Комментарии, 25 отзывов

Лихачев. Эту фамилию я слышала еще в школе, но вот кроме того, что его зовут Дмитрий ничего добавить не могла. Хотя нет. Эту фамилия всегда в "комплекте" с фамилиями Солженицина и Сахарова. Сейчас могу это объяснить это тем, что в школьные годы к литературе было какое-то очень поверхностное отношение, а к урокам истории стойкое отвращение (кроме 9-11 класса нас терроризировали датами, а я не могла быстро соображать при ответах, за что постоянно получала двойки, позднее ценилось умение рассуждать, а не запоминание исторических фактов). Благодаря Флешмобу одна из книг Дмитрия Лихачева попала в мой список. Взялась за прочтение с некоторой настороженностью. К моему аааагромному удовольствию школьные впечатления были отметены. Книга действительно расширила мои читательские горизонты. И в ближайшее время я включи в свои список его работы по древнерусской культуре, несмотря на мою нелюбовь к истории. Помимо прочего, были интересны описанные факты о Соловках и о блокаде Ленинграда.

Я очень опасаюсь, что мемуарная литература о 20-х и 30-х гг. создает однобокое представление о жизни тех лет, а, главное, о жизни в заключении. Вовсе не все ограничивалось страданиями, унижением, страхом. В ужасных условиях лагерей и тюрем в известной мере сохранялась умственная жизнь. И эта умственная жизнь была даже в некоторых случаях весьма интенсивной, когда вместе оказывались люди, привыкшие и хотевшие думать. Перефразируя известную лагерную поговорку «был бы человек, а статья для него найдется», можно было бы сказать — «был бы думающий человек, а мысли у него будут».

Лет 10 назад я приводила в порядок прабабушкину книжку с рецептами. Многие были написаны химическим карандашом. И поскольку записано все было далеко не калиграфией я постоянно обращалась к маме за "переводом" текста. И вот там мы обе доолго сомневались, что в рецепте был указал "обойный клей"

А что такое дуранда — зайдите как-нибудь в фуражный магазин, где продают корм для скота. Дуранда спасала ленинградцев в оба голода. Впрочем, мы ели не только дуранду. Ели столярный клей. Варили его, добавляли пахучих специй и делали студень. Дедушке (моему отцу) этот студень очень нравился. Столярный клей я достал в Институте — 8 плиток. Одну плитку я держал про запас: так мы ее и не съели. Пока варили клей, запах был ужасающий.

Главная в жизни мысль приходит, если Жизнь удается сохранить. На Соловках иногда расстреливали ровное число просто «для острастки». Когда пришли за Д. Лихачевым, он просто «запихнулся между поленницами», простояв там всю ночь. Должно быть, в октябре 1929 года за него расстреляли другого… И тогда в человеке «произошел переворот»: - Я понял, что каждый день-подарок Бога…и ничего не надо бояться на свете. И быть довольным, что живу лишний день…и быть благодарным за каждый… Все-таки психика человека -великая вещь. Ведь рассказывает же автор о лагерной собаке по кличке Блек, что страшно выла, провожая людей на расстрелы через Пожарные ворота. Расстреливали у женского барака-и там тоже начинались истерики. – «… А Блек потом убежал в лес. Он не пожелал жить с людьми! Его искали. Особенно Успенский и начальник войск Соловецкого архипелага латыш Дегтярев». Тоже хотели «расстрелять»? И уже понятно, что такое СЛОН и почему он позднее превращается в СТОН. Просто на место «лагерю» приходит «тюрьма», а речь не идет о перевоспитании(как все еще надеялся Горький), несогласных с режимом тупо уничтожали. Воспоминания о пребывании Там - трудно читаются… Поразила еще фраза Д.С. Лихачева о высылке их из Ленинграда в 1942 году поездом до станции Борисова Грива, а оттуда Ладожским озером на пароходах и барках: -Нам выдали похлебку…мы жадно ели эту настоящую пищу. Нас кусали комары, как живых… А еще – книга полна воспоминаниями я о людях, ставших для автора подарками судьбы: А.А.Мейере, Г.О.Гордоне, В.П.Адриановой-Перетц и сотней других, кого так безжалостно валила судьба, да не сломала…

Прочитать надо обязательно. Особенно выделю часть, посвященную блокаде: такого я не знала, и о таком не пишут. Например, знали ли вы, что во время блокады учёные, работавшие рядом с Дмитрием Сергеевичем, ходили в столовую вылизывать тарелки прежде, чем посуду отправляли на мойку... Их называли "лизунами".

Дмитрий Сергеевич всегда был огромной свечой в русской культуре. Без него - мы сироты.

Открыла для себя Лихачева с другой стороны - стойкий, несгибаемый характер. Пережитые невзгоды, тяготы, блокада Ленинграда, "разработки" ученых. Читала по рекомендации в новогоднем флэшмобе и очень благодарна за такую хорошую книгу.

Сразу скажу, что уважаемый Дмитрий Сергеевич не беллетрист. Он филолог, историк, культуролог, философ, мыслитель (и это в нем главное), поэтому не стоит искать в его книге каких-то литературных изысков и особых форм. Я не поклонница мемуарной литературы, поскольку она очень субъективна, а авторы всегда пристрастны, но убеждает естественность и простота, с которой написаны воспоминания Лихачева. Очень похоже просто на личный дневник, хотя автор пишет о давно прошедшем. Дмитрию Сергеевичу пришлось пережить столько, что этого могло бы хватить на несколько человеческих судеб, хотя, конечно, это судьба поколения вообще… Речь в книге идет о систематическом и планомерном уничтожении русской интеллигенции и торжестве пришедшего ей на смену (условно говоря) хаму. Ничего такого про хама в воспоминаниях нет, даже слово не употреблено, это я обобщаю. И согласна, да. Но почему-то никогда не говориться о том, что все русские революции, начиная с восстания декабристов, задумывались и начинались интеллигенцией, и только потом поднималась волна народного бунта, «бессмысленного и беспощадного». Былого не изменить, а потому я возвращаюсь к книге. Конечно, самые высокие нравственные качества позволяли людям выжить в условиях лагерей, во время войны. Дмитрий Сергеевич писал, например, что во время блокады люди были абсолютно открыты Богу – каждый становился тем, что он есть на самом деле: героем или мерзавцем, мимикрировать было невозможно. И, тем не менее, все они мученики. Лихачев считал, что правду о блокаде не напишут никогда. Это его суждение тут же поднимут на щит мои вечные оппоненты: «Вот! Мы же говорили, что все вранье и идеология!» Мне же кажется, что Дмитрий Сергеевич имел в виду другое. Все сейчас открыто, все сказано. Вряд ли можно узнать что-то еще более чудовищное, чем уже известное. Просто невозможно войти внутрь чужой боли. Как бы не сжималось в сочувствии или негодовании сердце, в уютном кресле за книгой или у монитора, невозможно постичь величие и ужас чужого страдания, ни физического, ни морального. Боль и смерть у каждого своя. Что касается глав, посвященных репрессиям, Соловкам, послевоенным «проработкам», то у меня, как и у героев воспоминаний, как у самого Лихачева, возникает ощущение ирреальности происходившего, жуткой фантасмагории, вымороченного зазеркалья. Кстати, это ощущение давало и возможность лагерникам выжить. Наверно, потому, что не позволяло кошмарной реальности изъязвить душу до дна. Мое поколение застало уже жалкие подобия тех «проработок», о которых писал Дмитрий Сергеевич, но представить я все могу очень четко. В общем, книга всколыхнула и во мне много собственных воспоминаний. Моя память имеет свойство, которое и мне помогало выживать в самых трудных жизненных обстоятельствах: мозг сам как бы вычеркивает из нее все дурное и тяжелое, и я каждый раз начинаю жить с чистого листа. Да, это спасает, но теряются целые куски былого, и свои воспоминания мне, видимо, не написать никогда.