своей ноши, с трудом пробираются через Иудейские горы, чтобы принести еду, которая в конечном итоге спасет евреев Иерусалима от голодной смерти.

К нашему удовольствию, среди драматических событий, о которых мы решили рассказать, было и несколько юмористических интермедий. Одна из них произошла в последние часы британского мандата. Об этом нам поведал тогдашний британский верховный комиссар Палестины сэр Алан Каннингем, когда мы пили виски с содовой на террасе его уютного коттеджа в Йоркшире. Через несколько минут после того, как он вручил ключи от Сионских ворот иерусалимскому раввину, генерал сел в свой «роллс-ройс» и отправился в порт Хайфы, где его ждал крейсер Королевского флота «Ахиллес», чтобы отвезти обратно в Англию. «Незадолго до полуночи, момента, когда мандат прекращался, я поднялся на мостик, чтобы принять участие в официальной церемонии, ознаменовавшей конец британского правления в Палестине, – рассказал он нам. – Оркестр играл „Боже, храни короля“. Я был очень тронут. Но тут я посмотрел на часы и с ужасом увидел, что еще только одиннадцать вечера! Капитан корабля забыл, что между Лондоном и Палестиной разница во времени составляет час!»

Невероятно, но факт! Британский мандат закончился этим последним недоразумением.

На протяжении всего исследования Ларри и я не переставали удивляться невероятному набору совпадений, а иногда и откровенных чудес, которые способствовали рождению и выживанию Израиля. Так, однажды мы оказались в задней комнате ателье по пошиву рубашек в Канзас-Сити, примерно в 12 тысячах миль от Израиля. Никто и не подозревал, что владелец этого заведения, человек по имени Эдди Якобсон, сыграл ключевую роль в конфликте, с которым столкнулись президент Гарри Трумэн и еврейские лидеры, готовившиеся объявить о рождении Израиля в марте 1948 года. Опасаясь кровавой войны с арабскими государствами, американский президент настаивал, чтобы по окончании британского мандата Палестина была передана под контроль Организации Объединенных Наций хотя бы на несколько лет. Поэтому он решил закрыть свои двери для всех сионистских активистов, стекавшихся в Вашингтон, чтобы заручиться его поддержкой в создании еврейского государства. Даже Хаиму Вейцману, великому лидеру сионистов, было отказано в аудиенции. В отчаянии Вейцман позвонил единственному человеку, который, как ему казалось, мог убедить президента принять его. Эдди Якобсон, портной из Канзас-Сити, был одним из старейших друзей Гарри Трумэна. Убежденный, что президент согласится с ним встретиться, Якобсон вскочил в поезд до Вашингтона. Его история стала одним из важнейших результатов нашего исследования.

«Неустанное лоббирование со стороны американских сионистов так разозлило Трумэна, что он остался глух к моим мольбам, – рассказал нам Якобсон. – Он был настолько убежден, что провозглашение еврейского государства приведет к катастрофе, что упрямо отказывался принимать Вейцмана. Я был совершенно обескуражен. Уже собравшись покинуть его кабинет, я заметил на углу стола статуэтку Эндрю Джексона верхом на лошади. Как вы знаете, Джексон был одним из величайших американских государственных деятелей начала девятнадцатого века. Эта статуэтка возродила мою решимость. Я положил руку на плечо президента и сказал: „Всю свою жизнь, Гарри, вы поклонялись герою… Что ж, я тоже поклоняюсь герою. Человеку, которого я никогда не встречал, но которого считаю величайшим евреем, когда-либо жившим. Я говорю о Хаиме Вейцмане. Он стар, болен, слаб, почти слеп, и все же он проделал путь в тысячи миль только для того, чтобы встретиться с вами и просить за свой народ“».

Якобсон описал нам, как Трумэн начал нервно барабанить пальцами по столу. Президент развернул кресло, чтобы посмотреть на Розовый сад за окном. «Я сказал себе: сейчас он передумает. Казалось прошла вечность, и вдруг кресло развернулось обратно. Он посмотрел мне прямо в глаза: „Что ж, сукин сын, твоя взяла“».

В тот же вечер Трумэн принял Вейцмана в Овальном кабинете. После двух часов напряженной дискуссии американский президент наконец согласился с доводами своего гостя. Евреи победили. Соединенные Штаты не будут противиться созданию еврейского государства.

Мы упорно трудились, чтобы отыскать другие чудеса, позволявшие найти выход из безнадежных, казалось бы, ситуаций. Одним из них было радикальное изменение позиции Республики Либерия во время дебатов в ООН о том, одобрять или нет раздел Палестины. Еврейское лобби, убежденное, что маленькое африканское государство готовится проголосовать против раздела, начало полномасштабную кампанию по давлению на правительство и делегатов страны. Эта кампания привела нас двадцать лет спустя в самое сердце Висконсина, где мы встретились с человеком, ответственным за изменение взглядов Либерии. Крупнейший производитель автомобильных покрышек Харви Файрстоун был силой, с которой в Либерии приходилось считаться. Он владел более чем 400 тысячами акров плантаций каучуковых деревьев и собирался инвестировать колоссальные суммы в местную экономику. Файрстоун раскрыл нам тайные сделки, которые он заключал с президентом страны, держа в руках основной источник его дохода. Благодаря этому жизнерадостному миллионеру в тот ноябрьский день 1947 года Либерия сказала «да» отчаянным борцам за создание еврейского государства в Палестине.

В течение трех лет наша страсть – и наша счастливая звезда – направляли нас по пути к раскрытию некоторых секретов одной из самых поразительных страниц истории. Заветная мечта любого автора! Нам удалось собрать невероятную коллекцию свидетельств очевидцев, личных историй, пока еще не рассказанных откровений и секретных документов, которая помогла нам соткать богатый гобелен – книгу «О Иерусалим!».

Помнишь, Ларри? Помнишь историю о том маленьком инженере еврейско-русского происхождения, который смог купить несколько списанных оружейных заводов, притворяясь глухонемым; помнишь тех палестинских шпионов, которые добыли секреты британской армии из сейфа англиканского викария в Иерусалиме? Помнишь трагедию тех выживших из гитлеровских лагерей смерти, которые умерли от жажды по дороге в Иерусалим? Помнишь, как старый раввин, только что прилетевший из осажденного священного города на стареньком «пайпер-кабе», успел проголосовать и таким образом позволил Бен-Гуриону провозгласить Государство Израиль? Помнишь, как два водолаза в итальянской гавани Бари затопили корабль с оружием, при помощи которого сирийцы надеялись захватить Иерусалим? Помнишь, как злополучная бомба, которая должна была взорвать стену Иерусалима, привела к разделу города на следующие двадцать лет? Помнишь того пекаря в Гелиополе, который отвел нас в ночной клуб, где король Фарук, собрав фулл-хаус в покере, решил пойти войной на Израиль? Помнишь того бывшего палестинского ополченца, который с такой гордостью показывал нам часы, купленные им в Берлине во время правления Гитлера и использованные для взрыва еврейской штаб-квартиры в Иерусалиме? Помнишь того сумасбродного корсиканского механика по имени Ла-Волай, который превратил аэропорт Аяччо в первую еврейскую авиабазу?.. Да, Ларри, вспомни всех этих колоритных персонажей, знаменитых и безвестных, и десятки историй, которые мы с таким энтузиазмом собирали для своего труда, полного любви, во славу Иерусалима.

Сегодня фильм отдает дань уважения этой эпической странице истории. Мы ждали этого фильма тридцать лет. Андре Джауи, Жан Фридман и Эли Шураки завершили съемки как раз в тот момент, когда жестокая судьба оторвала тебя от нас. Когда ты медленно погружался в кому в то роковое воскресенье в июне 2005 года, по крайней мере я смог прошептать тебе на ухо хорошую новость, которую Шураки только что сообщил мне по телефону из Иерусалима: «Фильм закончен».

Этот фильм посвящается тебе, Ларри, как и эти несколько страниц наших волшебных воспоминаний, а также это новое издание книги «О Иерусалим!», с любовью подготовленное нашими издателями.

Доминик Лапьер,
июнь 2006 г.

Пролог

Этот звук был им хорошо знаком. Месяцами до этого дня в мае 1948 года унылый вой определял границы их существования. Сегодня пронзительный звук британских волынок в последний раз разносился по древним каменным проходам, уводя за собой немногочисленных британских солдат, остававшихся внутри стен Старого города Иерусалима. Они маршировали, молчаливые и неулыбчивые, и ритмичный топот их сапог смешивался с затихающими стонами волынок. Во главе и в конце каждой колонны один солдат с автоматом STEN, взятым наизготовку, нарушал благостную картину, тревожно обшаривая глазами враждебные каменные фасады вокруг.

На улицах Еврейского квартала из окон синагог и талмудических школ бородатые старики наблюдали, как они уходят. Их предки наблюдали, как маршируют прочь из Иерусалима другие солдаты: вавилоняне, ассирийцы, римляне, персы, арабы, крестоносцы и турки, предшественники этих уходящих британских солдат, чье краткое тридцатилетнее правление в Иерусалиме теперь заканчивалось. Эти старики и их предки – раввины, талмудисты, толкователи Закона, бледные и сгорбленные от многих лет неустанного учения, забытый всеми осколок иудейской традиции, хранители еврейского наследия города Давида – веками ютились в стенах Иерусалима, полагаясь на благотворительность своих рассеянных по свету братьев. Они соблюдали субботу и подчиняли каждое действие своей бедной жизни точным предписаниям Закона. Они запоминали стихи Торы и старательно переписывали талмудические тексты, передаваемые из поколения в поколение. И каждый день они преклоняли колена перед камнями Храмовой горы, моля Бога Авраама вернуть однажды Свой народ в Землю Сиона, из которой он был изгнан.

Этот день никогда не был настолько близок. Ибо другие глаза тоже следили за британскими солдатами, выглядывая из заваленных мешками с песком окон и скрытых бойниц, высеченных в древних камнях квартала. Вооруженные люди, ревностно относящиеся к путям Господним, были готовы ускорить исполнение пророчеств с помощью самодельных ручных гранат и автоматов STEN, которые они сжимали в руках. Когда последние британские солдаты исчезнут, они помчатся захватывать позиции, которые англичане удерживали месяцами, – небольшую цепочку наблюдательных пунктов, отгораживающих Еврейский квартал Старого города от враждебных арабских кварталов вокруг него.

Последняя британская колонна, проходящая по улице, внезапно остановилась и свернула налево в извилистый проулок, ведущий к обширным владениям армянского патриархата. Она остановилась перед камнями арки, венчающими въезд в дом номер 3 по улице Ор-Хаим.

Внутри, окруженный своей коллекцией древних книг и серебряных иудейских реликвий, раввин Мордехай Вайнгартен, старейшина Еврейского квартала, проводил день в умиротворяющей компании священных текстов. Погруженный в благочестивые размышления, он на мгновение замешкался, услышав стук в дверь.

Затем он встал, надел черный жилет и сюртук, поправил очки в золотой оправе и черную шляпу и вышел во двор. Перед Вайнгартеном стоял британский майор средних лет с желто-красными знаками различия Саффолкского полка. В правой руке он держал ржавый железный прут почти в фут длиной. Торжественным жестом он протянул прут пожилому раввину. Это был ключ, ключ от Сионских ворот, одних из семи ворот Старого города Иерусалима.

– С семидесятого года нашей эры и до сегодняшнего дня, – сказал он, – ключ от ворот Иерусалима никогда не был в руках евреев. В первый раз за восемнадцать столетий ваш народ удостоен такой привилегии.

Вайнгартен протянул дрожащую руку, чтобы принять ключ. Еврейская легенда гласит, что в ночь, когда римский император Тит разрушил Храм, его отчаявшиеся священники бросили ключи от Иерусалима на небеса, восклицая: «Боже, отныне будь Ты хранителем ключей». Теперь же неожиданный агент их возвращения в руки евреев встал по стойке смирно и отдал честь.

– Наши отношения не всегда были простыми, – сказал он, – но давайте расстанемся друзьями. Удачи и прощайте.

– Благословен Ты, Бог, Всесильный наш, Владыка вселенной, – пробормотал Вайнгартен, – даровавший нам жизнь, поддержавший нас и давший нам дожить до этого времени. – Затем, обращаясь к англичанину, произнес: – Я принимаю этот ключ от имени моего народа.

Англичанин развернулся. Быстро отдав приказ, он вывел своих людей из маленького дворика раввина. Вечерние тени уже протянулись по Старому городу. Вскоре раздался новый звук, сменивший эхо волынок. Услышав его, Вайнгартен, все еще сжимавший в руках ключ от Сионских ворот, напрягся. Этот звук напомнил ему о том, насколько шатким было право его народа на ворота, которые этот ключ открывал, и насколько недолговечным может оказаться новое обладание этим городом. Иерусалим снова становился полем битвы. В сгущающейся темноте шум рос и множился, пока не превратился в грохот, исходивший, казалось, из каждого угла Старого города.

Это были звуки выстрелов, зловещие и пугающие.

Арабская женщина, инстинктивно напрягаясь при свисте пролетающих над ней пуль, ускоряла шаг, пока ноги несли ее по пустынной улице. Впереди, на вершине подъема по Юлиановой дороге, находилась ее цель – шестиэтажное каменное здание, в котором Асия Халаби провела так много рабочих дней. Его уродливая громада доминировала над горизонтом Нового Иерусалима, так же как его обитатели доминировали в жизни города. Названное в честь иудейского царя, решившего построить свою столицу на этих холмах, оно было резиденцией британской власти в подмандатной Палестине.

Сегодня утром вестибюль гостиницы «Царь Давид» был почти пуст. Желтые чехлы от пыли покрывали тяжелые кресла и диваны. Пол, обычно безупречно чистый, был усеян обрывками бумаги. Полдюжины шкафов с документами, запечатанных красным сургучом, ждали у двери грузовика, который должен был отправить содержавшиеся в них указы, некогда многообещающие, в пыльное забвение какого-нибудь британского архива. В одном углу комнаты последняя маленькая группка британских служащих болтала с немного смущенным видом, словно расходящиеся участники официальной коктейльной вечеринки.

Асия Халаби рисковала жизнью, придя в отель «Царь Давид», чтобы попрощаться с ними. Войдя, она поняла, что она единственная из их коллег, будь то арабы или евреи, кто проявил такую вежливость к людям, треть века правившим ее родной страной.

Накануне в своем кабинете на третьем этаже «Царя Давида» Асия совершила последнее официальное действие в качестве служащей правительства его величества. Она подписала специальный дополнительный расходный ордер, разрешающий Департаменту сельского хозяйства потратить 650 палестинских фунтов на услуги еще двух охранников для дженинского леса. Твердая уверенность в том, что деревья никогда не дождутся этих охранников, ни на секунду не задержала быстрого росчерка ее бюрократического пера. Наверное, это было логично, поскольку во многих отношениях Асия Халаби была продуктом британской администрации в Палестине.

Асия, происходившая из зажиточной семьи арабов-христиан, была администрации многим обязана. Прежде всего своей эмансипацией как женщины – факт, подкрепленный в одно весеннее утро 1939 года кратким ритуалом в управлении автотранспортных средств Иерусалима. Когда он был завершен, Асия стала первой арабской женщиной в Палестине, владеющей собственным автомобилем и имеющей права на управление им.

Как и многие палестинские арабы, Асия Халаби на самом деле не верила, что британцы уйдут. Казалось непостижимым, что люди, которые научили ее любить упорядоченное управление человеческими делами, «сбегут, оставив после себя пустоту». Однако теперь, обменявшись последним рукопожатием с Асией, они один за другим поднялись в ожидавший автобус. В спешке они не подумали предложить единственному человеку в Иерусалиме, который пришел попрощаться с ними, вернуться домой безопасным способом. Их конвой покатил по Юлиановой дороге к Дамасским воротам. Одна только Асия Халаби помахала им вслед. «Царь Давид» опустел. Все, что осталось от Британии в здании, служившем цитаделью ее гражданской власти в Палестине, – несколько клочков бумаги, которые сквозняки гоняли по пустым коридорам, словно сухие осенние листья.

Вернувшись домой, Асия Халаби нашла записку от брата, призывающего ее присоединиться к нему в безопасном мусульманском квартале Старого города. Она взяла с собой всего несколько вещей: портативную пишущую машинку, детскую подушку, плюшевого мишку и зеленый костюм-двойку. Выходя из дома, она прихватила книгу с полки, чтобы почитать в предстоящие дни. Для Асии Халаби, как и для многих других в Иерусалиме, с рассветом началась новая жизнь. Скоро стена разорвет на части сердце Иерусалима, и ее камни сделают Асию Халаби изгнанницей в родном городе. У нее будет не несколько дней, а целые годы, чтобы обдумать послание книги, которую она захватила с собой тем утром. Книга называлась «Арабское возрождение».

Строгий и торжественный шотландец в свежевыглаженной форме генерала Королевской артиллерии вышел из своей официальной резиденции и на мгновение остановился, чтобы насладиться открывшимся перед ним зрелищем. Какой-то давно забытый бюрократ, любивший красивые виды и плохо знавший Библию, решил построить резиденцию британских верховных комиссаров Палестины на горе Злого совета. Ирония не ускользнула от внимания тех, чьи жизни зависели от решений людей, обитавших в нем. Теперь сэр Алан Каннингем, последний верховный комиссар, позволил себе насладиться прощальным взглядом на великолепную панораму у его ног, на Старый город-крепость Иерусалима, древний и неизменный, раскинувшийся на бесплодной вершине холма.

Однако у сэра Алана было мало времени на размышления. Его ждал последний ритуал в роли британского верховного комиссара. Так же, как у церквей лежащего внизу города, у власти, которую он представлял, имелась своя точно расписанная литургия, и даже неудачи не могли закончиться без соответствующей завершающей церемонии. Сегодня утром церемония, на которой будет председательствовать сэр Алан, ознаменует конец британского правления в Палестине.

Британия энергично добивалась этой власти после Первой мировой войны, во время которой ее привлекли в Палестину две стратегические цели: обеспечение северных подходов к Суэцкому каналу и создание плацдарма на подступах к безлюдным пустыням Ирака, где обреталось новое сказочное сокровище – нефть. Британское правление в Палестине было оформлено после войны мандатом Лиги Наций, заменившим властью Британии власть побежденных правителей Османской Турции.

Правление начиналось с благих намерений. Британия обещала помочь неприкаянным евреям, просветить местное население, заменить турецкое беззаконие образцовым христианским колониализмом. Но так не получилось. Проблемы, с которыми она столкнулась в Палестине, оказались непреодолимыми: последний верховный комиссар знал лучше, чем кто-либо другой, что наследие, которое Британия оставляет после себя этим майским утром, – хаос на грани войны. Когда Каннингем бросил последний взгляд на Иерусалим, его поразила мучительная мысль: там, под стеной сада, 160 тысяч человек ждут только его ухода, чтобы начать убивать друг друга.

Он отвернулся. Его ожидали люди – армейские офицеры, правительственные чиновники и несколько журналистов. Всмотревшись в их лица, Каннингем с грустью понял, что ни один представитель арабской или еврейской общины Иерусалима не пришел с ним попрощаться. Он занял свое место перед резиденцией. На балконе стояли по стойке смирно пятеро солдат Хайлендской легкой пехоты. Было семь часов. В чистом утреннем воздухе раздался звук горна. Сэр Алан тоже вытянулся по стойке смирно. Медленно и величественно волынки начали играть «Юнион Джек» под голубым небом Иерусалима.

Наблюдая, как спускают флаг, сэр Алан почувствовал, что его охватывает «непреодолимая печаль». «Столько усилий потрачено, – подумал он, – столько жизней потеряно ради такого ничтожного результата. Тридцать лет, и мы почти ничего не добились».

Подъехал черный лимузин, чтобы отвезти его в аэропорт. Это был четырехтонный бронированный «даймлер», построенный для поездок Георга VI по Лондону, подвергавшемуся сильным бомбардировкам. Клемент Эттли отправил машину в Иерусалим ради безопасности Каннингема. Упрямый шотландец всегда отказывался на ней ездить. Но по приказу своего офицера охраны в последнее печальное путешествие по Иерусалиму он должен был отправиться именно на лимузине.

Прежде чем сесть в машину, он обернулся. Он не мог уйти, не прогулявшись по дорожкам сада резиденции, который он так полюбил за три года, проведенные в Палестине. Как часто здесь, среди своих роз, он размышлял о судьбе осужденного еврейского заключенного или пытался забыть зрелище тел британцев, изуродованных бомбой террориста. Он знал каждый куст лаванды, каждую розу, взбирающуюся по садовым стенам, каждую тщательно подстриженную алеппскую сосну.

Часть первая. Иерусалим: «время сетовать и время плясать»
29 ноября 1947 года – 20 декабря 1947 года

Глава 1. Решение, принятое во Флашинг-Мидоу

Всубботу, 29 ноября 1947 года, во Флашинг-Мидоу, штат Нью-Йорк, в огромном сером здании, где когда-то размещался каток, делегаты пятидесяти шести из пятидесяти семи членов Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций собрались, чтобы решить будущее полоски земли, расположенной на восточном краю Средиземного моря. Эта территория, размером с половину Дании, с населением меньше, чем в городе Сент-Луис, была центром вселенной для картографов древности, местом назначения всех дорог человека, когда мир был молод. Это была Палестина.

Еще не одни дебаты в короткой истории Организации Объединенных Наций не вызывали страстей, сравнимых с теми, что разгорелись в спорах о земле, к которой в той или иной мере восходило духовное наследие каждого участника. Генеральной Ассамблее было предложено разделить древнюю территорию на два отдельных государства: одно арабское, другое еврейское. Предложение было порождено коллективной мудростью Специальной комиссии ООН, которой поручили найти способ положить конец тридцатилетней борьбе между евреями и арабами за контроль над Палестиной.

Истинный кошмар картографа, план представлял собой, по мнению одних, компромисс, по мнению других – издевательство. Он отдавал пятьдесят семь процентов Палестины еврейскому народу, несмотря на то что две трети ее населения и более половины земель были арабскими. В планируемом еврейском государстве арабам принадлежало больше земли, чем евреям, и до начала иммиграции на этой территории едва ли насчитывалась тысяча евреев. Каждое государство было разделено на три части, соединенные цепочками международных коридоров, от работы которых зависела вся схема. В военном отношении оба государства были беззащитны¹.

Но главное, план ООН отказывал обоим государствам в суверенитете над Иерусалимом – полюсом, к которому с древности тяготел политический, экономический и религиозный мир Палестины. Считая привязанность к Иерусалиму слишком распространенной и глубокой, а ее потенциал для разжигания вражды слишком большим, чтобы доверить город попечению одной страны, Специальная комиссия ООН по Палестине рекомендовала передать его вместе с пригородами под международную опеку.

Предложение стало ошеломляющим ударом по надеждам евреев. Воссоздание еврейского государства в Палестине без столицы в Иерусалиме было в глазах еврейского народа проклятием, эксгумацией тела без души.

Две тысячи лет живя в рассеянии, евреи повторяли: «Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня, десница моя». Самая важная стена синагог диаспоры была обращена на восток, к Иерусалиму. В каждом ортодоксальном доме оставался незавершенным участок стены в знак траура по утраченному Иерусалиму. Жених на еврейской свадьбе раздавливал ногой стакан, чтобы показать свою скорбь о разрушении Храма, и молился, чтобы его брак вызвал радость и танцы на улицах Иерусалима. Традиционные слова еврейского утешения: «Пусть утешит тебя Всевышний со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима», – ассоциировались с городом. Даже слово «сионизм», обозначающее движение за воссоединение евреев на их древней родине, было образовано от названия одного из иерусалимских холмов, горы Сион.

На протяжении поколений люди, не имевшие ни интереса, ни намерения, ни даже отдаленной возможности когда-либо увидеть холмы Иудеи, тем не менее торжественно клялись друг другу в конце празднования Песаха: «В следующем году в Иерусалиме».

Помимо этих духовных проблем были и стратегические соображения. Двое из трех жителей Иерусалима были евреями. Они представляли почти одну шестую часть всего еврейского населения Палестины. С Иерусалимом и широким коридором доступа к морю еврейское государство имело бы прочную опору в иудейском сердце Палестины. А без этого оно рисковало превратиться в прибрежный анклав, цепляющийся за Средиземное море.

Под давлением Ватикана католические страны Латинской Америки дали евреям понять, что ценой их голосов за план раздела Палестины станет интернационализация Иерусалима. Без них у евреев не было никаких надежд собрать голоса, необходимые для утверждения раздела. С тяжелым сердцем они уступили, и потеря Иерусалима стала той ценой, которую они были готовы заплатить за еврейское государство.

Несмотря на потерю Иерусалима, план раздела, предложенный Специальной комиссией ООН по Палестине, все еще обещал еврейскому народу – и прежде всего 600 тысячам евреев Палестины – исполнение мечты двух тысячелетий и неотложной потребности сегодняшнего дня. С постоянством и упорством, не имеющим себе равных в анналах человечества, евреи цеплялись за память о библейском царстве, из которого они были изгнаны в 70 году, в то время как столетия рассеяния устремлялись к вечности. В своих молитвах, в своих обрядах, в каждый важный момент жизни они напоминали себе о своей привязанности к Земле Обетованной и о преходящем характере своего отделения от нее.

Стоило только их предкам, первым кочевым еврейским племенам, бежавшим из Месопотамии, ступить на эту землю, как история обрекла их на десять столетий войн, миграции и рабства. Наконец, покинув Египет с Моисеем, они начали сорокалетний путь обратно в горы Иудеи, чтобы основать свое первое государство.

Его расцвет при Давиде и Соломоне длился около века. Живя на перекрестке караванных путей Европы, Азии и Африки, обосновавшись на земле, которая уже была соблазном для каждой соседней цивилизации, евреи выдержали тысячелетие беспрестанных нападений. Ассирия, Вавилон, Египет, Греция, Рим – все по очереди посылали свои войска, чтобы завоевать их землю. Дважды, в 586 году до н. э. и в 70 году н. э., завоеватели подвергли их высшему испытанию изгнания и разрушили Храм, который евреи построили на горе Мория в Иерусалиме для Яхве, их единого божества. Жизнь в рассеянии и сопутствующие лишения укоренили в них стойкую привязанность к своей древней земле.

Преследования, настигавшие евреев повсюду, где они находили приют во время рассеяния, все сильнее укрепляли их в желании вернуться домой. Страдания евреев усугубило рождение другой религии, основанной, как ни парадоксально, на любви человека к человеку. Ранние отцы христианской церкви, ревностно насаждая новую веру, чтобы обратить языческие массы, стремились подчеркнуть различия между своей религией и ее теологической предшественницей, навязывая евреям своего рода духовный апартеид. Император Феодосий II в своем кодексе придал этим стремлениям юридическую силу, осудив иудаизм и впервые юридически определив евреев как отдельный народ.

Дагоберт, король франков, изгнал их из Галлии; испанские вестготы забирали еврейских детей, обращая их в христианство; византийский император Ираклий запретил иудейское богослужение. С крестовыми походами духовный апартеид превратился в систематическую резню. С криками «Deus vult! Бог желает этого!» крестоносцы нападали на каждую несчастную еврейскую общину на своем пути в Иерусалим.

В большинстве стран евреям запрещалось владеть землей. Организованные с учетом вероисповедания средневековые ремесленные и торговые гильдии были для них закрыты. Церковь не позволяла евреям нанимать христиан на работу, а христианам – жить среди евреев. Самым отвратительным было решение Четвертого Латеранского собора в 1215 году заклеймить евреев, заставив их носить на одежде отличительный знак. В Англии таким знаком было символическое изображение скрижалей, на которых Моисей получил Десять заповедей. Во Франции и Германии это был желтый кружок, предшественник желтых звезд, которыми Третий рейх впоследствии пометит жертв своих газовых камер.

Эдуард I Английский, а позднее Филипп Красивый Французский изгнали евреев из своих стран, предварительно конфисковав их имущество. Даже ответственность за Черную смерть возложили на евреев, обвиняя их в отравлении колодцев порошком из пауков, лягушачьих лапок, внутренностей христиан и освященных гостий. Более двухсот еврейских общин были истреблены в резне, порожденной этой дикой фантазией.

В те темные века единственным примером нормального существования евреев на Западе была Испания времен Халифата, где под арабским правлением еврейский народ процветал так, как никогда больше не процветал в диаспоре. Но христианская Реконкиста положила этому конец. В 1492 году Фердинанд и Изабелла изгнали евреев из Испании.

В Германии евреям запрещалось ездить в экипажах, и они должны были платить особую пошлину при въезде в город. Венецианская республика обогатила мировой лексикон словом «гетто» от названия квартала Ghetto Nuovo – Новая литейная, – в границах которого республика позволяла селиться евреям. В Речи Посполитой казацкое восстание менее чем за десятилетие с беспрецедентной жестокостью уничтожило более ста тысяч евреев. Когда цари отодвинули границу Российской империи на запад, завладев частью Польши, почти для половины еврейского населения мира наступила мрачная эпоха. Евреев, заключенных в черту оседлости, величайшее гетто в истории, в возрасте двенадцати лет призывали на двадцатипятилетнюю военную службу и заставляли платить особые налоги на кошерное мясо и субботние свечи. Еврейским женщинам не разрешалось жить в столичных городах без желтого билета проститутки. В 1881 году, после убийства Александра II, толпы насильников при попустительстве царских властей сжигали и вырезали одну еврейскую общину за другой; так появилось новое слово – погром.

Эти побоища, кровавые вехи на пути к газовым камерам Гитлера, следовавшие одно за другим на протяжении веков, были константой еврейской истории, ужасным наследием гонимого народа, которому крематории Третьего рейха могли показаться лишь последним, хотя и самым ужасным проявлением его судьбы.

Однако, парадоксальным образом, событием, которое вызвало решительную еврейскую реакцию на эту кровавую историю, стал не погром, не резня, не жестокость казаков. Это была военная церемония, ритуал, убийство в духовном смысле – публичное унижение капитана Альфреда Дрейфуса в Париже в январе 1895 года.

Среди толпы, собравшейся на эспланаде Марсова поля, чтобы посмотреть церемонию, был венский газетчик по имени Теодор Герцль. Как и Дрейфус, Герцль был евреем. Как и Дрейфус, он вел комфортную с виду жизнь еврея, ассимилированного в европейском обществе и редко вспоминавшего о своем происхождении и вере предков. Внезапно на продуваемой ветром эспланаде Герцль услышал, как в толпе вокруг него поднялся крик: «Убейте предателя! Убейте еврея!» Он испытал шок. Он понял. Толпа требовала не только крови Альфреда Дрейфуса – она требовала его крови, еврейской крови. Герцль ушел с Марсова поля сломленным человеком, но из его тоски родилась мечта, которая изменила судьбу его народа и историю XX века.

Это был сионизм. Со всей энергией отчаяния Герцль разработал его проект – стостраничную брошюру под названием Der Judenstaat, «Еврейское государство». «Евреи, которые того захотят, – начиналась она, – будут иметь свое государство».

Два года спустя Герцль официально положил начало своему движению на Первом всемирном сионистском конгрессе в Швейцарии, в казино Базеля. Делегаты конгресса Герцля избрали Международный еврейский исполнительный комитет для руководства движением и учредили Еврейский национальный фонд и Земельный банк, чтобы начать скупку земли в регионе, где Герцль надеялся создать свое государство, – в Палестине. Затем выбрали два необходимых символа государства, существование которого они пылко отстаивали в своих речах, – флаг и национальный гимн.

Флаг был бело-голубым, как цвета талита, шали, которую евреи надевают во время молитвы. Название еврейской песни, выбранной в качестве национального гимна, было еще более уместным. Оно символизировало единственный актив, которым Герцль и его последователи располагали в изобилии. Это была «Хатиква» – «Надежда».

В Палестине, куда последователи Герцля предполагали вернуться, еврейская жизнь полностью не прекращалась никогда. Даже в самые мрачные времена рассеяния в Цфате, Тверии и Галилее выживали небольшие поселения евреев. Как и везде, их самые жестокие страдания пришлись на время христианского правления. Ранние христиане изгнали их из Иерусалима, а крестоносцы заживо сжигали евреев священного города в синагогах.

Мусульманские правители Палестины были более терпимыми. Халиф Омар обеспечил им относительную безопасность. Саладин вернул их в Иерусалим вместе со своими мусульманами; при турках-османах они смогли сделать первые шаги к возвращению на Землю Обетованную. Сэр Мозес Монтефиоре, английский филантроп, построил первый еврейский поселок за пределами старых стен Иерусалима в 1860 году, предлагая своим родственникам фунт стерлингов за ночь, проведенную вне крепостных стен. К тому зимнему дню 1895 года, когда Теодор Герцль стал свидетелем унижения Альфреда Дрейфуса, 30 тысяч из 50 тысяч жителей Иерусалима уже были евреями.

Серия погромов в России в первые годы XX века вызвала новую волну иммигрантов в Палестину. Они воплощали результат первого десятилетия движения Герцля. Эти практичные идеалисты были пионерами сионизма, и все, кто руководил движением первые полвека, вышли из их рядов. Это были такие люди, как Рувим Шари, юрист из Крыма; его жена была концертирующей пианисткой. «Я получил юридическое образование и пошел копать канавы, – вспоминал он, – а моя жена руками, приученными играть концерты Брамса и Моцарта, доила коров, потому что только так мы могли обустроить эту землю».

Среди них был и девятнадцатилетний Давид Грин, сын адвоката из Плоньска, небольшого польского фабричного городка в тридцати восьми милях к северо-западу от Варшавы. Он впитал идеи сионизма, подслушивая разговоры под дверью отцовского кабинета, любимого места встреч плоньских палестинофилов. Однако, в отличие от людей, споривших в кабинете, Давид Грин намеревался жить сионизмом, а не говорить о нем.

Это далось ему тяжело. Как и многие другие представители его поколения в Палестине, он на собственном опыте познал муки голода, малярии и изнурительного физического труда, пытаясь вернуть плодородие той земле, которую он поклялся развивать.

Через год после прибытия в Палестину он потратил два с половиной дня на поход из Яффы через ущелье Баб-эль-Вад, чтобы открыть для себя символ дела, которому он посвятил жизнь, – стены Иерусалима. Глазам его предстала самая настоящая Вавилонская башня. В духовном центре иудаизма потрясенный молодой человек обнаружил евреев, «говорящих друг с другом на сорока разных языках, причем половина из них не могла общаться с другой половиной».

Грин пришел к заключению, что без общего языка разношерстные еврейские общины никогда не смогут надеяться основать современное государство. Вскоре после этого он вернулся в Иерусалим редактором сионистской профсоюзной газеты, стремящейся к возрождению иврита. Закончив свою первую редакционную статью, он уставился на собственную подпись внизу страницы. В «Грине» было мало еврейского. Он задумался на мгновение, затем вычеркнул свою фамилию и заменил ее новой на иврите, фамилией, которую он будет носить всю оставшуюся жизнь. Она означала «сын молодого льва» – Бен-Гурион.

Отчасти из искренней симпатии к сионизму, отчасти в попытке обеспечить союзникам поддержку евреев в Первой мировой войне, Британия предоставила Давиду Бен-Гуриону и его товарищам-сионистам первую конкретную возможность реализовать их мечту. В записке из 117 слов, направленной лорду Уолтеру Ротшильду, главе британской ветви великой еврейской семьи банкиров, Артур Бальфур, министр иностранных дел в кабинете Ллойд Джорджа, сообщал: «Правительство его величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа». Обещание, вскоре ставшее известным как Декларация Бальфура, содержало одно условие: развитие еврейского национального государства не нарушит «гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине». Обещание имело огромное значение: Британия в этот момент захватывала Палестину у турок, военных союзников Германии. Торжественное обещание Бальфура было включено в условия мандата Лиги Наций, предоставленного Британии в Палестине после окончания Первой мировой войны.

Хотя и медленно поначалу, но национальный очаг в Палестине, обещанный евреям, рос. Иммиграция, не оправдавшая надежд сионистов в первое десятилетие после Декларации Бальфура, резко усилилась с ростом преследований в Польше и нацистской Германии, достигнув пика в 60 тысяч в 1935–1936 годах. Еврейские инвестиции шли вместе с ней. За первые пятнадцать лет британского мандата они составили 80 миллионов фунтов стерлингов, что почти вдвое больше бюджета британской администрации Палестины за этот период.

Однако, помимо исторических связей, обещаний Британии и начала создания палестинского национального дома, потребовать от ООН собственного государства осенью 1947 года евреев заставила страшная трагедия. Окончание войны поставило еврейский народ лицом к лицу с реальностью настолько немыслимо ужасной, что даже история, которая казалась энциклопедией человеческой жестокости, не подготовила их к такому. В газовых камерах нацистской Германии были систематически уничтожены шесть миллионов представителей еврейского народа. В ООН евреи преследовали одну главную цель: как можно быстрее собрать в Палестине выживших и построить там общество достаточно сильное и самостоятельное, чтобы подобная катастрофа больше никогда не угрожала еврейскому народу. Признание Организацией Объединенных Наций их права на собственное государство казалось евреям минимальным возмещением за страдания, которые весь мир причинил им.

Но для арабов, и прежде всего для 1,2 миллиона арабов Палестины, раздел земли, на которой они в течение семи столетий составляли большинство, выглядел чудовищной несправедливостью, навязанной им белым западным империализмом во искупление преступления, которого они не совершали. За немногими исключениями еврейский народ на протяжении столетий жил среди арабов в относительной безопасности. Золотой век диаспоры наступил в Испании халифов, и турки-османы приняли евреев, когда двери большей части Европы были для них закрыты. Ужасная цепь преступлений, совершенных против еврейского народа, кульминацией которой стали нацистские крематории, была на совести христианских народов Европы, а не народов исламского Востока, и именно на эти народы, а не на них, утверждали арабы, должно пасть бремя искупления грехов. Кроме того, семьсот лет непрерывного пребывания казались арабам гораздо более обоснованным притязанием на землю, чем исторические воспоминания евреев, какими бы глубокими они ни были.

В глазах арабов Декларация Бальфура была проявлением чистого империализма, притязанием Британии на будущее земли, на которую она не имела законных прав, без каких-либо попыток учесть желания или стремления арабов, составлявших на момент принятия декларации 92 % населения Палестины. Для арабов палестинский конфликт был следствием эпохи, с которой Вторая мировая война вроде бы покончила и крайности которой теперь нужно было исправить, – периода, когда колониальные державы Европы чувствовали себя вправе распоряжаться судьбами народов афро-азиатского мира.

Как и у многих из этих народов, у арабов были свои претензии к странам, так долго доминировавшим в их делах. Менее чем через год после того, как Давид Бен-Гурион подписал свою первую редакционную статью в Иерусалиме накануне Первой мировой войны, семь молодых арабов, двое из которых были палестинцами, встретились в Дамаске, чтобы основать тайное общество. Они дали ему привлекательное название Аль-Фатат – «Юная девушка». Его целью было освобождение арабского мира от Османской империи. Что еще важнее, оно представляло собой первое проявление возрождающегося арабского национализма, который в течение полувека оспаривал еврейские претензии на Палестину.

У арабов была своя Декларация Бальфура. Желая ослабить Турцию, союзника Германии, Британия пообещала поддержку арабским претензиям на огромное независимое государство в обмен на арабское восстание против Османской империи. Обещание содержалась в восьми письмах, которыми обменялись британский верховный комиссар Египта сэр Генри Макмагон и шериф Мекки, главный духовный лидер арабского мира.

Письма Макмагона, примечательные дипломатической расплывчатостью формулировок, не упоминали слово «Палестина», но их тон убедил арабов, что ее включили в территорию, обещанную для их государства. В 1916 году, подстрекаемые Т. Э. Лоуренсом, они подняли восстание.

Тем временем Британия, ведя тайные переговоры с Францией, по сути практически отменяла обещания, которые ее египетский комиссар дал арабам. Если Османская империя после Первой мировой войны подлежала расчленению, то французы настаивали на своей доле добычи. Секретный договор, известный как Соглашение Сайкса – Пико (по имени двух человек, которые его подписали, сэра Марка Сайкса от Британии и Франсуа Жорж-Пико от Франции), предоставил Франции, без ведома или согласия арабов, «сферу влияния» в большей части области, где Британия обещала поддерживать независимое арабское государство.

Арабы после Первой мировой войны испытали грубое столкновение с реальностью, почувствовав, что британцы и французы их предали, а их претензии на Палестину сорваны Декларацией Бальфура. Как нетрудно понять, мишенью для их ярости стали сионисты, занимающие землю, которая, по мнению арабов, была обещана им.

Со своей стороны, евреи, приезжавшие в Палестину, чтобы построить национальный очаг, обещанный им британцами, были склонны представлять эту землю примерно так, как она описана в Библии. То, что она уже заселена чуждым народом, готовым оспорить их претензии на нее, часто оказывалось шокирующей новостью. Официально сионистское руководство в течение многих лет не признавало ни присутствия арабов, ни их прав на землю. Герцль никогда не упоминал арабов ни в одной из своих речей на Всемирных сионистских конгрессах, а в своих трудах игнорировал арабскую проблему как несущественную.

Лишь в 1925 году, через восемь лет после Декларации Бальфура, Хаим Вейцман предупредил: «Палестина – это не Родезия, и там живут 600 тысяч арабов, которые… имеют точно такие же права на свои дома, как и мы на наш Национальный Дом».

Под влиянием проповедников марксизма, с которыми они разделили бедствия царских преследований, пионеры сионизма стремились построить государство, соединяющее еврейскую традицию и социальную демократию. Они превратили сионизм в нечто гораздо более существенное, чем религиозное движение, и внушили его последователям чувство социальной дисциплины и общественной ответственности, жизненно важное для будущего успеха.

Одной из их основных концепций была идея своего рода исправления еврейского народа через возвращение к физическому труду, чтобы евреи очистились от менталитета гетто, трудясь в поте лица и выполняя работы, которыми обычно не занимались. Для образа еврейского государства землекопы были не менее важны, чем философы. Решив создать еврейский рабочий класс с широким спектром навыков, они призывали еврейскую рабочую силу на еврейские предприятия. Гистадрут, еврейская профсоюзная организация, заставила еврейские фирмы нанимать только еврейских рабочих. Когда сионисты приобретали землю, которой владели по большей части арабские землевладельцы, проживающие в Бейруте, они выселяли арабских арендаторов, живущих на ней, чтобы освободить место для еврейских поселенцев. Эти крестьяне, которых одна сионистская политика вытесняла с насиженных мест, перебрались в города, где обнаружили, что другая сионистская политика, политика Гистадрута, не позволяет им работать в торговле и промышленности, находившихся преимущественно в еврейских руках.

Стремясь содействовать развитию еврейского языка и культурному возрождению, евреи поддерживали собственную высокоэффективную школьную систему. Через Еврейское агентство для Палестины они управляли своими делами независимо от арабов. Еврейская община Палестины стремилась функционировать как отдельная система и, поскольку уровень жизни и образования в ней был выше, считала арабов вторым сортом.

Арабам те культурные институты, которыми евреи так гордились, казались чужеродным вторжением на их землю. Сионистская политика в отношении труда неизбежно привела к формированию нового класса городских бедняков. Еврейская тенденция жить в рамках собственных социальных систем и смотреть на арабов свысока, возбуждала в арабах злость и подозрительность и способствовала углублению пропасти между двумя общинами.

Арабы, на полвека отставшие от своих сионистских соседей в развитии собственных националистических проектов, отставшие в промышленном и социальном развитии, пережившие столетия репрессивного колониального правления, реагировали на ситуацию просто и бесхитростно. Они последовательно отвергали все предлагаемые им компромиссы, настаивая на том, что, поскольку еврейские претензии на Палестину изначально несостоятельны, любое обсуждение этого вопроса просто придаст им обоснованность, которой у них нет. Неоднократно позиция арабов, ставшая жесткой из-за фанатизма их лидеров, лишала их возможности установить предел еврейскому наплыву в Палестину и точно определить там свои собственные права. Вместо этого негодование арабов периодически выливалось во вспышки насилия в 1920-м, в 1929-м и в открытом восстании против британского правления в 1935–1936 годах.

Теперь, яростно выступая против раздела Палестины на два отдельных государства, арабы выдвинули предложение, несостоятельность которого отражала позицию, занимаемую ими на протяжении трех десятилетий. Они требовали создать единое арабское государство, где, по их словам, евреям будет разрешено жить как меньшинству. На пост его главы они предлагали фанатичного политического лидера, который участвовал в уничтожении шести миллионов евреев нацистской Германией.

Для Британии, правившей Палестиной в течение тридцати лет, дебаты обещали конец кошмара, пусть и бесславный. Палестина в тот ноябрьский день, два года спустя после окончания Второй мировой войны, была единственным местом на планете, где британские солдаты все еще гибли в боях.

Британия в Палестине оказалась в ловушке противоречивых обещаний, которые она в угоду собственным интересам давала евреям и арабам. После войны она противодействовала – в свете возможной реакции арабов – массовой иммиграции выживших после нацистского холокоста в Палестину, и это привело к открытому конфликту с евреями. Конфликт стал настолько серьезным, что теперь шаткий порядок в Палестине должны были поддерживать 100 тысяч британских солдат, то есть по одному на шесть евреев. Не в силах решить проблему самостоятельно, Британия в конце концов передала ее в руки Организации Объединенных Наций.

Ни одна из стран, поддерживавших раздел как решение палестинской дилеммы, не была столь настойчива в защите плана Флашинг-Мидоу, как Соединенные Штаты. Чувствуя сильное давление самой многочисленной и влиятельной еврейской общины в мире, американские законодатели дали волю потоку петиций, деклараций и заявлений в пользу раздела и неограниченной иммиграции евреев в Палестину. Однако вот парадоксальный показатель лицемерия американской политики в отношении Палестины: в то время как дебаты Генеральной Ассамблеи поднимали вопрос о страданиях сотен тысяч перемещенных лиц, Конгресс Соединенных Штатов отказывался вынести на рассмотрение комитета свой собственный законопроект о помощи беженцам, и в течение первых восьми месяцев 1946 года те же самые американские законодатели, которые так легко навязывали четверть миллиона еврейских иммигрантов 1 миллиону 200 тысячам арабов Палестины, допустили на столь желанные берега Америки ровно 4767 беженцев, что вряд ли превышало число нелегальных иммигрантов, пытавшихся проникнуть в Палестину на борту одного только судна «Эксодус».

По прямому приказу Белого дома Соединенные Штаты оказали все доступные им формы давления на те страны в Организации Объединенных Наций, которые выступали против раздела или колебались. Президент Трумэн лично предупредил делегата Соединенных Штатов в ООН Гершеля Джонсона, чтобы тот «не подвел с голосованием по разделу, а не то придется расплачиваться по полной». Его советник Бернард Барух шокировал Александра Пароди, главу французской делегации в ООН, угрозой прекратить экономическую помощь Соединенных Штатов Франции, если она выступит против раздела.

Несмотря на эти усилия, в день, первоначально назначенный для голосования в Генеральной Ассамблее, в среду, 26 ноября 1947 года, перед сторонниками раздела маячила перспектива поражения. Для принятия резолюции требовалось большинство в две трети голосов. Чтобы компенсировать голоса только арабо-мусульманских стран, лидерам Еврейского агентства, представлявшим сионистское движение, нужно было набрать двадцать два голоса, что составляло более трети голосов Генеральной Ассамблеи. На каждый дополнительный голос против раздела им требовалось два голоса за. В то утро, подсчитывая вероятные голоса пятидесяти семи стран – членов Ассамблеи, Моше Шарет², «министр иностранных дел» агентства, предупредил своих коллег: «Это слишком опасно. Надо затянуть процесс».

Теперь, после двух тысяч лет ожидания собственного государства, еврейскому народу пришлось найти способ подождать еще немного, чтобы выиграть время, необходимое для получения голосов, которые гарантировали бы принятие раздела. Шарет выбрал тактику обструкции – и она в конечном итоге привела к переносу заседания еще до того, как можно было объявить голосование. Передышка дала руководству Еврейского агентства не только дополнительную ночь, но и перерыв в День благодарения, чтобы собрать недостающие голоса.

Во время этого решающего перерыва на четыре страны, выступавшие против раздела, – Грецию, Гаити, Либерию и Филиппины – обрушился поток угроз и было оказано мощное дипломатическое давление. Соединенные Штаты, действуя по инициативе Белого дома, бросили на поддержку еврейского дела все свои огромные возможности. Двое судей Верховного суда Соединенных Штатов лично телеграфировали президенту Филиппин Карлосу Рохасу, предупреждая, что «Филиппины потеряют миллионы и миллионы американских друзей и сторонников, если продолжат голосовать против раздела». Двадцать шесть сенаторов тоже телеграфировали Рохасу и настоятельно просили повлиять на то, как его страна проголосует. С послом Филиппин провели краткую убедительную беседу в Белом доме. Наконец Рохас приказал своей делегации «в высших национальных интересах» голосовать не против раздела, а за него.

Харви Файрстоун, владелец Firestone Rubber Company, испугавшись, что евреи будут бойкотировать продукцию его фирмы, лично провел разговор с Уильямом Табменом, президентом Либерии. Табмену объяснили, что если Либерия не изменит своего решения, то компании придется пересмотреть свои планы по расширению плантаций каучуконосов. Помощь высокопоставленного государственного деятеля Адольфа Берла понадобилась, чтобы надавить на правительство Гаити. Греки разрывались между давлением со стороны союзника, от помощи которого все больше зависела охваченная гражданской войной Греция, и страхом репрессий в отношении крупных греческих общин, разбросанных по арабским странам.

Тем не менее в субботу, 29 ноября, когда первые делегаты начали собираться в импровизированном зале Ассамблеи для окончательного голосования, вопрос еще не был решен. Задолго до того, как первые черные лимузины подъехали к огромному старому катку, на ближайших улицах собрались поющие и скандирующие толпы, размахивающие сионистскими транспарантами и плакатами.

Постепенно триста мест, зарезервированных для делегатов, начали заполняться. Вслед за величественной фигурой эмира Фейсала ибн Абд аль-Азиза из Саудовской Аравии, двигавшегося с торжественной грацией в черно-золотом одеянии, арабские делегации прошли к своим местам. Зал заседаний был переполнен настолько, что нескольким членам делегации Еврейского агентства пришлось протиснуться в галерею для прессы, чтобы наблюдать за ходом заседания. Но среди них не было их лидера, пожилого ученого, доктора Хаима Вейцмана. Вейцман, старейшина сионизма на протяжении четверти века, был главным действующим лицом переговоров, которые привели Британию к Декларации Бальфура. Вся его жизнь была движением к этому моменту. Однако когда трое молодых коллег позвонили в его гостиничный номер, оказалось, он слишком взволнован, чтобы пойти вместе с ними. Доктор Хаим Вейцман прислонился к двери и заплакал.

Прения были краткими. Позиции основных участников уже были хорошо известны, поскольку бесконечно декларировались и пересказывались не один месяц, пока шли дебаты, предварявшие этот субботний день.

Британский представитель сэр Александр Кадоган, отстраненный и невозмутимый, сохранял вид нарочитого безразличия. Десять дней назад он подробно изложил позицию Британии. Она покинет Палестину в тот день и час, который сама выберет. Генеральная Ассамблея не может рассчитывать на помощь правительства его величества в реализации какого-либо плана, если он не принят арабами и евреями вместе. Никто лучше британцев не знал, сколь ничтожно мала вероятность обоюдного согласия, так что заявление Кадогана ясно давало понять: Англия умывает руки в отношении Палестины. С того момента единственным вкладом, внесенным в дебаты делегацией его величества, стала добавленная в доклад комитета запятая.

Вскоре после пяти часов председатель Ассамблеи бразильский дипломат Освальдо Аранья прервал последнего оратора и торжественно сообщил собравшимся, что сейчас будет проведено голосование по предложению о разделе Палестины. Со своего места на зрительской галерее Моше Шарет с беспокойством смотрел на ряды молчаливых людей, готовящихся принять самое важное в истории его народа решение. В сотый раз он проверял свои расчеты, не смея представить цену неудачи и зная, что, как он и предупреждал Ассамблею, его народ «никогда не согласится быть в подчиненном положении по отношению к арабскому большинству».

Неподалеку в той же зрительской галерее Джамаль Хусейни, представитель арабов Палестины, ждал начала голосования с невозмутимым видом. Несколькими минутами ранее, беседуя с делегатами в фойе, он повторил угрозу, которую так часто высказывал в последние недели: если Генеральная Ассамблея проголосует за раздел, то как только уйдут британцы, арабы Палестины, поддержанные арабскими странами, начнут войну против еврейского государства.

Помощник поставил перед Араньей корзину. В ней лежало пятьдесят шесть полосок бумаги с названиями стран, представленных в зале. Аранья протянул руку и медленно вытащил из корзины название страны, с которой должно было начаться голосование. Он развернул полоску бумаги и сначала молча посмотрел на людей, сидящих перед ним. «Гватемала», – объявил он.

В Ассамблее воцарилась мертвая тишина. Даже пресс-галерея затихла. На мгновение триста делегатов, зрителей, журналистов, казалось, объединились в благоговении перед наступившим моментом, осознавая важность и торжественность решения, которое вот-вот будет принято.

Делегат Гватемалы поднялся. В этот момент тишину зала Ассамблеи внезапно разорвал пронзительный крик из зрительской галереи, еврейский крик, такой же старый, как само время и людские страдания: «Ана Адонай хошиа-на! Господи, спаси нас!»

Глава 2. «Наконец-то мы свободны»

Священный город Иерусалим, в шести тысячах миль от переоборудованного катка, где горстка людей собиралась решить участь земли, сердцем которой он был, безучастно ждал нового поворота своей судьбы.

Как никакой другой город в мире, Иерусалим жил под знаком кровопролития, будь то жертвоприношение животных на алтаре его древнего иудейского храма, жертвоприношение Христа на кресте или постоянно возобновляемые жертвоприношения воинов на его стенах. Однако его название, согласно легенде, произошло от древнееврейского «Йерушалаим», что означает «Город мира», и его первые обитатели строили свои дома на склонах Масличной горы под сенью оливковых деревьев, ветви которых стали всеобщим символом мира. Нескончаемая череда пророков провозглашала здесь мир Божий людям, и Давид, иудейский царь, сделавший город своей столицей, выразил это в словах «Просите мира Иерусалиму».

Камни Иерусалима священны для трех великих религий, иудаизма, христианства и ислама, а его стены хранят память о преступлениях, совершенных во имя этих религий. Царь Давид, Синнахериб и Навуходоносор, Птолемей и Ирод, Тит и крестоносцы Готфрида Бульонского, Тамерлан и сарацины Саладина – все они здесь сражались, жгли и убивали.

Теперь, в синеве ноябрьской ночи, Иерусалим казался обманчиво мирным. Далекие огни окружали город кольцом, словно спутники: на севере – огни Рамаллы; далеко на востоке, возле провала Мертвого моря, Иерихон; на юге – Вифлеем. Ближе вторая цепь огней перемигивалась на холмах, точно маяки в ночи, охраняющие подступы к Иерусалиму. Самыми главными среди них были огни Кастеля, возвышающегося над единственной дорогой, соединяющей Иерусалим с морем, – артерией, по которой шли практически все жизненно важные поставки для ста тысяч евреев Иерусалима. Эти несколько миль извилистого асфальта были гвоздем, на котором висела жизнь еврейского Иерусалима в тот ноябрьский вечер. И все огни вдоль дороги, почти без исключения, были огнями арабских деревень.

Иерусалим начинался там, где шоссе становилось Яффской дорогой. Эта улица – главная торговая артерия города – была застроена банками, магазинами, кофейнями и кинотеатрами, здесь уникальным образом смешались Восток и еврейские кварталы Центральной Европы. На севере, в Меа-Шеариме, плотно сбившись вокруг куполов своих многочисленных синагог, жили хасиды, ревностные хранители ортодоксального иудаизма. На юге находились современные еврейские кварталы города, а за ними еще один ряд не менее современных и в основном арабских кварталов.

Яффская дорога оканчивается под стенами старого Иерусалима, гордыми и внушительными, окружающими Старый город великолепным каменным поясом. Внутри огромной головоломки сводчатых переулков и скрытых проходов жили 50 тысяч человек, распределенных в зависимости от национальной принадлежности и веры по отдельным гетто. Эти традиционные кварталы, еврейские, армянские, христианские и мусульманские, были нервной тканью вокруг трех священных мест, составлявших и славу Иерусалима, и его проклятие.

В двухстах ярдах к востоку от Еврейского квартала, в переулке шириной едва ли десять футов, находится стена из огромных неровных каменных блоков. Это остатки Второго Храма – духовный центр иудаизма, Стена Плача, символический маяк, к которому двадцать веков подряд обращалось еврейство, чтобы оплакивать свое изгнание. Обласканные до охристого блеска благоговейным прикосновением тысяч рук, губ и лбов, эти камни сопротивлялись всем бедствиям, естественным и рукотворным, которые веками обрушивались на Иерусалим. Группа одетых в черное ортодоксальных евреев, покачиваясь в такт ритмичному напеву древних молитв, стоит на вечной страже у этой святыни славной и скорбной истории. В трещинах и щелях огромных каменных блоков застряли десятки обрывков бумаги, записок верующих Господу: Его просили благословить новорожденного сына, больную жену, увядающее предприятие и, прежде всего в эту ноябрьскую ночь, освободить Его народ.

В нескольких сотнях ярдов дальше высятся два каменных купола и колокольня в романском стиле. Они венчают темные и наполненные запахом ладана пещеры другой святыни – места, ради которого народы Европы отправлялись в крестовые походы. Эти камни охватывают самую драгоценную святыню христианского мира, церковь Гроба Господня, построенную на вершине холма, на котором по преданию был распят Иисус Христос. Там, в нагромождении лестниц, колонн, алтарей и святилищ, встречаются священники всех ветвей христианства – греческие, русские, коптские, латинские, армянские, халдейские, сирийские, – преклоняя во взаимном отвращении колени, распевая свои похожие литании воскресшему Спасителю, которого каждый желает присвоить.

Символ важности Иерусалима для другой религии располагается восточнее. Куббат ас-Сахра, Купол Скалы, величественно стоит посреди просторной эспланады. Под его изящным потолком, покрытым надписями во славу Аллаха, Единого, Милосердного, находится глыба серого камня, часть древней горы Мория. Слабый отпечаток на скале связывает ее с исламом – для верующих это отпечаток руки архангела Гавриила, прижимавшего скалу к земле в ту ночь, когда пророк Мухаммед на белом Бураке вознесся с нее на небеса.

Разносясь над крышами Старого города с одинаково звучным рвением, колокольный перезвон христианских храмов, пронзительные призывы муэдзинов с минаретов, звук шофара из синагог призывают Иерусалим к вечной молитве. Они напоминают тысячам жителей города, что Иерусалим лишь остановка на пути мистического путешествия, путешествия, цель которого – глубокое ущелье, пролегающее под восточными стенами. Там, под пологими склонами Масличной горы, проходит библейская Иосафатова долина, куда трубы Страшного суда призовут души всего человечества в конце света. Ожидание этого события сделало Иерусалим городом, куда люди приезжают не только жить, но и умирать, и поколения христиан, иудеев и мусульман спят вечным сном под множеством выбеленных каменных плит в долине, достигнув после смерти того, чего им никак не удавалось достичь при жизни, – мирного согласования своих притязаний на крепостные стены Иерусалима.

К традиционным разделениям Иерусалима на кварталы недавно добавилось еще одно. Отмеченное британской колючей проволокой, оно выросло из конфликта между еврейским населением Иерусалима и его британскими властями и разделило общину на несколько контролируемых британцами секторов безопасности. Один сектор охватывал огромный центральный комплекс, включавший жизненно важные сооружения города. Евреи презрительно окрестили его Бевинградом, в честь британского министра иностранных дел Эрнеста Бевина. Однако, несмотря на все демаркационные линии, когда вечер 29 ноября 1947 года перешел в ночь, Иерусалим наслаждался благословенным состоянием, которое редко испытывал за последнюю треть века, – единством. В домах, в кафе, в клубах, жители Иерусалима, как арабы, так и евреи, соединенные общим чувством тоски и тревоги, сидели у радиоприемников, ловя каждое слово далеких споров, от которых зависело будущее их города.

В тот вечер Амбара и Сами Халиди уселись перед камином в своей библиотеке – так проходил почти каждый вечер их супружеской жизни. Амбара села за шаткий письменный стол, за которым она выполнила первый перевод Гомера на арабский, Сами – у огня, в кожаное вольтеровское кресло. Со всех сторон их окружали красновато-коричневые кожаные переплеты, отполированные до блеска руками владельцев. Это были тексты старейшей исламской библиотеки в мире – молчаливые свидетели права, по которому супруги занимали эту комнату. Представители семьи Халиди жили в Иерусалиме с того дня в 638 году, когда Халид ибн аль-Валид въехал в священный город во главе отряда воинов-завоевателей халифа Омара. Сами Халиди был президентом арабского колледжа Иерусалима и последним представителем династии ученых, учителей и шейхов, благодаря которым семья обеспечивала мусульманскую общину Иерусалима интеллектуальной закваской. В колледже Халиди собирал многообещающий материал, из которого хотел сформировать новое поколение элиты для арабов Палестины: у него учились сыновья лавочников, отпрыски старых арабских семей Иерусалима, потомки бедуинских шейхов. Сейчас его ярко-голубые глаза омрачало беспокойство. Сами Халиди ловил каждое слово, доносившееся из радиоприемника, и задавался вопросом, не собирается ли судьба отобрать у его молодых учеников страну, к руководству которой он их готовил.

В своей маленькой квартире около Ворот Ирода тридцатишестилетний Хаме Маджадж и его молодая жена, пытаясь унять тревогу от новостей из радиоприемника, рассматривали чертежи маленького дома, который они собирались построить весной недалеко от Иерусалима. Всю осень они мечтали об этом доме – он сделал бы Хаме Маджаджа окончательно счастливым.

Маджадж, оставшийся сиротой в раннем детстве, рос застенчивым и нелюдимым. Его счастье началось три года назад, с момента, когда к нему на почту в поисках работы зашла красивая девушка. И он нашел ей работу – работу своей жены. С тех пор она родила ему двоих детей. Он только что уплатил последний взнос за участок земли, где должен был стоять их новый дом. Даже номер участка, тринадцать, казался предвестником удачи.

Слуги Кэти Антониус разостлали на камнях, призванных служить столами, салфетки и расставили на них множество тарелочек с закусками. Даже в эту роковую ночь вдова выдающегося арабского историка осталась верна роли, которую исполняла на протяжении двух десятилетий, – роли первой хозяйки арабского Иерусалима. Мало кто из высокопоставленных гостей города не проходил под арабской надписью «Входите и будьте желанными гостями», высеченной на каменной арке над дверью ее дома. По ее паркетным полам ступали представители избранного общества из многих стран – епископы и арабские принцы, ученые и генералы, поэты и политики.

Решив отметить эту ночь жестом, достойным ее страстной привязанности к древним иерусалимским камням, Кэти собрала вокруг себя гостей и повела их ужинать на открытом воздухе на квадратной крыше Башни Аистов. Эта башня стояла в северо-восточном углу старых стен, прямо у того места, где восемь столетий назад арабы противостояли вторжению в Иерусалим крестоносцев Готфрида Бульонского.

В противоположном конце Иерусалима, в неприметном каменном доме в одном из новых еврейских кварталов города, другая женщина нервно затягивалась сигаретой и теребила лежащие перед ней карандаш и бумагу. Она тоже была известной хозяйкой салона, хотя и в другом роде. Ее салоном была кухня, а мерой гостеприимства – бесконечные чашки кофе, которые она наливала гостям из кофейника, постоянно стоявшего на плите. Два поколения сионистов встречались на этой кухне, чтобы смеяться и спорить, ругаться и плакать, строить планы и отчаиваться. Не выпускающая сигарету изо рта, постоянно пьющая кофе с пирожными, она была вечной еврейской мамой для подрастающего нового поколения.

В каком-то смысле вся ее жизнь была подготовкой к этой ночи. Ее отец, плотник, благодаря своим умелым рукам заслужил привилегию жить в Киеве, за пределами черты оседлости, в которую царская Россия заключила своих евреев. Эта привилегия немногого стоила, разве что голодал он не так страшно, как его менее удачливые родственники. Пятеро из шести детей, появившихся на свет до рождения Голды в 1898 году, умерли в раннем детстве. Отец привез ее в другую Землю Обетованную, за океан, и там, в семнадцать лет, собирая на улицах американского города средства для жертв погромов Первой мировой войны, она обрела свою веру – сионизм.

Она посвятила этому делу всю жизнь. Для нее сегодняшний вечер мог стать кульминацией всего, ради чего она жила, оправданием самого ее существования. Вообще Голда Меир была женщиной чрезвычайно общительной. Но настолько драгоценными были эмоции этих часов, что она решила провести их наедине с чашкой кофе, своими бесконечными сигаретами и блокнотом, куда она записывала каждый голос, приближавший осуществление мечты всей ее жизни.

Неподалеку от дома Голды Меир тридцать самых разыскиваемых людей в Палестине слушали новости по старому радиоприемнику «Филипс», установленному в центре стола, заставленного тарелками с омлетом, большими латунными кофейниками и дюжиной откупоренных бутылок водки. Всего в четверти мили отсюда находилась обнесенная колючей проволокой штаб-квартира британской полиции безопасности, сотрудники которой два года гонялись за ними по всей Палестине.

Во главе стола сидел человек, собравший этих людей. На его голове не было ни пряди волос, а мускулистая грудь вздымалась при каждом слове. Он был борцом в цирке, десятником в каменоломне, торговцем произведениями искусства, журналистом и доктором философии. Однако не его мастерство в каком-то из этих разнообразных ремесел вызывало восхищение товарищей и внимание британской полиции. Ицхак Саде был духовным отцом Хаганы и основателем ее элитных ударных отрядов – Пальмаха.

Саде сформировал Пальмах на собственных марксистско-социалистических принципах. Это была армия без знаков различия, муштры и чинопочитания; армия, в которой у старшего по званию была только одна привилегия – погибнуть первым.

Когда голосование только началось, кто-то спросил Саде, каким, по его мнению, будет результат. Он не улыбнулся. «Мне все равно, – сказал он. – Если проголосуют за, арабы начнут войну с нами. Эта война, – продолжал он, окидывая взглядом лица своих молодых офицеров, – будет стоить нам пяти тысяч жизней». В наступившей тишине он добавил: «А если проголосуют против, тогда мы начнем войну с арабами».

Никто ему не ответил. Радио заговорило о ходе голосования. Саде протянул руку, очень неторопливо налил себе стакан водки из стоявшей перед ним бутылки и поднял его перед своими молодыми подчиненными. «Друзья мои, – сказал он с грустной полуулыбкой, – вы тоже можете пить по стаканчику за каждый голос».

В аппаратной Palestine Broadcasting System новости о голосовании каждой страны снимались с телетайпа по мере поступления. Еврейский посыльный мчался с одной копией через небольшой двор в студию еврейской службы. Арабский курьер нес вторую через тот же двор в арабскую студию, расположенную в восьми ярдах.

Там Хазем Нусейби набрасывал арабский перевод и передавал ожидавшему диктору. Наблюдая за поступлением голосов, Нусейби подумал: «Непонятно, к чему все идет». Внезапно ему на стол положили срочный бюллетень. Нусейби перевел его для диктора. И лишь услышав его слова, Нусейби осознал значение того, что только что написал.

«Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций, – зачитал диктор, – тридцатью тремя голосами против тринадцати при десяти воздержавшихся проголосовала за раздел Палестины».

«Важная веха пройдена, – подумал Нусейби, – занавес упал на наши головы». Со двора он услышал первые радостные крики своих еврейских коллег.

Стояла тихая прохладная ночь. Со своего балкона Исраэль Розенблатт с почти мистическим благоговением смотрел на панораму, раскинувшуюся перед ним: Цитадель Сулеймана, Башня Давида, стены Старого Иерусалима, купола церквей и синагог, стройные минареты, сияющие алебастровым блеском в лунном свете. Затем откуда-то раздался звук, разорвавший тишину. Это было блеяние древнего шофара, трубы из бараньего рога, с помощью которой воины Иисуса Навина обрушили стены Иерихона. Услышав его, Розенблатт вспомнил слова торжественной молитвы на Йом-Кипур. «Боже мой, – прошептал он, – шофар наконец-то протрубил о нашей свободе». Из дворов и синагог по всему городу другие шофары подхватили призыв, пока их резкий архаичный хор не разорвал ночь, словно крик тридцатипятивековой давности добавил свое древнее послание к переданному по радио. В этот момент, как и многие другие жители Иерусалима той ночью, Исраэль Розенблатт обратил свой взор на восток, к каменной стене, которая хранила столько священных воспоминаний иудаизма. Тихо, почти неслышно, он начал бормотать молитву благодарения.

Голда Меир сидела в гостиной, блокнот, в который она только что записала последние цифры, лежал у нее на коленях. Она так упорно трудилась ради этого момента, а теперь была не в силах разобрать цифры. Когда диктор объявил результаты голосования, глаза Голды Меир наполнились слезами.

Арабский педагог Сами Халиди встал со своего кресла и пересек библиотеку, услышав новости. Резким движением он выключил радио. Посмотрел на жену. «Это начало трагедии», – сказал он.

В другом конце Иерусалима, в арабском квартале, который носил имя его семьи, молодой Насреддин Нашасшиби услышал, как его отец в ту же секунду сказал: «Будет война». В последующие годы он всегда помнил мрачное пророчество сирийского делегата ООН Фариса эль-Хури, донесшееся из радиоприемника в гостиной. «Святые места, – сказал сириец, – пройдут через долгие годы войны, и мир не воцарится там в течение поколений».

Подобно тому, как Париж пережил ночь освобождения, а Лондон и Нью-Йорк ликовали по поводу окончания войны, еврейский Иерусалим теперь взорвался своей особой вспышкой радости, возможно, самой бурной за всю его историю, невероятным всплеском счастья, возвещавшим об окончании двухтысячелетнего ожидания.

Дэвид Ротшильд слушал новости в маленьком баре «Финкс» в компании двух симпатичных девушек. Когда объявили результаты, все трое выбежали на пустынные улицы. Смеясь, словно дети, они побежали по улице короля Георга V, стуча в двери, крича в безмолвные стены и окна: «У нас есть государство, у нас есть государство!» Двое молодых офицеров Хаганы, Мордехай Газит и Зельман Март вскочили в старый «шевроле» Марта и помчались по Иерусалиму, громко сигналя, пока Газит не понял, что весь город уже на ногах.

Везде, как только новость услышали и осознали, зажигались огни, распахивались окна, соседи перекликались в темноте. В пижамах и тапочках, в халатах или пальто, наброшенных на плечи, иерусалимцы заполонили улицы. На углу улицы Бен-Йехуды Ури Авнер присоединился к несущейся по ней толпе студентов. Люди высыпали из дверей, чтобы тоже присоединиться к ним. На углу Яффской дороги их процессию остановила британская патрульная машина. «Вы понимаете, что уже за полночь?» – спросил их офицер. «Вы понимаете, что у нас есть государство?» – закричали они в ответ.

Другая группа молодежи захватила грузовик с громкоговорителем и поехала по городу, призывая людей праздновать. Их тоже остановил британский броневик, но затем он развернулся и последовал за ними, добавив к их голосам мощь своего громкоговорителя.

На улице Бен-Йехуды Реувен Тамир, сотрудник еврейской поселенческой полиции, и группа его друзей взломали киоск, в котором днем продавали пирожные и газировку. Когда они начали раздавать пирожные своим друзьям, подбежал разгневанный владелец. Затем, осознав, что в эту ночь все должно быть бесплатно, он принялся сам раздавать свои запасы. В этот момент мимо пронеслась толпа, неся на плечах еврейского сотрудника британской полиции и крича: «Он будет нашим первым министром полиции!» Тамир вздрогнул. Это был его отец.

Бары и рестораны открылись, и их владельцы поспешили присоединиться к празднованию. Директор винного магазина «Кармель Мизрахи» выкатил огромную бочку красного вина на середину улицы Бен-Йехуды и начал раздавать его толпе. В Меа-Шеариме – квартале религиозных ортодоксов – студенты иешивы с кудрявыми пейсами и бородатые раввины стояли на улицах, поднимая бутылки коньяка в тосте «лехаим» – «за жизнь». Водители побежали к своим автобусам, чтобы бесплатно свозить людей в город. К двум часам ночи тысячи безумно счастливых евреев хлынули в сердце Иерусалима. Ликующая молодежь кружилась в хороводе на каждом углу. Рука об руку люди маршировали по улицам, распевая сионистский гимн «Хатиква». На русском, чешском, немецком, венгерском, идише, иврите, почти на всех языках человечества старые гимны первых дней сионизма эхом разносились в ночи. Незнакомые люди обнимались и целовались. Ури Коэн, студент биологического факультета Еврейского университета, с радостью целовался со всеми встречными на пути от дома до центра города.

Даже британцы присоединились ко всеобщему веселью. На улице короля Георга V Яаков Саламон увидел британский броневик, кативший по улице. Он замер. Он стоял на карауле Хаганы, на бедре висела сумка, в которой он спрятал ручную гранату и пистолет – достаточно, чтобы заработать пожизненное заключение в британской тюрьме, если его поймают с оружием. Пока он размышлял, что делать, группа молодых людей запрыгнула на броневик и стала обнимать британских полицейских. Ошеломленные англичане улыбались и обнимали их в ответ. «Впервые, – подумал Саламон, – британцы спокойно относятся к тому, что евреи сходят с ума от счастья».

Настроение было настолько заразительным, что некоторые английские солдаты даже лезли в карманы за горстью шиллингов, чтобы положить их в ящики для пожертвований Еврейского национального фонда, а затем с радостью прикрепляли его бледно-голубую эмблему к своей форме. Раввин Эзра Спайсхэндлер предложил глоток коньяка британскому солдату. «За евреев!» – воскликнул тот и выпил треть бутылки.

Задолго до восхода солнца весь еврейский Иерусалим, казалось, проснулся и праздновал. Синагоги открылись в три часа и были заполнены радостными людьми, возносящими молитву благодарения. Каждый по-своему переживал эти часы ликования. Когда первый слабый свет зари смягчил небо, Зеев Беньямин вспомнил слова Библии о сотворении мира: «И был вечер, и было утро: день один». Наблюдая за танцующей молодежью, родившийся в России Реувен Бен-Йегошуа вспомнил «первопроходцев, которые никогда не могли представить себе эту ночь», думая: «Если бы они не пришли, эта ночь, возможно, никогда бы и не наступила». Даже самые убежденные агностики из евреев той ночью могли почувствовать на себе руку Божью.

Однако в этом счастливом хороводе раздавались и другие голоса. Собравшиеся в своей темной синагоге лидеры неистово фанатичной секты ортодоксального еврейства «Нетурей карта» были в трауре. Для этих глубоко религиозных людей, убежденных, что лишь по воле Господней евреи могут вернуться домой, государство, которому радовались их собратья, было кощунством, чудом, сотворенным руками человека, тогда как оно по силам только Богу. Молодой студент Нетаниэль Лорх, офицер Хаганы, был мрачен по иной причине. Лорх не питал иллюзий относительно реакции арабов на сегодняшние новости. Наблюдая, как его товарищи танцуют, Лорх думал: «Танцы – это для наивных».

По улице Бен-Йехуды бродил высокий видный мужчина – одинокий островок беспокойства в море ликующей толпы. Пока все праздновали создание нового еврейского государства, Элеазар Сукеник всеми фибрами своей души был сосредоточен на старом, на том, что погибло почти два тысячелетия назад на вершине горы Масада. В тот день в лавке арабского торговца древностями возле церкви Рождества Христова в Вифлееме пальцы Элеазара Сукеника гладили несколько лоскутов древней кожи. Дрожа от волнения, он понял, что держит в руке самые драгоценные из когда-либо найденных останков мертвой цивилизации. Завтра он должен был встретиться с арабским торговцем, чтобы договориться об их покупке. Теперь он опасался, как бы сегодняшняя надежда на новое еврейское государство в Палестине не разорвала единственную нить, связывавшую его с давно умершим предшественником. Эти лоскуты были первыми фрагментами самого важного археологического открытия XX века – свитков Мертвого моря.

Повсюду евреи Палестины разделяли радость Иерусалима. Тель-Авив, первый собственно еврейский город в мире, напоминал какую-нибудь южноамериканскую столицу в карнавальную ночь. В кибуцах по всей стране молодые люди танцевали и молились. В поселениях Негева и на сирийской границе на севере одинокие часовые на своих постах благословляли осеняющую их ночь.

В Иерусалиме празднование достигло апогея перед похожим на крепость зданием, которое в течение многих лет воплощало надежды евреев на независимое государство в Палестине. Здание Еврейского агентства и его двор, залитые светом прожекторов, стали сценой ликования. Когда белый флаг с бледно-голубой звездой Давида гордо взмыл на флагшток, толпа радостно взревела.

Шум резко стих, словно набегающая волна, разбившаяся о волнорез, и странная тишина повисла над морем человеческих лиц, когда на балконе над ними появился объемный силуэт женщины.

«Две тысячи лет, – начала Голда Меир, – мы ждали нашего освобождения. Теперь, когда оно пришло, оно так велико и чудесно, что превосходит человеческие слова». В эту минуту дочь плотника из Киева, ставшая великой поборницей сионизма, дрожащим от волнения голосом, с бешено бьющимся сердцем произнесла два слова, которые ее народ использовал на протяжении поколений в веселые и торжественные моменты жизни. «Евреи! – воскликнула она. – Мазл тов! Поздравляю!»

В арабских кварталах Иерусалима эхо торжествующих криков евреев разносилось по пустынным улицам, как набат. Вглядываясь в ночь, прислушиваясь к далеким звукам веселья, несущимся из еврейских кварталов, многие арабы размышляли о переменах в своей судьбе, которые эти крики предвещали.

Джибраил Катул, сотрудник Департамента образования британской администрации, с горечью объявил своей жене: «Все потеряно. Улицы Иерусалима будут залиты кровью». Затем, с арабским фатализмом, Катул добавил: «Это вина британцев. Они подвели нас. Весь мир сговорился против нас».

Реакция Сами Хадави, другого государственного служащего, была похожа на реакцию многих арабов. Плотно закрыв ставни на окнах своего нового дома в Катамоне, Хадави с трудом приходил в себя от шокирующих новостей. Затем, откуда-то из подсознания, прозвучал твердый, успокаивающий голос, сказавший, что все это ложь, этого никогда не произойдет. «Британцы, – пытался он утешить себя, – никогда не покинут Палестину».

1.Двадцать лет спустя, после Шестидневной войны, управляя территорией, в три раза превышающей отведенную ему по плану раздела, Государство Израиль фактически имело границы вдвое короче тех, которые были проведены в 1947 году.

2.В то время Моше Шарет еще выступал под своей наследственной фамилией Черток. Ради простоты повествования мы решили называть его и других известных деятелей, гебраизировавших свои имена после 14 мая 1948 года, теми именами, под которыми они стали известны широкой публике.

Бесплатный фрагмент закончился.