Читать книгу: «Тяпа»

Глава 1.

Зима. Серые замёрзшие панельные пятиэтажки. Забытые всеми монументы непонятно чему посреди оренбургских степей. Среди них затерялась обшарпанная двухкомнатная квартира. Владения тягучей свинцовой тишины в предрассветных сумерках.

Тяжёлый храп похож на сипение больной машины. Стены, покрытые трещинами и плесенью. Шёпот безысходности. Приложи ухо к этим обоям в горошек, где горошек давно превратился в бурые кляксы. Ты услышишь не слова. Один сплошной всепроникающий стон. Затхлость и перегар. Ничего отвратительного, ведь это и есть сам воздух. Единственно возможная атмосфера для жизни. Для жалкого и мучительного существования, ютившегося здесь.

В этой квартире жил Стёпа. Щуплый одиннадцатилетний мальчик с лицом, на котором уже лежала серая печать раннего взросления. Загнанный зверёк, научившийся не пищать. Даже когда больно. Писк всё равно никто не услышит. Или, услышав, пнёт ногой.

Стёпа проснулся резко. Без будильника, без всякого внешнего толчка. Он всегда просыпался так. Внутри него за доли секунды до пробуждения лопала какая-то струна.

Маленькая комнатушка заставлена старой мебелью, покрытой слоем пыли. Шкаф с покосившейся приоткрытой створкой. Продавленное кресло с торчащей пружиной. Табуретка и письменный стол, исцарапанный чем-то острым. Полумрак. Свет с улицы едва пробивался сквозь грязное заиндевевшее окно. Этот скудный свет падал на пол мутными болезненными пятнами. Стёпа сел на кровати. Пружины жалобно скрипнули под его почти невесомым телом.

Он потёр глаза. Сначала левый, потом правый. Нащупал на столе очки. Движение было отработанным до автоматизма. Рука сама знала, где лежит оправа. Надев очки, он моргнул несколько раз. Мир вокруг стал чуть чётче и острее. Резкость подчеркнула убожество. Трещина на стене стала глубже. Пятно сырости на потолке — больше. Грязная одежда на спинке стула — отвратительнее.

Глаза за большими вечно сползающими очками. Два маленьких потухших уголька. Но в глубине ещё теплилось что-то. Недоумение? Зачем он появился на свет? Зачем его родила эта женщина с сизым лицом и трясущимися руками?

Стёпа прошёл в родительскую комнату на цыпочках. Он ступал так, что даже половицы, вечно жалующиеся на сквозняки, не осмеливались скрипнуть. Он делал это каждое утро. Каждое утро сердце его замирало на мгновение. Вдруг сегодня они проснутся? Вдруг сегодня эта тягостная и мучительная пьеса закончится?

Но нет. На диване вперемешку с пустыми бутылками лежали его мать и отец. Два тела, слившихся в беспробудном сне. Мать свесила руку с дивана. Её жёлтые от табака пальцы почти касались пола, где валялся окурок, затушенный когда-то об линолеум. Отец лежал на спине, разинув рот. Храп его был таким глубоким, что вот-вот лёгкие не выдержат и разорвутся.

Обезображенные тяжёлым алкоголизмом лица. Отёки и синева под глазами. Стёпа смотрел на них и видел каких-то призраков, подменивших его родителей. Привидения, поселившиеся в их доме. Или он сам был привидением, а эти двое — единственные реальные существа? Между ними пролегла бездна, которую не переплыть.

Стёпа взглянул на часы, висевшие на стене. Дешёвые пластиковые часы с оборванной секундной стрелкой. Минутная стрелка застыла и больше никогда не двигалась. Часовая стрелка, однако, работала. Сейчас она показывала раннее утро. Час, когда город ещё спит, когда даже собаки не лают. Он ещё не опаздывал. У него было время.

Вернувшись в свою комнату, он взял маленькие гантели. Два чёрных, местами облупившихся снаряда, оставшихся от какого-то давнего увлечения отца. Когда тот ещё пытался быть человеком, пытался поднять себя с колен. Не смог.

Стёпа начал делать зарядку. Его щуплые ручки едва справлялись с весом. Локти дрожали, дыхание сбивалось, но он продолжал. Он сжимал гантели с таким остервенением, что сводило кисти. Он держал в руках не железки, а саму свою судьбу. Если он её уронит, то упадёт и сам. Навсегда. Без права подняться.

Раз, два, три, четыре... Он считал про себя. Каждый счёт был маленькой победой над этой квартирой, над этим храпом, над этим запахом. Он доказывал себе, что может быть сильнее. Что внутри его тщедушного тела есть что-то твёрдое и несгибаемое. Что не сломают ни бутылки, ни крики, ни вечная грязь.

Закончив физические упражнения, Стёпа отправился на кухню. Кухня была эпицентром хаоса. Раковина, доверху забитая грязной посудой. Тарелки с засохшей кашей. Кружки с чёрным налётом внутри. Кастрюля с чем-то прокисшим издавала сладковатый, тошнотворный запах. На столе — горы окурков в пепельнице, рассыпанная соль, высохшая липкая лужа от пролитого компота, облепленная мухами.

Мухи были здесь круглый год. Зимой, когда за окном трещал мороз и стёкла покрывались ледяными узорами, мухи по-прежнему сидели на стенах и потолке. Они тоже были частью этого дома. Такими же вечными, как вонь и чувство стыда, которое уже не жгло, потому что превратилось в фон.

Стёпа открыл холодильник. Грязно-белый дребезжащий агрегат. Почти пусто. Подгнивший кочан капусты и проросшая картошка в нижнем отсеке. Хлеб на средней полке. Заветренный кусок сыра, завёрнутый в фольгу, пах чем-то кислым.

Он делает два бутерброда. Один — на завтрак. Второй — для школы, заворачивает его в фольгу. Хлеб, тонкий слой сыра, сверху — второй кусок хлеба. Ставит чайник. Пока вода греется, он садится за стол, пододвинув к себе табуретку с качающейся ножкой. Жуёт медленно, методично, пережёвывая каждый кусок. Это механическое действие наполняло время смыслом.

Чашка. Пакетированный чай. Кипяток. Стёпин взгляд блуждает по кухне. Порванный линолеум. Копоть над плитой. Грязная штора, которая когда-то была белой. Мухи. Мухи повсюду. Одна из них, самая наглая, ползёт по краю стола к нему. Он не сгоняет её.

После завтрака Стёпа убирает за собой. Вытирает стол. Моет кружку, из которой пил чай, и остальную посуду. Если он не уберёт, никто не уберёт. Гора будет расти, пока не захлестнёт их всех с головой. В своих кошмарах он часто видел, как его накрывает волна грязной посуды. Пучина отбросов и мусора затягивает его на дно. Он пытается выплыть, гребёт вверх изо всех сил. Как только он выплывает, делая спасительный вдох, новая волна снова накатывает на него.

Он возвращается в свою комнату, открывает потрёпанный рюкзак. Оторванный ремешок, который он пришил сам кривыми стежками. Раскладывает на столе учебники и тетрадки. Берёт только те предметы, которые будут сегодня, и бутерброд с сыром. Портфель всё равно тяжёлый. Как вся его жизнь. Школьная форма. Грязные тряпки, пропитавшиеся потом.

Прихожая. Тесный тёмный закуток. Мокрая обувь и старое пальто. Вдруг Стёпа замечает что-то странное. Солнечный луч, пробившись сквозь грязное, заиндевевшее окно его комнаты, отражается от зеркала из прихожей. На стене, на тёмных обоях в цветочек, появился солнечный зайчик. Жёлтый. Дрожащий. Живой. Он скользит по стене, перепрыгивает на дверь, потом на пол.

Стёпа замирает, не может отвести глаз. Маленький кусочек света. Случайная игра отражения. Губы его трогает робкая улыбка. Удивлённая, почти испуганная. Он улыбается лучу. Луч не пьёт, не бьёт, не орёт по ночам. Луч просто светит. Незаметный момент света в жизни, где тьма кажется вечной. Нелепая и жестокая надежда, от которой страшнее всего, потому что её можно потерять.

Он вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь. Замок щёлкнул сухо, окончательно. Лестница. Подъезд. Стёпа шагнул в холодное зимнее утро. Мороз сразу же обжёг щёки, нос, уши. Портфель оттягивал плечо. Школа ждала его, как ждала каждый день. Равнодушно и привычно. Так ждёт часовой механизм.

Но сегодня что-то было иначе. Возможно, это был тот самый солнечный зайчик. Надежда, теплящаяся в его сердце. Может быть, только её бледное дрожащее подобие. Для Стёпы и этого было достаточно.

Он пошёл. Снег скрипел под его разношенными ботинками. Где-то там впереди, за панельными пятиэтажками, за промзоной и свалкой, ждала школа. Ждал день. Ждало то, чему ещё только предстояло случиться.

Глава 2.

Старый школьный туалет. Морг из потрескавшегося кафеля. Умывальник с ржавыми подтёками, похожими на засохшие следы пальцев. Три кабинки без дверей. Запах хлорки, застоявшейся мочи и ржавчины. Сюда редко кто заходил, предпочитая туалеты из отремонтированного корпуса школы. Учителя и ученики обходили это место стороной, чуяли неладное. Воздух здесь был гуще и тяжелее, чем в остальной школе. Для Стёпы же это было убежище. Место, где можно замереть, прижаться спиной к холодному кафелю и переждать перемену, чтобы не слышать унижения и издевательства одноклассников.

Он зашёл сюда после уроков, не торопясь домой. Домой. К очередной родительской пьянке, крикам, к пустому холодильнику. Но и в школе он был чужим. На уроках сидел на задней парте, чтобы никто не чувствовал запаха, который исходил от его тела.

Волосы, пропахшие табачным дымом. Рубашка с брюками, не знавшие стирки уже месяца три. Ботинки, что были на нём круглый год, потому что других не было. Он знал, что от него воняет. Знал, потому что одноклассники каждый день напоминали ему об этом. Гримасы. Ухмылки. Когда он проходил мимо, кто-нибудь каждый раз демонстративно зажимал нос.

Стёпа подошёл к умывальнику, открыл кран. Ледяная вода потекла с хрипом. Он начал мыть руки. Пальцы покраснели и онемели. Чёрная каёмка под обкусанными ногтями. Сегодня на большой перемене, когда он достал свой бутерброд с заветренным сыром, Серый подошёл и выбил его из рук. Бутерброд упал на пол, Серый наступил на него ногой.

— Нефиг тут жрать, бомжара. Иди в помойку.

И все вокруг засмеялись. Даже девчонки. Особенно девчонки. А Стёпа стоял красный, сжав кулаки. Не может вымолвить ни слова. Потом он поднял растоптанный бутерброд и убежал, чтобы съесть его в одиночестве под лестницей.

Воспоминание кольнуло где-то под ложечкой. Стёпа выключил воду, тряхнул руками, не вытирая. И в этот момент в туалет завалились трое. Тупак, Толстый и Серый. Он знал их всех, как знают смертельную болезнь. Знал по запаху, по звуку шагов, по тому, как холодеет внутри, когда они приближаются.

Тупак. Высокий. Жилистый. Вечно прищуренные глаза. Баскетбольный мяч под мышкой. Он носит его с собой везде, даже в туалет. Мяч для него — знак власти. Корона короля. Кто владеет мячом, тот владеет школой. Декоративно рваные чёрные джинсы. Толстовка с капюшоном, на которой нашит череп. От него пахнет дезодорантом и табаком. Но этот запах — правильный запах. Не то, что от Стёпы. От Стёпы пахнет бедностью. А бедность — это самое грязное, самое стыдное, что может быть в мире, где власть у сильных.

Толстый. Массивный. Медведеобразный. Короткая шея с маленькими глазками, которые, кажется, никогда не моргают. Чуть пониже Тупака, но шире всех в плечах. На нём растянутая футболка с непонятными словами на английском. Под ней угадываются складки жира, колышущиеся при каждом движении. Лицо круглое. Мелкая сыпь на щеках. Кулаки — две гири. От него пахнет жареными семечками и потом. Он не говорит много. Ему не надо.

Серый. Мелкий. Юркий. Лицо хорька. Самый опасный, потому что у него язык острее бритвы. Он всегда впереди, всегда начинает. Спортивные штаны, грязные кроссовки и тонкая куртка, которую он не снимает даже в тепле. Глаза бегают. Губы тонкие и вечно мокрые. От него пахнет жвачкой. Мятная сладость, которая только усиливает его мерзость.

— О, глядите, — сказал Серый. — Наш бомжара туалетный. Воды решил попить? Или у тебя дома унитаз сломался?

Он отрывисто засмеялся. Гавканье мелкой дворняги. Тупак усмехнулся молча, только прищурился ещё сильнее. Толстый издал звук, похожий на хрюканье.

Стёпа молчал, опустив глаза. Смотрел в пол на кафельные плитки. Сердце забилось где-то в горле. Он знал, что слова не помогут. Слова только раззадоривают.

— Ты чё, оглох, лох? — Серый подошёл почти вплотную. Ткнул Стёпу пальцем в плечо. — Я к тебе обращаюсь. Ты кто такой, чтобы меня игнорировать? Грязный…

Он принюхался демонстративно, скривил лицо.

— Фу-у-у, — протянул Серый. — Чем от тебя несёт? Ты у себя дома в говне валяешься, что ли? Мамка твоя алкашка не стирает? Или у вас воды нет?

Тупак перестал перебрасывать мяч. Остановился, зажал его под мышкой. Склонил голову набок, разглядывая Стёпу, как биолог разглядывает жука.

— Слышь, Серый, — сказал Тупак ленивым басом. — Сегодня от него прёт сильнее обычного. Сижу за партой, а он мимо идёт. Такая волна… Я чуть не блеванул.

— Точно! — подхватил Серый. — Потому что он нищий. Посмотри на него. Рубашка какая! Это вообще рубашка или тряпка? Штаны, глянь. Во что они превратились? Очкарик, где ты такие стёкла нашёл? В мусорке?

Стёпа стоял, не поднимая глаз. Он слышал это каждый день. Каждый божий день. Варианты менялись. Суть была одна. Ты ничтожество. Ты воняешь. Запах стыда. Он пытался бороться. Мылся по утрам ледяной водой, проветривал одежду на балконе, но ничего не помогало. Запах въелся в кожу, в волосы, в каждую нитку.

Толстый сделал шаг вперёд.

— Да он и сам как мусор, — прохрипело из груди Толстого. — Щуплый дохляк. Руки как ветки.

— А ты знаешь, — Серый снова ткнул Стёпу пальцем, на этот раз в грудь, — наш бомжара позавчера в столовой хлеб из мусорки доставал. Я сам видел. А сегодня бутерброд уронил, а потом поднял и съел. Прям с пола жрал. С грязного пола!

— Да ладно? — Тупак усмехнулся. — Не, ну это жесть.

— Я не ронял, — прошептал Стёпа. Голос сорвался, прозвучал тихо и жалко. — Я с пола поднял, потому что ты выбил…

— Что? — Серый наклонился, приставил ладонь к уху. — Ты чё сказал, лох? Ты мне говоришь?

И вдруг Серый ударил его. Несильно, но хлёстко. Ладонью по щеке. Стёпа дёрнулся. Очки съехали набок. Боль была не физическая. Обида. Позор. От пощёчины красное пятно расползлось по щеке, но он не заплакал. Он уже давно не плакал в их присутствии. Плакать нельзя. Плач — это то, что они любят больше всего.