Читать книгу: «Iron и я»

От автора

История, уважаемый читатель, повторяется не трижды, как говорят начитанные люди, а четырежды. Так говорят люди пишущие. Первый раз как трагедия, второй раз как комедия, третий раз как фарс, а четвертый … как цыпленок табака на тарелке перед гурманом. Настоящий гурман над историей не плачет, не смеется, не насмехается. Настоящий гурман историей наслаждается и препарирует ее именно как цыпленка табака. Это дает ему возможность иронизировать не столько над ней, сколько над ее персонажами. Персонажами прошлого, настоящего и будущего.

Ироничные люди представляются нам добрыми. Так оно и есть. Доброта эта происходит из уверенности в том, что угрозы, слезы, мольбы и даже подношения (они же жертвы) сильным мира сего ничего принципиального в истории не меняют.

Задержаться на благословенных страницах истории, в золотом веке или хотя бы во времена «оттепели» позволяет только мужество смеяться над пороками тех, кто сам сползает, и других толкает во времена жуткие.

Но что еще требуется от человека иронизирующего – так это железный характер, поскольку прутья решеток, которые ломают его веселый нрав, тоже сделаны совсем не из хлебного мякиша. И, наверное, неслучайно в английском языке слова ирония и железо отличаются только одной буквой.

Поэтому сборник и называется "IRON и Я"

Притча о крысином льве

Известен старый морской прием борьбы с крысами на корабле: посадить в бочку стаю крыс и не кормить. Через какое-то время остается одна крыса, победившая и сожравшая остальных, которую называют Крысиным львом. Вот этого льва и выпускали на корабль с крысами, и крысы спасались бегством, поскольку чуяли – пришел кровожадный тиран, от которого галетами или солониной уже не отделаешься – ему крысятинку подавай.

Но вот как-то одному любознательному юнге стало интересно, что будет, если этого крысиного льва из бочки не выпускать, долго не кормить, а потом дать ему чего-нибудь вкусненького – той же солонины. Возьмет, или не возьмет?

– Нет, говорил один старый моряк, – ни за что не возьмет. Если привык к крысятине, на другую еду даже не посмотрит.

– Возьмет, – спорил другой, – еще и руку дающего укусит.

– Посмотрим, – сказал капитан юнге. – Давай, валяй, пробуй!

Сделали все, как положено. Через какое-то время в бочке остался один крысиный лев. Когда он понял, что съесть больше некого, он сначала сгрыз все шкурки и после них принялся за кости. Но это все еда не питательная. Исхудал лев. Попробовал выпрыгнуть, но бочка была высока. Попробовал прогрызть дыру, но сил уже не хватало. Лег среди костей, и дышал тяжело, предчувствуя скорую смерть.

Настал черед юнги сжалиться. Взял он кусок солонины, но рукой подать побоялся, просто бросил вниз, и сам с любопытством наклонился над бочкой.

Долго полз на брюхе крысиный лев к куску. Из последних сил раздвигал мордой черепа и ребра сожранных соплеменников. А когда дополз, поднял морду и … встретился глазами с юнгой. И… Нет не испустил дух. Столько было тоски и слабости в его взоре, так печально он пискнул, раскрыв старческую пасть, чтобы ухватить кусок за край, что юнга сжалился. Достал льва, посадил перед собой на бухту каната, стал кормить с ладони. Так у них на удивлении всей команды возникло нечто вроде дружбы. Жил крысиный лев в ящике с решетчатым верхом на палубе. Временами юнга цеплял на него поводок, и они гуляли вдвоем по кораблю. Кормил объедками с матросского стола. «Лев» был тихим и ласковым, чем-то походил на маленькую таксу. Он даже научился прыгать через веревочку и, если бы не разжирел, научился бы ходить на задних лапках.

Старый матрос, видя эту картину, плевался:

– Нет, это не лев. Лев должен вести себя, как царь. Не зря настоящего льва зовут царем зверей. А у этого характера нет. Слабых сожрать – для этого только сноровка, сила да острые зубы нужны. А чтобы умереть с честью, и не жить в клетке и на поводке – для этого гордость нужно иметь.

Впрочем, другие крысы почему-то на корабле не заводились – до того самого дня, когда крысиный лев просто не сдох от старости. Его выбросили за борт, но какая-то крупная чайка поймала тушку на лету и унесла терзать на ближайшие скалы.

Жалкая участь, – сказал капитан. – Как у всякого тирана, пережившего свой народ. Особенно, если сам его и сожрал.

И юнга, собравшийся было шмыгнуть носом в память о своем ручном крысином царьке, передумал это делать и с легким сердцем помчался на призыв боцманской дудки.

Обезьяна

Это случилось в субботу. На углу Наплюйского переулка и Нерешительного проспекта стояла косо припаркованная «копейка». За древностью лет она была покрыта ржавчиной и несколькими слоями краски, вылезающими друг из-под друга. Но владелец в необъяснимом, чисто русском эстетическом порыве все же вставил в ржавую дыру на капоте пестрый флаг какой-то незнакомой страны.

На заднем сиденье рядом с большой черной сумкой сидела угрюмая обезьяна. Время от времени она вытягивала губы дудочкой и принималась теребить замочки молнии на сумке.

Никто не обращал на нее внимание. Народ быстро продвигался мимо, шлепая по падавшему и таявшему снегу подошвами не то, что с упорством, а даже с наслаждением. Народ ведь – большой ребенок.

На обезьяну обращали мало внимания: не за рулем же, никого пока не давит.

Но вот обезьяна совсем, наверное, замерзла и заскучала. Сначала она прилипла мордой к стеклу и начала корчить рожи прохожим. Не встретив должного отклика, она развернулась к сумке и принялась играть с молнией и замочком. И доигралась до того, что сумка раскрылась. А там..!

В сумке были деньги. И не просто деньги, а пачки зеленых купюр с цифрами и портретами, обернутые банковскими ленточками.

Для обезьяны это были просто игрушки. Она вытаскивала их по одной, вертела перед глазами, нюхала, пробовала на зуб, отбрасывала и доставала следующую пачку. Потом она научилась срывать банковские ленточки и разбрасывать банкноты по салону.

Люди шли мимо автомобиля, проплывали, как мусор мимо причала. Но это продолжалось недолго. Кто-то поднял глаза от хлюпающего тротуара и замер, вытаращив их на обезьянью морду за стеклом, разрывающую зубами сотку баксов.

Движение людей остановилось.

Послышались голоса:

– Водитель есть?

– Кто хозяин?

– Зачем тебе хозяин? Без него разберемся.

– Долбаните чем-нибудь по стеклу.

– Да сбежит обезьяна.

– А это обезьяна?

– Да, похожа на шимпанзе – глаза умные.

–Тогда сама не отдаст.

– Свободу обезьянам.

Из задних рядов полезли руки с телефонами. Кто-то уже выкладывал фото в Сеть и строчил в твиттер. Толпа заняла часть проезжей части, из-за чего стали останавливаться другие автомобили.

Возгласы продолжались и смешивались в гул:

– А это не скрытая камера?

– Да нет, давно уже стоим.

– А чего ждем?

– Говорят, шимпанзе деньги раздает.

– А здесь очередь или кто-то записывает?

– Правильно, давайте организуемся.

– Так долбанет кто-нибудь по стеклу?

– Вот ты и долбай. Полицию надо вызвать.

– Ну, так после них нам ничего не останется.

– Стемнеет скоро, мы что, до ночи ждать будем?

Первыми приехали журналисты, прочитавшие в Интернете горячую новость, что на центральной улице города обезьяна раздает деньги прохожим. Журналистов интересовало, есть ли у обезьяны образование, какую организацию она представляет, не является ли она агентом какой-нибудь страны.

Обезьяна слюнявила доллары и искала какую-нибудь щелку, чтобы протолкнуть бумажку наружу.

Некоторые граждане под видом журналистов пытались пробиться поближе.

Какой-то парень в кожаной куртке с вышитой на спине головой быка забрался на фонарный столб, но не удержался, соскользнул и упал под ноги расступившихся сограждан. Именно его фотография всколыхнула Интернет, поскольку лежащий на мостовой под ногами прохожих человек у нас давно и твердо ассоциируется с насилием власти над гражданами. Хотя, справедливости ради заметим, что в этот раз представители власти к моменту падения молодого человека со столба еще не подошли. Впрочем, это не помешало в дальнейшем некоторым ушлым авторам озаглавливать свои репортажи «быки против ОМОНА» или «русская коррида».

Наконец от метро подошел рядовой полицейский чин. Он долго всматривался в темный салон автомобиля, потом достал рацию, подул в нее, спрятал снова в карман и достал мобильный телефон.

– Да, – говорил полицейский в трубку, – обезьяна. С красным задом. Порода неизвестна, видел такую в зоопарке… давно. Понял, из зоопарка побегов не было. А откуда были? Понял, там обезьян не держат, да и в спецовках все. Попробовать открыть? Зачем? да и нечем. Пусть спецов вызывают. Или спасателей.

Обезьяна, увидев в непосредственной близи лицо полицейского, вдруг нырнула под сиденье и вернулась на место с форменной фуражкой в лапах. Журналисты загудели, защелкали фотоаппаратами, в мировую сеть понеслись новые сенсационные новости.

Полицейский выпрямился и вытер пот со лба.

– Вызывайте спецов, тут она еще фуражку достала, черт его знает, чья машина.

Он убрал телефон, и тут же в кармане зарычала, захлебываясь, рация.

– Короче, сейчас подъедет эвакуатор, если спецы задержатся, обеспечь погрузку.

– Понял, – отозвался полицейский и повернулся к народу, широко раскинув руки, – ну все, граждане, расходитесь.

К этому времени порядком стемнело, место событий освещалось софитами телевизионщиков, которые уже доставали термосы и наливали друг другу горячий, с парком чай и кофе. На обеих улицах образовались нешуточные пробки, так как толпа заняла значительную часть проезжей части. На периферии толпы ржавую «копейку» называли инкассаторским грузовиком и материли на чем свет стоит банкиров, уже брезгующими водителями не то что коренной национальности, но и людьми вообще.

– А что, – говорил кто-то, сейчас же автомобили умнее стали – раз, во-вторых, кто знает, что можно обезьяне пересадить за наши деньги-то. Не то, что водить научится, ЕГЭ сдаст.

Но все же ближе к эпицентру событий эмоции были погорячее. Снова всплывшее предложение «долбануть чем-нибудь» по стеклу находило все больше сторонников. Уже обсуждались детали. Метрополитеновского полицейского оттеснили к самому капоту, где он случайно сел на флаг неизвестной страны, что также было сфотографировано и выложено в сеть. К счастью, внешнеполитическое ведомство этой страны не нашло в этом повода для конфликта. Третьей мировой не началось.

Зато издалека донесся вой сирен полицейских машин и где-то далеко – на краю пробки, засверкала «сине-красная цветомузыка» и оранжевые лампы эвакуатора.

Присутствующий полицейский оживился и снова раскинул руки в сторону народа. В его голосе появилась хрипотца и уверенность в правильности выбранного пути:

– Расступитесь, эвакуатор сейчас подъедет. Задавит, сами виноваты будете.

Слово «эвакуатор» ему произносить не следовало бы. Все-таки нельзя народу прямо так в лицо говорить о ближайших планах руководителей. Поняв, что ржавую «копейку», обезьяну и сумку с деньгами вот-вот увезут, люди сомкнулись и вперед выдвинулись мужички с крепкими плечами.

– Да нет, локтем не получится. На вот, возьми кирпич, – сказал кто-то, и из толпы просунулась рука с грязным обледенелым кирпичом. Сухонькая старушка, оказавшаяся тоже в первых рядах, перехватила его двумя руками и подала тем, кто уже примеривался то кулаком, то локтем, то ногой с размаху.

С кирпичом получилось сразу. Посыпались осколки, дверь распахнулась и сумку выдернули из-под испугавшейся и скакнувшей на водительское место обезьяны. Обезьяна сжалась в комочек и закрыла голову фуражкой.

Битва началась. Пока народ рвался к дармовому богатству, рвал глотки, шубы и куртки, из-за ближайших крыш взлетал фейерверк чьего-то корпоратива. И пока в небе взрывались фонтаны разноцветных огней, народ все и прибрал. С последним не то десятым, не то двенадцатым фейерверком последний участник битвы скрылся в неверном свете уличных фонарей, а к раскуроченной копейке величаво, как танкер, подъехал эвакуатор.

Весь следующий день полиция собирала по рынкам мятые купюры и собрала несколько штук. Владельцы изъятых вещдоков сидели перед кабинетом полицейского чина постарше сержанта и рассказывали друг другу истории честного благоприобретения конфискованного состояния. Потом они то же самое рассказывали в кабинете. Чин выше сержанта не имел оснований им не верить, поэтому долго крутил в пальцах пишущую ручку, потом говорил: «Подождите в коридоре», и вызывал следующего.

Полицейские чинами существенно выше сержанта искали владельца «копейки», денег и обезьяны. Искали долго и безуспешно. Искали все на тех же рынках, потом почему-то по деревням.

Водителя подстерегли журналисты. Бедолага утром в воскресенье все же появился на месте, где еще в субботу стояла машина. Он потрясенно смотрел на разбитые стекла на грязной дороге. Потом поставил на заледеневший снег потрепанную сумку, наклонился, поднял пестрый флажок неизвестной страны и, озираясь по сторонам, произнес: «Аккумулятор, стало быть, теперь не нужен».

Тут-то к нему и подошли двое – один с диктофоном, второй с фотоаппаратом.

Интервью длилось пять минут и состояло из нескольких слов, произносимых с разной интонацией и в разном порядке.

Слов напечатать было нельзя. Тем не менее, пресса и интернет обогатились новыми версиями. Жуликов, воров и банкиров оставили в покое. На повестке дня была новая сногсшибательная история о том, что деньги действительно (народ-то был прав) предназначались для опытов над животными с тем, чтобы создать новый вид живых существ в угоду зарвавшимся олигархам, которые правят миром. И эта обезьяна – наиболее «продвинутая», уже принятая на работу курьером в один из секретных институтов.

Журналисты особенно смаковали факт присутствия в машине полицейской фуражки. Фото обезьянки в фуражке стало суперхитом интернета. Странно, что никто не спросил, почему на улице минус 10, а обезьяна в летнем головном уборе.

Журналисты схватили водителя, а полиция при помощи водителя нашла и владельца денег и животного. Точнее он сам нашелся. А еще точнее – его адвокат позвонил в Управление и объяснил, что купюры, обезьяна и фуражка – реквизит новой телевизионной передачи с рабочим названием «Приколы и приколисты». Адвокат также сообщил, что на всех купюрах есть надпечатка «сувенирная продукция» красным цветом, но мелким шрифтом, а фуражка старого – упраздненного образца.

Адвокат от лица своего клиента просил не придавать потере банкнот значения, и предложил вернуть только обезьяну и водителя.

– Как не придавать значения, – вытирая мокрый от волнения лоб воскликнул хозяин кабинета, куда звонил адвокат. Он вынул из кармана несколько зеленых бумажек, плюхнулся в кресло и стал их внимательно рассматривать.

– Вот черт! – воскликнул хозяин кабинета, – и правда – надпись красным цветом, но, зачем так мелко-то!

Утечка все же произошла и к вечеру воскресенья пресса и интернет наполнились слухами о том, что полиция не пускает на экраны новый суперпроект. Как обычно, все валили на политику.

Поэтому высокому чину в штанах с лампасами, вернувшемуся к утру понедельника с дачи, пришлось дать разъяснения и заявить в эфире радиостанции «Мед и деготь» следующее:

– Мне тут доложили о беспорядках. Беспорядков не было. Владелец машины установлен. Противозаконного ничего нет. Имущество возвращается законному владельцу. Ущерб владельцу автомобиля тоже будет возмещен. Когда найдем тех, кто учинил акт вандализма над раритетной моделью отечественного автопрома.

Потом высокий чин в штанах с лампасами почему-то задумался, помолчал минуту, наверное, вспоминая дачу, баню и шашлык, и вдруг добавил в заключение:

– А для тех, кто сомневается, заявляю: эта обезьяна в фуражке – не наш сотрудник!

Впрочем, с ним никто и не спорил. Фуражка-то была старого образца – дореформенная.

«В молоко»
или пацифизм по-русски

Эта история произошла, когда я проходил службу в Советской армии в составе бронетанкового полка, стоящего на Алтае, в замечательном городе Бийске. Впрочем, произойти она могла в любой другой воинской части, в любом другом городе.

Итак, в нашей части была специальная обширная территория, застроенная ангарами, в которой стояла, выстаивалась в ожидании дела та самая бронетанковая техника и автомобили технического сопровождения. Были еще и склады, и гаражи. Называлась эта территория парком, хотя из растительности в нем была только крапива да кусты вдоль забора, и несколько тополей по краям короткой дорожки и площадки перед КПП. Тополя, точнее их пух по весне представлял большую пожароопасную угрозу, их каждый год планировали заменить на елки, но все руки не доходили. И всяких укромных мест, где солдаты устраивали свои маленькие пикнички с жареной на костре в большом котле картошкой, было хоть отбавляй. Были и свои любимцы из животного царства. В том числе – приблудившаяся, прибившаяся к широкой солдатской душе какая-то беспородная собака-бродяжка. Рыжая, вислоухая, с добрыми все понимающими глазами.

Куда-то она время от времени убегала, и так вот набегала себе потомство – в начале лета принесла целую прорву щенят. Щенята так и остались жить с ней в парке, благо погода была отличная, мест укромных много, а еду несли все, кто хоть раз видел эти веселые смышленые мордочки.

А в сентябре, как обычно «внезапно», нагрянула ежегодная осенняя проверка. Приехала группа офицеров в фуражках с высоченными тульями, с лампасами, с громкими голосами и строгими намерениями. Был 1985 год – горд начала «перестройки», очередной год борьбы за установление уставных отношений в армии. Главным среди проверяющих был огромный генерал. Комиссия два дня сидела в штабе, ходила по территории части, заглядывала в котлы и в тумбочки. А на третий день был назначен строевой смотр.

Полк в полном составе, в максимально приличном виде, то есть в выглаженных шинелях, с которых ножницами подрезали бахрому, с начищенными сапогами и бляхами, с преданностью и боевитостью на физиономиях, глаза и щеки которых выдавали принадлежность их владельцев ко всем республикам могучего советского государства, выстроился на плацу. Как и положено, генерал находился на трибуне, и весело поглядывал то на выстроенные и еще колышащиеся батальоны, то на небо. Наконец порядок был установлен, строй замер. Теплое алтайское бабье лето, казалось, замерло тоже. Утро только начиналось.

– Здравствуйте, товарищи танкисты! – пророкотал генерал.

– Гав-гав-гав! – молодцевато грянули в ответ батальоны.

Тут из-за трибуны вдруг появилось нечто, чье присутствие на построении было совсем не обязательно. Это был один из щенков, отъевшийся на солдатских подачках и от того совершенно счастливый. Он посмотрел по сторонам, потом наверх, а услышав ответное приветствие бойцов, тоже негромко тявкнул, хотя этот слабый звук, так сказать, пробу голоса, никто, конечно же, не расслышал.

Щенок уселся под самой трибуной и, наклонив вислоухую голову, вслушивался в генеральскую речь. Судя по подрагивающему хвосту, ему было, что добавить.

– Партия и Правительство доверили вам самое главное – Родину защищать, – сказал генерал и сделал паузу, чтобы вытереть лоб платком.

– Гав, гав, – звонко отчеканил щенок.

– Партия и Правительство возлагает на вас новые задачи, – генерал закашлялся и потянулся за стаканом с водой.

– Гав, гав, – сказал щенок.

– Внешний вид, состояние техники, занятия, дисциплину необходимо привести к уставному порядку… – продолжил генерал. Потом замолчал и посмотрел на щенка.

– Гав, гав, – добавил щенок.

В общем, благодаря щенячьим комментариям, речь генерала наполнилась каким-то совершенно особенным, человеческим смыслом. Всем захотелось куда-то побежать и с веселым смехом приводить все к уставному порядку.

А после построения генерал собрал штаб полка на совещание.

– Что-то у вас разговорчики в строю, а, полковник? – обратился он к командиру полка, – щенки на плацу. Не по уставу!

– Устраним, – негромко ответил командир полка.

– Откуда пес то?

– Неизвестно, бродячий.

– А я вчера у ворот части и возле КПП видел целый выводок. А по парку они шныряют, как крысы!

– Устраним, – так же негромко повторил командир полка.

После совещания у генерала командир полка собрал батальонных командиров и командиров рот.

– Собак не должно быть! Устав не позволяет, – сказал командир полка. – Так что, устраняйте. Старший – заместитель по технике.

Краснолицый зампотех встрепенулся:

– А как их? Пусть начтыла яду даст, который от крыс.

– Яд не применять. Не ровен час, солдату в рот попадет. Да и не гуманно это.

– А как тогда? – развел руками зампотех.

– Как, как? Табельное оружие есть? Нормативы по стрельбе сдавали? Вот и покажите, на что способны, а то на стрельбище все «в молоко», да «в молоко», – ответил командир полка и ушел в кабинет.

Зампотех, в чьем непосредственном ведении находился парк техники, и который по справедливости был назначен руководить этой операцией, собрал офицеров, за которыми числились охотничьи подвиги. Ну, если даже не сами подвиги, то хоть рассказы о них. И через полчаса группа офицеров в составе майора, двух капитанов и одного старшего лейтенанта направилась к парку. Каждый держал руку на кобуре с табельным оружием, а дежурный по парку – прапорщик, нес за ними ящик с патронами.

Первого щенка встретили прямо возле КПП. Щенок сидел на сером сухом асфальте и чесал задней лапой за ухом. Дежурный наряд, несколько солдат и сочувствующих офицеров остановились поодаль.

– Ну, начнем, – сказал зампотех, вздохнул, прицелился и выстрелил … в воздух.

Щенок опустил лапу на асфальт, с любопытством посмотрел на зампотеха, поднялся и неторопливо отошел к стволу тополя. Там он снова поднял лапу, но уже не для того, чтобы почесаться.

– Наглый какой, – удивился зампотех и снова выстрелил. Разумеется, в воздух.

Щенок потряс головой и ушел за угол КПП.

Целый день из парка доносились выстрелы. Группа офицеров и прапорщик ходили вдоль ангаров, останавливаясь то у пожарного щита, то у скамейки, то просто на углу покурить. Завидев кого-нибудь из щенков, которые от любознательности иногда высовывались, чтобы узнать, что за шум, офицеры профессионально стреляли в воздух. К сожалению, одна ворона все-таки была убита. Одного щенка заметили под окнами штаба, и выделенный для его устранения десант в лице командира разведроты палил прямо там. Генерал, собравший совещание для подведения итогов, был вынужден приказать закрыть форточку.

А вечером генерал уехал, и карательная операция закончилась. Закончилась и проверка – как всегда благополучно. Да и как иначе? Ни один патрон ведь не был истрачен впустую. Все точно «в молоко».

Звезды обязывают!

Сейчас в армии по призыву служат один год. Опыта взросления – никакого, поскольку опыт возникает, если сравнивать что-то одинаковое в одинаковых условиях, но с интервалом во времени. Первая осень – вторая осень, первая зима – вторая зима, первая любовь – последняя любовь. Если об армии, то, наверное, лучше не любовь. Лучше страх: первый страх – последний страх.

Потому что оказывается, страх проходит, все плохое забывается, в памяти остается то, что грело душу, что веселило. А я служил два года, то есть вполне полноценный эксперимент, и вот вспоминаются мне три истории.

Первая история про нашего заместителя командира роты – прапорщика. Человек это был лет сорока, но, как всякий военный, выглядел старше, невысокий, коренастый, усатый. Добрый, даже сердечный. Когда ходили с ним в караул, подкармливал нас тем, что ему жена с собой собирала. Но – выпивал. И как-то ночью в состоянии подпития с другим прапорщиком завалился в казарму – стали проверять наличие личного состава. Один считал по головам, другой по торчавшим из-под одеял ногам. Цифры не сходились.

Что делать? Все просто – построили всех, начали считать заново – медленно, нудно, сбиваясь. Я как секретарь комсомольской организации роты решил что-то предпринять. И когда наш прапорщик дошел до меня, я четко сообщил ему следующее:

– Товарищ прапорщик! Своим поведением вы дискредитируете высокое звание советского прапорщика! Прошу дать команду отбой!»

– Дис…кри… чего, чего? – переспросил мой оппонент.

Он отошел, задумавшись, потом махнул на всех рукой, и они оба ушли.

Утром на построении мы ничем, даже взглядом, не выдали друг другу, что помним о ночном происшествии. А что, надо ведь и прощать. Мало ли кто как считать учился?

Вторая история была с молодым лейтенантом-годичником, прибывшим к нам после окончания университета. Почему-то он считал себя очень значительной фигурой в отношении солдат и сержантов. И как-то пошли мы с ним в наряд по парку. Наряд прекрасный, для нас, кому осталось полгода, – не жизнь, а сказка. Пройдешь по территории, проверишь печати на боксах с техникой, ворота иногда откроешь – закроешь, подметешь, если молодых дневальных нет, клочок асфальта перед КПП, вечером в казане картошку пожаришь, съешь ее с друзьями. Ни построений, ни беготни, просто курорт.

А этот молодой лейтенант почему-то решил нами командовать. Первым делом – приказал все мыть. Мы не стали. Потом приказал выкинуть казан. Мы его убрали подальше. Потом он нам прочитал мораль о том, что лейтенант – это лейтенант, а мы со своими полутора годами и двумя лычками на погонах – пыль перед ним. Мы промолчали. А потом наступил вечер, и теплая ночь. Лейтенант лег спать, оставив дверь приоткрытой, и снял свою портупею с кобурой и пистолетом, повесив ее на стул. И, конечно, портупеи с кобурой и пистолетом утром на стуле не оказалось.

Лейтенант вздрогнул и спросил, где она.

Мы не знали.

Лейтенант посмотрел на часы – близилась смена.

Мы застилали постели.

– Ну, куда спрятали? – мирно спросил лейтенант.

Мы развели руками.

– Кто-нибудь мог войти? – лейтенант начинал нервничать.

– Караул ночью приезжал. Я открывал ворота, – сообщил мой товарищ.

– А дверь была открыта? – с тревогой в голосе спросил лейтенант.

– Да, вы же сами ее оставили открытой, сказали, что душно.

До смены наряда и сдачи пистолета в оружейную оставались считанные минуты.

Лейтенант отлучился за угол.

Когда он вернулся, он не поверил своим глазам – портупея с кобурой и пистолетом висела на стуле, где он ее оставил.

Казан был отомщен, реабилитирован и возвращен на законное почетное место.

А дальше был генерал. Все началось с того, что и в армии я занимался писательством – сочинял стишки, короткие рассказы. У рассказов была особенность – очень они были реалистичны. О том, как молодой призыв приходит на медосмотр (а лазарет в нашей части выполнял функцию медосмтора для призывников) и приболевшие «старики» забирают у них домашние припасы, как в субботнюю тревогу старослужащие лениво садятся на кровати и, вместо того, чтобы одеться и стремглав нестись в оружейную комнату, почесываясь, возмущаются, что за идиот придумал в субботу – тревогу, как курят в укромном месте вместо того, чтобы наматывать круги вокруг казармы на утренней зарядке. В общем, все по-честному.

Законченные записные книжки мои, их было две – карманного формата, в клеточку, в бумвиниловом переплете нужно было прятать. И я придумал великолепное место на КПП в парке, куда часто ходил в наряд. Я подвесил их на ниточке за гвоздик так, чтобы они висели между стеллажом с папками и стеной. Туда никто, кроме меня, не заглядывал.

Но случилась осенняя проверка. В полк приехал генерал из корпуса с целой делегацией. И один из сопровождавших полковников пришел в парк с превентивным осмотром. Что-то ему не понравилось, наверное, сильно не понравилось. В итоге – стеллаж упал. И мои книжечки оказались на виду! И там на первой странице – моя фамилия.

Я в это время был в казарме. За мной пришел командир роты и сказал:

– Спрятаться тебе надо. Давай-ка, смени кого-нибудь в парке. И сиди там, пока проверка не кончится.

Я ушел в бессрочный наряд по парку. В общем, почти что в отпуск, если бы не слухи, которые приносили друзья. А слухи были такие: кто-то считал, что я опозорил роту, кто-то из офицеров предлагал меня услать куда-нибудь на полигон, где «два комара шапку уносят», а лучше – в Монголию, где песок на зубах скрипит. Дело-то происходило на Алтае, у Чуйского тракта. Пугали, что на дембель уйду последним. Было неприятно, но я же был начитанным, я знал даже о судьбе Радищева. Это успокаивало.

Но вдруг генералу приспичило лично проверить парк, о чем мы узнали по телефону, когда комиссия уже вышла из штаба. Дежурный в панике задернул занавеску, мол, на обеде еще. Молодые дневальные тоже спрятались, как утята, чтобы их было не видно. А я – сержант, помощник дежурного, вижу, что идет большая группа офицеров, впереди генерал, позади – полный парад, и поступил логично – вышел, открыл ворота, чтобы им не надо было тесниться в дверях КПП.

Дождался, когда подойдет генерал, вытянулся в струнку, приложил руку к пилотке и отрапортовал:

– Сержант такой-то. За время дежурства происшествий не было!

Генерал посмотрел на меня, чуть улыбнулся и – протянул руку.

– А, – говорит, – Мопассан!

У меня в памяти почему-то очень ярко сохранилась картинка: зеленые лица наших офицеров, приплюснутые к стеклу носы молодых дневальных, тень дежурного за занавеской.

– Или тебя лучше Пушкиным называть? – спросил генерал.

Я пожал протянутую руку:

– Пока не дотягиваю, товарищ генерал!

– Ну, дерзай, – и вся делегация, в том числе наши офицеры с порозовевшими щеками, прошла в парк, с любопытством меня оглядывая.

После этого все разговоры о позоре, полигоне, Монголии и прочих репрессиях прекратились. Как мне потом рассказал штабной писарь, генерал хлопнул моими записками по столу и сказал:

– Если бы у нас каждый сержант так четко видел наши недостатки, мы бы уже давно выполнили наказ партии и правительства привести положение в вооруженных силах к уставному порядку. Потому что лычки – обязывают!

Он обвел взглядом офицеров и добавил:

– И звезды – тоже!

Твердые фракции

Про Ивана Ивановича можно сказать одним словом: человек здоровый, обладающий тем исконно русским здоровьем, главное мерило которого – совесть. Совестно русскому человеку признаться в слабости, в простуде какой-нибудь. Это ведь там, на Западе – пороху давно не нюхали, ноги в Беломорканале никогда не мочили, а у нас если и дрожали иногда всем телом, то и от предательской слабости тоже Беломорканалом спасались – тем, который в пачках. Это там, на Западе, где инфлюэнция всякая, там и право не работать так же священно, как какая-нибудь корова в Индии. Вот там бюллетень – полезная бумажка. А у нас человек без работы – стыд и горечь для всей семьи, друзей – и радость врагам. У нас по-другому: работать, нельзя болеть. Запятую, кто хорошо учился и в комсомоле был, с закрытыми глазами правильно поставит.

Поэтому, когда утром девятнадцатого марта восемнадцатого года, а это был понедельник, в животе Ивана Ивановича забурлило, он не удивился, и никаких необычных мыслей у него по этому поводу не возникло. И подкатившая к горлу тошнота тоже не показалась чем-то особенным. Мало ли, от чего человека может тошнить. В молодости и от водки тошнило. А позже, в зрелые годы, от «паленого» портвейна. Сейчас редко кто говорит так красиво – «паленый». Все больше по официальному, как диктор, или следователь – «контрафактный». Хотя, если здраво рассудить, как портвейн может быть контрафактным. Когда он есть – тогда это факт, неоспоримый факт. Если «контра», значит – наоборот, его нет. А на нет – и суда нет.

Так что со своей тошнотой и бурлением Иван Иванович пошел прямо в туалет и сидел там минут десять. Впрочем, безрезультатно. И вот когда прочитал все газетные обрывки, какие нашел, и встал, то вдруг ощутил в нижней части живота такую адскую резь и боль, что застонал. Впрочем, застыдился самого себя и тут же перевел свой стон в некую членораздельную речь, чем-то напоминавшую собачье рычанье.

– Что ты там стонешь? – спросила жена через дверь.

– Этот стон у нас песней зовется, – ответил Иван Иванович, блеснув начальным школьным образованием, что служило, как знала его жена, признаком сверхурочных, авралов, и какой-никакой прибавки к зарплате.

Но, увидев мужа, выходящего из туалета, она не на шутку испугалась:

– Зеленый ты какой-то, – всплеснула она руками.

Иван Иванович, наклонившись вперед, в каковом положении боль в животе казалась чуть слабее, добрел до комнаты и повалился на кровать.

– Зови врача, – сказал он жене и поджал ноги к животу.

Приехала скорая и увезла Ивана Ивановича в больницу. В приемном отделении на него посмотрели с неприязнью, но все-таки устроили в палату.

– Операционные все равно заняты, – сказал дежурный врач.

Потом посмотрел на Ивана Ивановича, подумал о чем-то далеком, что было видно по его затуманившимся глазам, и решил:

– Промоем сначала.

Ивана Ивановича отвели в процедурный кабинет, где пахло лекарствами и хлоркой. Там его усадили на стул и заставили заглотать какой-то шланг.

– В цирке смогу работать, – мелькнуло в голове Ивана Ивановича, – шпагоглотателем!

Но потом уже было не до мыслей. Влили в Ивана Ивановича какую-то жидкость, да как пошла она потом обратно потоком не хуже горного селя, что показывали недавно в новостях. И вместе с ней все, чем заполнил Иван Иванович свой живот во время вчерашнего ужина и, наверное, за много ужинов, обедов и завтраков до него.

– Много-то как! – восхитилась медсестра.

Врач равнодушно посмотрел на таз перед Иваном Ивановичем:

– Отнеси в лабораторию. Пусть поковыряются.

Потом так же равнодушно глянул на Ивана Ивановича и спросил:

– Легче?

– А то! – восхищенно ответил Иван Иванович.

– Полчаса посидите в палате, если ничего больше не случится, пойдете домой.

– Через полчаса Иван Иванович ощутил прилив сил, чувство голода и потребность в движении. Он встал, нашел медсестру, попрощался с ней и отправился домой. Проходя по коридору, он заметил на одной двери табличку «Лаборатория».

– Сюда, верно, тазик мой отнесли, – подумал Иван Иванович.

Он постучался, тихонько отворил дверь и заглянул внутрь.

У стены за одним столом, но с разных сторон, сидел давешний врач и еще один – постарше и седой. Какие-то девицы звенели стеклянными баночками в углах.

– Что вам? – недружелюбно спросил первый врач.

– Хотел узнать, нашли, может, что? – сказал Иван Иванович и застыл в ожидании.

– А вы что-то потеряли? – раздраженно спросил первый врач.

– Не волнуйтесь так, Владимир Владимирович, – сказал седой, – пациент имеет право знать, что причиняло ему страдания.

– Все без толку. Жрали все подряд, и будут жрать, – вспылил первый, встал и вышел из лаборатории, небрежно отодвинув Ивана Ивановича от двери.

– А вы присаживайтесь, – сказал второй, указывая рукой на освобожденный стул перед собой.

Иван Иванович сел на место, нагретое недовольным врачом, и положил свои тяжелые натруженные ладони на стол.

Седой врач с уважением посмотрел на ладони Ивана Ивановича, пододвинул к себе какой-то листок, и начал Ивана Ивановича просвещать.

– Вот тут у меня список того, что скопилось в вашем желудке и в кишечнике, – сказал седой врач.

Покрутил листок в руках, и продолжил:

– Все содержимое можно разделить на несколько фракций. Начну с самой незначительной, так сказать, изысканной деликатесной части. Вот, чуть больше одного процента в вашем желудке, и, следовательно, рационе, занимает пища довольно редкая для наших пациентов – икра черная. Признайтесь, ели? – спросил врач Ивана Ивановича.

Иван Иванович напрягся и вспомнил. Действительно, на прошлых выходных ходили в гости к другу детства. Он теперь дальнобойщиком работает, за границу мотается, звал Ивана Ивановича к себе в напарники. И по случаю встречи, а еще больше в качестве манка, баночку икры из холодильника достали. Баночка была маленькая, на бутербродах икра была почти незаметна, а на вкус – так себе, ничего особенного. Иван Иванович из заграницы бы что-нибудь другое привез.

– Продукт чрезвычайно полезный, особенно, если в меру. Но такое мизерное количество повлиять ни на что не может, – сказал врач, потом подумал, улыбнулся своим тайным мыслям и добавил, – если только воображение разбудит, тягу к чему-нибудь новенькому.

Он снова посмотрел в листок:

– Вот тут вас жена кормила яичницей. Причем с яйцами смешала все, что было в доме: колбасу, лук, макароны оставшиеся, поперчила все, посолила. Похоже на кулинарную истерику! Этого в вас – чуть больше полутора процентов.

– Было дело, – признался Иван Иванович, – в субботу утром торопились к теще, жена на скорую руку яичницу сварганила. Вроде всего понемногу, а сытно!

– Вот-вот, – обрадовался доктор. – А у тещи вы, очевидно, попали за традиционный стол: салатики, селедочка, заливное, картошечка с грибочками – цирк, да и только. Для желудка это – просто карусель! И этого в вас больше пяти с половиной процента!

Доктор опять заглянул в листочек:

– Только вот мясо плохо было прожарено. Поэтому почти не переварилось и застряло.

– Это у тещи вторая дочка поваром в ресторане работает, – объяснил Иван Иванович. – Пристала, как мясо жарить – с кровью, или «медиум», или «вел дан». Я по-иностранному не понимаю, сказал, чтобы с кровью.

– Вот-вот, того, что с кровью, у вас почти двенадцать процентов. Осторожнее надо быть со словами. И языки учить! Все наши беды – от неграмотности.

Иван Иванович хотел было рассказать седому доктору о своей жизни, в которой много чего бывает, но вот до иностранных языков руки как-то не доходят. Или голова? Но врач в этот момент смотрел на Ивана Ивановича с таким торжеством, что Иван Иванович осекся и предпочел послушать сам.

– Но вот чего в вас больше всего, – сказал врач, потрясая списком, – так это обычных наших перекусов: хлебушек, колбаска, сырка немного. Чего подешевле и побольше. А хлебушек дешевый – плохо пропечен, а в колбаске дешевой – хрящики да шкурки, а в сырке на скорую руку – маслице пальмовое. Вот все это ворочается в кишках, слипается, затвердевает, превращается в твердые фракции. Вы не представляете! Семьдесят шесть процентов! Плохо питаетесь, бездумно, рацион бедный. Результат – запор!

Седой доктор откинулся на спинку кресла, потом достал из ящика стола пинцет и что-то подцепил им с блюдечка, стоящего с краю стола.

– Вот, – устало, как будто выдохнувшись, – сказал он, протягивая пинцет Ивану Ивановичу, – взгляните. Тоже из вас достали. Из-за нее и болело так.

Иван Иванович пригляделся и разглядел на кончике пинцета металлическую скрепку, какой закрепляют попки у колбасы. Он покачал головой:

– Да, это я вчера второпях бутерброд заглотал. То-то показалось, на зубах что-то хрустнуло.

– Лучше бы вы зуб сломали, на скрепах этих, чем глотать без разбору, – ответил доктор.

Помолчали. Доктор что-то чиркал на листке.

Иван Иванович встал, протянул руку доктору. Тот пожал ладонь, потом отдал исчирканный листок Ивану Ивановичу.

– Купите в аптеке. Это слабительное. Пригодится.

Иван Иванович спустился вниз, где на скамеечке сидела жена. Она тут же встала и спросила тревожным голосом.

– Что это было?

– Да не понял я, – честно ответил Иван Иванович. – Доктор сказал, твердые фракции застряли и все естественные процессы закупорили.

– И что делать? – продолжала волноваться жена.

– Пес их знает, – снова честно ответил Иван Иванович и достал из кармана бумажку, – вот, слабительное посоветовал купить. Сказал – должно быть в каждом доме!

А на ступеньках ближайшей аптеки, куда они решили зайти за слабительным, Иван Иванович поскользнулся и сломал ногу. Но об этом – как-нибудь в другой раз.

Сантехник Боря

Даже стабильные времена прерываются для личных невзгод. И чем лучше жизнь вообще, тем больнее задевают мелкие бытовые занозишки, и начинаешь обращать внимание на то, на что раньше просто чихнул бы. Чихнул бы – и забыл.

Так вот и со мной. В феврале – в редкий действительно лютый холодный день я обнаружил у себя в спальне холодные батареи. И было воскресенье.

– Что-то случилось, – подумал я, натягивая шерстяные носки и чихнув первый раз.

– Надо позвонить дежурному, – продолжил я мыслить и чихнул второй раз.

Перед третьим чихом я не успел подумать ничего, и так – с пустой головой нажал нужные кнопки на телефоне.

– Слушаю! – бодро отозвался дежурный. В его голосе ясно ощущалась радость кота, свернувшегося на теплой батарее.

Я объяснил, по какому вопросу звоню. Дежурный в свою очередь объяснил мне, что ничем помочь не может. Он напомнил, что мы проживаем в новом доме, жильцы все истратили на свои квартиры много денег, понаставили кранов на всякий «пожарный» случай, и теперь вертят ими, кому как заблагорассудится.

– Кому жарко – тот у себя стояк перекроет, и вся вертикаль замерзает, – сказал дежурный.

– Кому сейчас жарко?! – с недоумением спросил я.

– Кому-нибудь да жарко, – философски ответил дежурный. – Или, может, кто-то меняет что-нибудь, – добавил он.

Но! Порывшись в закромах своего служебного сознания, проявив полное соответствие должности, он высказал мысль, засиявшую, как маяк в ночи.

– Кроме вас никто не звонил. Значит, аварии не случилось. А сантехник сегодня выходной. Я ваш звонок в журнал запишу. Завтра Боря, увидит и к вам зайдет, проверит, что к чему.

Дежурный зашелестел страницами «вахтенного» журнала.

– А! – вдруг обрадовался он, – и ждать не надо! У него и на сегодня вызов в … квартиру. Вчера записано. Но я его еще не видел. Хотя, может, прошел, когда я курить выходил. Сейчас ему позвоню!

– Не надо, я сам позвоню, – ответил я. – Эта квартира как раз под моей.

Дежурный согласился, что самому, конечно, ближе. Тем более, если соседи.

Я набрал номер Петра Ильича, – соседа снизу, профессора какой-то экономики в каком-то университете. Кроме профессорства Петр Ильич был известным финансовым консультантом и вообще интеллигентом высшей пробы. С ним было интересно поговорить о простых вещах сложным красивым языком. Простые вещи обретали иной смысл.

– А! – Сергей Иванович, – радостно приветствовал меня профессор-консультант. – А я вам еще не звоню, думаю, спите.

– Да что-то прохладно стало. Зуб на зуб не попадает. От того и проснулся.

– Виноват, – сказал профессор-консультант, – у меня батарея потекла вчера, так я экстренно Борю вызвал. Обещает за пару часов управиться.

Я облегченно вздохнул.

– А если скучаете, приходите на чашку утреннего кофе. Я как раз варю. Вы какой предпочитаете – из кофе-машины или из турки?

– А почему бы и нет? – злорадно подумал я, – отключил меня от центрального отопления, пусть теперь своим гостеприимством отогревает.

Я надел домашнюю куртку и спустился на этаж ниже. Петр Ильич стоял в дверях и радостно улыбался.

– Ничего, ничего, – сказал он. – Это у меня в кабинете батарея потекла. Боря уже там. А мы на кухне устроимся, как в старые добрые времена. Позлословим на счет чего-нибудь глобального.

Глобальное – это единственное, на счет чего может позволить себе злословить современный успешный экономист.

– А я жену с дочкой отправил в теплые края, – говорил Петр Ильич, колдуя над туркой.

– Я своих туда же, – ответил я.

– Хотели сначала на свои моря, но – цены шокируют, и сервис тоже. Но с разным, разумеется, знаком.

Я солидарно кивнул головой, принимая от Петра Ильича чашку.

– Вот и позлословили, – подумал я, а вслух произнес:

– Что-то Бори не слышно? Удивительные сейчас инструменты – не как раньше. Тихо работают, чисто.

Петр Ильич прислушался.

– Да, действительно, ни шороха. Пойду, посмотрю, что там да как.

Он пододвинул ко мне вазу с печеньем и вышел из кухни.

Из кабинета донеслись неясные голоса. Иногда они становились громче, и можно было разобрать отдельные слова.

– Как так? – спрашивал Петр Ильич.

– Да откуда она возьмется? – отвечал басом сантехник Боря.

– Да вот отсюда, – говорил Петр Ильич.

– Да не будет ее здесь, – уверенно гнул свое Боря.

– Так вот он – источник! – в сердцах восклицал Петр Ильич.

– А вот здесь разный уровень, и тут перекрыто, – заявлял Боря.

– Ну а этот поток, слева, – указывал на что-то Петр Ильич

– Да хоть слева, хоть справа, – сюда не капает, – резюмировал Боря.

Я отпил из чашки. Кофе у профессора было великолепным.

– Сергей Иванович! – позвал меня из кабинета Петр Ильич, – не могли бы подойти?

– У нас тут профессиональный спор, – пояснил Петр Ильич, когда я вошел.

Боря в рабочей спецовке стоял перед большим планшетом и, покачивая в руке разводной ключ, внимательно рассматривал нарисованную на планшете разноцветными маркерами схему.

– Нет, – убежденно проговорил Боря, – ничего не получится. Не сработает!

– Да как не сработает. Всегда работала, а теперь – не сработает! – сопротивлялся Петр Ильич. – Не забывайте, вот здесь – прирост 10 годовых!

Петр Ильич ткнул пальцем в красный квадратик, в котором стояло «10%» и загадочные буквы «отк».

– А вот здесь – еще! – он ткнул в красный квадратик, обведенный двумя линиями. В нем стояло «20%».

– Ну а потребителей сколько? – ответил Боря, тыкая разводным ключом в разбросанные по схеме черные квадратики с цифрами, около каждой из которых стоял минус.

Петр Ильич оборотился ко мне:

– Боря считает, что эта схема нежизнеспособна.

– Я точно говорю, всем не хватит! Вот, – Боря направил ключ на синий квадрат с буквами «офш», – туда сколько утечет!

Почему он выбрал именно этот синий квадрат? На схеме были еще желтые, и даже один зеленый с чьими-то инициалами. И было много линий и стрелочек. Было, где разгуляться. Но Боря упорно направлял свой видавший виды ключ на синий квадрат и говорил:

– Отрезать, и все! Тогда заработает!

– Вам бы все резать и резать, – покачал головой и даже вздохнул Петр Ильич, – а жить-то как?

Я ничего в этой схеме не понимал. Как сосед я был солидарен с профессором-консультантом, а как потребитель воды доверял Боре-сантехнику. Поэтому я промолчал и обратил свое внимание на радиатор отопления, стоящий у стены под окном.

– Новый ставите? – спросил я, кивнув в сторону окна.

– Да, приходится, – ответил Петр Ильич.

– Сейчас сделаем, – Боря последний раз взглянул на схему, подошел к окну и опустился на колени перед радиатором и торчащими из стены трубами. На одной из них был тот самый кран, в который уперлась вода, не дошедшая до моей спальни.

Он загремел инструментами, но было слышно недовольное бурчание:

– Воду им подавай. Отводов наставят, и хотят, чтобы напор везде был. Не будет! Хрен вам!

Петр Ильич отодвинул планшет со схемой подальше в угол, усмехнулся, взглянув на нее, и снова увел меня на кухню.

– Вот, – говорил он, – не понять нам друг друга. Хотя, казалось бы, что проще: потоки, они и есть потоки.

Я спросил, с чего начался спор в кабинете.

– Да ни с чего, – ответил профессор. – Я для знакомых финансовую схемку проработал, Боря ее заметил, стал разглядывать. Я его в шутку спросил, будет ли она работать, будто бы это водоснабжение. Вот он и уперся в свое. Не будет, говорит, напора. И все тут.

– Ну, ему видней, – ответил я дипломатично, отпивая кофе небольшими глотками, – главное, чтобы с ремонтом не затягивал.

– Да, придется поторопить. Ко мне через два часа коллеги приедут. Не хочется как-то при посторонних…

Мы еще посидели, позлословили насчет всемирного потепления, неожиданных холодов, плохого качества воды и прочем, что беспокоит всех добрых соседей. Помня о коллегах, я своевременно удалился.

Боря за два отведенных ему часа справился. Но вот горячей воды в моих трубах еще долго не появлялось. Потом я узнал, почему. Просто на соседней улице в тот день и произошел тот самый пресловутый пожарный случай. Наверное, всю воду вылили в огонь. А нашему дому – не хватило.

Тракторист Сидоров,
или Cherchez la femme

Есть женщины в русских селеньях!

/Н. Некрасов/

Пелагея – жена тракториста Сидорова пришла к председателю совхоза «Путь» с большим мешком на плече.

– Вот, Пал Палыч, – сказала она, скидывая мешок на пол и пиная его резиновым сапогом.

Мешок жалобно звякнул.

– Что это? – поинтересовался председатель.

– Совсем мой Сидоров от рук отбился, – ответила Пелагея, и глаза ее увлажнились, – пьет как наш боров, который на прошлогодней выставке первый приз взял. Это, – она снова пнула мешок, – только за эту неделю.

– Ты на нашего рекордсмена не наговаривай, – погрозил пальцем председатель, – мы его от гриппа свиного лечили, как ветеринар сказал. И вылечили, между прочим!

– Ну а с Сидоровым моим что делать? – всхлипнула Пелагея, – у него ведь нет гриппа, здоров, как бык.

– Вот что, – председатель встал, походил по кабинету, присел на край стола, – мы к твоему Сидорову доктора позовем. Психоаналитика. В райцентре с лекцией выступает. О вреде алкоголизма. Слыхала о таком?

– Нет, – Пелагея испуганно поднесла ладошки к губам. – Как бы вреда не вышло! Сидоров врачей недолюбливает. Не знаю, что у него с ними в прошлом было, но не любит!

– А мы его к нему тихонько подошлем, мол, гость из города – порыбачить приехал. То да се, за беседой, на бережке, с удочкой, глядишь, и подлечит Сидорова. Жалко, бабка Матрена померла, она от любой хвори заговаривать умела. Вот только сама не убереглась – за пенсией на почту без ватника побежала, простудилась, и померла.

– Да не от простуды она померла, а от стыда. Как пенсию получила, посчитала – там же на почте и упала. Кричала еще, мол, «мне, партизанке, и такое!». Все слышали, – усмехнулась Пелагея.

– Ты, Пелагея, говори, да не заговаривайся, – посуровел председатель. – А Сидорова твоего мы вылечим, мы хороших трактористов в беде не бросаем. Иди, готовься гостя встречать, а я в район позвоню, пусть они этого психоаналитика присылают.

Психоаналитик приехал на следующее утро – да не один. Сопровождала его молодая круглолицая и статная ассистентка, при одном взгляде на которую грудь председателя выпятилась, плечи расправились, волосы закурчавились, а сапоги заблестели.

– Алена, – ассистентка протянула узкую ладошку и глаза ее смузились¹. –Вы йогой не увлекаетесь?

– Увлекаюсь, – находчиво соврал председатель, – но только с недавних пор.

– У нас много общего, – ответила ассистентка, и ладошка ее сжала толстые пальцы председателя.

Для психоаналитика накрыли в библиотеке чай. Пелагея напекла пирогов, достали из закромов банки с вареньем. Решили удивить гостя самоваром, с утра поставили, сгоняли пацанов за шишками. Председатель даже во временное пользование для самовара сапог снял и сидел на стуле, облокотясь об угол стола, с любопытством разглядывая белорусский трикотажный носок на ноге – воспоминание о недавней ярмарке импортных товаров в райцентре.

– Вот ведь, белорусы, – думал председатель, – везде успевают. В прошлом месяце носки продавали на ярмарке импорта, а в позапрошлом – на ярмарке народных промыслов. Тоже приспосабливаются, однако. Одно слово – братский народ.

Психоаналитик оказался дородным мужиком с окладистой холеной бородой и усами. Он неуловимо напоминал портрет Чайковского, висящий на стене над пианино.

А возле пианино на стуле стоял баян.

Психоаналитик одобрительно оглядел светлое помещение, обнаружил на стеллаже рядом с накрытым столом томики Фрейда и Эрика Бернса и одобрительно покачал головой. Это библиотекарша постаралась – принесла из дома любимые книжки. Хотя табличку с надписью «детская литература» с полки снять не успела.

Чай пили до вечера. Как началось смеркаться, пришла Пелагея, привела своего Сидорова – как бы за книжкой. Сидоров покачивался, но смотрел на корешки пристально и не моргая.

– Присаживайтесь, – председатель широким жестом пригласил Пелагею и Сидорова за стол. Два стула как раз были свободны – с боков от психоаналитика.

– Да мы ненадолго, – залепетала Пелагея, – книжечку только на сон грядущий подберем, о домашних заготовочках что-нибудь, солениях да маринадах, и домой!

– Я вам сейчас журнальчик принесу, – сказала библиотекарша, – новый пришел, там все, как огурцы солить.

– Соленые огурчики – это очень вкусно и питательно, – назидательно вставил психоаналитик, – особенно, когда маленькие да хрустящие. Он похрустел пальцами и обвел глазами стол, вздохнул от чего-то.

– Ну, вы пока журнальчик найдете, а Сидоров пусть с нами посидит, – распорядился председатель. Гость вот рыбалкой интересуется, а Сидоров у нас – первый рыбак в совхозе.

Сидоров молча сел за стол, протянул руку за чашкой, в которую председатель успел накапать ему чаю, поднес ее к носу, понюхал и брезгливо поставил обратно на стол.

– Так вы чай совсем не любите? – спросила Сидорова ассистентка. – Или только черный, предпочитаете зеленый?

Сидоров повернул к ней голову, в глазах его промелькнул короткий интерес, но тут же погас. Ассистентка не была похожа ни на одну из рыб, которые он обычно вытаскивал из речки за деревней.

– Тогда поговорим о рыбалке, – взял инициативу психоаналитик. – Вот, говорят, у вас все на дождевого червя ловят. А я предпочитаю на опарыша.

– На червя! – твердо ответил Сидоров и стукнул кулаком по столу.

Завязалась беседа. Сидоров гудел, а психоаналитик вовремя вставлял вопросы, да некоторыми междометиями выражал удивление и сомнение. Председатель, поняв, что дело складывается, принялся угощать ассистентку вареньем и пирогами, до которых она оказалась весьма охоча – как йог после голодовки.

– Слушай, Пелагея, – обратился председатель к жене Сидорова, когда она, нагруженная журналами и книгами, появилась из-за стеллажей, – может, вы гостя у себя положите? Смотри, как беседуют, прямо два сапога пара.

– А почему нет? – ответила Пелагея, подмигнув председателю, – у нас хоть до утра пусть говорят, я не помешаю.

– Да, – встрепенулся психоаналитик, – вечер уже, засиделись мы за чаем! Такое беспокойство от нас!

– Да какое беспокойство, – ответил председатель. – Хотя, если вы утречком с Сидоровым порыбачить соберетесь, можно и лечь пораньше.

Поднялись, пошли к выходу. По пути психоаналитик снова увидел пианино и рядом баян. У баяна остановился, дотронулся пальцем.

– Это у нас тут еще самодеятельность репетирует, – пояснил председатель, клуб пока не отремонтировали. А тут светло, и место позволяет.

– Дайте-ка, я вам сыграю что-нибудь! – предложил психоаналитик, поднял баян, закинул ремни за плечи и растянул меха.

– Мастер! – покачал головой председатель, когда в ушах перестало звенеть от «Раскинулось море широко». Сразу видно – интеллигентный человек!

Куда Сидоров повел психоаналитика следующим утром, на какую речку, да и водил ли куда, о том история умалчивает. Председатель, занятый тем, что водил и возил на своем уазике ассистентку по обширным угодьям, где были и леса, и поля, и луга, и пасека, и заводи тихие, о том не думал. Погода, к счастью, стояла теплая, травы пахли душисто, грудь дышала легко, время летело – не догонишь. О пропащем Сидорове и заезжем психоаналитике подзабылось.

Думала о том Пелагея. Сидела, подперев подбородок ладонью, смотрела на двух мужиков, думала о чем-то своем, женском, иногда улыбалась то горько, то радостно своим мыслям. Молчала.

А мужики говорили о серьезном, даже, может быть, вечном. Вот как два дуба в грозу переплетаются ветвями, так и Сидоров с психоаналитиком сидели уже который день за столом, и все говорили, говорили.

– Вот ты говоришь, щука – хищник, карась – дурак. А я тебе скажу, все наоборот. Щука – дура, на блестящую фигульку бросается. А карась… – тоже дурак, потому что жадный. Будешь за карася, чтоб ловился?

Сидоров пододвигал психоаналитику стакан.

– Не буду! – отвечал психоаналитик и отодвигал его обратно.

– А за щуку, чтоб всегда дурой зубастой оставалась?

– И за щуку не буду!

Сидоров задирал голову, вливал в себя свой стакан, закусывал хрустящим огурчиком. Встряхивал головой и спрашивал:

– Ну, на чем мы остановились?

Тогда наступала очередь гостя, он наваливался грудью на стол, отводил тоскливые глаза от тарелки с огурчиками, грибочками, жареной рыбой и прочим, что второпях выставила на стол Пелагея, и прищуривался на Сидорова.

– Ты мне прямо ответь. Вот прямо сейчас. Тварь ты пьющая, или не тварь? Человек ты, или человечище с большой буквы.

– Хрен будешь? – спрашивал Сидоров, пододвигая к нему тарелку с холодцом – у нас и тварь, и человек, и хрен – все с большой буквы.

– Хрен буду, – отвечал психоаналитик, накладывал себе добрую порцию холодца и обильно смазывал белым сочным хреном.

И таким вот образом заканчивалось воскресенье. И понедельник прошел бы точно в таких же горячих прениях, если бы психоаналитик был пожилистее, или желудок его был бы попроще устроен, чем у холеного столичного жителя.

Но психоаналитик побледнел, откинулся на спинку стула и простонал:

– Не пойму я тебя, не пойму. Что ты за человек?!

– Я-то? – Сидоров встал и почесал затылок, – сейчас я тебе покажу, что я за человек.

Он покрутил головой по комнате, прошелся по ней, заглянул в ящики тумбочки, приподнял матрас на кровати, зачем-то перевернул и потряс старые сапоги в углу.

Нахмурился и покачал головой:

– Куда же я его засунул?

Посмотрел на Пелагею:

– Не видела, куда я его положил? Паспорт мой. Я его еще тогда в тряпочку завернул и в доме оставил, чтоб на речке не замочить.

В глазах Пелагеи вспыхнуло пламя, она поджала губы, выпрямилась и так – как будто стала готовой встретиться с самим чертом лысым, повела головой в сторону комода:

– За образами посмотри!

Сидоров неуверенно подошел к комоду, сунул руку в глубину полочки с иконками, пучком вербы, пошуршал перестроечными ваучерами, которые еще помершая бабка Матрена отдала Пелагее на хранение четверть века тому назад.

– Ты, Пелагея, образованная, газету выписываешь, вот и сохрани до лучших времен, – сказала тогда Матрена.

– Ага! – воскликнул Сидоров и вытащил что-то, завернутое в белую тряпицу. – Вот он! Знал, что найду!

Он вернулся к столу, расчистил рукавом место среди тарелок, стаканов, костей и колбасных шкурок, положил тряпицу на стол и бережно развернул.

– На, смотри, видал, какой я человек!

Психоаналитик достал из нагрудного кармана очки, надел их и начал читать про себя, шевеля губами.

Пелагея встала и отошла к окошку, закусила платок.

Психоаналитик потряс головой, посмотрел на Сидорова, потом в паспорт, снова на Сидорова, потом снова в паспорт. Положил паспорт на стол и проговорил:

– Иосиф Абрамович Михельсон.

Он помолчал, затем поднял округлившиеся глаза на Сидорова.

– Оська! Ты, что ли! Да мы тебя уже десять лет как похоронили! Уехал на рыбалку, и с концами! Полиция искала, не нашла. Сказали, либо без вести пропал, либо на родину историческую тайком от друзей подался. Мы тогда еще решили, что на родину тайком – смысла нет, сейчас все пути открыты, а то, что без вести – так это больше на нашу жизнь смахивает!

Сидоров подтянул к себе паспорт, прочитал, мутными глазами обвел стены, посмотрел на грамоты за ударный труд над телевизором, на фотографию любимой «железной лошадки», на Пелагею.

– Вот оно как! А я что-то запамятовал, куда его положил. А я вон, оказывается, кто.

– Конечно, – вскочил психоаналитик. – Ты это! Ты!

Он повернулся к подрагивающим плечам Пелагеи:

– Это же крутой нейрохирург. Он, – психоаналитик постучал себя по голове, – любых тараканов как семечки из арбуза отсюда достает, любые узелки распутывает! Мировая величина.

– Ну, с мировой величиной ты перегнул, – ответил Сидоров, и тоже глянул на Пелагею.

Пелагея громко всхлипнула и метнулась из комнаты.

Мужчины посмотрели друг на друга. Психоаналитик нахмурился, жевал ус и молчал. Сидоров удивленно перевел взгляд на порушенный стол перед собой, на пустые бутылки, стаканы и тоже молчал.

– Оригинальная метаморфоза, – сказал психоаналитик, – не припомню такого. Если подумать, на докторскую потянет.

Дверь скрипнула, в комнату вошла Пелагея, пряча что-то под передником.

Сидоров молчал, на лицо его набежала тень.

Пелагея подошла к столу, со стуком поставила посреди бутылку янтарного первача.

– Ух! – оживился Сидоров, – никак от Кондрата-пасечника!

– Оригинальная метаморфоза, – задумчиво повторил психоаналитик и машинально потянулся к бутылке, выдернул пробку. – Это осмыслить надо, тут с кондачка не решишь.

На следующее утро по пыльной дороге между домами шли двое.

Ты, главное, червячка в первачок окуни, – говорил Сидоров. – И будет у тебя не червяк, а червячище, червяк с большой буквы. Для бо-о-льшой рыбы!

– Вот-вот, – поддакивал психоаналитик, – главное, с большой буквы! Как корабль назовешь, так он и поплывет!

Он запутался в удочках и споткнулся.

– Черт! Далеко до этого твоего пасечника?

– Не-а, – ответил Сидоров, – как раз по пути на речку, чуток в сторонку завернем, а потом на бережок.

Днем Пелагея вошла в кабинет председателя. Присела на краешек стула.

– Вот, Пал Палыч. Хочу попросить, – она смущенно положила перед ним что-то, завернутое в чистую тряпочку, – в сейф несгораемый спрячьте.

Председатель взял пакет, развернул его, положил перед собой два паспорта. Покачал головой.

– Ну, баба! У тебя теперь что, два Сидорова?

– Теперь два, Пал Палыч, – скромно потупила очи Пелагея и зарделась. – Один тракторист, второй на баяне играет.

Председатель достал папиросу, продул ее, задумчиво посмотрел в окно на знойное синее небо.

– Это хорошо, что на баяне. Самодеятельность тоже поднимать надо. Клуб восстанавливать. Народ на село привлекать.

Председатель встал, запер паспорта в сейф.

– Ну, счастья тебе, Пелагея, а я пошел, сено в стогах проверить надо, не погорело бы.

В лугах председатель задержался…

Вечерело. Гнавший стадо пастух возле одного из стогов заметил председателевы сапоги. Заметил, и тут же забыл – погнался за отбившейся буренкой.

– А я, – мечтательно бубнила из сена ассистентка, – индуизм признаю. И уверена, что в прошлой жизни я могла бы быть принцессой. Тьфу! Не могла бы, а точно была!

– Индусы, – думал председатель, – не дураки со своим переселением душ. Это же как интересно было бы узнать, кто у меня в совхозе есть кто? Сидоров Михельсоном оказался. Пелагея вот – газету выписывает, тоже неспроста. А я тогда кто?

И с этим вечным вопросом немой российской души председатель повернулся к заезжей принцессе, сдул с ее облупившегося носа соломинку, и в какой уже раз за день доказал ей, что не только женщины есть в русских селеньях.

Юмористическая история СССР

Эти забавные миниатюры рассказал один мой знакомый за чашкой чая после очередной ГЭК.

История первая условно называется «Партийцы». Суть в том, что некогда мой знакомый часто ездил в ЦК КПСС в Москву. И вот приезжает первый раз – в гардеробе шапки и пальто лежат и висят без номерков. Приезжает второй раз – шапки уже в основном по кабинетам (дорогие ведь). Приезжает в третий – уже все раздеваются в кабинетах. Гардероб – для посетителей, с номерками.

История вторая называется «Таинственный остров».

Случилось это тоже во времена СССР, когда хорошие книги были дефицитом. И вот рассказчику снова довелось поехать в Москву, и сын попросил привезти ему из Москвы «Таинственный остров». Жюль Верн тогда тоже был дефицитом.

Приехал мой знакомый в Москву и пошел к памятнику Ивану Федорову, у которого собирались, как сейчас говорят – тусовались – книжники: любители и торговцы, и где найти можно было все.

Подходит к одному – нет «Таинственного острова».

Подходит ко второму – тоже нет, и как-то странно на него продавец посмотрел. Рассказчик спрашивает, где же достать.

– А вон, видите, у памятника сбоку стоит мужичок. Вот у него, – ответил продавец, еще раз внимательно осмотрев моего знакомого.

Тот пошел к указанному человеку, снова спросил про «Таинственный остров».

Этот продавец еще более внимательно посмотрел на моего знакомого, видимо, что-то для себя решил, и ответил: «Вы же понимаете, что такую книгу я с собой не ношу».

Мой знакомый удивился, но делать было нечего, сказал, что понимает.

Короче, договорились о цене (очень высокой) и о том, что продавец принесет книгу к вагону на вокзал, так как мой знакомый уезжал в этот день обратно в Ленинград.

Вечером продавец пришел к вагону с тщательно завязанной и упакованной во многие слои бумаги книгой. Получил деньги и быстро исчез.

Мой знакомый вернулся в купе, и решил посмотреть, что же он все-таки купил за такие деньги и с такими трудами. Развернул сверток, а там… «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына!

Оказалось, что под условным названием «Таинственный остров» понимающие люди подразумевали именно «Архипелаг ГУЛАГ».

Киоск

Возле моего дома рядом с автобусной остановкой всегда стоял газетный киоск. Он жил своей жизнью, у него была своя судьба. Просыпался он рано, ложился поздно, а во время его бодрствования в нем зажигался свет, превращая примитивный ящик из прозрачного пластика и коричневого железа в городской бриллиант.

Иногда бриллиант не зажигался – металлические жалюзи не поднимались, на них появлялось бумажное объявление «требуется киоскер». Киоскер находился, и все продолжалось по-старому.

Но кое-что не менялось, похоже, никогда.

На задней стороне киоска, скрытая от глаз прохожих и людей на остановке, по какой-то прихоти конструктора была небольшая полка. И каждое утро каждого рабочего дня к ней подходил один и тот же человек – сутулый мужичок в сильно потертой одежде, неопределенного возраста. Он был небрит, как-то постоянно небрит, или просто очень плохо выбрит.

Мужичок нагибался, пристраивал между ног старую сумку, из которой торчала рукоятка какого-нибудь инструмента, и доставал из кармана уже открытую и, вероятно, начатую бутылку пива. Он стряхивал с полки киоска снег – дело было зимой, и ставил на нее бутылку. Затем, не глядя по сторонам, облокачивался на полку сам, и так – в позе сбежавшего из провинциального сквера памятника, неторопливыми глотками пил свое пиво.

За мужичком наблюдал я один, жизнь просыпающегося города текла мимо. Из нее, как листья из кроны деревьев, падали люди и задерживались на остановке. Автобусы подхватывали их и уносили. Не в этом суть.

Суть вот в чем: однажды ночью киоск увезли. Приехал манипулятор со стрелой, зацепил его тросом, поставил в кузов – и увез. На его месте остался многоугольник чистого асфальта, окруженный невысоким бруствером из наледи.

А утром, когда я уже стоял, поеживался и ждал автобус, произошло следующее: мужичок-памятник появился из арки двора, неторопливо прошел по заледенелому газону к тому месту, откуда ночью увезли киоск, не торопясь пристроил сумку между ног, достал бутылку и… поставил ее на несуществующую полку!

Бац! Бутылка упала на асфальт и разбилась. В стороны плеснулись пенистые волны, как будто дохлого осьминога выбросило на скалы.

Все, кто находился на остановке – женщины, мужчины, молодые и старые, с хозяйственным сумками и рюкзачками обернулись на звук. Более того, они подошли поближе, и молча встали у края черной дыры в истоптанном, но белом снегу.

Если бы у газетного киоска была душа, она возрадовалась бы такому посмертному вниманию.

Оттепель

Я не реалист. Но тем не менее не могу не сказать, что написание этого рассказа действительно совпало по времени с ужасающей оттепелью. И в буквальном, и в переносном смысле. Лед, которым богата наша природа зимой, а жизнь всегда, и о который часто бьются упавшие прохожие головами, а несчастные идеалисты душами, начал таять. И это привело к некоторым негативным последствиям. По крайней мере, наш герой имел счастье влюбиться. А чем обернулось для него это счастье, читатель увидит позже.

Вероятно, никто бы и не догадался, что в то утро с плюсовой температурой за окном Ван Ваныч (так зовут нашего героя) проснулся столь рано, что бравые звуки гимна СССР (дело, как вы догадались, происходило не сейчас) в радио застали его уже на лестничной площадке, где по идее и по обыкновению он кормил большую рыжую крысу, живущую двумя этажами ниже, то есть в подвале. Но Маша – таково имя крысы – еще где-то спала. Вас интересует, по какой такой идее кормил он эту счастливицу? Тогда поясняем, что наш герой был большим гуманитарием, любил классическую литературу о воспаряющих душах, и как следствие, все время хотел кого-то жалеть и любить, и не мог никого обидеть, тем более, такую беззащитную мелкую тварь, как крыса. О их хищнических замашках и повадках он слышал, но слухам не верил, так как не верил им вообще.

Итак, вернемся на лестничную площадку, где завязалась цепь драмматических событий, принятая нами за основу нашего рассказа.

– Целую. – сказала Ван Ванычу одна девушка. Она имела в виду, что собирается его поцеловать, а вовсе не требовала чего-то в полном объеме. Это была та самая девушка, что заставила Ван Ваныча с некоторых пор задумываться не просто над жизнью вообще, а над жизнью нелитературной, и о себе самом в этой новой для него жизни.

Произнеся вышеизложенное два раза с перерывом в две минуты, чтобы произвести обещанное действие, девушка убежала, но, о горе! – забыла на плече своего возлюбленного платочек, которым стирала следы губной помады с его щеки.

– Что это еще за помада? – спросит взыскательный читатель. И будет прав, поскольку от этой именно помады в нашей истории зависит все.

Ван Ваныч у нас был начальником. Точнее, начальничком, то есть очень мелким начальником на каком-то почти убыточном по новым временам государственном предприятии. Имел Ван Ваныч в абсолютном своем подчинении только стол, да несколько папок с документами. Документы, правда, жили активной жизнью – не в пример своему владельцу. Создавались, терялись. Сходились, расходились, в результате чего запросто появлялись новые документы, иногда всего в несколько листиков. Вот и Ван Ваныч решил сойтись с уже упомянутой нами девушкой, очень милой девушкой редких сейчас понятий о добре и зле. И имя у нее тоже было редкое – Люба. Любаша – звал ее Ван Ваныч. Она, по видимому, вообще не работала, так как что это за работа, за которую почти ничего не платят. Но они решили пожениться и жить вместе. По этой причине и прощался Ван Ваныч с Любашей в то утро в такую рань (ей было далеко ехать) именно на своей площадке. Да и где бы он мог быть еще со своим-то характером?

Но дело не в этом. И даже не в том, что Любаша не долюбливала, а попросту побаивалась всяческих сказочных персонажей, домовых животных и – особенно – рыжих крыс. Ведь любимица нашего героя – это персонаж сказочный. Она ведь была говорящая.

И не в том, что Маша с первой же минуты их знакомства стала платить ей тем же, и, разбуженная в то утро легким сткуом каблучков по ступенькам, недовольно заворчала и пошла завтракать к Ван Ванычу на пять минут раньше обычного. А Ван Ваныч, естественно, еще не освободился от очарования ночных грез и даже не помышлял о вкусном кусочке для своей первой, но не единственной в мире этом привязанности. Блаженная улыбка плавала по его физиономии, концентрировалась на носу и срывалась с кончика последнего в окружающую среду как кольца дыма от ментоловых, может быть, сигарет. По крайней мере, атмосфера на площадке располагала к балдежу.

Впрочем, Маша никак не сочувствовала высоким переживаниям патрона. Она нетерпеливо стукнула хвостом, свила его, развила и сказала довольно громко:

– Эй, там, наверху! Что новенького на камбузе?

Ван Ваныч встрепенулся и засуетился на месте.

– Послушай, приятель! Если твоя "шалава" будет срывать мне прием деликатесов, я укушу ее за твой любимый мизинчик на ее левой ножке. А потом и на правой, – добавила она игриво. Осведомленность Маши свидетельтвует о том, сколько интереного можно услышать через дымоходы и вентиляционные трубы домов.

Ван Ваныч вздохнул и пошел на кухню, ничего не ответив. А ведь мог объяснить нахалке, что употреблять притяжательное местоимение "твоя", имеющее столь определенное значение, применительно к слову "шалава" никак нельзя. "Шалава" – это вообще. Это понятие общее. А если твоя, или моя – это уже что-то другое, совсем особенное. Но Ван Ваныч смолчал и пошел, и пошел, сняв предварительно с плеча платочек, свернув его аккуратно и уложив бережно в бумажник, помещавшийся у него во внутреннем кармане пиджака, и в котором ничего, кроме паспорта, до этого момента не было.

А дальше случилось вот что.

Надо ли особо доказывать, что Ван Ваныч ходил на работу в том же пиджаке, что и встречался со своей девушкой? Наверное, не надо. Это так естественно для многих у нас. Стало быть, и платочек в тот день тоже пошел с ним на работу. А на работе у Ван Ваныча была другая начальница – величина настолько крупная, что в ее подчинении находился не только сам Ван Ваныч, но еще и старик-подсобник Пан Панкратыч, да еще один молодой специалист мужского пола. И начальница эта, названная родителями (давно, правда) Варварой, хранила в своей душеньке воспоминания о делах минувших. О том, как Ван Ваныч только пришел в ее отдел и был такой молоденький, хорошенький, но нерешительный. А она сама была тоже такая молоденькая, хорошенькая и нерешительная, и в подчинении у нее только и был Пан Панкратыч, тогда еще бывавший иногда трезвым. Не переборол тогда Ван Ваныч свою нерешительность. Сломал всю жизнь Варваре-начальнице, оставил ее одной-одинешенькой на весь белый свет. Но прощала она, и даже премии Ван Ваныч получал регулярно, особенно раньше, до новых времен. А тут платочек, оказавшийся на столе Ван Ваныча, кагда тот доставал бумажник. Хотел, наверное, положить в него отданную молодым специалистом пятерку. Это как гром среди ясного неба, как звонок из главка среди мирного шелестения в голове бумажек. А тут еще и помада, с платочка попавшая на массу важных документов. Короче говоря, документы понесли на подпись большому начальнику. Тот выразил удивление, а после надлежащего объяснения – и недовольство небрежностью на рабочих местах. Ну и проводящееся тогда повышение окладов, которые утверждались в этот день, героя нашего не затронуло никаким боком. А цены на мебель – на сто процентов вверх. А мясо – на рынок будьте добры. Ни двуспальной кровати, ни мало-мальски праздничного обеда.

Вот так и случилось, что вечером все того же злополучного дня, когда была жуткая оттепель, Ван Ваныч оказался сидящим на подоконнике в своей комнате, а рядом сидела Любаша, а у ног, поближе к батарее, Маша, и все трое были грустны. И дети Ван Ваныча и Любы часто плакали и выросли хмурыми, совсем неромантичныи людьми.

– Так какая же мораль последует? – спросит взыскательный читатель. А мораль такова: не обижайте по пустякам даже очень мелких начальников. За их спинами могут стоять другие живые люди.

– А оттепель! Где оттепель? Нету оттпели! – опять воскликнет читатель и будет снова тысячу раз прав. Нет оттепели. Нет и не будет. Не ждите. Бог подаст, а не царь. Правильно, Ван Ваныч? А?! Чего молчишь?

– Пра-авильно.

Афоризмы

Люди любят смотреть, как тонут другие. Это придает им уверенности

Лучше ничего не делать, чем делать ничего.

Под лежачий камень вода не течет, а змея заползает.

Человек, который не отличает белое от черного, выбирает серое. А серое легче испачкать до черного, чем отмыть до белого.

Неудача – это возможность начать заново, но не более того.

Сильными людей и компании делает конкуренция умов

Что бы такое придумать, чтобы не было радостно понапрасну?

Иногда даже умение плавать не мешает утонуть.

Держаться за бревно, которое плывет к водопаду, опасно.

Чем больше вопросов, тем короче ответ

Бывает, человек не замечает препятствий по причине слепоты. Так тоже иногда становятся героями.

Порох придумали не слабые и трусливые, а умные и терпеливые

Нас хотят поссорить? Значит, нас боятся!

Сила тяжести жизни стремится превратить каждую судьбу в афоризм

Любовь – это когда смотрят не друг на друга, а в одну сторону

Если все время заметать пыль под ковер, то бульдоги, которые под ним грызутся, рано или поздно чихнут.

Жизнь – потрясающий скульптор. Главное, чтобы у человека хватило силы проявить слабость. Тогда она сделает из него то, чем он является на самом деле. Иногда получается шедевр.

Родина полыхает. А они прикуривают.

Обманывают тех, кто ожидает большего. Те, кто ничего не ждет – обманываются сами.

Реформы – как бег. Важно правильно выбрать темп.

Что сказала мышь, когда попала на корпоратив: «Какие возможности-и-и-и-и…»

Хочешь быть королем – собери свою рать.

На круглой Земле может случиться так, что усердно понукаемый начинает дышать в затылок погонщику.

Неопытной молодой медсестре можно простить любую боль именно за ее молодость

Многим людям важно то, что они думают, а не то, что они понимают

Люди – это муравьи, скребущиеся о базальтовую глыбу собственной природы. Расколоть эту глыбу способна только чуждая, не человеческая, не муравьиная сила.

Судьба всякой власти – состариться в одиночестве и умереть тихо, как сухой лист. Если, конечно, у нее хватает ума не сопротивляться судьбе.

Опытные люди знают, что самый счастливый смех – смех сквозь слезы. Поэтому смеются над тем, что заставляет плакать.

…на каждого человека «длинной воли» найдется не один человек с «длинной памятью», и это будет – электронная память.

Если бы власть и политика не вторгались так бесцеремонно в жизнь большинства людей, это большинство вообще бы не думало о власти и политике. Беда в том, что люди обычно и идут во власть, чтобы вмешиваться в дела других людей.

У Черного Лебедя красная кровь

Публикация в интернете – это как след ракушки в известняковых отложениях. Бумажная книга – это, по крайней мере, место на музейной полке.

Это было бы смешно, если бы было в первый раз

На воре – шапка горит. А политику война язык жжет.

янв. 2022

Некоторые думают, что если отпилить сук, на котором сидишь, то не упадешь, а полетишь

04.03.22