Читать книгу: «Маскарад миров»

Памяти Рэя Брэдбери

Пролог

Человечеству осталось примерно пятьсот лет. Фундаментальные открытия и технологические прорывы конца прошлого двадцать первого века, казалось бы, сделали нас независимыми от истощения природных ресурсов, навсегда подпорченной экологии, от собственной нашей глупости, наконец… Не так давно нам удалось сбить метеорит, намеревавшийся стать для нас тем же, чем стал для динозавров его предшественник шестидесятипятимиллионнолетней давности. Мы избавили космос от греха тавтологии и отменили конец света на Земле… Термин сверхцивилизация перестал быть только публицистическим и вошел уже и в научный оборот. Человечество, пусть со всеми оговорками, начинало верить в собственное всесилие. Да и оговорки были не от нашего самоощущения, больше от философии…

Эти неожиданные для нас, не прогнозируемые ранее пятьсот лет.

И начнется невиданная, спровоцированная космосом сейсмическая свистопляска, и от сверхцивилизации по ее итогам останутся груды мусора, да руины, которые, быть может, даже не будут величественными или же романтичными…

Планету Омега-игрек поначалу подозревали в наличии жизни, но оказалось, что нет. Несмотря на атмосферу весьма близкую к земной, несмотря на ее океаны, моря, несчетные реки и озера. Даже странно как-то.

Финансирование исследований этого далекого, пятьсот лет лёта, небесного тела было немилосердно урезано.

Все изменилось полвека назад с открытием «игольного ушка» (кротовая нора, в общем-то). Это вход в туннель (здесь и далее придется изъясняться метафорами), связывающий разные, непересекающиеся в постижимом для нас пространстве плоскости времени, точнее, разные пространственно-временные структуры. В отличие от черных дыр «ушко» пропускает свет, звуковые волны и, как выяснилось, физические тела. Первые из обнаруженных «игольных» пропускали не атом даже, электрон. Но вскоре найдено было такое, сквозь которое при соблюдении целого ряда сложнейших, но просчитываемых условий мог пройти небольшой корабль. И до игольного этого ушка на ракете нового поколения было всего лишь десять лет. А там, по ту сторону, в антимире(?) до Омеги-игрек не более года. (Недавно открытые «буферные» частицы исключали реакцию между веществом и антивеществом с последующим коллапсом.)

1 августа 2165 года автоматическая станция благополучно преодолела «ушко». Мышки (шестое поколение потомков тех двух белых лабораторных, стартовавших с мыса Канаверал) остались живы и неплохо себя чувствовали.

Планета в диаметре больше земли в два раза. На ней вдвое больше континентов. Строение ее ядра и недр исключало сколько-нибудь опасные землетрясения и вулканическую активность. На поверхности не было сильных ветров, не говоря уже о торнадо и ураганах. Климат мягче земного: нет такой жары на экваторе и такого холода на полюсах. Атмосфера несколько отличается от нашей, но, как оказалось, земные организмы были к ней приспособлены даже лучше, чем к земной. Да и не только атмосфера – вода, и бактерии и несуществующие на земле химические элементы были как-то уж слишком, можно даже сказать, неестественно благотворны для земной органики. Неужели нам в самом деле будет лучше в антимире? Сейчас уже не вспомнить, кто первым произнес это слово: рай.

Мышки в своей клетке прожили на Омеге-игрек два земных срока.

В оставшееся ему время человечество должно переселиться. Попытаться. Успеть.

Начать с чистого листа, если точнее, продолжить себя под новым небом, раскрыться свету нового солнца, что будет гореть на миллиард лет дольше солнца земного.

Надо использовать этот шанс – человечество должно сделать это своим ШАНСОМ, пусть даже той ценой, которую оно сегодня еще не готово платить.

Казенное «Омега-игрек» заменено на «Земля 2». Но и двойка эта вскоре отпала, осталась лишь в каталогах. Человечество стало готовиться к перелету, к переселению на Землю. На Землю, которая с большой долей вероятности могла оказаться раем.

Небольшой корабль – человек десять, не более. Но это будут десять самых-самых. Они взяли билет в один конец. Их терпение не иссякнет за десять лет перелета. Их мужества достанет на прорыв, скачок сквозь «ушко», в антимир. Их сил, таланта, гения хватит, чтобы за оставшиеся им тридцать-сорок лет жизни там, на новой нашей Земле воссоздать Землю прежнюю. Эти их тридцать-сорок лет продлятся как раз те пятьсот лет земных, которые понадобятся нам, чтобы на гигантских своих кораблях, для которых бесполезно любое «ушко» человечество долетело…

Воссоздать Землю? Всё сущее и все, что было когда-то сущим, отсканировано, записано на файлы (это опять же язык метафор и аналогий) и специальные автоматы на той Земле восстановят все, но уже из ее камней, из материалов и сплавов, что могут быть созданы лишь там, в антимире.

Восстановлено будет в самом деле все: и жучок, что застрял когда-то между блоками пирамиды Фуку и невидимая вообще-то ложбинка в плите у входа в собор святого Петра, протертая бессчетными стонами входящих… каждая запятая и каждая опечатка в миллиардах книг, что были изданы за всю историю человечества, шелест их страниц, их запах… Из структур ДНК восстанут звери и птицы, из семян прорастут ели и тисы, буки, дубы и сосны… Этих десятерых хватит, должно хватить на то, чтобы им и их потомкам в ожидании человечества оставаться человечеством. Оставаться (стать!) человечеством, если человечество все же не полетит, не сможет, не успеет…

Часть первая. Миры

Глава 1. Победитель

Чего уж никак не ожидал Лёня Гурвич, так это включения в основной состав. Он и не претендовал, собственно. Его участие в проекте до недавнего времени обозначалось расплывчатым: «внештатный консультант». Лёня вел колонку в одной русскоязычной газетенке, зарабатывал свои копейки. Из номера в номер иронизировал над подготовкой к перелету и к грядущему переселению. Не столько даже над самой подготовкой, прежде всего, над сопутствующим пафосом. Досталось от Лёни и обычным гражданам. Причем, к одним он был беспощаден за их экзальтацию по поводу, а к другим за непробиваемое равнодушие, за непоколебимую их уверенность в том, что они, если что, посмотрят свой собственный апокалипсис по телевизору, этак в кресле с попкорном. Свою колонку он вел под псевдонимом «Дежурный по апокалипсису». Эти его публицистические усилия почему-то заинтересовали всемогущего Билла Коульза – основателя и руководителя проекта. Он пригласил Леню «посмотреть», а вскоре и «как бы поучаствовать». Лёня Гурвич смотрел, участвовал и продолжал иронизировать в своей колонке.

Мало-помалу Лёня втянулся. Сошелся, можно сказать, сдружился с некоторыми кандидатами на членство в той самой десятке. У него там даже случился роман – непритязательный, может, но чистый, более-менее честный, то есть без опустошенности и мути после…

Его увлекла идея. Земля со всем своим прошлым и будущим перемещается, и не только в пространстве – во времени… Человечество пытается уйти от самого себя и берет с собой свои соборы и надгробия, холсты и тексты, свои деревья и травы. Свои иллюзии и надежды, свой страх смерти и тлена. Это что, милосердие Божие? Заблуждение нашего, в который раз уже, о себе возомнившего духа? Может быть, ему предстоит узнать, разобраться здесь.

И само крушение Смысла и Цели (если вдруг все же будет крушение), даже будучи непосильным для нас, раздавившим нас приоткроет, наверное, что-то такое в Бытии, что-то такое в Ничто… Хотя, как говорится, не факт.

Дежурный по апокалипсису по прежнему радовал своего читателя уморительными зарисовками повседневной жизни проекта.

Лёне Гурвичу так ни разу и не удалось получить хоть какую-нибудь литературную премию или же просто грант. И вот он выигрывает конкурс, где-то примерно десять тысяч человек на место. Выигрывает, даже не участвуя в нем. Он оценил комизм. Все остальное – страшно. Страх смягчается трудно-пред-ста-ви-мостью. Миллиарды и миллиарды километров космоса, пятьсот земных лет по ту сторону. До сих пор самой большой мерой времени для него была ипотечная ссуда.

Если он покинет Землю (говоря стилем) – все его проблемы разрешат-ся раз и навсегда. Разрешатся все проблемы его близких. Боря, придет время, будет учиться в Гарварде, а так пришлось бы брать кредит, дабы не слишком-то способное чадо поступило в провинциальный колледж. Вика? Ему не очень нравилось, конечно, что счастливо разрешатся и все проблемы жены, но когда покидаешь Землю, видимо, надо быть выше…

Многие из его сверстников (и там, в России и здесь в Штатах), начинавшие писать в то же примерно время, что и он – чего-то добились. Они были динамичнее, гибче. Он же претендовал на главное (вечное? недостижимое?), но у него не получалось. И не потому вовсе, что получиться не могло заведомо, по определению… Он чувствовал уже, что и не получится никогда. Ему не по мерке «вечное». Но все, что кроме, было неинтересно, казалось плоским. Сверстники не претендовали на вечность, но им было хорошо в настоящем. А Лёня к сорока годам не опубликовал почти что ничего из своих стихов, эссе и романов.

Его жизнелюбие, его, как ни деревенеет язык выговаривать, мужество держались на представлении о том, что он – Лёня Гурвич не сводится к собственной судьбе, не говоря уже об обстоятельствах… Не так давно он понял это как самовлюбленность, пусть в такой вот более-менее изощренной форме.

То, к чему он пытался пробиться в своих текстах, посредством текстов, иногда ему казалось, что он не пробившись, не выхватив, понял, постиг, может, даже создал суть не-выхваченного. Углубил ее, не выхватив? Прикоснулся хотя бы…

Его попытка суицида – до сих пор стыдно за нее. (Не перед Викой, что спасла его – так получилось.) Наверное, в ней он не был все-таки полностью честен с самим собой.

Чуть пониже среднего роста, не то, чтобы толстенький – мешковатый, с бородой (в пору влюбленности Вика находила его пингвинью фигуру забавной, а бороду сексуальной), он не ассоциировался не то, что с космосом, но и просто с поездкой из Нью-Йорка в Нью-Джерси. Тапочки, компьютер, книги в крошечном кабинете, сладкое рабство у собственных домашних привычек – при первом знакомстве его внешность воскрешает в твоей голове именно этот штамп. Но логика штампа требовала так же тепла, заботы, любви, которыми окружен Лёня Гурвич. А вот это все было для него и в самом деле «по другую сторону».

Его хроническое, доходящее едва ли не до технофобии неумение обращаться с какой-либо аппаратурой – «ты прямо как человек из какого-то двадцать первого века», эту насмешку он слышал с самого детства.

Словом, ни по каким статьям не подходил Гурвич для перелета и «ушка», не было ему места на корабле, в «десятке». Так получилось, что место это он нашел для себя и сделал его крайне важным для всех сам.

Глава 2. Десятка

Изначально их должно было быть только шесть. Но в конце концов удалось спроектировать корабль, способный пройти сквозь «ушко» с десятью – двенадцатью астронавтами без уменьшения объема и веса исследовательской аппаратуры.

Претенденты делились на две категории: романтики, потребители экстрима и те, кому очень хочется в рай. Случались и курьезы, так, один соискатель по ходу изнурительного собеседования проговорил что-то вроде: «лучше уж десять лет в космосе, чем в окружной тюрьме». Билл Коульз вдохновенно рассказал ему о том, каких вершин гуманизма достигла пеницитарная система Соединенных Штатов, увлекся настолько, что продолжал говорить уже в спину своего слушателя, уводимого агентами ФБР.

Корабли последнего поколения не требовали от астронавта сверхъестественной физической подготовки. Таким образом, руководители проекта могли всецело сосредоточиться на мозгах. А мозги нужны были самые лучшие. Проблема только в том, что лучшие мозги как-то нервно реагировали на перспективу билета в один конец.

Видимо, их, лучших, все устраивает на земле.

Но вскоре идея спасения человечества, создания новой земли в антимире увлекла настолько, что лучшие мозги сами выстроились в очередь, робко надеялись, посчитали за честь. К тому же параллельно шел поиск тех лучших мозгов, которые по разным причинам не были признаны таковыми официально.

Дежурный по апокалипсису сформулировал: «корабль гениев», что и было подхвачено волной всеобщего энтузиазма. Причем иронические ассоциации сего названия тут же были отброшены этой же самой волной. Собственное же имя корабля должно быть выбрано на всемирном конкурсе. Фаворитами были «Санта-Мария» и даже «Санта-Мария and Пинта and Нинья», (видимо, с учетом трехмодульного строения звездолета). В финал попали также «Ойкумена», «Ковчег» и «Надежда». Победителем стала «Санта-Мария». Но кораблю дали имя: «Летающая тарелка». Была буря. Лёня (авторство Гурвича обнаружилось как-то сразу) уже не успевал вчитываться в присылаемые ему угрозы. Особенно неистовствовали уфологи. «Ну и что, что не слишком похоже», – оправдывался Гурвич – «Во всяком случае, это единственная летающая тарелка, в существовании которой можно убедиться с весьма высокой долей научной достоверности».

Билла Коульза это название поразило. Веками человек предвкушал контакт. В меру сил искал его. Обольщался, пытаясь увидеть хоть какой-то намек на контакт. Боялся контакта. Сознавал свою незащищенность пред инопланетным разумом и мечтал, мечтал, грезил о встрече с ним. И вдруг сам человек оказался существом из летающей тарелки.

Коульз утвердил название корабля, несмотря на недоумение руководства НАСА и вице-президента.

Уже пять лет как существует команда. (с Гурвичем окончательно определились в последний момент). Стив Хьюман – командир корабля. Лора Хьюман – помощник командира. Оба в космосе уже двадцать лет. Участвовали во всех экспедициях, положивших начало тому, что теперь называется «космической революцией ХХII века». Уникальные исследования Стива на Сатурне – земной науке предстоит еще долго переваривать открытое им. Лора – по ее «Введению в космологию» сейчас учатся первокурсники всего мира.

Когда на Плутоне произошла разгерметизация поселка, она спасла всех и чудом осталась жива.

Он – безразмерный такой здоровяк, если позволен будет архаизм, толстомясый. Рыжая бородища с проседью. Она – рослая статная брюнетка из тех, кто в сорок интереснее, чем в двадцать, категоричная, язвительная, резкая.

Том Сайдерс. Белобрысый, насупленный, субтильный. Это целая эпоха в генетике. Прорыв в генной инженерии, одним из следствий которого была полная победа над раком. Нобелевка по медицине в тридцать лет. Эльза Винер – биохимик, его подруга. Крупная, полнеющая, старше Тома лет на десять. Благоговеет перед ним и несколько его побаивается.

Это от них зависит, поднимутся ли на новой нашей Земле леса и травы, будут ли птицы и звери в этих лесах. Будет ли новая наша Земля Землею.

Арнольд Коэн, ему за семьдесят, руки в старческой гречке. Может быть, вообще не следует лететь, но именно он на самой заре своей карьеры открыл «игольное ушко». И по сей день он специалист номер один. Причем, номера два или же три все вот нет. Да и номер десять тоже под вопросом по сравнению с ним. (Нобелевская за то, что было для него лишь вспомогательным исследованием, чисто «служебной» темой). Может быть там, изнутри, он поймет «ушко», откроет в нем не дававшееся все эти десятилетия на земле. А это уже не только изменит все наше понимание Вселенной, здесь возникнут качественно новые, можно сказать, немыслимые возможности в ее освоении.

Коэн недавно женился на юной Лине. Высокая, чуть сутулая блондинка, от ее волос, казалось, пахнет луговыми травами. Лина – врач. Пытается преодолеть несовершенство человеческого иммунитета. На новой Земле она задумала мир без болезней и смерть без страдания, без страха смерти.

Еще одни молодожены: Тейлоры: Джек и Жанна.

Джек – компьютерный гений. Стал миллионером еще в школе. На втором курсе колледжа основал компанию, совершившую переворот в интернете и меганете. Создатель программ нового поколения, на которых сейчас и работает вся космическая аппаратура. Белозубый, мускулистый. На первый взгляд человек с рекламного плаката, но это только на первый, потому как столько самоиронии.

Жанна – это смешение афро-азиатских и каких-то совсем уже экзотических кровей оказалось изобретателем новой генерации киборгов. Ее милым созданиям как раз и предстоит воплощать все идеи экипажа «Летающей тарелки». Это они будут строить соборы и выращивать леса. К концу перелета Жанна с Джеком надеются создать искусственный мозг. Мозг установлен в роботе-кукле. Жанна сделала робота точной копией Джека. Надо еще смотреть и слушать, чтобы понять, кто есть кто. Это у нее Джек-добрый в противовес настоящему – Джеку-вредному.

Каролина Смит. Ее дар создавать новые материалы. Как развернется она на новой нашей Земле, где десятки элементов не существующих в нашем мире и это только на сегодняшний день, а сколько еще предстоит открыть.

Остроплечая, с тонкими запястьями. Огромные глаза и густые каштановые волосы. Леня Гурвич надеется на возобновление романа с ней.

В полет возьмут и двух детей: Приемного сына Хьюманов Джорджа одиннадцати лет (родители погибли на Марсе) и дочку Лины, семилетнюю Мари.

Лёня Гурвич. Ему предстоит возвести пирамиды, основать Рим, отстроить музей Гугенхаймера. Он будет читать лекции для экипажа, из недели в неделю все эти годы, станет учить Мари и Джорджа… Много чего, наверное, получится не так – он, в общем-то, догадывается. Но от него в какой-то мере зависит, сумеем ли мы в новом нашем мире, который нам все равно не смоделировать полностью, не просчитать до конца (придет время, и нам самим, быть может, станет стыдно за величие сегодняшних наших планов) – так вот, сумеем ли мы остаться самими собой… или же стать собой. Победившими самими собой? Самими собой проигравшими? Но чтобы самими собой…

Лора предложила отменить в полете традиционные обращения, все эти «миссис Хьюман» или же «мистер Сайдерс». Только в соответствии с поприщем: Генетик, Астрофизик, Биохимик и тэ дэ. Чтобы в рутине космической повседневности не забывать о миссии.

Джек Тейлор вежливо осведомился, неужели он теперь в постели будет иметь дело с Изобретателем? А какие чудные начнутся диалоги: «Изобретатель, тебе хорошо так? А так? Изобретатель, о! Как я тебя чувствую в этой позе». «Шуточки на уровне искусственного мозга». – огрызается Лора «Вас, кажется, занесло, Помощник командира». – Стив Хьюман улыбается в полном соответствии с журналистскими клише насчет его добродушия и оптимизма, – «За десять лет полета протрутся до дыр любые слова. Даже если мы будем обращаться друг к другу «доблестный» или «божественный».

Билл Коульз утвердил комбинацию из имени и поприща. Получилось: Командор-Стив, Лора-хранительница, Арнольд-звездочет, Каролина-химик, Лёня-учитель, Джек-программист, Жанна-изобретатель, генетик-Том, Био-Эльза, Лина-эскулап. Дети, соответственно, Адам и Ева (решено было называть их так только за глаза). За собой как остающимся на Земле, Билл оставил право быть Коульзом с обращением «сэр».

«И юмор тоже сотрется», – Командор Стив вздохнул, игнорируя журналистские штампы о его жизнерадостности, – «может, даже будет особенно раздражать».

Не понятно только, почему Лора вдруг оказалась хранительницей. Она же помощник командира, если точнее, его заместитель. Ну да, она полиглот. Наверное, хранительница языкового многообразия? А в одной из экспедиций попала под какое-то облучение, после чего стала телепатом. Может как-то связано с этим? Лора отвечала неопределенной высокомерной улыбкой, мол, и тупому должно быть ясно, она не собирается ни-че-го объяснять. Джека как-то нехорошо кольнуло, когда он заметил, что и Стиву на тот же самый вопрос отвечено было тою же самой улыбкой. Впрочем, все это тут же забылось тогда…

Глава 3. Осенний вечер

У него есть свое место – крошечное кафе с тремя столиками на тротуаре, уже убраны тенты. У него есть свое время – зрелая осень. Когда небеса так тихи и прозрачны в предчувствии выстывания, протяжного крика птицы, гулкой пустоты. Когда клены, эти деревья осени, будто они и есть самый источник света.

А ведь он и вправду в последний раз здесь! То есть никогда не будет больше этого ветра – тихого ветра в кронах, в его волосах? Дыхания этих теней не будет?

Тени листьев клена на дымчатом стекле стола краешком захватывают его пальцы.

Приглушенного гула города, гула жизни не будет? И этот легкий, пока что еще приятный холодок никогда уже не будет пробирать.

Как просто. Но разве в это поверишь?! Ему предстоит быть, длить себя вне этого всего, отменяя это каждым своим шагом там.

Седовласый, с одышкой официант снял с подноса, поставил блюдо перед ним – огромный бифштекс (над картошкой пар), бокал красного, вазочку с белым хлебом.

Некрасивая женщина, усталая после дня, пьет свой кофе за соседним столиком. Крупная капля заката в ее волосах.

Это его внезапное пронзительное сознание подлинности своей впустую прожитой жизни. Целокупность бытия. Вот так вот, впервые? Пусть он не заслужил. И ему не по силам изначально, заведомо.

Тихий ток вод? Здесь нет никакой реки. И никогда не было. Но он слышит ее сейчас. Как взаправдашен запах воды и глины… Река – она сейчас от падения листьев клена, потому как должны они быть уносимы водами. И воды, подобно небесам, должны остывать и вязнуть…

Это мгновение свободы. От чего? Для чего? Не ра-зо-брать. Не важно.

И полнота вины… она тоже дается впервые. Не ухватить. Не выдержать.

Ему было уже пора. Вечер Лёня Гурвич должен был провести с семьей.

Глава 4. Вместо развода похороны

Вика, конечно же, не хотела испортить ему жизнь. Просто так получилось. Она из тех, кто твердо знает как должно было быть. Лёня Гурвич не очень то вписывался в эти ее представления о должном (родители ее предупреждали). Но она была тогда совсем еще юной и влюбилась в него как в «будущего гения». Здесь ее и ждало первое разочарование. Разочарования последующие были куда как более прозаического свойства.

Он, в общем-то, сознавал, что дело не в эмиграции даже. У него не получилось бы ни там, ни там. Но в эмиграции не получилось со всеми муками, мытарствами эмигрантского житья-бытья.

Сам факт, что кто-то может не хотеть того, чего хочет она, всякий раз приводил Вику в глубочайшее изумление. Здесь угадывалась, кажется, угроза самому мироустройству. Вика страдала. Это даже не было с ее стороны манипулированием. Она устроена так. И страдания были настоящими. Объясняться с нею? Достучаться до нее? Значит, только лишь эти страдания усугублять. А Лёня любил ее и потому, при всем понимании сей нехитрой механики, уступал. Не хватало выносливости у него. Вот так он и оказался в Штатах.

Они прожили достаточно мирно, без особых потрясений и драм. Во всем, что не противоречило ее целям по жизни, Вика была, можно сказать, уступчива. Она не пыталась его переделать. И как он понял, простила ему свое разочарование в нем.

Ее легкость умиляла, пока не увидел вдруг, это от общей ее поверхностности и глубокого, само собой разумеющегося равнодушия к нему.

Смысл их брака давно уж сошел на нет. Остались общие заботы, проблемы, обязательства. Повседневность, рутина, механика жизни – это как раз и устраивало Вику. Казалось, ей даже комфортнее, проще так. Она, по ее словам, «земная». То есть вросла корнями во все это сплетение правоты жизни и пошлости этой самой жизни, от которого всегда мутило Гурвича. Хотя он отдавал себе отчет, что не дорос толком до того, что «выше» жизни, да и до самой жизни…

И деваться некуда. И все его попытки света и воздуха, в конечном счете, оказывались самообманом.

А Вике хорошо дышалось как раз этим отсутствием воздуха. Не в Вике дело. Она лишь так, проводник влияния, чего, собственно? Получается, что самодовольной мертвечины. Обаятельный такой, со множеством добродетелей проводник. Трогательная такая персонификация. Не трагедия, конечно, просто эта неуклонность убывания времени Гурвича? Самого Гурвича? Да и вообще бытия… Все кончается ничем.

Не обольщался на собственный счет, но и не посыпал свою редеющую шевелюру пеплом. Привык к собственной персоне, словом. Или просто не хватало воображения? Он и всё, что он вот пытался – всё вроде имело смысл. Но не в смысле здесь дело вовсе.

Он был противен себе самому в своей мелочной обиде на мир.

Столько слизи в душе. В последнее время особенно.

И вот на это на все ушла жизнь.

Вика не упрекала его за то, что зарабатывает именно она. Принимала как данность. Американские родственники помогли ей устроиться в фирму по специальности. Кто же виноват, что бухгалтер получает гораздо больше дежурного по апокалипсису. А вот когда Лёня подписал контракт с НАСА, и Вика теперь вообще могла не работать, ей стало неуютно с ним как-то. Совершенно неожиданное для нее превращение уже стареющего гадкого утенка не то что в лебедя, а в нечто совершенно фантастическое почему-то кольнуло Вику. Она компенсировала это постоянными намеками на ту историю с суицидом: Лёня выпил бутылку коньяка и наглотался снотворного, а Вика внезапно вернулась с курорта (на два дня раньше), поэтому получилось, что спасла.

Лёня подъехал к ее дому (Не получилось, да и не получится «к нашему».) Если б он остался на Земле, то, наверное, уже ушел бы от нее. А так, его давнишняя малодушная мечта, кажется, осуществилась – он разводится, не разводясь.

Дом. Только что приобретенный. Оплачен по «билету в один конец». Просторный. С эркерами. С увитыми плющом верандами. Под красной (имитация старины) черепицей. Стоит посредине большого сада. А ведь он всю жизнь мечтал о таком. Но без Вики.

Вошел. Из гостиной слышалось увлеченное Викино: «Вы не поверите, мне был голос. Я всегда скептически относилась к таким вещам. А тут вдруг до дрожи. Звоню. У него все нормально. Но голос не замолкает. Все бросила. Борю в охапку. Чудом каким-то успела на самолет. Врачи потом мне сказали, еще минут десять, и его бы уже не откачать».

Его шаги услышали. Все навстречу. Боря. Вика. Теща. Тесть. Тройка викиных друзей, считавшихся их общими друзьями (со своими половинами, естественно). Вика радостно: «Скоро должен приехать Яша!» (Двоюродный дядя, устроивший ее на работу.)

Поцелуи. Объятия. Опять поцелуи. Входит редакция русскоязычной газетки. Огромный стол под тяжелой люстрой. Свечи. Нанятый бармен. «Оказывается, у нас есть фамильное серебро». Лёня Гурвич между женой и сыном.

Для Бори крушение своего устоявшегося мнения о папе вначале чуть не обернулось психотравмой, но лучи отцовой внезапной славы расцветили его школьную жизнь, растопили сердца первых школьных красавиц.

Эта улыбка-ужимка Вики. Вот, что он полюбил тогда: «Моя обезьяна». А все остальное было уже довеском. Все остальное уже комментарии. И даже сейчас сердце дрогнуло сколько-то.

Первым поднялся с бокалом тесть:

– Я всегда верил в тебя, Леонид (ему нравилось быть проницательным). Место на корабле гениев по праву твое. (Сказано так, будто если Лёня вдруг недостоин, он первый согнал бы зятя с места). Да-а, – тесть растрогался, сел.

Эстафета у тещи:

– Лёня, мой, все эти годы ты шел к своей Цели. Наплевал на внешний успех (двадцать лет она считала, что он плюет как раз на семью). Что тебе все эти лавры из пластмассы! Не отвлекался на промежуточное, которое для большинства всегда было «главным», «конечным», «последним». (Лёня уже и забыл, что Галина Наумовна в России когда-то преподавала философию.) Бог с ним, с большинством. Наконец-то оно разрешило великодушно себя спасти. Ты жертвуешь собой. (Не спорь, пожалуйста!) Ты не можешь иначе… Мы понимаем тебя. (Это ее всегдашнее «мы» от имени Вики, семьи и вообще.) Если честно, пытаемся понять. И будем стараться все это выдержать, что еще остается… За тебя. За успех твоей миссии. Лехаим!

После бурного чоканья встала Вика:

– Лёня – светлый человек, и самый добрый… Все эти годы нашего брака… Его душа… То, что не имеет материального выражения, то есть бесценно… За тебя, Лёня! – быстро нагнулась к нему, поцеловала. Он догадался, что надо встать. Она прижалась к нему, поцеловала снова. Дядя Яша уже созрел для тоста.

Лёня Гурвич вдруг понял, где он находится. На собственных похоронах. Так бывает, когда смерть вдруг становится выходом. Распутывается, разрешается то, что давно уже не распутываемо, не разрешаемо – лишь умножает только бессмыслицу, общую муть. Смерть освободила домашних. И они добросовестно соблюдают приличия. Кстати, они ведь не лицемерят сейчас. Он освободил их и они благодарны ему. Они искренни. Просто это искренность ситуации, положения, момента. Он не удивился бы, если среди всех сыплющихся сейчас на него пожеланий прозвучало что-то вроде: «да будет земля тебе пухом».

Наконец дали слово дяде Яше. Он предупредил, что будет выступать в двух лицах: как Яков Файвиш и как «Яков Файвиш Лтд». Основной юмор спича заключался в его неимоверной затянутости и витиеватости. До Лёни дошло только, что он-Лёня сейчас как дядя Яша двадцать лет назад доказал, что американская мечта есть реальность.

После ужина пили чай в гостиной. Вика спросила его:

– Вот знаешь, конечно, что тридцать лет там будут длиться пятьсот наших земных (я не перепутала вроде?), а все равно как-то странно. Как такое представить?

Это она уже как бы невзначай потрогала его в гробу, дабы лишний раз удостовериться, что все по-настоящему. Надо было б ее напугать, клацнуть, например, зубами или резко открыть глаза.

Этот их провисший брак. Разве она не понимала. Он измочален, опустошен, устал от того, что так и не решился. Но она-то не меньше устала, годами выстраивая жизнь так, чтобы не решать.

Эти приглушенные, чинные разговоры гостей о том, о сём, как и бывает обычно на поминках. Здесь, в гостиной обращались теперь уже преимущественно к Вике. Что же, логика роли вдовы уже диктует свое.

Боря показывает сад: «Если хочешь, папа, здесь мы сделаем ручей, тебе же не нравится пруд. Ручей, про который ты говорил тогда». Боря единственный, кто участвует не в похоронах, – в проводах. В сотый раз рассказывать ему про годы и километры? «И дно будет каменным». Он обнял сына. Боря ростом уже почти что с него. А ведь с ним все получилось поверхностно, скомкано, наспех. Не просмаковал его становления, много чего пропустил, пролистнул в его жизни. Разве он знает, в каких образах сын видит мир или о чем мечтает на самом деле. Всегда умилялся себе самому как отцу снисходительному, доброму, упустив между пальцев… силы, сердца не хватит назвать потерю, посмотреть ей в лицо… Ладно, что Боря не унаследовал его невротичности, он не заложник примера и, судя по всему, будет счастливее, нежели Лёня, а волосы, он, кажется, где-то читал, что такие кудряшки могут еще и пройти, расправиться с возрастом, если правда, то жаль…

«Лёня! Лёня! – его искали в доме – «Дядя Яша уже уезжает».

Ночью Вика пришла к нему. Была чутка и внимательна. Увлекшись, они воскресили кое-что из своего юношеского репертуара. С ее стороны это не было косвенным извинением за годы безлюбого пресного секса без вкуса и запаха. Вдова отдавала последний долг. Они занимались этой некрофилией до четырех утра.

Глава 5. Пресс-конференция

– Послушай, Билл, ты знаешь меня уже полвека, – орал в трубку Арнольд Коэн, – и я имел наивность надеяться, что ты хотя бы меня уважаешь. Нет, о любви сейчас не надо. Кто это был вообще? Что? Имиджмейкер? Твоюматьмейкер! Ты не видел, какое порно он изваял? – Арнольд Коэн чуть было не вдавил фотографию в экран телефона и снова в трубку, но уже вкрадчиво, – Как? Нашел десять отличий? А теперь я тебе зачитаю с листа. Ничего, послушаешь, это не долго: «Цель коррекции образа: достижение отдаленного визуального сходства А. Коэна с А. Эйнштейном. Имиджевые обретения: очевидны. Прогнозируемый результат: телезритель обнаруживает сконструированное сходство на второй, третьей минуте и после некоторого колебания удостоверяется в своем открытии. Эмоциональный фон: чувство удовлетворенности у телезрителя вследствие подтвержденности собственной наблюдательности». Продолжить? Ну, хорошо, что все понял. Что? Да не буду я больше брызгать слюной. Неужели в тебя попало? Не беру я в голову. Не беру. И мир не рухнет, согласен. Что журналисты? Я помню. Знаешь, Билл, в стилистике надо что-то менять, то есть у меня предчувствие. Ну, конечно же, плохое. Но так, больше по мелочам.

Джек-программист потребовал, чтобы собрались все. Сейчас именно. После пресс-конференции будет много суеты и вообще.

– А где наша Каролина?

– Подъедет позже. У нее обстоятельства, – сказал Билл Коульз, – ну что ты хотел, Джек?

Джек поднялся:

– Господа, все ли из вас составили завещание? Я сегодня встречался со своим юристом. Так вот, как все вы знаете, в завещании есть такая милая фраза: «в случае моей смерти». А у каждого из нас «случай» этот произойдет много позже того как «дожди смоют последние письмена с надгробий наследников наших наследников». Это я к тому, что любой мало-мальски прыткий адвокатишка при желании оставит ваших родичей с носом. Так что вперед, переоформляйте бумаги, еще успеете.

«Прогнозируется беспрецедентный рейтинг» – восторженно шепчет мистеру Коульзу его помощник, – «мы уступаем только чемпионату по футболу». Но Биллу в своем вступительном слове уже не до рейтинга. Полвека назад он начал свою борьбу. Если выспренно, это борьба с человечеством за возможность спасти человечество. Но через сколько унижений пришлось пройти, сколько вытерпеть мелких обид и обид уж никак не мелких, злых насмешек, откровенных издевок и издевок цивилизованных, сколько дерьма пришлось съесть задаром.

Людям, наверное, проще поменять общественный строй, даже пересмотреть свои ценности, нежели отказаться от собственной правоты. Получилось так, что на нее покусился Коульз. И если бы только речь шла о правоте интеллектуальной – здесь, в конечном счете, просто – одна «правота» уступает место другой «правоте». Он затронул ту правоту, в которой мы есть как мы сами, в своих способах быть, преодолевать себя, достигать вершин, обнаруживать, осмыслить ошибки. Очень многое перечеркивается здесь самим перелетом. Что спасло его проект? «Проблема пятиста оставшихся лет», и только. Но если что-то действительно отменяется перелетом, значит, оно должно быть переосмыслено и вне зависимости от него. Но многие уже научились прикрываться самим перелетом от необходимости переосмыслять. Да и кто такой Коульз, чтобы пророчествовать, поучать здесь? Пятьдесят лет назад он знал как должно быть, а теперь, пожалуй, что и не знает. И перелет, переселение, для него теперь не во имя смысла, за ради жизни… Это никакая ни мудрость и уж тем более не гимн этой самой жизни – признание ограниченности, если не поражения… Человечество должно воспользоваться случайно предоставившейся возможностью и убраться (слава богу, что в этом есть пафос, и дерзостный поиск, и прорыв в неизведанное, и много чего еще). Человечество обязано выжить. Хотя, вполне вероятно, на новой своей Земле, оно более-менее бездарно повторит само себя. Но все равно остаются непредсказуемость и свобода.

Он хотел бы вспомнить всех, с кем начинал пятьдесят лет назад. Многие не дожили. Они не были хуже его. И имели ничуть не меньше прав провожать сейчас команду этого корабля. В зале присутствуют те, кто должен был составить первый экипаж. Они не хуже тех, кто полетит завтра. Но слишком долго шла подготовка. Не в физической форме, не в возрасте дело (если говорить о предпоследнем составе). Изменились приоритеты полета и потребовались новые люди. Он готов ответить на вопросы.

Из зала (здесь опускаются названия газет и имена журналистов):

– Мистер Коульз, но вы же не будете отрицать, что сама подготовка к полету уже спровоцировала колоссальный научный и технологический подъем?

– Не буду.

– Мистер Коульз, как по вашему, хватит ли оставшихся пятисот лет, чтобы человечество сменило планету?

– Этого никто не знает. Могу сказать только, на самом деле осталось уже четыреста пятьдесят.

Коульз предоставил слово Хьюману.

– Я не претендую на Смысл и Истину, – начал Стив, – Как командир корабля я выполню поставленную задачу. Как ученый хочу вновь пережить радость познания космоса, насколько отпущено моему уму и моей аппаратуре. Наша исследовательская программа не имеет аналогов (он перечислил основные направления). Все предыдущие три столетия космос работал на Землю. Теперь Земля станет работать на космос. За десять лет полета человечество узнает столько о своем будущем доме в антимире, что сегодняшние открытия, от которых захватывает дух, окажутся наивными и провинциальными. Что еще? Мой опыт астронавта позволит избежать жертв.

– Мистер Хьюман, что в этом полете может оказаться самым непредсказуемым?

– Скачок в антимир сквозь «ушко».

– Но разве уже не накоплен позитивный опыт беспилотников, мистер Хьюман. И с лабораторными животными все прошло удачно.

– Предлагаю вернуться к теме через десять лет.

– Если можно, несколько слов о перевалочной базе.

– За «игольным ушком», на пути к Земле (Стив явно преодолевал какое-то внутреннее сопротивление, выговаривая это название планеты), обнаружены планетоиды. На один из них целой серией беспилотных рейсов доставлена техника, исследовательская аппаратура с которой нам не пройти сквозь «ушко». Там же нас ждет термоядерный реактор. По достижении нашей конечной цели он будет для нас источником энергии на ближайшие три тысячелетия. Вот.

– Таким образом, мистер Хьюман, этот билет «в один конец» не следствие неизбежности, а результат свободного выбора?

– «Ушко» пропускает только в одну сторону. Почему? На сегодняшний день мы не знаем. Надеюсь, что сумеем разобраться уже на месте. А пока что? Ни один из беспилотников оттуда не вернулся.

Микрофон взял Том Сайдерс.

– О нашей программе написано столько, что нам с Эльзой Винер просто нечего уже добавить. Главная трудность даже не в восстановлении земной фауны и флоры в мельчайших деталях, а в создании того плодоносного почвенного слоя, который вообще-то есть результат жизни-смерти миллиардов растений и организмов за миллионы лет. В принципе можно было б создать и залежи нефти, но это уже не актуально.

Теперь что касается рая: на этой новой Земле не будет крыс, клещей, тараканов, ну и кое-кого еще.

– Таким образом, вы берете на себя функции Бога, мистер Сайдерс?

– В отличие от Господа Бога я не могу позволить себе роскошь эволюционного развития.

– А какова цена вашей возможной ошибки?

– Мы занимаемся моделированием биосистем. Это примерно как в медицине – не навреди. И безусловный приоритет традиции над новаторством в спорных случаях. Например, рай будет с комарами, – Том выдержал паузу, – в интересах сохранения популяций певчих птиц. Ну и так далее, по каждой цепочке. Но есть два пути: коррекция уже существующей биосистемы (в данном случае, прежней земной) или же моделирование новой (со всем смирением, разумеется). Впервые человек будет не приспосабливаться к… а создавать мир под себя. К концу моей жизни это перестанет быть художественным преувеличением.

– Надо полагать, Господь Сайдерс избрал второй путь именно? – не унимался все тот же журналист.

– Я считаю журналистов тупиковой ветвью, – непонятно было, шутит Том или же говорит всерьез, – но тупиковая не означает все-таки, что ненужная, – смягчил Том.

– Значит, нас все же возьмут в рай. – Возликовал журналист.

– Я подумаю. – Сейчас Том уже определенно шутил. – На новой планете, – продолжил Том, – мы вполне можем восстановить кое-что из исчезнувших видов. Опять-таки (упреждая словоток на тему), при сохранении баланса. Человек сумеет искупить грехи своего прошлого. Звери и птицы, уничтоженные им, начнут жить снова.

К тому же, как все вы знаете, там гораздо больше места. Поэтому пару континентов мы сделаем как бы резервными и создадим там природу разных геологических эпох, и там уже насладимся процессом эволюции.

– Мистер Бог намеревается воскресить динозавров?

– Это частность, – ответил Том, – здесь нами движет любопытство, не более. А вот если дать шанс неандертальцам, без конкуренции с homo sapience? Не пугайтесь, это будет сделано на отдельном планетоиде. Там, на Земле есть островок, с два наших Мадагаскара, я попытаюсь сделать так, чтобы симбиоз на нем стал главным принципом организации жизни.

– И ляжет лань рядом со львом? – переспросил кто-то из зала.

– Если очень упрощенно, – Том проигнорировал иронию, – то да.

– Вам все мерещится, что Том вмешивается в Замысел, или пытается ускорить его осуществление, – возмутилась Эльза. – Что-то никто не вспоминал о Замысле, когда Том побеждал рак! (Джек Тейлор поморщился).

– Мистер Коульз, – эта журналистка была внучкой Билла, – неужели с этим со всем справится экипаж одного корабля, будь он трижды кораблем гениев?

– Не они, так их потомки. С ними будет двое детишек, как вы знаете. Мы не случайно зовем их Адам и Ева.

– То есть вы не исключаете?!

– Не исключаю.

Тягостная тишина.

– Исключать, значит, обманывать самих себя, льстить себе самим, – Билл Коульз физически чувствовал, как упирается теменем в эту нависшую тишину, – притворяться, что не видим разницы между шансом данным, предоставленным и шансом реализованным. А теперь, – он сменил интонацию, будто вспомнил, что олицетворяет собой деятельную, оптимистичную американскую старость, – с вашего позволения, миссис Лина Коэн.

– У меня появилась надежда, которую не мог себе позволить ни один врач Земли – жизнь без болезней. Уже первые пробы показали – наш новый Мир (слово было произнесено впервые публично) освободит нас от многого, что считалось неизбежным злом на земле, было своего рода налогом на жизнь. В спектре от аллергии до папилломы.

В новую жизнь мы не взяли грипп. Только те вирусы, какие необходимы для поддержания человеческого иммунитета в тонусе. Но самое главное, тот материал, которым мы уже располагаем, позволяет надеяться, что в условиях новой нашей Земли нам удастся скорректировать человеческий иммунитет, так сказать, до стопроцентной непробиваемости. И здесь первую скрипку, конечно же, будет играть Том. (Сайдерсу потребовалось усилие, чтобы не скривиться). Кроме того, открываются совершенно фантастические перспективы для создания качественно новой фармакологии. Плюс работы по замедлению старения клеток. В конце концов, мы отключим заложенную в них программу старения. Вот тогда, быть может, рай перестанет быть только метафорой.

– Два вопроса, если позволите, миссис Коэн. Зачем фармакология, если «непробиваемый иммунитет»? И где предел для рукотворных генных мутаций, независимо от того, во имя жизни они, во имя рая? Мистер Сайдерс намеревается подгонять эту новую Землю под нас, вы же хотите нас подогнать под мерку рая.

– Фармакология? (Лёне Гурвичу нравилась ее улыбка). Если очень кратко, она для тех, кто прилетит к нам через пятьсот лет. Они-то будут с прежним иммунитетом (они-то из праха). Что касается мутаций, мне не больше вашего хочется проснуться однажды какой-нибудь мыслящей саламандрой, защищенной от респираторных заболеваний кентавром (Лёня представил во что бы могла мутировать ее улыбка), но сами наши гены положат предел. Это же не пластилин, не пластик (не верьте всей этой фантастической, фэнтезийной литературе). Гены подскажут нам. (Том сидел непроницаемый). Наша ответственность в том, чтобы заметить намек. Не дай нам Бог проигнорировать. И здесь я согласна с вами, чтобы «заметить» – мало быть профессионалами, гениями и прочее – нам нужно быть людьми, то есть существами этическими, религиозными. («Кажется, мы с ней еще намучаемся», – шепнул Том Эльзе.)

– А вот за все за это у нас отвечает, – Коульз прервал Лину, – мистер Гурвич.

Лёня подумал, что ему уже дают слово, с важным видом взял микрофон, но выступить предложили Коэну. (Журналисты заметили, хихикнули, Лёня улыбнулся).

– Я наверно единственный, кто летит не ради Земли и не ради рая. – Начал Коэн. – Только «игольное ушко» меня интересует. Так уж получилось, что я его открыл. И полвека главным образом им и занимался. И вот мне начинает казаться, что я ошибся изначально, и всю жизнь, переживая восторги озарения, шел по ложному пути.

– Но позволь-ка. Арнольд, – не выдержал Коульз, – разве сам предстоящий проход сквозь «ушко» не является лучшим подтверждением твоей теории?

– Совсем недавно я тоже так считал. Может быть, там, «изнутри» я действительно пойму хоть что-нибудь по-настоящему. Благодаря «ушку» мы узнаем о рождении Вселенной, о ее предстоящей смерти, о том, что «будет» после этой смерти… Ну, а что касается нас – представьте себе: букашечка пытается переползти порог дома. Старается. У нее почти что уже получилось. Но тут как раз закончился ее срок. А вот если «ушко»… О, букашечка попадет внутрь, поползает по разным комнатам, может, даже достанет до окна.

– Мистер Коэн, вы совсем недавно женились на Лине Бейсег. Значит, не только «ушко», но и жизнь? Просто жизнь.

– Просто жизнь, моя юная леди, состоит из неясной грусти, неспособности выдержать одиночество, самообольщения насчет собственного завтра, того, особого – твоего привкуса бытия, что делает тебя тобой… может быть, только это и делает. А остальное, как сказал бы наш Лёня Гурвич, детали. Ну, может, еще подробности, обстоятельства. Даже такие как моя могилка в новом Мире. Первая! Представляете, какая честь. А может быть оно и неплохо, для назидания остальным. Чтобы не обольщались насчет Рая и всякого в этом роде.

Арнольд подвинул свой микрофон к Тейлорам.

– Земля, рай, – сразу же включился Джек, – для меня это некие абстракции, все-таки. Сочиняю программные обеспечения для реализации фантазий моих коллег. Нам с Жанной, кажется, удается создание искусственного разума. Он явно нужнее будет на новой Земле.

Кстати, вы все таким образом будете избавлены от нового витка технофобии или чего там… Что касается личной мотивации? Надоело играть в компьютерного гения. Пора уже поиграть в бога.

– А я верю в рай, – сказала Жанна. Верю. Иначе зачем лететь, соглашаться на весь этот ужас, проходить сквозь «ушко».

– И десять лет со мной в одной комнате, – в тон ей продолжил Джек.

– Извините, мистер Коульз. А где Каролина Смит?

– Она не смогла присутствовать по личным обстоятельствам. – Невозмутимо ответил Коульз. – Послушаем Лёню Гурвича.

– Моя задача сделать так, – начал Лёня, – чтобы после пятисот лет перелета человек оказался на Земле со всеми положенными ей соборами и библиотеками, нотными записями, текстами и холстами. Чтобы, условно говоря, он открыл дверь своего коттеджа, оставленного им полтысячелетия назад.

– Ваш коллега Сайдерс не взял в новую жизнь клопов и мышек, по какому принципу будете осуществлять селекцию вы, мистер Гурвич?

– Я не вправе, – улыбнулся Лёня. – Пусть я десять раз считаю что-то бессмысленным или пошлым, но я не вправе. Те, кто прилетят через пятьсот лет, должны решать, определяться сами, а ставить их перед фактом… значит начать новый отсчет с повтора и довольно бездарного.

– Это личное мнение мистера Гурвича, и только, – перебила Лина. – Брать в новую жизнь то, что испортило жизнь прежнюю?! Лишило воздуха, света, смысла.

– У нас, кажется, будет время осмыслить и принять окончательное решение, – ответил ей Стив Хьюман, и у него все-таки получилось резко.

– Что я могу, – пожал плечами Лёня, – пусть будет новая наша Земля, пусть будет рай на этой земле, пусть неправ окажется Бил Коульз в своем пессимизме. Но мы все равно не ответим себе о смысле и сути нашего бытия и исчезновения. И по обе стороны от недостижимого мы только лишь будем умножать нашу тоску по истине и свету… Примерно так.

(«У нас будут с ним проблемы», – Лора ткнула под столом Стива, – «помяни мое слово».)

– Наш Лёня, – вмешался Билл Коульз, – не сказал еще о нескольких своих задачах. Он должен написать поэму о перелете, если хотите, создать миф о переселении.

– Так мистер Гурвич, вы – Гомер?

– По совместительству, – кивнул Лёня.

– Кстати – продолжил Коульз – Как вы думаете, почему Гурвич у нас обозначен как Леня-учитель? Он учит Адама и Еву.

– Мистер Гурвич, правда, что вы бомж?

– Нет, – легко рассмеялся Леня.

– Я чувствую себя каким-то конферансье, ей-богу, – усмехнулся Билл – Итак, миссис Хьюман. Наша Лора-хранительница.

– Мы с мужем без малого четверть века в космосе. Наш брак это миллиарды миль, тонны консервов и концентратов, несколько чего-то все-таки стоящих открытий, десяток аварий. Надеюсь, это объясняет мое участие в экспедиции?

– Миссис Хьюман, вы названы как хранительница. Если можно, хранительница чего?

– Столько всего нуждается в том, чтобы быть хранимым, сохраненным, – отвечала с доброй улыбкой Лора, – а тебе приходится выстраивать иерархию, определять, что должно быть сохранено в первую очередь…

– Правда ли, миссис Хьюман, что вы не так давно обрели телепатические способности?

– К сожалению, да.

– Чем вы можете это доказать?

– Пожалуйста. Вы думаете на своем родном итальянском, вот она долгожданная возможность доказать старой мымре – это, очевидно, ваш шеф-редактор, нет, извините, только зам – а вы не успели задать вопрос этому чертову Коульзу, опять упустили шанс. Так, тут уже про меня, нецензурно, пропускаю, а еще у вас в голове о том, что ваш друг в последнее время ведет себя совсем по-свински и вам надо, наконец, набраться мужества и указать ему место, главное, не поддаваться на шантаж уходом.

Вскочивший журналист принялся опровергать по пунктам, забыв, однако, опровергнуть «старую мымру».

– Ну, это уже цирковые номера, – заступились за него из зала.

– Кто сказал? Вы? Вы вчера потеряли кредитку и еще что-то, не разберу.

– Чувство меры вам изменяет, прошу прощения, конечно.

– Могу назвать ваш пинкод.

– Не надо!

– А вот у вас? Операция? Сын? Редкая патология поджелудочной. Вы дали согласие, а теперь себе не находите места. Мне так хочется вам сказать, что все у него обойдется, но это за рамками того, что дано мне космосом. И дано насильно.

– Что же, все члены команды рассказали о своих планах, – перешел к заключительной части Коульз. – но для всех них есть еще одна задача, которая даже вполне вероятно окажется главной. Но они узнают о ней лишь по прилету. – Участники экспедиции недоуменно переглядывались.

– Поймите, так надо – Коульз обращался не к астронавтам, а к залу. – Они не готовы пока. Пусть пройдут эти десять лет полета. На «Летающей тарелке» есть специальная комната. Она заблокирована. Замки раскроются сами, но не раньше, чем корабль достигнет конечной Цели. – Стив Хьюман слушал, как писали когда-то в романах, багровея на глазах. – И там будет все для того, чтобы вы поняли, приняли, – Коульз теперь уже обращался к команде – чтобы хватило мудрости, мужества, еще чего-то, я не знаю… А сейчас, поймите, это не недоверие к вам, просто прежде вы должны стать другими. В комнате так же вы найдете все необходимые инструкции.

– А нельзя ли хотя бы в общих чертах, о чем собственно? – зашумели в зале.

– Вправе ли руководство НАСА изъясняться загадками, когда речь идет о будущем человечества?!

– Почему, когда нужно посадить какого-нибудь кретина в Белый дом, мы идем и голосуем, а тут речь идет о смене планеты и переезде в антимир и выясняется, что за нас все решил какой-то Коульз! – вскочил пожилой журналист с седыми патлами.

– Вы что, действительно верите во все это? – сказала его соседка справа.

Билл Коульз, казалось, такой журналистской реакции и ожидал:

– Разумеется, вы все узнаете как только мы переведем корабль в режим «контролируемой связи» (то есть, когда на «Летающей тарелке» не смогут узнать, что происходит на Земле), – посмотрев на лица астронавтов, Коульз добавил, – это не та черная-черная комната из наших детских страшилок. К тому же это всего лишь одна комната, и только. А если отвлечься от мелочей, – он опять обращался к залу, – если поверх деталей, то с завтрашним стартом наступит какая-то совершенно новая эпоха и начнется новый отсчет не истории даже – времени человечества…

Мы очевидцы. Полный смысл не откроется ни нам, ни нашим детям. Независимо от результата этой экспедиции, все, что было до становится для человечества старым миром, миром прежним. На уровне сегодняшнего своего понимания я скажу так: начинается эра постземного человечества.

– Почему я, командир корабля, слышу о каком-то, чуть ли не главном задании за день до отлета и на пресс-конференции?! Почему я, командир корабля, в самый последний момент узнаю, что оказывается на моем борту есть какая-то странная комната, содержимое которой не моего ума дело, и я десять лет не вправе даже сунуть туда свой нос?!

– Так, чтобы за день до старта и при журналистах, это уже перебор, добавила Лора Хьюман.

– Понимаете, сэр Коульз, – Лина вложила максимум сарказма в это «сэркоульз» – до вашей замечательной комнаты мы все: и команда, и вы, и те, кто за вами были партнерами, соавторами, друзьями, а теперь оказалось, что мы вроде бы марионетки, висим на ниточках, а высший смысл дергания за ниточки известен только всесильному вам.

– Однако же, фантазия, – не без удовольствия отметил Коульз. – Насчет комнаты мы сами не знали до последнего. Идея была, но вот сумеем ли реализовать? Можете мне, конечно, не верить, но все определилось только-только. Что касается кукловодства, вы перерастете меня в этом перелете. Вы уже больше меня на этот перелет. К тому же, я, скорее всего, и не узнаю, что произойдет, когда откроется комната. Так сказать, по геронтологическим обстоятельствам. Следовательно, интриговать мне как бы и незачем (я же материалист). А ниточки, те, что соединяют вас с Землей, они будут лопаться, у каждого в свой срок. Откроется комната и увидите сами, не в ниточках дело (это я уже о тех, за которые вас якобы дергают). Да, вы узнаете только на пресс-конференции, за это прошу прощения. В самом деле, извините.

– Это тоже имиджмейкер подсказал? – съязвил Коэн.

– Я не знаю, успеет ли человечество. Но если перелет не выпадет из фокуса, – Коульз говорил сейчас совсем с другой интонацией, – если напряжение, романтика, тайна сохранятся – вероятность возрастет.

Надо использовать все, что можно. Так что получается, – он вернулся к прежней своей плутоватой интонации, – мы с вами дергаем за ниточки их.

– Поживем, увидим, – хмыкнул Лёня Гурвич.

– Надеюсь больше уже никаких сюрпризов?

– Абсолютно, Стив. Говорю же, с этой несчастной комнатой и то едва успели.

– А я воспользуюсь своим правом, – Лёня подумал, что с точно таким же выражением лица девочка Лина боролась против какой-нибудь школьной несправедливости, – и подам заявление о своем несогласии. А там пусть они разбираются как хотят.

– А мне эта шутка насчет комнаты уже начинает нравиться, – сказал Джек.

Восторги. Фотовспышки. Раздача автографов. Колоритные как у голливудских звезд охранники, едва сдерживающие натиск.

– Так вот она какая, слава, – шепнул Лёня Гурвич Жанне.

– Да. – Жанна, кажется, не поняла иронии.

В это время девочка-припевочка лет шестидесяти пяти, успевшая уже поцеловать Джека и пощупать бицепс Стива, пыталась оторвать хоть что-нибудь на сувенир, не понимая в суматохе, давке, что вцепилась в мякоть лениного живота.

Глава 6. Письмо Каролины Смит

Я предала вас всех. До самого последнего не знала, что предам. С детства мечтала о космосе. Десять лет отпахала. Сначала дублером, потом в десятке. Эта будущая наша Земля постоянно снилась. Я придумывала названия для материалов, которые сумею создать там.

Почему я не смогла? Что меня держит здесь? Мои родители умерли. Детей у меня нет. И я, кажется, не была никогда особенно счастлива.

С чем я не смогла расстаться? С человечеством? Со штатом Юта?

Сверхзадач каких-то у меня нет. Точнее, они все на «Летающей тарелке».

Но я не смогла!

Тяжесть не сделанного. Она будет давить. Как хорошо, если банальность насчет времени, которое лучший лекарь, вдруг окажется правдой. Но я уже знаю, что именно мой отказ, вообще это мое не случившееся, не бывшее определит мою судьбу в большей мере, нежели всё, что я сделаю после и буду делать.

P.S. Милый Коульз спустил на меня свору психотерапевтов. Посмотрим, что окажется эффективнее – гештальт-терапия или психоанализ.

Дублер Каролины Смит тоже отказался.

Глава 7. Старт

Корабль гениев набирал обороты на страницах утренних газет. Там было про «космического волка Стива Хьюмана» и про «одержимость не от мира сего Тома Сайдерса».

– Жаль, что мы не увидим уже вечерних газет, – сказал Лёня Гурвич.

Про самого Гурвича едва ли не во всех СМИ прошло, что он «бывший бомж». – Ну, конечно, «и последние станут первыми», и все такое. – Раздражается Гурвич.

Миф о перелете уже складывался здесь, на земле. И миф начинался с кича.

– Я думаю, Билл не прав со своей идеей реалити-шоу, – говорит Лора, – каждый день один час в прямом эфире, насколько возможно, чуть ли ни до самого «игольного ушка». Он нарвется на обратный эффект. Вместо того чтобы думать о перелете, люди к нам просто привыкнут. Сама монотонность наших будней будет успокаивать обывателя. Что-то наподобие: какой конец света, если у них все одно и тоже. Ну, исследования. Ну, обсуждение исследований. Ну, открытия. Ну, великие открытия».

– Готов поспорить, – заговорил Джек, – что до «ушка» не дойдет и рейтинг нашей передачи упадет до нуля где-нибудь на границе гелиосферы. Может, сделаем ставки?

Лора фыркнула. В последнее время ее раздражало, кажется, все, что говорил или же делал Джек.

– Полностью нас не уберут, конечно, – вдохновился Джек, – но задвинут куда-нибудь в ночной эфир, где-нибудь между проповедью обновления души и биополя и рекламой чудодейственной овощерезки.

– Если только наш Билл не придумает какой-нибудь драматический поворот в сюжете, – заметила Лина.

– Что вы все к нему цепляетесь, – возмутилась Жанна, – Билл просто хочет спасти всех (язык не повернулся сказать «человечество») и понимает, с кем имеет дело.

– Что же, – начал Лёня, – спасать людей, вообще любить их, ненавидеть надо все же на равных, без презрения по возможности.

– Это войдет в твою поэму о переселении? – съязвил Джек.

– Счастье будет, если «драматический поворот в «сюжете» придумает Билл, а не космос. – Пробурчал Стив.

– Что может быть опасным в космосе для такого корабля как наш? – оживилась Эльза.

– Всё. – Ответил Стив.

– Волчица тоже так считает? – спросил Джек Лору.

– В смысле? – не поняла Лора.

– Ну, везде не написано, что Стив – космический волк.

На космодроме было много солнца и неба. «Летающая тарелка», они впервые увидели ее вне ангаров и павильонов, поражала воображение.

Президент Соединенных Штатов говорил без бумажки. «Будущее начинается здесь». «Новый отсчет». «Во имя». Вряд ли кто из команды был поклонником такой риторики, но сейчас пробрало всех.

Президент обнимался с каждым (все в скафандрах), повторял: «Да-да, новый отсчет». Его слеза была не показная и он не сюсюкал с Мари и Джорджем. Смущенный, он, похоже, в самом деле, понял, что есть вещи поважнее его второго срока.

У самого трапа они обнимались с Коульзом. Лора, попрощавшись, возобновила по рации переговоры с какими-то наземными службами.

– Вот и всё, вздохнул Арнольд, задержав Билла в объятии.

– Я тут сколько-то еще потрепыхаюсь, – сказал Билл.

– К чему еще хочешь побудить человечество?

– Между прочим, мы с тобой еще и встретимся. Если там и вправду рай, – улыбнулся Билл.

– Если рай, тебе не по адресу. – Они обнялись еще раз.

Лина поднималась по трапу, вела детей за руки – Адам слева, Ева справа. Дети почему-то уже надели шлемы и в этих ушастых антеннах в самом деле походили на инопланетян.

Стив шел последним и перед тем как войти в лифтовую капсулу, что поднимает экипаж в жилые отсеки корабля, с верхней ступени трапа, повернувшись к провожающим, сказал с какой-то внезапной самоиронией:

– Поехали!

1 октября 2200 года корабль «Летающая тарелка» успешно стартовал.

Глава 8. Первые впечатления

Все неизбежные при старте перегрузки и сама невесомость дались достаточно тяжело многим из них. Как ни странно, больше всех страдал не Арнольд, а Лёня. Но как только можно было включить искусственное гравитационное поле, все встало на свои места (и в буквальном смысле тоже, да простится каламбур). Все теперь без скафандров, в джинсах, майках, шортах. Только Лора в каком-то комбинезоне с громадными накладными карманами, что снижают впечатление от бедер, но даже так все равно эффектно.

Снисходительно-высокомерное отношение профессионала Лоры к дилетантской части команды бесило Джека и умиляло Лёню. Жанна же начала восхищаться (безмолвно восхищаться) Лорой, будто она какое-то земноводное, было неуклюжим на земле, а здесь, в своей стихии, оказалось стремительным, гибким, сильным, свободным. Впрочем, особых возможностей для межличностных отношений как будто и не предвиделось. Работа в рамках своих программ весь божий день, не разгибаясь. Работаешь сам, работаешь с Землей – к каждому прикреплены институты, центры, лаборатории. Наконец, работаешь с автоматикой орбитальной станции новой Земли. Место встречи – кают-компания. Там по расписанию под председательством Лоры проходят обсуждения программ, или если что-то чрезвычайное (пока не было), предполагаются также вечеринки, торжества (повод еще не представился). А так, отдельные отсеки. Своя кухонька, свой сортир – пусть все крохотное, но свое – никакой коммуналки. Лёня в свое время настоял. Коммуналка за десять лет сожрет любую миссию.

Некоторые захотели комнаты, в которых жили когда-то. (Лёня проектировал не только по их воспоминаниям, но и на основании того, что было добыто из их подсознания под гипнозом.) Так, у Арнольда спаленка его детства и ароматы едва различимы, те самые, когда мама готовила завтрак, стараясь не греметь посудой, дабы не разбудить. А у Лёни Гурвича комната, в которой он не жил никогда, так и не довелось. По мотивам уже известного нам штампа о Лёне-домоседе. Не без налета жалости к себе самому (может, не стоит с нею бороться так уж, по мелочам – тоже комплекс). Когда они прилетят на Землю, машины и киборги Жанны раздвинут эту комнатку до просторного дома, что будет уже с настоящими пятнами света и тенями, со сквозняком, шорохом занавесок, скрипом двери в гостиной, без всей этой имитации.

Кают-компания и лаборатории оказались какими-то даже слишком космическими, по-голливудски как-то (на земле, до полета Лёня этого не чувствовал). То ли киношные клише въелись в мозги дизайнеров, то ли Голливуд в самом деле оказался прав.

На стене кают-компании висел огромный, больше фута в длину, старинный ключ. Стилизация под старину. Ложная бронза, с аляповатой какой-то, сусальной позолотой.

– Кажется это ключ от новой Земли, который мы должны будем вручить человечеству, что прилетит к нам через пятьсот назначенных лет. – иронизировал Лёня.

– Насчет этого нет никаких инструкций, – ответила Лора.

Билл хотел, видимо, чтобы мы догадались сами, – улыбнулся Лёня.

– Не нравится мне вся эта эстетика, – начал Арнольд, – ой, не нравится. Предчувствие у меня.

– Потрудитесь-ка, сэр, держать свои предчувствия при себе, – полушутя оборвал его Стив.

– Эта ложь, этот дурной вкус формы, – причитал Арнольд Коэн, – не пройдут просто так. Аукнется это нам.

Первая реакция на космос у Джека: «надо же, как похоже!» Надо полагать, на все эти учебные фильмы и голограммы. На то, что он видел с детства в планетариях и на дисках, по телевизору и в 3D книгах, в компьютерных играх. Гениальный программист летел в школярский, научно-популярный космос.

Лина, Гурвич углядел, стояла у иллюминатора и по лицу текли слезы. Чистота радости? Сознание необратимости шага? Прорва будущего пред ее мысленным взором? Новый мир без болезней и боли? Просто счастье минуты? Высвобождение в бездну, тьму, свет, немоту, непостижимость, свет и сияние космоса?

Космос для самого Лёни? Бытие, для которого суть, смысл, истина Бытия, его время, рождение ль, гибель – всё только частности, часть… Бытие, которое есть Ничто и здесь это, кажется, перестает быть метафорой.

Бытие, Ничто снимаются. В чем? Вряд ли узнаем когда… Возвращены самим себе, но как снятые… Это такая свобода? Едва ли. Но эта их незначимость вы-сво-бо-жда-ет.

Арнольд улыбается, его истину можно вычислить, проанализировать, перепроверить. Конечно, ей не ответить, зачем живет человек и зачем страдает. Но ведь и то, на что претендует Леня, тоже не может ответить.

Но так хотя бы можно понять, что человек погорячился, а то и словчил с ответом, не соглашается Лёня Гурвич.

Час прямого эфира. Билл Коульз пытается: a) внушить человечеству веру в успех, б) не дать опуститься волне романтики перелета, в) заставить помнить каждого; помнить, держать в голове, включенный им, Биллом Коульзом, хронометр: «осталось четыреста сорок девять лет», «осталось четыреста сорок восемь». И здесь же обратное исчисление, от старта корабля – тот самый «новый отсчет».

Глава 9. Первая ложь

В первый же день и открылась.

Лина вступила с Арнольдом Коэном в фиктивный брак. И вот теперь просит Хьюмана разделить их отсек перегородкой.

– Я не хотела его обманывать. Я надеялась до последнего. Я пыталась его полюбить. Но не смогла.

– А на брак «по уважению» мы, конечно же, не согласны, – съязвила Лора, – мы для этого слишком честны. Может быть, слишком чисты?

– Именно в такой брак я и вступила, поймите. Я же не знала, что не смогу.

– Не утомляй себя громоздкими объяснениями, милочка, – перебила Лора. – Ты талантливый врач, у тебя перспективный для перелета возраст. Но вот незадача, не одной тебе тридцать два года на нашей планете и, чудовищно конечно, но есть и другие врачи. А где гарантия, что руководство НАСА не сменит приоритеты на каком-то витке подготовки. Сколько человек на твоих глазах покинули проект только по этой причине. Вдруг Билл вместо иммунологии с вирусологией захочет чего-то иного?! И мисс Святая Невинность делает беспроигрышный ход. Берет фамилию Коэн и место на «Летающей тарелке» гарантировано. Никакой Билл теперь не страшен.

– Какая низость!

– Вот именно, – сказала Лора.

Лина стояла вся красная и только сейчас поняла, что стоит перед сидящими за столом Хьюманами. Села. Сказала Стиву:

– Лора прекрасно знает, что иммунология в деле освоения Земли безальтернативна.

Демонстративно посмеявшись, Лора начала, чуть ли не по слогам:

– Только девочка наша летит не на Землю, а в рай. И боюсь, не в иммунологии дело и не в вирусологии даже. Ты же, насколько я помню твое досье, была активисткой церковной общины еще до первых месячных. Ты летишь с идеей какой-то. Разумеется, великой. Но и ради идеи не пожелала ублажить истосковавшегося Арнольда. Чтобы не марать идею?

– Лора, хватит! – Хлопнул громадной ладонью по столу Хьюман.

– Ничего, Стив, – кивнула Лина – все в порядке.

– Брак зарегистрирован, – продолжила Лора, – но то одно мешает переехать к нему, то другое, и вот как-то само собой все свелось к замечательной фразе: «знаешь, милый, давай уж начнем нашу семейную жизнь на «тарелке», после старта».

– Лора! – одернул ее Стив.

– Девочка привыкла всегда быть правой. У нее получалось. И вот облом. Впрочем, есть практика: если говорить много, каяться торжественно и держаться с достоинством – как-то само рассосется. Я не права?

– Насчет идеи, пожалуй, что да. Надеюсь, тебе полегчало?

– Я и не напрягалась, знаешь ли. За десять лет перелета все равно бы все вскрылось. И без моей телепатии, между прочим. К тому же, такие как ты обычно рассказывают о своем сверхценностном сами. Их вне идеи нет. Не интересны они самим себе без идеи.

Лина презрительно улыбнулась.

– О! Это тоже в нашем арсенале. Улыбка христианской мученицы, терзаемой язычниками. Только вот незадача, в отличие от упомянутой мученицы ты у нас в рай не попадешь. Мы попросим прислать за тобой ракету, это правда, затратно. Значит, просто высадим тебя на Марсе где-нибудь. Точно! Там всегда будут рады хорошему доктору. Заодно и личная жизнь наладится. Столько свободных мужчин репродуктивного возраста. Жаль, что нельзя тебя возвернуть на Землю. Там был бы сжигающий стыд. А на Марсе, боюсь, что будет лишь так, стыд мазохистский. Да! Мари останется с нами. А как ты хотела? Ева все-таки. По контракту мы имеем право. Понимаю, конечно, когда ты подписывала, думала, что это так, чисто гипотетически, а вот оно как оказалось. Ничего. Насколько я знаю, ты никогда не создавала особого ажиотажа вокруг дочери и, кажется, даже не слишком часто навещала ее в пансионате.

– Вы не можете так со мной. Я требую публичного разбирательства.

– Девочка моя, – с удовольствием начала Лора, – это космос. И здесь не место для процедур и голосований. К тому же, можешь нарваться – не просто потерять контракт, но будешь еще и платить неустойку.

– Плевать.

Лора Стиву:

– Конечно, надо поставить в известность Коульза. Думаю, он нас поймет. Мы не вправе начинать вот так, даже с маленькой лжи.

– Билла трогать не будем, – сказал Стив, – я сейчас пошлю к ним автоматику. Пусть строят перегородку.

– Ну, как знаешь, Командор, – выдавила Лора, – как знаешь. Ладно, Лина, будем считать, что мы испытывали тебя.

Лина с Арнольдом в коридоре. (В комнате роботы монтируют металлическую стенку. Уже готова дверь в новое жилище Лины). Лина держит Мари за руку.

– Извини, Арнольд. Что я могу сказать тебе? Все понимаешь сам.

– Пытаешься спровоцировать меня на мудрость. Или на великодушие? Но вот нет никакой мудрости у меня. И я мелочный.

– Мари! Иди пока. Поищи Джорджа. Ну, иди же. – Мари молча тянула мать к их новой двери.

– В потайной комнате (слова то какие, бог ты мой!), что там может быть? – Джек и Жанна смотрят какое-то видео в постели. – С учетом бесценности каждого сантиметра площади пола, стен, потолка… представляешь, Жанна, сколько можно было взять еще оборудования, или был бы еще один член экипажа.

– У нас мог бы быть ребенок, если б не эта комната.

Глава 10. Первая истерика

Через месяц полета.

Крики, грохот у Сайдерсов среди ночи. В комнате все разбито. Эльза с воем пытается отодрать ногтями обои со стен. Том оттаскивает ее, не справляется. К столпившимся в дверях:

– Сделайте что-нибудь, наконец.

Ее схватили, но не смогли зафиксировать. Лина вкатила ей какой-то укол. Только после этого уже усадив, разобрали:

– Не надо детства.

– И так всю ночь, – пояснил Том.

– Не надо детства.

Переглянулись. О чем она?

– Не надо детства. Не надо! Не надо!

Лёня Гурвич объяснил. Ее интерьер – детальная реконструкция того, что было у ее родителей в загородном доме. Говорила, что самое счастливое время.

– Не надо счастья. Ничего не надо.

– Хочешь поговорить об этом, Эльза? – спросила Лора.

– Не надо говорить, – сказал Гурвич, – просто побыстрее убрать, соскоблить здесь все.

Когда все уже разошлись по своим отсекам, к Гурвичу постучали.

– Можно? – спросил Стив Хьюман.

Леня усадил его в кресло, возле «камина».

– Ты еще не ложился? – Стив кивнул на зажженную настольную лампу. – Пишешь?

– Пытаюсь.

– Поэму, про которую говорил тогда Коульз?

– Пока что нет.

– Странная, должно быть, получится «Одиссея» – десять лет странствий, риска, борьбы, тяжелой работы, потрясающих открытий, жестоких разочарований, черт знает еще чего – и все это, чтобы никогда не вернуться на свою Итаку.

– Чтобы вынести Итаку во Вселенную, – сказал Лёня.

– Только не Итака это будет. Я не знаю – лучше ли, хуже… но это будет уже другое. Кого-то именно это и завораживает.

– Те, кто осваивал Америку, – начал Лёня, – считали, что воспроизводят свой мир в новом пространстве, и только. А получилось, что создали другое, правда, это было другое тоже самое.

– Вот! А я сейчас уже сомневаюсь именно насчет «того же самого».

– Ты не любишь иметь дело с тем, что не можешь заранее просчитать?

– Я привык работать с задачами, – вздохнул Стив, пусть, если даже и не решаемыми, а сверхзадачи меня по меньшей мере настораживают.

– И моя сверхзадача?

– Твоя? Как будто не причинит вреда. Уже что-то.

– Но вот только что один пунктик моей программы, похоже, провалился. – Лёня пытался казаться бодрым. – Как все было умно и тонко, только вот Эльза не выдержала.

– Вряд ли это твоя вина, – Стив поднял свое тело из низкого кресла. Громоздкий, неповоротливый, но это лишь кажимость, если вспомнить, что он демонстрировал им в спортзале во время предполетной подготовки. – Доброй ночи, Лёня.

Все-таки не спалось. Несмотря на таблетку, а увеличивать дозу все же не стоит. Лёня поднялся и вышел в рекреацию.

Он в халате и в тапочках. За окном звезды, бездна. Вот уже бездна, кажется, стала всего лишь пейзажем. Благодаря искусственной гравитации и еще кое-каким вещам полет вообще не чувствуется, не воспринимается – стоишь на полу, под полом земная толща, твердо знаешь, где верх, где низ и тэ дэ.

– Не помешаю? – спросил Джек.

Леня даже не слышал, как он подошел. Ночью он другой какой-то, вкрадчивый, с тихой улыбкой. Или все дело в синеватом дежурном свете рекреации.

– Я прочел твою книгу, Лёня. Наверное, для тебя не будет неожиданностью, если скажу, что много чего в ней не понял. Но все равно, на одном дыхании… Хорошо, наверное, если есть тексты глубже, больше нас… Пусть я обольщаюсь, но твоя книга выбила меня из состояния равенства самому себе. Эти твои попытки о бытии и участи, предназначении… Единственное, ты бываешь излишне риторичен. Ты упиваешься безысходностью. Но я знаю, выход есть. Потому мы и летим сейчас.

– Ты считаешь, что рай это выход? – живо спросил Лёня.

– Дело даже не в этом. В нашей воле. Воле быть. Стать людьми.

– Наш командир, как я понял, как раз и боится, что там на Земле, в антимире, до и по ходу полета, наши представления о том, что значит «быть человеком» изменятся. Может, даже и незаметно для нас самих. Что, наверное, еще хуже.

– Он не прав, – голос Джека дрогнул, – Надо верить. Я верю. Я не знаю, что такое вера, но я верю. Я это знаю.

– А, вот ты где! – Жанна так обрадовалась Джеку, хотя всего час назад они вместе возились с Эльзой, а потом еще препирались по какому-то своему поводу возле двери их отсека. И вот все забыто, одна только радость юной женщины, полной до краев своим чувством.

– Джек, мальчик мой, – она потянулась к нему, ну конечно, обнять.

Ударила какой-то короткой железкой Джеку в спину. (Изумленные глаза Джека.) С противоестественным, нереальным, как из кошмарного сна спокойствием, будто вскрывала панель прибора, ткнула скальпелем в правый глаз.

– Ну, пусти же, Гурвич. Это же Джек. Больно! Джек, понимаешь?! На, возьми скальпель. Доволен, да? Джек-добрый. Киборг это. Какой ты тупой! Может, все же с меня слезешь?

Уже поднявшись:

– У тебя интеллект не искусственный вроде. Почему ж ты такой тупой? Я думала, ты в теме, – задумалась, – это ты тупой или же мне удалось, наконец- то. Ладно, скальпель отдай. Мне надо было всего-то почистить контакты. Интересно, в сам момент ты воспринимал все происходящее с материалистической точки зрения или как? – Она толкнула Джека в спину и неподвижная фигура поехала как на роликах (это и были ролики) к отсеку Тейлоров.

Обернувшись, сказала с какой-то новой интонацией:

– А ты, оказывается, сильный. С учетом того, что я занималась когда-то дзюдо… Доброй ночи.

Глава 11. Первое грехопадение

Полгода полета. Лора сидит на столе. Ее длинные сильные ноги обвивают мужчину, что замер благоговейно перед нею – со-зна-ет тепло ее лона, длит момент, прежде чем провалится в ритм. У обоих закрыты глаза. Голова Лоры откинута так, что пышные черные волосы касаются стола, а шея ее оказалась длинной. От нее на плечо и по ребрам вниз, по ступеням своих рубцов спускается застарелый громадный ожог. Лора, не открывая глаз, снимает с запястья тряпичную фенечку-амулет и берет ее в зубы, чтобы не кричать. Мужчина – Джек.

Заставшая их Жанна почему-то врубила сирену пожарной тревоги.

В кают-компании все. Поднялся Стив:

– Будем называть вещи своими именами. – Хмыкнул. – Жаль только не совпало по времени с нашим реалити-шоу. Как выросли бы рейтинги. Билл был бы счастлив.

– Так что на самом деле случилось? – Эльза и Том не в курсе.

– То, что вы опоздали по сигналу противопожарной автоматики! – Рявкнул Стив. – Я вообще-то должен принять к вам меры. Да! Дети пусть все-таки выйдут. Ева, Адам (он специально и с каким-то нажимом назвал их этими именами), давайте. В лабораторию мистера Коэна, смотреть на звезды. – Всякий раз, когда нужно было говорить без детей, их выгоняли «смотреть на звезды».

– Я Джордж, вообще-то, – уже на ходу ответил Джордж. Мари вопросительно глянула на мать. Лина кивнула ласково «выйди, выйди».

– Итак, – начал Стив, – нам всем придется переступить через себя. Все мы знаем, зачем мы здесь. И каждый знает про себя, зачем он здесь. То есть первой космической дуэли не будет. И первого мордобоя тоже.

Сложнее другое. Как подавить в себе ненависть и злобу. Как избежать лжи, не превратить мизерное пространство корабля в простой и бездарный человеческий ад. Я-не-знаю-как. Думайте все. Не словами, не эффектными жестами, не отдельными поступками даже – самой нашей повседневностью думайте… Мы не имеем право на бездарность повседневности. Ну, а сейчас что? Ты, – он кивнул Лоре, – будешь жить с ним. Алюминиевые перегородки, как мы уже знаем, возводятся за двадцать минут.

– Кажется, Джека приговорили к высшей мере, – Арнольд шепнул Лёне, но услышали все.

– Меня здесь видимо просто забыли спросить. – Жанна хотела сказать саркастически, но у нее получилось жалко.

Лора собирает вещи. Стив всецело захвачен зрелищем возведения перегородки.

– Стив, ты же сам прекрасно знаешь, мы просто слишком долго летали с тобой в этом космосе. Да, ты прав. Мы не раз спасали друг другу жизнь, а чувства наши отмирали. Может, действительно, у любви есть предел и срок.

– Прекрати читать мои мысли. Меня всегда раздражало это. А сейчас (сама могла бы понять!) особенно.

– Ты прав, извини. Верность давно уже пережила любовь у нас. Я поняла, о чем ты сегодня говорил. Я попытаюсь без лжи и злобы. Что? Извини, я опять у тебя «прочла» (хотя можно было догадаться и так), ты мне веришь, но считаешь, у меня не получится.

– Ты забыла свою зубную пасту, – сказал Стив.

– Извини, Жанна.

– Хорошо сказал, Джек Тейлор. Ни добавить, ни убавить. Как приятно иметь дело с джентльменом.

– Ну, я прошу тебя, не начинай. Итак, все ясно.

– Ясно?! Я, наверное, только по глупости этой ясности не замечаю.

Разве я взяла бы этот чертов билет в «один конец», если б не ты. И вот что? Что?! Детей у меня не будет. Их сожрал перелет. Перелет ли, Билл Коульз, его чертова комната? Ты лишил меня будущего. Нет, подожди, это не пафос. Просто мое будущее – ты. И ты прекрасно знаешь это.

– Так, Жанна! Давай уж тогда до конца. Ты полетела ради меня?! Ты действительно в это веришь? Веришь. Но это только вера минуты, обиды, горечи, боли, жалости к самой себе. На самом-то деле ты помешалась на идее рая. На своей сверхзадаче, в которую, кстати, я так и не посвящен. Думаешь, я не понимаю, что не в киборгах дело? И не в искусственном разуме.

– Я люблю тебя.

– Я знаю.

– А с ней… это же не любовь.

– Но это сильнее меня. Ты считаешь, что я не пробовал прекратить все это?

– А что же ты не попробовал не начинать, Джек?

Помолчали.

– Она старше тебя на тринадцать лет, – заговорила Жанна, – На земле «все это» продлилось бы месяц, может быть, два. Как будет в космосе, я не знаю… Сейчас, мне кажется, я смогла бы оставить тебя у себя. (Я сказала не простить, а оставить). Но сейчас ты уйдешь к ней – это три метра по коридору, а я уже не приму обратно. Это не манипуляция, не попытка шантажа. (Ты уйдешь, я не сомневаюсь). Просто я так понимаю себя.

– Давай останемся просто друзьями, – Джек заставил себя проговорить эту пошлость до конца.

– Ничего. Я росла в эмигрантском квартале. Этой закваски хватит, чтоб выдержать.

Лина наткнулась на Лору в рекреации:

– Ах, вот, оказывается, почему нашу Хранительницу так бесила именно «маленькая ложь»!

– Милочка, если хочешь уесть меня по настоящему, просто помоги мне перенести вещи, – Лора поставила перед ней свои сумки. – Может, я буду поражена величием твоей души.

– Демонстрируешь выдержку? Похвально. Не превращай только это милое дефиле в эксгибиционизм.

Глава 12. Форма

Эта пора рождения пространства, воздуха, звука, весны не то, чтобы снилась Гурвичу (хотя и снилась тоже), просто с какого-то времени уже не отпускала. Вот и сегодня, когда они справляют Рождество.

Образы, дуновения, запахи, краски, тщедушие этой еще не наставшей весны – одно лишь движенье осталось, одна капля – они не нуждались в том, чтобы их проговаривать, мыслить ими… И воспоминания, казалось, тоже уже не нуждались…

И воображенное им в этой самой весне, – то, что он на самом-то деле не видел, не подглядел, не вычитал из книг, но выхватил у светлого ничего, тоже ни в чем не нуждалось.

Все это было разом. В целом. В этой своей необратимости – необратимой невозможности, как сказать?…

Это такое бытие. Непосильное, в общем. Но до чистейшей ноты. Сколько жизни, смысла, света. Сколько свободы! Пусть не твоей – так наверно и должно… Свободы жизни, смысла, света от?! самих себя? – их выход за свою не-у-да-чу. В глубину? В пользу сущего? Пусть глубина и не искупает, не искупаема… А он вот все привыкает к отсутствию самого себя в пейзаже.

– Лёня, а Христос спасет мир? – спросила Мари.

– Этого мы не знаем, не можем знать.

Лина неодобрительно глянула на Гурвича. Потом сказала:

– Во всяком случае, он дал смысл страданию.

Том Сайдерс вошел в сочиненной им маске генномодифицированного.

Арнольд Коэн рассказывал анекдот Жанне. Отвлекся на Гурвича.

– Лёня! Лёня! Садись к нам. Кстати, знаешь, Жанна, а мы с Лёней оказывается тезки. У европейских евреев, у русских уж точно, было принято, так сказать, классические имена заменять эвфемизмами. Так, называя Аркадием, имели ввиду Абрама. Это мимикрия, в более мягком варианте такт. А потом и самим стало ненужно. Я же во время свое не назвал дочку, к примеру, Эсфирью. И вот по этим счетам Леонид есть Арнольд. Так мне, во всяком случае, объяснили. Давайте еще немножко. – Он налил Жанне и Гурвичу. – Не помню, когда последний раз не то, что напивался, дегустировал просто.

– Лехаим. – Сказала Жанна.

– У меня с самого утра все крутятся в мозгу слова Бредбери, – улыбнулся Арнольд.

– Бредбери, это кто? – спросила Жанна.

Ну, надо же! Нет, я всю жизнь боролся против односторонности американского образования. Вот Леня сейчас попытается угадать, какие слова именно.

– «Космические полеты снова делают нас детьми»?

– Точно! Только мне для этого потребовался год полета.

– Смотри, Арнольд, не впади только в раннее детство, – попытался пошутить Леня Гурвич.

– Вряд ли. У доктора Лины всё под контролем. Определяет уровень моего холестерина раз в неделю. Оригинальная интерпретация супружеского долга, не так ли?

– А я долго привыкала к условности нашего времени, дня и ночи, – переменила тему Жанна. – Однажды так утрахалась (sorry) со своими машинами, что попросила Хьюмана увеличить ночь на пару часиков. И он по доброте увеличил. Лора долго его пилила за это.

Замолчали. Каждый думал, чем заполнить паузу, но как-то не получалось.

– Вот и праздник уже кончается, – наконец сказала Жанна. Глянула на голограмму рождественской елки в углу. – Помню снегопад на Рождество в Чикаго. Снег пошел как-то вдруг. Густой. Набирает скорость. Хлопья, огромные, мокрые. И огни, окна ночи сквозь все это… И на твоих ресницах. И тут же тает… Разве вы все сумеете это вернуть? Вдохнуть в это душу… пусть даже Лёня велит моим машинам воссоздать пятна на штукатурке в моей кухне.

– Это лишь поначалу, – остановился проходивший мимо со своей тарелкой Стив. Положил веснушчатую лапищу Жанне на плечо. – С годами полета всё это сгладится, потускнеет. Может, это и не возвышает нас, но это правда. К тому же, так объективно легче.

Лина хотела отправить детей спать, хотя бы Мари, но все за них заступились: «Пускай! Пускай!»

Лора с Джеком танцевали, насколько позволяло пространство. Танец был медленный. Они не прижимались друг к другу из такта, что ли…

Лина пригласила Джека-доброго. Он удивительно быстро научился.

Жанна достала нечто похожее на пульт (она управляет им бесконтактно теперь.):

– Хочу придать его лицу соответствующее выражение счастья.

Но Джек-добрый помотал головой, будто стряхивал водяные брызги после душа и остался с прежним печальным лицом.

– Лю-бо-пыт-но. – Насторожилась Жанна.

– Он, кажется, начал уже борьбу за то, чтобы стать человеком. – Заметил Лёня.

– Может быть, просто заклинило пульт? – Арнольд разливал по бокалам.

– Потом разберемся, – Жанна взяла бокал. – У меня появился тост.

В противоположном углу Стив нашел какую-то общую тему с Эльзой и Томом.

А ведь это Лора добилась, чтобы Рождество прошло как положено, без купюр. Как если б они отмечали его где-нибудь в Бостоне. Она, Гурвич сообразил сейчас, всегда и во всем добивается именно этого «без купюр». То есть, выполняет его работу, он же здесь отвечает за преемственность, культурный контекст и тэ дэ. Но вот как настоять на форме? Он для этого мягок. И форма ему далеко не всегда казалась подлинной, нуждалась в пародии больше… А Лора вот добивалась. Лёня же, вслед за нею (часто ее раздражая), эту форму оживлял. (Если она, конечно, выдерживала, когда ее пробовали на зуб.) Получается, они работают в связке?! Делают общее дело? М-да. А Лора оказалась и вправду хранительницей.

Хранительницей Формы.

Глава 13. Рай Тома

– Эти два года полета, – говорит Том, – превзошли наши самые оптимистичные ожидания. Даже не столько годы и не каждый в отдельности год… – Его слабость к подобного рода речевым оборотам раздражала бы несколько меньше, если бы он их, хотя бы, не затягивал. Правда, Лёне всегда казалось, что Том это специально, ему хочется именно раздражать.

– А я-то думал, – сразу же включился Джек, – что самые оптимистичные ожидания превзошел творческий гений нашего докладчика.

Стив одернул Джека.

– Ничего, ничего, – улыбнулся Том, – просто там, где требовалась математическое моделирование и все такое, Джек устал исполнять мои капризы. У нас было много ошибочных посылок и тупиковых путей (И опять же, с учетом уровня исполнителей!)

– И что мы имеем в сухом остатке? – Лора раскрыла блокнот, в котором вообще-то были карикатуры на Джека, нарисованные на предыдущих заседаниях.

– Мы сумеем создать почву! – Том вдруг перестал кривляться. – Мы поняли как!

Всеобщее «ах». Надо сказать, что на корабле открытия давно уже подверглись инфляции. То, что на земле мировая сенсация, здесь две-три фразы в рабочем порядке, да еще Стив Хьюман сделает запись в бортовом журнале.

– Мы сейчас опускаем детали, – сказала Эльза, – я раздам всем диски, потом почитаете, очень большой объем.

– Да, она будет не слишком плодородной, – Том теперь как будто говорил для самого себя. – Но она будет. А флору и фауну мы скорректируем под нее. Это вопрос технологии (теперь так!), не более. Знаете, я уже начинаю верить в рай.

После вдохновенного и подробного (Эльза не смогла удержать Тома от подробностей) доклада, после ответов на все вопросы начал Джек:

– Том, ты меня пугаешь. – Лёня думал, что Джек возьмет эффектную паузу, но Джеку было не до эффектов. – Раньше я как представлял: ну, гений, ну, избавил человечество от рака, ну, получил нобелевку. А человечество как-то уж слишком быстро привыкло к отсутствию рака. То есть почести почестями, но хочется чего-то еще, но привыкшее обходиться без онкологии человечество этого не понимает. Потому и захотелось в полет, что-то вроде: «Земля тесновата для меня». А тут еще оказывается можно стать богом, слепить из нуклеинового праха всякую тварь земную, превратить камни Омеги-игрек в хлеба.

Дело даже не в том, что «спасение человечества» (ты произносишь это без кавычек) для тебя такой способ утереть этому человечеству нос. Ты сегодня уже не хочешь быть только лишь копиистом. Ты, кажется, задумал создать свое. И не в динозаврах с неандертальцами дело. – Это все так, детство. И не в моделировании биосистемы «под человека» даже. У тебя, я чувствую, тоже есть Идея.

– Вот именно, что «тоже», – перебила Эльза, – надо так понимать, у всех идеи как идеи, то есть во благо, а если у Тома, то вперед в небытие? Или там в какой-нибудь генномодифицированный ад.

– Я вообще-то ожидал чего-нибудь подобное услышать от мистера Гурвича, – улыбнулся Том, – может, от мистера Коэна, но от такого сторонника самого безудержного прогресса как ты, Джек? Со страху ты слишком уж польстил генной инженерии и всему, что около нее.

Мне было лет десять, может двенадцать, я гулял в прекрасном сосновом лесу, в общем-то, совсем недалеко от нашего кэмпинга, и вдруг обнаружил вырубку (если я правильно называю). Огромный квадрат голой земли и уже засажен одинаковыми, высотой в фут елочками. И посадка искусственная, это понятно сразу. Все равно, что наткнуться на труп, аккуратно прикрытый клеенкой посреди трогательной красоты. Я навсегда запомнил это свое чисто физическое ощущение оборвавшегося сердца. Как будто ничего уж такого страшного, но вся красота леса, вся эта гармония показалась оскорбительной ложью.

Я сделаю так, что на новой Земле деревья, вообще все – все вырастет сразу. Я не смогу жить и стариться среди саженцев. Я хочу умереть под тысячелетними секвойями.

– Неужели все это даром? – как бы даже про себя проговорила Лина. – И мы ничем не заплатим за такой вот вариант рая?

– Том уже начал платить, – многозначительно сказала Эльза.

– Но и это еще не идея, – отчеканил Джек.

– Я хочу мяса, – ответил Том. – Мяса настоящего. (Искусственное – полный бред.) И ради него больше не надо будет убивать и рожать тоже станет не надо. Я буду выращивать его из стволовых клеток (если уж очень упрощенно, то так). Вот для чего тот «инкубатор», над которым ты работала последние полгода, Жанна. На Земле такой бифштекс стоил бы как ролс-ройс. На нашей Земле он будет примерно втрое дороже простого бифштекса. Уповаю на то, что «спасенное мной человечество» (как изволил выразиться милый Джек) на такие жертвы все-таки согласится. Надеюсь, это уже идея?

– Ты как собираешься его выращивать: вот лопатка, вот филейная часть или же сразу ростбиф, бефстроганов? – поинтересовался Джек. Получил лишь презрительный взгляд Жанны.

Все ждали какого-то слова от Гурвича.

Лёня прочитал:

 
Боже праведный, скажи сейчас,
Что прощенье будет и для нас,
 
 
Что когда-нибудь у райских врат
Мы не станем убивать телят,
 
 
А, напротив, изменившись там,
Мы цветы привесим к их рогам.
 

– Это кто? – машинально спросила Жанна.

– Франсис Жамм. Первая половина двадцатого века, – назидательно ответила ей Мари.

Лёня замялся, но все же сказал:

– Мне жаль тебя, Том.

– Что этим хочет выразить наш новоявленный князь Мышкин? – вкрадчиво поинтересовался Джек.

– Что Том Сайдерс претендует на снятие противоречия между божественным началом человеческого духа и эволюционной тварностью его естества, – начал Коэн. – Что Том хочет нас освободить от сущностного несовершенства, а цивилизацию от необходимости на этом несовершенстве возводить самое себя. И что человек, претендующий на такое, рано или поздно попытается избавить, очистить человеческую природу от Зла, и, в случае с Томом, скорее всего, посредством «скальпеля генного инженера», на чем и сломается или же сотворит вселенскую мерзость.

– Насчет последнего можно не беспокоиться, – усмехнулся Том, – в НАСА уже поручили Лоре контролировать меня в части «скальпеля». (Где уж ей, бедной, сами понимаете).

И вспомнив о своей роли-маске:

– Проблема не в том, что может генная инженерия и не в том, чего она не может пока, но в том, чего она никогда не сможет.

– Нет, мой друг, – желчно сказала Лина, – проблема в том, чтобы остановить ее (или тебя?) несколько раньше.

Все расходились, можно сказать, подавленные. И не в генетике даже, не в рае дело. Человек остается заложником самого себя. Только вчера еще это принималось как данность…

– А если Homo sapiens в самом деле трансформируется черт его знает во что еще до того, как наш Том разберется с пределами своей науки? – говорит Стив Лине.

– Вот не наука должна ставить здесь предел! Я же уже сказала. – Что-то было в Лине болезненное сейчас. – Но все равно будет так, что найдет и поставит его наука, и только… И при всем при том я буду есть мясо от повара Сайдерса.

– То, что ты именуешь «не наукой», применительно к данной ситуации, кажется, будет представлено Лорой. Неужели она есть рука Божия? – сказал Стив.

– Применительно к данной ситуации, – передразнила Лина.

Стиву пришло в голову; если б все это было на сколько-то лет раньше, он мог бы убить Тома. И зябко как-то стало от этой, в общем-то, праздной мысли.

Стив, повернувшись ко всем:

– Через полчаса мы выходим на связь: реалити-шоу и прочее. Не забудьте сделать вид, что вы счастливы.

Глава 14. Одна стомиллионная

Рев пожарной сигнализации на стадии глубокого сна. Перепуганный насмерть мозг. По возвращению в сознание: «Неужели опять Жанна!» Лёня чуть было не перепутал противопожарный костюм с антирадиационным.

В рекреации дым. По колено пена. В голову приходит естественная, но идиотская мысль, что очень похоже на сладкую вату.

«Так!» – командует Стив, – «Здесь автоматика уже справилась. Проблема в девятом отсеке. Все туда!»

В отсеке роботы сами уже не вытягивали. Вся команда тушила, даже Джордж.

«Это просто метеорит. Такого размера они практически не опасны». – Как успокаивает сейчас сам голос Стива.

«Почему противометеоритная вообще не сработала? Могли отказать отдельные элементы, но чтобы защита в целом?! Вероятность – одна стомиллионная». – Лора читала его мысли.

Стив принимает решение. Стив вынужден. «С девятого» сбрасываем тридцать шестые «соты».

– Но там же Кёльнский собор! – Лёня кричит и кричит Стиву. – Надо еще раз попробовать!

– Бесполезно, – машет рукой Стив.

Но Лёня кричит:

– Еще раз!

– Уже опасно, – жестикулирует Лора.

– Хотя бы последний раз!

Стив отталкивает его. Лёня рвется к «сотам». Стив отбрасывает его с силой.

Лёня поднялся, увернулся от чьих-то рук и полез в огонь. Больше гораздо дыма, нежели огня. Костюм прекрасно держит. Он успевает вынести какую-то схваченную наугад «коробку».

Пришедши в себя, спросил, сам не понял кого:

– Что погибло?

– Кёльнский собор. Британский музей. Галерея Уффици (только здание). Но ты спас старую Прагу.

Глава 15. Лазарет

Его собственная комната, только забитая медицинской аппаратурой. Лина. Ее лицо, открытое, доброе.

– За такой героизм убила бы. – Он понял, если в такой тональности, значит худшее позади, он вне опасности.

– В сентиментальных романах ХVIII века леди могла оказать джентльмену помощь только если он повредит ногу не выше лодыжки. (Джентльмены в ХVIII веке повреждали только лодыжки). Ты же вставляешь мне катетер.

Он не умел болеть, не хватало мужества, да и просто терпения. Но ему нравилось выздоравливать. Если точнее, нравилась та стадия, когда выздоровление становится сладостным, тело перестает вызывать отвращение, а звуки, шорохи жизни за окном вдруг преисполнены смысла. Он здесь обычно иронизирует, включает самоиронию, но…

Нынешнее отсутствие «шорохов, звуков» преисполнено не меньшим смыслом. (Он попросил отключить имитацию, которую сам же придумал, так любовно, тщательно выверил в свое время).

Стив обстоятельно рассказывает о ремонте обшивки (Лёня вживается в роль посещаемого), о том, как Жанна улучшила систему антиметеоритной защиты, Арнольд открыл новую галактику, Джек-добрый придумал математическую задачу. Лёне кажется, что если б о перелете надо было писать не миф, а сагу, Стив Хьюман был бы вне конкуренции. Стив деликатно вздыхает (вживается в роль посетителя). Вот он о том, что рай, все помешались на рае, просто многие не сознаются. Но это самообман – прикрылись раем от простого, плоского понимания негарантированности перелета. Может, оно и к лучшему, но…

Джордж и Мари удумали ходить к нему на уроки (дабы поддержать его морально). Но Лёня не мог их лишить такой земной радости как небольшие каникулы по болезни учителя.

Он пытается дать им то, чего не успел, не сумел, да что там, поленился вложить в своего сына. Он компенсирует так, пусть, это пошло, конечно.

Учитель? С какого-то времени для него это способ быть живым и доподлинным, такая попытка.

Жанна считает его поступок романтичным. На что Лёня начинает рассуждать о неромантичности полученной травмы. Жанна радуется, принимая за доказательство силы его духа.

Лёне вдруг приходит мысль, что он ни разу в жизни не занимался сексом с цветной.

– Значит так! – входит Лора. – Дежурный оптимизм излучать не буду, ибо ты не настолько болен. – Прошла, села с противоположной от Жанны стороны кровати. Пожала пальцы его руки, что поверх одеяла. После приветствия руку не убрала. Лёня даже не ожидал, что у нее может быть такая хорошая улыбка. Смотрела на него, оценивая как бы первые результаты лечения. Кажется, была довольна. (Лёне рассказали, что это именно она успела его вытащить, когда на него упала какая-то железка с отстыкованных уже «сот»).

– Представляю, как ты используешь это милое происшествие в своей поэме. Ой! Извини, ты же у нас пишешь миф, значит, у тебя будет борьба с огнедышащим драконом каким-нибудь. Нет, наверное, метеорит станет камнем, запущенным по кораблю разъяренным циклопом? – она говорила нарочито в стиле Джека.

– Я потом зайду, – поднялась было Жанна.

– Ну что ты? – Лёня поймал ее розовую ладошку.

Жанне показалось, что он сейчас возьмет ее руку, возьмет руку Лоры, что все еще лежит на его пальцах и соединит их. Она даже как-то сжалась от этой ужасающей фальши.

– Ну что ты, что ты, – понял ее Лёня. И упрек Лоре – Ну а ты что?

Жанна кивнула ему благодарно и вышла.

– Это я так, – сказала Лора, – не сдержалась, по привычке, в смысле, само собой получилось, механически. Конечно, ты прав. Прав. Тоже, пожалуй, пойду. Да! – Она наклонилась к его уху (отметила про себя: вход в ушную раковину зарос густым волосом, можно сказать, что шерстью), – Ты мне дороже Собора.

Вот уже первые прогулки, правда, пока еще с палочкой. Рекреация. Коридор лабораторного отсека. Рекреация.

Услышал из комнаты Стива.

– Еще раз говорю, – голос Эльзы, – не надо дергать его. Не надо. Я понимаю, конечно, мы все считали его обычным, слегка шизанутым гением. Я тоже так считала, да и сам Том… Может он и был таким. Но сейчас он другой. Сначала он только играл в Бога, как и ты, Джек.

– А теперь что, уже стал Богом? – подхватил Джек.

– Прекрати! – Голос Стива. – Эльза права. И надо держаться в рамках.

– Кстати о рамках, – обрадовалась Лора, – Джек пока что не вышел за границы своих инструкций.

– Если мы все начнем цепляться друг к другу, – повысил голос Стив – в нашей консервной банке очень быстро закончится воздух. И мне плевать, по инструкции он закончится или нет.

Выходит, Джек язвит по инструкции? Бред какой-то. Тут Лёня вспомнил, что в его инструкции значилось: «сглаживать острые углы», «всех мирить», «демонстрировать мудрость».

Впервые вышел погулять ночью (несмотря на запрет Лины). Корабль спит. Только мерцают огни всевозможной автоматики. Опять что-ли Джек-добрый? Нет, это был настоящий и занимался чем-то двусмысленным.

– Ой, Лёня! – Джек был как-то даже смущен. – Ты уже ходишь? Как быстро поправился. Да… Нет, не подумай, я так. И мне все равно какие секреты в этой комнате. Я из спортивного интереса. Это просто азарт, не более. Вспомнил хакеровское детство. Заело меня. Вот электронный замок, а я не могу взломать. А на комнату и на то, чего туда понапихал мистер Коульз, мне в самом деле насрать.

Что-то в этом не то. Уж слишком конфузится никогда не конфузящийся Джек. И эта игра в какого-то мелкого домушника, заемная лексика. Что бы только не подумали, что ему нужна потайная комната?

Лина попросила всех удалиться. Время сделать Лёне укол и еще кое-что.

Когда вышла от Гурвича, наткнулась на Лору:

– Лина, надо поговорить.

– Ради Бога.

– Лина, ты же талантливый врач.

– Ты сказала об этом с самого начала. Я помню.

– А идешь на поводу у Гурвича.

– В смысле?

– Отключила эти его «звуки-запахи-ассоциации».

– Ему пока что лучше так – сказала Лина.

– Лучше-то, лучше. Только в один прекрасный день он вдруг полезет на стену…или чего похуже.

– Лора, я поняла, ты была против его участия в экспедиции.

– Я и сейчас против. Просто то, что он должен сделать, поважнее всех твоих вирусов будет, посерьезнее «непробиваемости иммунитета», да и многого из того, чем собирается облагодетельствовать человечество Том.

Каждый из нас летит со своим проектом неслыханного изменения жизни – Гурвич же ради смысла этой самой жизни. У каждого из нас есть свой план счастья. Он же вскрывает ограниченность счастья. Мы все о рае – он о соблазне рая.

– Но ведь все это уже было, – сказала Лина, – и, видимо, будет, ну и что? Лёня же все говорит и говорит. А мы дело делаем. Пусть с ошибками, может быть, не замечаем лучших каких-то путей… да, с истериками, с этой вот нашей бездарной скоблежкой друг с другом, но де-ла-ем.

– То есть, жизнь превыше смысла? – улыбнулась Лора.

– Если честно, то да.

– Но вот незадача – сама эта мысль берется только из смысла, но никак не из жизни.

– Плевать откуда она берется, – ответила Лина. Лишь бы была истинной.

– А вот, чтобы мы не стали заложниками собственной истины (пусть даже самой истинной), очевидно, и нужен Лёня Гурвич.

– Все это фантазии нашего Билла, и только, – не дослушала Лина. – Нам же, бывает, удается сделать больше того, на что мы рассчитывали. Будет жизнь – будет смысл. А мы здесь как раз для того, чтобы была жизнь… а смысл приложится, станет сомневаться в самом себе, чваниться перед жизнью – ни-че-го, все нормально, все как положено – была бы жизнь.

– Вот видишь, милочка, – усмехнулась Лора, – это ты у нас против Лёни, а никак не я.

– Значит, ты всего лишь провоцировала меня сейчас?

– Ну, это как сказать.

– А с чего ты вообще взяла, что мистер Гурвич что-то такое понимает в смысле, видит недоступное всем нам? – возмутилась Лина. – Хотя что… без Лёни (Стив прав, наверное) мы все давно бы уже окончательно перегрызлись, несмотря на все наши проекты рая. Кстати, Лора, а твоего плана счастья мы что-то так и не услышали.

– Всему свое время, деточка.

– Может, я еще не захочу в твой рай.

– Тебе к лицу эта бледность, Лина. Нет, нет, правда. Эх, будь я иной ориентации.

– Размечтались.

– Вот что, Лина, я сейчас скажу без обычных этих своих… И ты поймешь меня, потому как скажу от сердца. Я вижу, как развиваются ваши отношения со Стивом. Почему вы медлите? Ну чего вдруг испугались? Будете хорошей парой. Его всегда тянуло к таким как ты. Ты его тип. Я знаю. Ты была бы для него куда лучшей подругой, нежели я. Надо только решиться. И для твоей Мари он кумир, герой. Стив не делает «главного шага» потому лишь только, что боится нарваться на отказ. В это трудно поверить, но он такой.

– Сама прочтешь в моей голове, что я думаю о тебе и твоем сердце или же все же надо озвучить?

Глава 16. Гелиосфера

Стив Хьюман собрал всех у себя, в центре управления.

– Сейчас. Вот сейчас мы пересекаем границу гелиосферы. Всё.

– Прощай, солнышко! Межзвездное пространство, здравствуй! Значит, солнечный ветер никогда больше не будет дуть нам в спину. – Джек начал во всегдашней своей манере, а вот закончил на щемящей ноте. – Как странно.

И все молчали. И все пережили заново, что значит «билет в один конец». И поразились тому, что их перелет, оказывается, только еще начинается.

Не взвалили ли они на себя чудовищно непосильную ношу? Не заговорили ли сами себя словесами о «спасении человечества», «новом Мире»? Не отказались ли от обычного человеческого ради страстей по запредельному?

И самое тяжкое было сейчас в том, что ответа они не знали.

Ответы остались там, на Земле. Как много было ответов по ходу подготовки, перед стартом, да и в начале полета.

Радостная новость с земли. Билл Коульз согласовал сохранение нынешнего формата связи еще на месяц. А ведь всех уже приучили к мысли, что по пересечении гелиосферы будет установлен режим «контролируемой связи», что означает прекращение общения с родственниками… и никакой информации о том, что происходит на земле – только работа, эксперименты, отчеты. И не задашь вопрос контрабандой, например: «со сверхпроводимостью всё в порядке, а что у вас на Ближнем Востоке?» Программа тут же забанит.

Кто знает, что произойдет на Земле за годы перелета? Что произойдет на Земле и в космосе за те пятьсот земных лет, что отведены экипажу в новом Мире.

Так вот, команда должна выполнять свою миссию независимо от всего этого. Независимо от болезней, смертей своих близких, от смертей далеких своих потомков. Независимо от того, какие тупики нашло для себя человечество, в каких войнах, глупостях погрязло, на какие вызовы не смогло ответить, на каких идеях свихнулось, на каких своих достижениях успокоилось в величественном самодовольстве.

Команда «Летающей тарелки» должна спасать человечество независимо от того, хочет ли этого само человечество и существует ли еще оно как объект спасения. (На этот случай есть программа «имитации связи». Хьюману же и команде разъяснено, что возможен переход от «контролируемой» к «чрезвычайно ограниченной» связи по соображениям высшего порядка.)

С «высшими соображениями» у Билла всегда обстояло более чем. Он явно не испытывал дефицита доказательств. Но Арнольд Коэн не исключал, что при всем при том Биллу просто интересно поведение экипажа как в режиме «контролируемой», так и «чрезвычайно ограниченной» связи. Может быть, цель эксперимента в том, что при подготовке Великого переселения, Земля учтет первый опыт. Потому, что когда двинутся в путь громадные корабли, полетят, окажутся в космосе страны и континенты, права на ошибку уже не будет.

– Следовательно, у нас оно еще есть, – говорит Жанна. – И на том спасибо.

– Таким образом, боги одновременно еще и немного лабораторные мышки, – поражается Лёня.

– Кстати, – подхватывает Джек, – а что же все-таки может быть в потайной комнате?

И стало ясно, что эту комнату так ли иначе в голове держали все.

Стив презрительно буркнул нечленораздельное что-то. Лора отнеслась примиряющее-философски: «в положенное время узнаем».

– Не нравится мне эта комната, – говорит Лина. – И всегда не нравилась. Не она даже. А эти претензии Билла, я даже не знаю на что.

– Кажется, на роль Верховного Демиурга, – говорит Жанна.

– Шутки шутками, – начал Лёня, – но если там в самом деле то, до чего мы ещё не доросли…

– А вдруг и по прилёту не дорастём? – перебил его Джек. – Что тогда? Об этом, кажется, молчат инструкции всемогущего Билла. Или он так верит в нас?

– Скучно уже, – демонстративно потянулась Лора. – И время к тому же позднее. Пойдём-ка, Джек, баиньки.

Так получилось, что последней вестью перед началом «контролируемой связи» стало присуждение Тому Сайдерсу и Эльзе Винер Нобелевской премии по биологии.

Эльза плакала от счастья. В честь события был устроен «нобелевский банкет». Эльза снова плакала. Том был абсолютно спокоен. И это не напоказ. Не поза. Просто ниточка, та самая, – соединяющая его с Землей, для него уже оборвалась. Лёне от этого сделалось как-то не по себе.

– А на новой-то планете живут, существуют себе микроорганизмы, – талдычил Лёне быстро захмелевший на банкете, видимо, от долгого воздержания Джек. – И чего тогда стоят витийства Билла о том, что человечество де впервые никого не сгоняет, не вытесняет и тэ дэ.

– В этом ему хотелось увидеть начало какой-то новой эры, – заступился за Билла Коэн.

– А если б из этих бактерий лет этак через миллиард развилась бы разумная жизнь? Что тогда? Как теперь быть с новой эрой? Может, эта жизнь оказалась бы разумнее нашей. Чище, добрее и чище. Может, у «них» были бы не просто мгновенья света, истины и гармонии, но вся их жизнь была бы построена на истине, – он понимал, конечно, что это лишь пьяные восторги, но остановиться не мог да и, кажется, не хотел. – И каждый ее час, каждое движение жизни были б пронизаны светом.

– Но куда вероятнее то, – нехотя отвечал Лёня, – что пройдет этот миллиард, а бактерии так и останутся бактериями, ну, в крайнем случае, разовьются в какие-нибудь инфузории. Вот и вся тебе истина. Вот и весь тебе свет.

– Все равно мы займем чужое место, – не унимался Джек. – И Билл облажался. Новую эру придется отложить до лучших времен.

– Вы не о том льете свои пьяные слезы, господа, – вмешалась Жанна. – Подозрителен мне этот новый Мир. Представьте себе, стоит дом, вдвое больше нашего, и потолки там лучше, и полы, и стены – переезжайте пожалуйста. Надо только заняться отделкой и мебель расставить. Неужели вы все не чувствуете – не бывает так! Я не знаю, конечно, может у меня уже бзик, мания, но не так давно мне стало страшно, чуть ли даже, не ловушка ли это. Мы исследуем эту планету – информация все оптимистичнее, все обнадеживающее. Входные двери распахиваются все шире. А вдруг опасность таится в каких-то глубоких подвалах этого дома?!

– Насчет гостеприимных дверей я бы не торопился, – проговорил Стив, – пока мы не пройдем сквозь «игольное ушко».

Напоминание об опасности давно известной, к которой годами готовились и сейчас готовятся, казалось, всех успокоило.

– И еще о миллиарде, – сказал Джек. – Помните, моя компания? Меганет там и всякое. Как оказалось, моя доля в ней на сегодняшний день уже стоит пятьдесят миллиардов. Лёня, в твоей программе случайно не предусмотрено воссоздание банкомата?

Глава 17. Условный рефлекс

Расходились после банкета. Стив вел за руку Джорджа. Учел, видимо, его возмущение: «Почему мной всегда занимается Лина?» и надоело собственное занудливое: «Не всегда, Джордж, а часто». Джордж сделал на его вытянутой руке подъем с переворотом как на турнике.

Джек показывал на дверь потайной комнаты и кричал «на штурм», но это больше в порядке самоиронии.

Эльза как невеста после свадебного пира. Арнольд радостно выспрашивал о чем-то «биологическом» у Тома. Он не стесняется своего незнания вне своей сферы. Всегда радуется успехам других, если, конечно, это успехи вне его специализации. Мало-помалу хмурый Том увлекся и что-то с жаром ему объяснял.

Жанна Мари:

– Пойдем ко мне.

– Зачем?

– Ну, хочешь, заплету тебе африканские косички? Хочешь? Только маму предупреди.

Лёня давно уже выздоровел. Но Лина заходила к нему по-прежнему в восемнадцать ноль ноль. (Время уколов.) Это условный рефлекс. Пили чай. Разговаривали. Сегодня же было гораздо позже. Собственно, ночь. Но Лина зашла.

– Зачем ты только ввязался в этот глупый спор с Джеком?

– Демонстрировал мудрость, – бодро ответил Лёня.

– В полном соответствии с духом и буквой инструкции?

– Поставить чай?

Ты едва не погиб, спасая Собор, Лёня. Но ты же прекрасно знаешь, что это все-таки не Собор. И на земле есть копии всех этих «файлов» (как это все называется?) Так что люди, когда прилетят, могут сами построить его.

– Это гигантская разница – строят ли они с нуля, заново, или же прилетают в собственное прошлое, туда, откуда улетели пятьсот лет назад.

– Ты просто боишься, – сказала Лина, – что они не захотят строить Собор?

Уже за столиком, за чаем:

– Лёня, а ты и вправду веришь в свою программу?

– Что я могу сказать здесь… мои сомнения в ней есть ее составная часть.

– Нет, этим ты от меня не отделаешься.

– Понимаешь, для меня очень важно и то, от чего я уехал (он улыбнулся мысленно этому своему «уехал» вместо «улетел»). Не только от своего невроза и всегдашнего своего страха перед жизнью. Кстати, Лина, дарю тебе тему: «Освоение новых миров как способ реабилитации невротиков».

Представь себе картину: через пятьсот лет (или сколько уже осталось) прогноз сбывается – земля превращается в ад. Землетрясения, вулканы, цунами. Далее по цепочке: техногенный коллапс, радиация, пандемии, голод, «и стали воды горьки», продолжать?

Планета делает этак «бр-р» и стряхивает нас как собака брызги грязи. А потом еще методично вычесывает из шерсти остатки. Некий ли это Замысел? Просто капризы земного нутра? Механика космоса? Знаешь, уже не важно.

– Ты хочешь сказать, что без разницы: Наказание это или же слепота природы? Ее тупость, которую не покрыть грандиозностью катастрофы, да и некому будет уже опоэтизировать апокалипсис.

– Я не верю в наказание, Лина. Во всяком случае, наказывать надо было раньше. А сейчас, когда все же прогресс нравов, ну, какое-никакое торжество человечности, а уж через пятьсот лет… Если серьезно (мы же будем сейчас серьезно), мне не нравится идея такого наказания, неважно Замысел это или как раз отказ от Замысла. Я могу сколько угодно не принимать Его мира (видишь, мы дошли уже до цитат), но и Его отказа от этого мира тоже не приму, не смогу принять. (Даже, если б и был должен).

– Может, ты знаешь что-то такое, что выше, глубже Замысла? Или отказа от Замысла?

– Нет, конечно. Мне здесь некуда деться, ни «вверх», ни «вбок», ни за, ни в ничто. Я не обольщаюсь.

– А ведь это у тебя, Лёня, претензия, и большая. Хочешь победить Бога безысходностью. Свободой человека в безысходности. И ты отметаешь, отметешь, опорочишь все, что угрожает безысходности. И твое смирение только маска.

– Может быть, ты и права. Но мне не нужна победа.

– Я, кажется, поняла, зачем ты летишь. Зачем придумал свою программу. Не понимаю только, чего здесь хочет Билл.

– Подожди, я еще не закончил. Итак, катастрофа. Сколько-то людей останется в живых. Но это жизнь на обломках цивилизации. Представляешь, костер на полу библиотеки Конгресса. Здесь столько книг, что будем в тепле всю зиму, лишь бы хватило патронов отстреливаться от соседей.

Полигамная общага в соборе Парижской Богоматери, там, где еще цела крыша.

Банды, поделившие между собой Швейцарию – просто банды и банды под флагами. Головы, отрезанные во имя Аллаха, скальпы снятые во имя Христа.

– Ты считаешь меня настолько примитивной? Я, по-твоему, должна сейчас сказать, что это испытание? Попытался увидеть в этом смысл?

Смысл будет только, если сквозь все это пробьются ростки любви, сострадания, милосердия. Пусть ростки худосочные, бледные, изуродованные. Пусть даже если один росток. Но это надежда. На то, что заново, с чистого листа.

– Да не будет никакой чистоты. Это ростки на свалке. А свалка развращает. Не ради счастья, не ради рая – от этого должно уйти, улететь человечество, если сможет. – После паузы. – Вот видишь, Лина, я не маньяк. Не пытаюсь никого прельстить раем без Бога, культурой над истиной, светом и тэ дэ. И тебе не придется подсыпать мне яду в чай, дабы меня остановить.

Лина, не умевшая шутить сама, но всегда радовавшаяся его юмору, сейчас вдруг оскорбилась. Еле сдержалась даже. Его кольнуло: если б он был маньяк, если бы посчитала его за маньяка – могла бы так сделать?

Некоторое время молча пили чай.

– Только-только получила диплом, – заговорила Лина, – отказалась от места, точнее, от борьбы за место в частной клинике (там была неплохая протекция) и помчалась в Африку «лечить и спасать». Там что? Банальная, можно сказать, типовая гражданская война. Я в правительственном лагере, пусть мне «они» не нравятся, но для объективности, дескать, спасаю жизнь вне зависимости от… ну и в пику нашему общественному мнению, которому это правительство с их национальным лидером очень не нравится, назло всем воплям о «кровавом тиране». Сутками не отхожу от операционного стола, извини за штамп, конечно… Потом по плану должна поехать к повстанцам (у меня мандат). Им я симпатизирую, ибо они «за свободу и демократию». Полковник правительственных войск, был там такой плакатный вояка, меня не то что отговаривал, удерживал. По-отцовски даже у него получалось. Но разве можно удержать уверенную в собственной правоте американку.

Мой напарник Бэн склонен был подчиниться полковнику, но я высмеяла «ботаника». Я тогда умела зло высмеивать.

Они захватили нас. Как ни смешно. Мы ехали к ним лечить, воскрешать, а они взяли нас в плен. Только обошлось без плена. Носильщики разбежались. Бену сразу же выбили мозги прикладом. Меня насиловали, я даже не знаю сколько их, семь ли, девять. Для меня это была общая черная масса, общий запах, общий белозубый азарт. А у меня вообще еще никого не было. Трогательная подробность, правда?

Полковник меня утешал. Терпеливо, обстоятельно, по-отцовски. Я рыдала на его отцовском плече. Он хлопотал, чтобы меня отправили первым же самолетом. Но с самолетом что-то даже у него не получалось. Пришлось ждать. Чтобы не свихнуться, пошла в операционную. Глушила себя работой. Уже позже мне стали видеться глаза Бэна, почему-то такие спокойные (на самом деле совсем другие были они в ту минуту), а над бровями лба нет… Только дело в том, что все это мне как раз и не виделось – я заставляла себя видеть, но верила, что мне именно видится. Принуждала совесть к угрызениям, да?

Через неделю где-то, мне на стол положили, с развороченным животом, лет шестнадцати, от боли и страха он выглядел совсем ребенком, как наш Джордж, наверное. Но я в нем узнала… Не могла не узнать одного из них, потому как он меня трахал в рот.

На нем форма, ошмётки формы армии правительства. Я все поняла. Они подстроили. Уверены были, что теперь НАТО начнет бомбить повстанцев. Вот почему отец-полковник так хотел, чтобы я как можно быстрее оказалась у «своих». Они явно переоценили меня в качестве геополитического фактора. Получается, искренне верили в готовность Запада защищать гуманистические идеалы.

Он? Узнал меня и не околел со страху только потому, что дали наркоз.

Вот ты не поверишь. Только ты и поверишь, Лёня, я знаю. Не было соблазна мести.

А тут ничего и не надо было. Просто прояви усердие на уровне заштатного хирурга, не более. Даже в Гарвардской клинике не придрались бы. А уж здесь, на другой планете.

Я выложилась вся. Восемь часов его зашивала. Почти невозможное сделала. И спасла его вонючую жизнь. Навсегда ушла из хирургии.

Надеюсь, ты понимаешь, что я лечу сейчас с вами не из-за этого?

– Конечно, космос тебе не поможет. – У Лёни немного дрожали руки. Сказал, подавив навернувшиеся слезы:

– Ад такой моральной победы. А ты ведь выдерживаешь его? Я не знаю… не знаю как высвободиться из под… Но надо как-то, обязательно.

– Да что ты вообще понимаешь! – вскочила резкая, гневная, злая. Хлопнула дверью.

Глава 18. Летучий Голландец

Огромный корабль «Молот», в самом деле, похожий на одноименную рыбу, шел на полной скорости, не отвечая на сигналы, игнорируя все попытки вступить в контакт. По мощи и скорости он намного превосходит «Летающую тарелку». Одно только: ему никогда не пройти сквозь «ушко».

Стив Хьюман решает отсканировать «объект». Одиннадцать астронавтов в кают-компании. Сидят. В естественных позах. Вот один как будто сейчас должен встать. Но не встал. Сколько уже часов прошло. Ни движения, даже ни одного поворота головы, ни единой попытки устроиться поудобнее в кресле или же почесаться.

Земля требует разобраться и доложить «А то бы мы без них не догадались», – ворчит Стив.

Посланный на «Молот» литлбеспилотник доставил технику. Робот вскрыл люк. Как положено, загерметизировался изнутри. Ждет приказаний.

Показания датчиков: температурный режим нормальный, воздух ионизированный, все бортовые системы «Молота» работают, заражения не обнаружено, живых организмов нет.

Скорее всего, это тот «Молот», что пропал уже как три года. Кажется, других кораблей этого типа и не было. Когда он взлетел? Полет был в закрытом режиме. Это первый «закрытый полет».

– Но «Молот» летел к созвездию Рака, – говорит Лора. – То есть здесь он вообще не мог оказаться.

– Но вот оказался, – отвечает Стив.

Землю как прорвало, засыпает радиограммами, требует информировать «на каждом этапе».

На «Молот» отправились Стив, Лора, Лина и Гурвич. Последнего конечно не надо бы, но по инструкции, он должен был присутствовать всюду «в интересах поэмы».

Четверо в тяжелых скафандрах, гуськом в немоте коридора. Усердно работающая вентиляция только усиливает, утяжеляет эту немоту.

Лёня открыл какую-то дверь. «О, боже!» Скелет, сидящий на унитазе. Форменные брюки сползли до костяных щиколоток. На полу перед ним рулон истлевшей туалетной бумаги. Наверно, держал его в руках. Сквозь ребра виден узор на плитке задней стены.

– Почему мы не получили этого изображения при сканировании? – Спросил самого себя Стив.

Открыли кают-компанию. Там на полу что-то вязкое, по колено. Это «Тутмос 200», поясняет Лора. Средство для бальзамирования.

То, что они увидели… Эти одиннадцать были хуже, чем мертвые – они были как живые.

Двое за шахматами. Красивая женщина торжествующе улыбается. Она поставит мат через два хода. У ее соперника в руке авторучка, он записывает ходы.

Мускулистый блондин увлеченно читает в кресле. На нагрудном кармане форменной рубашки нашивка: «Крис Маршалл».

– Это же отец нашего Джорджа! – вскрикнул Гурвич.

– Крис погиб на Марсе. – Голос Лоры. – Когда, когда это было? – она не могла ухватиться за дату.

Приятный седой мужчина улыбается собеседнику. Своей пухлой ладонью накрыл на столе его ладонь. Только «собеседник» перекошен судорогой, глаза вылезли из орбит, половина лица потемнела. То, что пролито на полу, покрывает фигуры как прозрачным лаком.

Перед седовласым чашечка кофе. Полная. Лора, сама не зная зачем, дотронулась до нее.

– А! – у Лоры, у железной Лоры подкосились ноги. Стив ее подхватил.

– Кофе теплый, – стучала зубами Лора, – остывающий. Будто налили минут десять назад.

Стив дотронулся. И тут же вскинул оружие. И все вскинули. Прижавшись друг к другу спинами, завертелись на месте, лихорадочно наставляя стволы на потолки и стены, на мертвых, на мебель, наматывая на себя вязкую дрянь бальзамирующей жидкости.

Леня понимал, что они совершают сейчас какую-то полнейшую и постыдную бессмыслицу, но понимал также, что они уже не остановятся.

Стив подошел к столу, взял чашку с кофе, выплеснул содержимое. Жидкость не долетела до пола, перемешалась с бальзамирующей слякотью. Стив поставил чашку на место. Она тут же стала наполняться вновь.

– Автоматика вмонтирована в стол и подает эту бурду горячей как только предыдущая порция испарится. Мы просто удачно зашли.

Включили слив бальзамирующего концентрата. Лина готовилась к вскрытию. Остальные пытались разобраться с архивами корабля.

– Стив! Стив! – в ухе у Хьюмана искаженный динамиком голос Джека. – Радиограмма с земли. Только что. Приказывают немедленно прекратить всякий осмотр «Молота», на автопилоте выставить курс на Плутон (там его перехватят) и вернуться к работам по штатному графику. Что передать?

– Передай: «слушаюсь», – сказал Стив, пытаясь вскрыть центральный компьютер. – И давай-ка сюда. Да, бери «капсулу», так быстрее.

– И еще, – хихикнул Джек, – спрашивают, с вами ли наш Гомер.

– Передай, я отступил от буквы и не взял. Что-то вроде: не хотел подвергать перегрузке хрупкую психику дилетанта.

– Ты уверен, что все это правильно? – процедила Лора.

Когда вернулись, Джордж спросил своего учителя:

– Что там? От меня все прячут глаза почему-то или кажется так?

– Просто кажется, – честно ответил Лёня.

Глава 19. Заложники рая

После обработки всех материалов с «Молота» (уже отправленного к Плутону, в соответствии с указаниями НАСА) попробовали подытожить:

– Скорее всего, – говорит Стив, – это попытка замены рая, поползновение на запасной вариант. Они исследовали планету Харон-W. Опять же, по их данным, это мерзкое местечко – гигантские какие-то, немыслимые на земле болота, собственно, вся суша покрыта ими. Дожди круглый год, вирусы, которые даже не снились нашей Лине, но… туда проще, много быстрее, а, значит, реальнее долететь. Представьте себе, если будет вот так: или Харон или ничего.

– И вот тут наш Старший брат, – Джек кивнул на потолок, где микрофоны (пусть слушает, ему полезно! Может, нам еще в туалете спрятаться, чтобы поговорить?) – вдруг оказался заложником рая. Представляете, вместо рая взять и позвать человечество в болота. (Вот откуда вся эта секретность). Планетка эта не тянет на величественное, завораживающее слово ад. Так, какая-то пакость. Но штука вся в том, что там можно вполне обойтись без фантазий Тома и Эльзы. И Лёня там не нужен, в болотах как-то не до Пизанских башен.

– Получается, мы не спасаем человечество, а всего лишь подыскиваем для него более комфортный дом, которым еще могут и не воспользоваться из-за удаленности от коммуникаций, – злые слезы в голосе Жанны.

– Если уж или Харон или ничего, – лучше все же Харон, – сказал Лёня.

– Даже, если он хуже, чем ничего? – поддел его Арнольд.

– Даже если, – ответил Лёня.

– Как легко мы отказываемся от того, чему уже отдали свою жизнь! – негодовала Эльза.

– Вы не поняли, кажется, – возмутилась Лора, – на Хароне жизнь! Пусть и в нелестной для нас форме.

Джек микрофонам:

– Я понимаю, конечно, мы совершенно случайно узнали то, чего нам не полагалось знать никогда. А теперь у нас режим «контролируемой связи», верно? И ясно для чего. Мы никогда не будем знать: наш вариант «основной» или же «резервный». Мы будем строить соборы и выращивать секвойи, а человечество тем временем преспокойненько повернет в болота.

– А для меня все равно ничего не изменится, – говорит Леня, – буду делать то, что делаю, может, только с большей одержимостью, что-ли.

– Смотри, не надорвись, – бросил ему Стив Хьюман.

– Если реально смотреть на вещи, – заговорила Эльза, – кончится тем, что будет два мира – новая наша Земля и этот Харон-W.

– Представляю как хороняне (тьфу-ты!) будут ненавидеть новых землян, – взвился Лёня. – До межзвездных войн не дойдет, (это все детство, конечно), но универсализм человечество может потерять. Без особых потрясений даже, комформистски, по факту.

– Хочешь сказать, человечество расколется? – вздохнула Жанна.

– Нет, ну надо же! – у Тома получилось как-то по-женски. – Вместо смыслов постземной цивилизации будет лишь тупое, унылое выживание на этом Хароне. И смыслы окажутся смыслами выживания. Лучше уж просто в космос. Насколько хватит двигателей.

– Предлагаю все же с этих небес вернуться на грешную землю, – начал Стив.

– Блестящий каламбур! – обрадовался Джек.

– Сейчас будет доклад Лины, – сказал Стив. – Но прежде давайте почтим память наших коллег.

Все встали. Стив долго держал минуту молчания. Кивнул:

– Пожалуйста, Лина.

– Что показало вскрытие, – Лина потрясала бумагами, – все двенадцать человек и молодых, и старых умерли в одно мгновение – в одно и то же мгновение! От инфаркта. Только у более слабых, кроме сердечных лопнули еще и мозговые сосуды. Поэтому одни веселы и спокойны, а у других исковерканность и страдание.

– Причина? – сказал Том.

– А вот нет никаких причин. Вообще никаких.

– Это могло произойти под воздействием какого-то поля, – поднялся Арнольд, – вероятно, магнитного. С учетом того, что все сердца, даже самые сильные, лопнули одновременно как перекачанные воздушные шарики, можно говорить о резком скачке поля. Это как магнитная буря на земле, только сосуды не просто сужаются, а разрываются в мгновение ока.

– До трагедии экипаж спокойно работал и на поверхности планеты и на ее орбите полгода, – сказала Лора. – Значит, такая «магнитная буря» бывает, как минимум, не чаще двух раз в год, но…

– Хуже всего другое, – перебил ее Арнольд, – те характеристики планеты и ее солнца, которыми мы располагаем, вообще не предвещает подобного рода магнитных скачков.

– То есть наша сердечно-сосудистая заведомо не приспособлена для сего «альтернативного варианта»? – спросил Гурвич.

– Такой скачок поля, он, что, искусственный? – Жанне не очень хотелось это говорить, но она сказала.

– Скорее всего, просто наших знаний об этом Хароне недостаточно, и только, – ответил Арнольд, – но нельзя исключать и того, что озвучила сейчас Жанна… Теоретически фифти-фифти, – попытался улыбнулся Арнольд. – Это как в том анекдоте: какова вероятность встретить динозавра по дороге в булочную? Ответ: пятьдесят процентов, потому как или да или нет.

– Я бы не торопилась хохмить, – выговорила ему Лора.

Все были рады, что Харон-W провалился, не представляет угрозы для их Земли. И Лёня тоже был рад. Но как-то мутно было у всех на душе от этой радости.

– А я знаю, что будет, когда «Молот» окажется на земле, – вдруг сказал Том. – Кое-кто из моих учеников начнет работу по «модернизации» наших сосудов. В нашу цепочку будет встроен ген какого-нибудь животного, чья сердечно-сосудистая приспособлена к огромному давлению и вот нам уже не страшны магнитные бури Харона. Думаю, первые результаты будут лет через десять. А там можно уже и снабдить человечество жабрами и перепонками (ДНК выдержит, куда денется) и Харон из унылого ада превращается во вполне уютный дом.

– Но это же полная противоположность тому, чего хотим мы. – Возмущается Лина. – Мы летим на Землю, чтобы подогнать ее под себя, здесь же человечеству придется перелопачивать свою физиологию под Харон.

– А сели вдруг будет выбор: или плавники и жабры на Хароне или ничего? – проговорил Стив.

– Лучше уж ничего. – Ответила Жанна.

– Мне кажется, – говорит Эльза, – те, кто не испугается пятиста лет перелета за ради «рая», полетят к нам. А те, кто устрашится и выберет «жизнь» с гарантированным, всего-то несколько лет полета, результатом, будут осваивать Харон.

– Это, кажется, даже справедливо, – усмехнулся Арнольд – дерзким – рай, остальным жабры.

– Если к жабрам и плавникам добавить еще и хвосты какие-нибудь, – говорит Лора, – примешать гены, саламандры, скажем, позволяющие спокойно жить в низких температурах тамошней воды, то Харон окажется раем. И человек начнет осваивать, созидать его как рай именно. И в этом будет своя дерзость, свое мужество, свои откровения человеческого гения.

– А теперь пусть наш Лёня скажет, – скривился Том, – какова тогда будет цена всех этих культурных, цивилизационных скреп, ради которых он и участвует в нашей экспедиции. Давай, Гурвич, только медленно и честно.

– Это не значит, что они исчезнут автоматически, – попытался Лёня. – Сохранить единство, даже разойдясь по таким вот разным цивилизациям? Разные цели, разные смыслы, морфология разная, да? Но Бог един и для тех, кто с жабрами и для тех, кто без. И Бытие, Ничто те же самые… и тупики, неудачи Ничто и Бытия… – если да, то мы остаемся человечеством, есть смысл пытаться, хотя бы…Только это «если да» – какие усилия нужны, чтобы его удержать… захотим ли, справимся?

Лина зашла к Жанне:

– Бальзамирование началось автоматически. Система среагировала на смерть.

– А на нашей «тарелке» ничего подобного не предусмотрено, так что, если что – истлеем в своих комнатенках до трухи. – Улыбнулась Жанна, потом сказала:

– Не нравится мне все это. Не пойму пока почему, но не нравится. Эта наша Земля – шанс, я не знаю, не могу представить из скольких – из пустоты бесконечности. И вдруг, пожалуйста, еще одна планета. Неужели Билл достал из рукава? Нет, я согласна, как Лёня говорил, быть и богом и подопытным кроликом. Ради Цели можно вытерпеть, но когда тебя все время щелкают по носу.

– Ты думаешь, кажется, что этот Харон открыли назло тебе? – сказала Лина.

– По носу тебя щелкают и как бога, и как кролика. Знаешь, Лина, в последнее время ощущение такое, будто с нами играют, может, даже без цели, просто ради игры.

– Ты имеешь ввиду Билла?

– Наверное, но он тоже, кажется, оказался ведомым.

Глава 20. Сон

Один и тот же сон повторяется. Лёня маленький, снова сегодняшний, снова маленький. Снова – даже не важно какой.

Предчувствие счастья.

Ни на чем не основанное и тем вернее. До спазма. Сон – территория жалости к самому себе.

Лёня поднялся, накинул халат.

В лабораторном отсеке свет. Том и Эльза часто работают по ночам. У них свой график. То целыми днями сидят в своей комнате, то увлекаются так, что Мари приносит им обед в лабораторию. И не факт, что съедят. Короче говоря, будущее человечества решается здесь. Как трогательно.

Через приоткрытую дверь видна Эльза, легшая грудью на какой-то столик. Том, вцепившись, что было сил в ее пышные, за последние годы ставшие уже совершенно палеолитическими бедра, «имел» ее сзади с таким сосредоточенным, до комизма серьезным лицом. Кажется, их всегдашняя страсть к науке сейчас перешла в иную. Лёня деликатно отвел глаза от этой комбинации из нобелевских лауреатов.

Вернувшись в рекреацию, наткнулся на Джека. Джек стоял у окна.

– Что созерцаешь? – Лёня похлопал его по плечу (он был в спортивной майке с открытыми плечами) и поймал себя на том, что проверяет, не Джек ли добрый сейчас перед ним.

– Бесполезно. – Сказал Джек. – Она уже сделала его из органики. Скоро, наверно, соорудит и генитальный аппарат. Так что, если невооруженным взглядом, можно только по наличию крови. Взрезать вену?

– Пока не надо.

– Как знаешь. – Джек опять повернулся к окну.

– Я уж как-то привык заставать тебя при попытке взлома.

– Я решил больше этого не делать, – не поворачиваясь, ответил Джек – Мне кажется, что наш добрейший Билл специально придумал комнату, чтобы мы мучились, пытались взломать… или чтобы мы взломали… Получается, я не ломаю назло Биллу.

– Лора подсказала? – почему-то вдруг спросил Лёня и потому как замялся Джек, понял, что это именно так. – Но эту твою нынешнюю реакцию он точно также мог просчитать. Может быть, он ее и добивался. К тому же она защищает эту чертову комнату надежней любого замка.

– Хорошо повеселился дедушка! – резко повернулся Джек. – Но кое-чего он все-таки не учел.

Глава 21. Доклад Джека. Скандал

Джек-добрый стоял у доски, развернув на висящих вдоль туловища руках ладони к зрителям – добросовестно исполнял роль экспоната. Рядом Жанна со специальными отвертками, по ходу доклада вскрывает на нем всевозможные блоки. Джек Тейлор с указкой. Он, видимо, завершает уже:

– Как ни странно может показаться на первый взгляд, наша работа привела нас к неожиданному для нас самих как исследователей выводу: искусственный мозг (если мы говорим о мозге именно, а не о сверхкомпьютере) невозможен без искусственного тела (здесь мы ставим вопрос именно о теле, а не о биокибернетическом механизме). И в дальнейших наших изысканиях мы с Жанной будем разделять искусственный мозг и искусственный интеллект.

– Где границы его возможностей? – спросил Арнольд.

– Вопрос, я так понимаю, навеян нашей всегдашней технофобией?

– Извини, Джек, но отвечать вопросом на вопрос – моя прерогатива, не покушайся, пожалуйста, на нее.

– Искусственный мозг не может мыслить метафорами, – сказал Джек.

– Но он же говорит ими, – перебил Лёня.

– Разве я сказал: не может говорить? Не может мыслить. И вот эту грань между, не механическим вовсе, осмысленным говорением и мышлением собственно, нам будет проводить все труднее.

– Я и у себя не очень-то различаю, – сказал Лёня.

– Искусственный мозг может выполнять умственную работу и самостоятельно принимать решения, – снова начал воодушевляться Джек. – Причем, любую работу и любые решения! Кроме тех, где требуется этика, ориентация в системе нравственных координат.

– Тогда это не так уж и много, – проворчал Арнольд.

– Но у него же есть понятия о добре и зле?! – Леня даже привскочил. – Представления о совести и долге!

– Боюсь, это только иллюзия, – вздохнула Жанна и застыдилась этого своего вздоха.

– Вот именно, – подхватил Джек, – это всего лишь понятия и представления, «обыгрываемые» искусственным мозгом именно как понятия. Это естественный предел для искусственного мозга. Коллега Жанна хотела заложить его специально, но он оказался (как я и предполагал) само собой разумеющимся.

– Другими словами, у машины нет души, – сказал Арнольд.

– Если искусственный мозг не может решить проблему, – развивал свою мысль Джек, – он понимает, она не решается потому именно, что решение лежит в плоскости этического или же духовного и обращается к человеку, сигнализирует, предупреждает его.

– А если сей мощный мозг возьмет и «решит», не подозревая даже, что проблема именно нравственная? А после такого решения и сигнализировать может будет уже некому. – Лёня был почти серьезен.

– Так! – на правах председательствующего вмешалась Лора. – В нашем Лёне, кажется, опять проснулся Дежурный по апокалипсису.

– Просто я сообразил вдруг, что у меня ведь тоже только лишь «представления» и «понятия» о добре, зле и прочем (пусть и не подражательные, как у машины), а я принимаю их за суть добра, зла и прочего.

– Знаешь что, Лёня! – прервала его Лора. Лёне подумалось, что зря они не предусмотрели колокольчик для председательствующего. – Твою «поэму» мы обсудим потом. Еще будет время, как ты понимаешь. Не надо смешивать жанры.

– Искусственный мозг, – благодарно кивнул ей Джек, – рано или поздно обнаружит этот свой предел. Единственный способ его преодолеть – попробовать стать человеком. Это будет его иллюзией.

– Конечно, если без иллюзий, какой тогда это к черту мозг, – ввернул Арнольд Коэн.

– Заметьте, – Джека, пожалуй, еще не видели таким восторженным, – стать человеком, а не победить его, не подчинить себе, не проигнорировать… С точки зрения искусственного мозга все это не есть решения. И в этом колоссальное преимущество машинной логики над человеческой. Человеку легче легкого было бы обмануть самого себя здесь, сказать: «Да! Виват. Решение!» Победа над человеком для нашего «мозга» бессмысленна. (Какие еще вам нужны гарантии!) Только стать человеком. Но это невозможно, потому как любой искусственный мозг, насколько б он не превосходил человека, никогда, в отличие от него, не сможет быть не равным самому себе. Кстати, это и нас обязывает соответствовать.

– Кто бы мог подумать, – шепнул Арнольд Лёне, – и это наш Джек.

– В конце концов, он тоже имеет право на свой вариант рая, – шепнул в ответ Лёня.

– Всё, Жанна, – дал отмашку Джек, – включай «пациента».

– Джек-добрый, – звонкий голос Мари, – а ты хочешь стать человеком?

– Я подумаю, – ответил Джек-добрый.

Все зааплодировали, дескать, дрессированная собачка справилась со сложным трюком.

– Наверное, нет, – вдруг сказал Джек-добрый, и усилил. – Нет.

– Жанна настраивает его против меня, – ляпнул Джек.

– Почему ты не хочешь стать человеком, Джек-добрый? – проартикулировала Лора.

– Джек Тейлор очень четко объяснил сейчас, почему это невозможно, – ответил Джек-добрый. – Я понял: чтобы стать человеком, надо уже быть им.

– Черт! Черт! – взвился Джек. – Ч-е-р-т! Почему ты его не отключила? Хотя бы слуховые анализаторы. Ты-должна-была-его-отключить!

– Я думала, – залепетала Жанна. – Я его отключала. Точно помню что отключала.

– Может, он сопротивлялся? – Джек не удержался на ноте едкого сарказма и сорвался на визг. – Не дал себя отключить, да! Возжелал всей правды до конца?! Ты перечеркнула всё! Хоть это понимаешь куриными мозгами?

– Ничего, Джек, – пыталась Жанна, – мы почистим ему память и вообще.

– Как же! Это что тебе, обычный киборг. Думай, что говоришь, это полезно, для разнообразия. Заново теперь придется всё: «перебирать» его надо с того места, где кончается просто «искусственный интеллект», – если не раньше.

– Госпоже председательствующей надо было отправить Джека-доброго «посмотреть на звезды», – демонстративно громко сказал со своего места Джордж.

– Конечно, конечно мы его «переберем», – повторяла Жанна, – я сама все переберу с самого начала.

Кажется, она все еще любит Джека. Как все просто и как беспощадно. Но эту свою мысль Лёня не успел додумать до конца.

– Мы все успеем, – Жанну успокаивала собственные слова, – у нас для этого впереди еще много лет.

Напоминать о длительности перелета людям, которые за ради него отказались от того даже, от чего отказываться вообще-то нельзя… Лёню тоже сильно кольнуло.

– Насчет того, чего там и сколько кому впереди, – ядовито сказал Арнольд (если бы просто сказал, бросил мячик), – я попросил бы тебя, деточка, не обобщать. За себя говори. За-себя.

– Да я и не… – попробовала было Жанна.

То, что тебе предстоит «еще много лет», – мячик подхватила Эльза, – в твоем положении, Жанна, это лишь повод пожалеть тебя.

– Может, я чего-то не понял, – вступился Гурвич, – разве она сказала что-нибудь новенькое, открыла какую-то тайну?

– Билл в свое время вообще предлагал вести хронометраж по внутренней связи, – поддержал его Стив Хьюман.

– «Переберет» она, надо же! – клокотал Джек. – Сама она, видите ли. Ее потолок: клепать роботов для мытья полов, так нет, искусственным мозгом занялась. Времени у нее много! (Лёне показалось, что он специально возвращает к той точке, где команда солидарна против Жанны). А у меня вот его нет! Но будь у меня помощник, у которого на извилину больше, мы давно бы уже завершили все.

Жанна не помощник, а партнер, но кого сейчас волновали подробности, если все против нее сейчас.

Растерянная сжавшаяся Жанна:

– Я, правда, всё сделаю за тебя. А ты будешь двигаться дальше. Так будет правильней.

– За меня?! – вцепился в случайное слово Джек. – За себя сделала бы хоть раз.

– Джек, – начал Лёня, – так ли уж трагично, что машина не хочет быть человеком несколько раньше, чем ты планировал?

– Дело всей моей жизни, всего-то навсего. – И опять к Жанне. – Как же ты меня достала! – Джек вошел в какой-то сладостный раж. – До-ста-ла!

Каждый день безмолвные укоры. Демонстрация кротости. Только с чего вдруг кротость, а? Я же знаю, в общих чертах, что там было до меня.

Каждый день ты провоцируешь меня на мелочный деспотизм. Каждый день пытаешься выдоить хоть что-то из моей совести. Ну и ради бога, конечно. На здоровье.

Это неправда. Лишь доля правды. Но он сейчас упоенно лепил ее такой.

– А с железякой этой, в самом деле, придется все заново. Что я теперь уже во-о-бще завишу от тебя? – кричит Джек. – Может ты этого и добивалась? Знаю, ты любишь меня. Искренно. Да будь твоя любовь хоть во сто раз искреннее, в тысячу раз чище, – она только средство, твой способ унижать меня, твое право ковыряться в моей душе. Потому она и такая искренняя. И сейчас искреннее, чище, чем тогда. «Любовь побеждает всё», не так ли?

– Заткнись, Джек! – Лора встала.

– А-а, наша Афина Паллада! Что думаешь, я так вот и буду пожизненный раб твоего влагалища? Нет, милая моя, в жизни есть кое-что поважнее. Может, тебе приходилось когда-нибудь слышать о душе или жалости? – Джек как будто высвобождался сейчас. Казалось, эти его подлость и злоба вдруг сделали его свободным. – Мы же все только прикидываемся спасителями, гениями, богами. На самом-то деле, мы легковерны, подслеповаты и нам страшно, стра-а-шно. Заговариваем самим себе зубы раем. Пытаемся откупиться от бездны генной инженерией или искусственными мозгами. Жанна! Почему ты молчишь? Скажи им всем. Ну, скажи.

– Что?

– Ну, хотя бы, что я слякоть и мразь. Тогда они будут уважать тебя хоть сколько. Если б вы только знали, как я устал от самого себя.

– А можно я скажу? – спросил Арнольд.

– Похоже, с этой достоевщиной пора заканчивать, – Лора готовила шприц.

Вдруг возник Джек-добрый. С каким-то странным выражением на лице. Встал, раскинув руки как огородное пугало. Сказал:

– Вам всем надо жалеть друг друга.

– Да? – Джек кивнул как бы самому себе, подошел к Джеку-доброму, размахнувшись, ударил его кулаком в лицо.

Странный какой-то звук, не похожий на звук удара по человеческому лицу. (Лёне вспомнились слова Достоевского о звуке пощечины). Лицо Джека-доброго треснуло как зеркало трескается от удара, но он устоял, так и остался с этими своими раскинутыми руками. В его глазах, казалось, навернулись слезы.

Стив взял Джека Тейлора за плечи сзади. Видно было, что хочет придержать, успокоить: «что ты, что ты». Но вдруг швырнул его со всей своей силы. Тейлор перелетел через стол, сбив его по пути ногами. Врезался в стену, сильно ободрав руки и щеку.

Лора с наслаждением рассмеялась Стиву в лицо. Арнольд Коэн встал и вышел. Жанна затряслась в немой истерике. Мари обняла ее и у нее началась истерика громкая. Лина со шприцем пошла к ним. Джордж смотрел на все это как завороженный. Эльза опустила руки Джеку-доброму и зачем-то принялась поправлять в его лице – только повернула ему глаз на сто восемьдесят градусов. Том пытался ее увести.

Сцену остановил Лёня. Встал посередине. Раскинул руки как Джек-добрый. Молча. Молча. Вот так, не сказав, повторил его слова.

Глава 22. Максима Гурвича

Мы должны научиться, пусть не любить, не понимать даже, прощать друг друга.

Глава 23. Билл Коульз умер

Земля сама же и нарушила режим «контролируемой связи». Что же, ради такого известия.

Он увидел, успел увидеть первые результаты. Да и не только первые, здесь можно уже говорить о поколениях результатов. Упрочилась ли его надежда на тот конечный, на самом деле, единственный РЕЗУЛЬТАТ? Никто не знает. Так и было задумано им – мечтателем, прагматиком, мыслителем, авантюристом, подвижником, скептиком, верующим, циником, романтиком, пессимистом, ученым, мистификатором, гуру, чертом, кем-то еще, так и не раскрывшимся даже знавшим его, проработавшим с ним всю жизнь… Билл Коульз, не сводящийся ко всему этому ряду.

Готовый платить любую цену за спасение человечества, насчет которого нимало не обольщался. Фанатик идеи, благодарно принимающий насмешку над идеей, была бы она остроумна, парадоксальна, умна.

Были моменты, когда Лёне Гурвичу или же Арнольду Коэну казалось, что Билл, поступая совершенно правильно, делает что-то не то.

Насмешки, конформистское равнодушие большинства на заре его поприща и пафос переселения последних лет. Он не просто дал шанс человечеству – он заставил его этот шанс взять. Тот научный, технологический, да и духовный застой, что не только обозначился к концу двадцать второго века, но и получил философское, мировоззренческое обоснование, был интерпретирован как «последняя мудрость уставшей цивилизации», «цивилизации всего добившейся» был преодолен уже в самой попытке прорыва к новому Миру.

Что взять с собой на новую Землю? Что лучше оставить? Что придется, увы, оставить? Совпадет ли все это с тем, как определился здесь Лёня Гурвич? Ответ окончательный будет дан через пятьсот земных лет. Так решил Билл Коульз. Лёня «принял свои меры», но ему придется запастись терпением.

Постземная цивилизация складывала самоё себя из собственных кубиков у себя на глазах, с замиранием сердца, предвкушая самонадеянно? благоговейно?… иногда зажмуривая глаза от восторга или же страха… Но кубики всё же не шахматы, то есть можно будет иной раз и «переходить» – представлялось так.

Глава 24. В гостях у Арнольда Коэна

К Гурвичу постучали: «да, да». На пороге Эльза: «я на минуточку».

Он усадил ее за столик. Вспомнил, что надо чего-нибудь ей предложить. Лора настаивала, чтобы каждый принимал своего соседа через стенку так, будто это визит. Кстати, она права. Только предложить он может Эльзе точно такой же чай, что и у нее (на «Молоте» хотя бы кофе был, прости господи). А спиртного она не употребляет.

– Как только Том увлекся, – Эльза подбирала слово, – идеей добра, отношение к нему изменилось. Ты и сам прекрасно видишь это. Я понимаю, одно дело, когда Добром одержим часовщик или, к примеру, аптекарь и совсем другое, если гениальный генетик.

– Часовщики и аптекари тоже бывали опасны.

– Я пытаюсь им объяснять, он всего лишь генетик. Никто и не спорит. Но на их физиономиях написано: «этого «всего лишь» будет вполне достаточно». Почему они так боятся его Добра, Лёня?

– Не Добра даже, одержимости Добром, наверное. Да и сама заглавная буква смущает. Я тоже побаиваюсь, Эльза. Правда, я знаю, этот страх, он из книжек.

– Значит, не так уж и страшно?

– Я не об этом. Просто нам предстоит всё заново. Не с чистой доски, конечно – исходя из опыта. А здесь так легко поверить, что мы над опытом.

– Но от этого «над» никуда не деться. Так? Ты же, Леня, у нас против любого самообмана, насколько я поняла.

– В меру сил, разумеется.

– Почему-то только каждый (а каждый здесь со своей идеей Добра) хочет, чтобы сосед себя ограничивал опытом, в то время как он радостно отдастся свободе этого самого «заново» и «над»?

– Подожди, Эльза, сейчас сооружу на лице улыбку усталой мудрости.

– Тебе легче, я понимаю, потому как добро Гурвича – это заново сделать как прежде. Может только сгустить, сконцентрировать до сущности и смысла. Ты единственный среди нас летишь не создавать, но сохранять. Я правильно понимаю?

– Счастье, наверное, если бы так. А получается что: сохранить для преображающего усилия, пусть не своего, конечно же, (понимая при этом, что у тебя самого оно, вполне возможно, вызовет оторопь, испробовать на излом эти «сущность и смысл», не впадая ни в ужас, ни в восторг и не принимая себя всерьез уж слишком. И при этом надо еще постараться, чтобы не осчастливить по привычке никого своими, возникшими по ходу дела, откровениями, в смысле не злоупотребить служебным положением бога.

– Однако, – в дверях стоял Арнольд, оказывается, слушал, – я бы даже сказал «весьма!» Нет, я просто зашел узнать, ты же примерно час уже как должен был поглощать мой «званый ужин». Что ты, что ты, я не тороплю, не смущайся, Эльза. Ради бога, общайтесь себе. Мне просто нужна ясность. Еще раз извините.

Когда дверь закрылась, Лёня усмехнулся насчет этой способности достопочтенного коллеги извиняться «еще раз», не извинившись, собственно, в первый.

– Он и к нам всегда заходит лично, – сказала Эльза, – когда просто можно снять трубку. – Без перехода, – как только у Тома появилась идея Добра, мне стало с ним еще тяжелее, – поймала себя на этом «еще», зачастила, – я так люблю Тома, но я ничем не могу ему помочь, будто за воздух хватаюсь. А он, если бы просто злился – он изводит себя. И проблемы, как ты понимаешь, не в генетике. Поэтому я и пришла.

– Ты же знаешь, Эльза, единственный человек, которого Том уважал, когда либо, это Билл Коульз.

– Мне кажется, это он Тома и спровоцировал. Нет, как говорится «или хорошо или ничего», но я и не говорю ничего плохого. Дело не в Добре даже, а именно в провокации. А я все никак не могу понять, в чем она именно. Ладно, Лёня, тебя уже ждут.

Коэн единственный, у кого жилище совмещено с лабораторией. Спаленка его детства, восстановленная, как мы знаем, в мельчайших деталях, а за дверью, в смежной комнате доступ к самому совершенному телескопу в мире, выведенному за границы солнечной системы, центр связи со всеми обсерваториями и коллайдерами Земли.

Джек сострил однажды: «Арнольд, тебе пора уже не изучать – создавать звезды». А в спальне детства даже противомоскитная сетка над кроватью. Только перегородила Лина все это детство голой алюминиевой стеной.

– Интересно, – Арнольд усадил его за стол (картофель из тюбиков на тарелках, всегдашние их котлетки глубокой заморозки с уже налитым бренди, даже две свечи поставил, не зажигающиеся, конечно – то, что я подслушал у тебя в дверях (не услышал, а подслушивал именно), ты сам то понял, что сказал? Я с Гурвича перевел, пусть несколько вольно, но так: хочу достичь божественной мудрости, но не стать при этом Богом. Это какой-то манифест. Только я пока еще не понял какой. Абсолютное знание становится здесь выше абсолютной силы. И это понятно. Последняя кое за что до сих пор не отчиталась, теодицея, например, да и не только… прячется то за абсолютное знание, то за невозможность этого знания вообще. И вот возникает надежда достичь абсолюта через знание, если точнее, в мудрости, освободившись от вины силы. Знание делает нас свободными? М-да.

Только знаешь что дружочек, это все лукавство. Шалости. Ты утверждаешься за счет непростительного упрощения бытия. Потому как штука вся в том, что ключевое здесь сама абсолютность и второй уже вопрос абсолютность чего? Мудрости, силы?… За абсолютность придется платить, за само уже поползновение, притязание на нее. Еще греки это понимали. А мы прикрылись своим всемогуществом. Смутно представляем себе, чем платить, да и сам размер платы…

Нет, я догадываюсь, конечно, что абсолютность нам как бы и не грозит. Но боюсь, я самих этих наших прорывов к абсолюту. И неудача прорыва тоже рождает некий соблазн, и он еще, может, будет похуже.

– Я, наконец, понял! – Лёня стал красный как мальчик. – Дело не в мудрости, силе, не в отказе от них, не в выборе между… не в прорыве к абсолюту и не в самом абсолюте даже, но в несводимости нашей к ним, ко всему этому… Вот так, вне победы и поражения, без обращения «последнего» в «промежуточное», «главного» в «неглавное»… Это, должно быть, дается в выходе за сущность собственную и бытие… Здесь возникает зазор и ты «теперь» из зазора, и всё из зазора – красота, гармония, милосердие, наконец… И сама неудача бытия, пусть она не снимается здесь, но достигает какой-то предельной своей чистоты… истина тоже отсюда.

– Не люблю я философии подобного рода – говорит Коэн.

– Мудрость ли, мудрость, абсолют – всё нуждается в преодолении, в преодоленности. А ты? Здесь не сможешь и капли… они… Предчувствуют? Предвосхищают? Страшатся? Предъявляют тебе непосильное пени.

– Короче говоря, нуждаются в человеке. В грешном, земном, понимающем, отказавшимся быть богом, не обольщающимся на собственный счет. Неужели, в Лёне Гурвиче?

– Я-то как раз постоянно обольщаюсь.

– Обольщаешься, когда считаешь, что не обольщаешься?

– Ну и это тоже, – улыбнулся Гурвич.

– Только вопросец, – Арнольд сменил тон – чем преодолевать? И во имя? Человек пробивается сквозь Бога, зная, что за ни-че-го. Нет никакого за. Пусть ты и пообещал чистоту бытия «по дороге». – Этой своей манерой говорить как бы «про себя», причем дикция становится четче, нежели если говорится «для других», он напомнил Гурвичу его отца – он и по возрасту был почти что его ровесником. – Неужели только во имя свободы? – продолжает Арнольд. – Но такая свобода, пусть «последняя», «высшая», «самая» – это свобода разбиться об ничего.

– Это способ такой высечения света, – ответил Лёня, – Даже если и кажется, что придется отказаться от благодати.

– Ты считаешь, Он примет это? – Лёня никогда еще не видел Арнольда таким. – Примет этот отказ?

– Он поймет. Эта наша «победа» над Ним – тоже Его опыт. – Поколебавшись, Лёня все же добавил. – Примирение с Богом перед лицом пустоты, абсурдности жизни, бессмыслицы смерти, непостижимости, неисчерпаемости, и, опять же, абсурдности бытия.

– Перед лицом грядущего, не такого уже далекого конца человечества, может. – Коэн, в отличие от Гурвича, вообще не верил в успех переселения.

– Примирение, исходя из ограниченности человеческих наших сил, из «неудачи» Замысла – недоступного для нас, непостижимого Замысла…исходя из неглавности главного… без поверхностных таких вещей вроде обращения пустоты в Пустоту, объявления абсурда источником смысла или же преодоления его каким-то великим смыслом – не до суеты.

Жалость к Творцу.

Наша жалость… Мы, привыкшие, чтобы Он жалел нас, любил нас, спасал нас.

– Что я могу сказать? Ты, Лёня, наверное, зря полетел в космос. М-м…да. Так! Наши котлетки, похоже, остыли. Пойду, разогрею.

Уже пора прощаться. Арнольд пригласил его назавтра смотреть в телескоп на звезды. Улыбнулся: «не в том смысле, конечно, в каком у нас «смотрят на звезды» Мари и Джордж». (Сегодня смотреть на звезды придет Жанна. Вот почему у него на столе свечи).

Гурвич уже почти что спал, когда в дверь постучали. Лина. Ее волосы и в самом деле пахли луговыми травами.