Читать книгу: «Осколки Первого Света»
ГЛАВА 1. «БЕЛЫЙ ГЛАЗ»
ПРОЛОГ: «ТЫСЯЧУ ЛЕТ НАЗАД»
Свет в те времена не падал сверху. Он не знал, что такое тень, отбрасываемая предметом, ибо сам был и предметом, и пространством, и законом, этот предмет очерчивающим. Первое Солнце Авэрна не висело в пустоте — оно было пустотой, заполненной теплом, и теплом, осознавшим себя миром. Его лучи являлись не фотонами, а волей, его тепло — не излучением, а любовью, а его редкая, почти немыслимая тень — смертью, столь же естественной, сколь и благой, ибо всякая жизнь, зажжённая Солнцем, имела право когда-нибудь угаснуть в его объятиях.
И вот это Солнце убили.
История, которую пересказывают шёпотом, всегда тянется к громким звукам: к треску ломающейся тверди, к вою разрываемой плоти вселенной, к предсмертному крику божества, от которого глохнут звёзды. История лжёт. Громкие звуки — для тех, кто не понимает тишины. А тишина в момент конца Первого Света стояла такая, что в ней можно было расслышать, как у человека, занёсшего оружие, скрипнула кожа на костяшках пальцев.
Комната не была комнатой. Она была точкой перехода, местом, где воля Солнца встречалась с материей, которую оно породило. Стены здесь дышали, пол помнил шаги, а воздух имел вкус — сладковатый, с горьким послевкусием, как у перезрелой ягоды, которую вот-вот тронет гнильца. Здесь не было алтарей, идолов или священных письмён. Первое Солнце не требовало поклонения. Оно просто было.
В комнате стояли двое. Один держал оружие. Нет, не меч, не копьё, не молнию, закованную в рукоять. Оружие выглядело как короткий жезл из чёрного, не отражающего света камня, настолько старого, что он казался вырезанным из самого понятия «конец». Жезл не предназначался для убийства смертных. Его создали для того, чтобы прервать.
Второй человек стоял напротив, и в его фигуре не было страха. Усталость — да. Страха — нет. Лиц его мы не видим. Важно не это. Важен голос.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил тот, что без оружия. Голос звучал не громче дыхания, но вибрировал в каждой молекуле этой внепространственной комнаты. Это был не допрос. Это была констатация. Попытка заставить другого произнести правду вслух, чтобы она стала реальной не только для него одного.
Тот, что с жезлом, не колебался. Его рука была тверда. Глаза, если бы мы могли их видеть, смотрели бы не на собеседника, а сквозь него — в ту точку будущего, где этого собеседника и всего, что он собой олицетворял, уже не будет.
— Да, — ответил он. Одно слово. Простое. Страшное своей окончательностью.
— Тогда ты понимаешь, — продолжил первый, и в его голосе прорезалась нотка, похожая на скорбь, — что это не закончится. Ты разбиваешь целое. Осколки будут резать вечно. Ты не остановишь боль. Ты умножишь её на тысячу.
Человек с оружием не ответил сразу. Он взвесил в руке жезл. Не для того, чтобы примериться, а словно прощаясь с его тяжестью.
— Боль, — произнёс он наконец, и голос его был сух, как песок в часах, где кончился песок, — лучше, чем ложь. Свет лгал нам. Он счёл нас ошибкой. Ошибки исправляют. Я не убиваю. Я освобождаю нас от приговора.
— Ты берёшь приговор на себя.
— Я беру ответственность. Разницу ты поймёшь. Позже. Если выживешь.
Движение не было ни быстрым, ни эффектным. Убийца просто разжал пальцы.
Жезл не упал. Он остался висеть в воздухе, и от его чёрной поверхности пошла единственная, тончайшая, ослепительно белая трещина. Она была беззвучной. Тишина в комнате стала ещё глубже — такой бывает тишина в сердце урагана. А потом Первое Солнце, которое было везде и во всём, вздрогнуло.
Это не передать словами. Представьте, что каждая клетка вашего тела одновременно вспомнила, что она смертна. Что тепло, бывшее фоном вашего существования, вдруг стало чужим, а потом и вовсе начало уходить, как вода в песок. Что свет, который был не снаружи, а внутри самой сути вещей, лопнул, и осколки этого внутреннего света полетели в темноту, которой раньше просто не существовало.
В комнате — теперь уже просто в груде камня, теряющей свою внепространственную природу, — остались двое. Один стоял с пустыми руками, и лицо его было белым, как та трещина. Второй — тот, что предупреждал, — опустился на одно колено. Не от слабости. От горя.
Вокруг них, в наступающей тьме, прорезанной тысячью умирающих, разлетающихся искр, рождался новый мир. Мир Авэрн. Мир Осколков. Мир, в котором каждый камень, засветившийся в чьих-то руках, будет помнить не тепло творца, а холод этого мгновения.
Тысяча огней понеслась в пустоту.
И каждый из них был уверен, что именно он — целое.
---
ГЛАВА 1. «БЕЛЫЙ ГЛАЗ»
Пепел в Серой Кромке пах не так, как везде. В других местах — так говорили заезжие торговцы, сплёвывая под ноги лошадям, — пепел пахнет гарью, концом и горем. Здесь, на границе Империи Солар, где горы подпирали небо острыми, вечно озябшими плечами, пепел пах каменной пылью и старой, пережжённой глиной. Словно сама земля здесь была устроена так, чтобы поглощать любую беду, перемалывать её в своей каменистой утробе и выдавать обратно в виде серой, одинаковой для всех пыли.
Эйн Дарро знал этот запах с детства. Знал, как знают цвет материнских глаз или скрип третьей ступени крыльца. В посёлке, прилепившемся к склону, как ласточкино гнездо, жгли много: уголь в кузне, сухой навоз в печах, старые тряпки, отслужившие свой век. Запах пепла был фоном. Нормой. Тем, на что перестаёшь обращать внимание, пока оно не изменится. Сегодня он изменился. Но до этого было ещё далеко.
Утро начиналось с грохота. Молот в руке Эйна опускался на раскалённую полосу железа с размеренностью метронома, который немного спешит. Бум. Бум. Бум-бум. Звук был тяжёлый, плотный, он наполнял маленькую кузницу от земляного пола до закопчённых балок потолка, вытесняя оттуда всё остальное: мысли, тревоги, остатки сна. Эйну это нравилось. В грохоте молота не было места тому, что он видел левым — нормальным, карим — глазом.
Правый же глаз, затянутый с рождения белёсой плёнкой, видел другое. И от этого не спасал никакой грохот.
— Эйн! — голос Марта, хозяина кузницы, перекрыл даже звон металла.
Эйн остановил молот, не донеся его до подковы. Железо под ним дышало жаром, истекало алым, переходящим в густой вишнёвый. Он поднял взгляд.
Март стоял в дверях, протирая руки ветошью, чёрной от вековой копоти. Это был кряжистый мужик с плечами, способными, казалось, развернуть гору, и лицом, на котором время оставило не морщины, а трещины. Над его головой, чуть выше линии седых, опалённых волос, висели слова. Они не были написаны краской или выжжены в воздухе. Они просто были — тихие, светящиеся, не имеющие отношения к тому свету, что лился из горна.
«Март. Долг. Страх».
Эйн скользнул по ним взглядом и тут же отвёл карий глаз в сторону. Привычка. Давняя, как шрам на ладони от неудачного падения в детстве. Он не знал, что означают эти слова. Он вообще не был уверен, что их кто-то, кроме него, видит. В детстве, попытавшись рассказать матери про сияние над головой кузнеца, он получил лишь полный ужаса взгляд и строгий наказ никому и никогда об этом не говорить. Мать умерла через год. От горячки. Над её кроватью тогда висело только одно слово: «Устала». Он не пытался больше ни с кем делиться. Решил, что это просто его личное уродство, довесок к бельму на глазу. Мир для него был немного бракованным, вот и всё.
— Чего? — отозвался он, опуская молот на край наковальни.
— Патруль, — коротко бросил Март, кивая в сторону распахнутых ворот кузницы. — Имперский. Идут.
В голосе кузнеца не было тревоги. Скорее, привычная, усталая настороженность, с какой собака смотрит на приближающуюся грозу: вроде и не в первый раз, а всё равно неуютно.
Эйн вытер пот со лба рукавом и вышел из-под навеса кузницы в серый, пыльный свет главной — и единственной — улицы Серой Кромки.
Их было пятеро. Всадники на низкорослых, мохноногих горных лошадках, чья шерсть была такого же серого оттенка, что и всё вокруг. Доспехи — лёгкие бригантины с выбитым на груди знаком Империи Солар: круг, разделённый пополам прямой линией. Свет и Порядок. Так это называлось в имперских указах, которые зачитывал староста раз в полгода на площади. Эйн всегда думал, что значок больше похож на монету, разрубленную надвое, но вслух, разумеется, этого не говорил.
Командир ехал первым. Высокий, поджарый мужчина с бледным, словно никогда не видевшим солнца лицом и аккуратной, тёмной бородкой. В отличие от своих людей, выглядевших помятыми после долгой дороги, он сидел в седле прямо, как копьё, которое носило его имя. Эйн скользнул по нему взглядом — обоими глазами.
И замер.
Карий глаз видел имперского офицера: надменного, с холодными рыбьими глазами, чистого, неестественно опрятного для этих гор. Белый глаз видел другое. Над головой всадника, прямо над его форменной шапкой с имперским знаком, горели слова. Но не такие, к каким Эйн привык за девятнадцать лет.
Обычно слова были простыми. Имена. Качества. Чувства. То, что составляет суть вещи или человека, её неизменное ядро. «Март. Долг. Страх». Это было понятно. Кузнец был должен денег имперской казне, кузнец боялся не расплатиться. Истина.
Здесь было иначе.
Над командиром патруля, выжженные в воздухе холодным, чуть мерцающим светом, висели два слова: «Предатель. Сегодня ночью».
Эйн моргнул. Отвёл взгляд, посмотрел снова. Слова не исчезли. Они пульсировали, как живое предупреждение. Это было не описание сути. Это был… приговор? Пророчество? Он не знал. Его дар никогда раньше не показывал ему будущего. Только правду настоящего. Но какая правда была в слове «сегодня ночью», если сейчас ещё утро, и патруль только въезжает в посёлок?
Внутри у него всё похолодело, хотя от горна за спиной всё ещё тянуло жаром.
— Эйн! — снова окликнул Март, уже громче. — Чего встал как вкопанный? Подкову греть иди. Не видишь, у них конь хромает?
Эйн заставил себя отмереть. Сделал шаг назад, в тень кузницы, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.
«Ничего не делай. Просто ничего не делай. Это не твоё дело».
Он повторял это про себя, как мантру, раздувая меха. Пламя в горне взревело, жадно набросившись на уголь. Не твоё дело. Он — помощник кузнеца. Сирота. Уродец с белым глазом, над которым посмеиваются дети и которого сторонятся взрослые. Его дело — гнуть железо, а не разгадывать небесные письмена над головами имперских офицеров.
Он доделал подкову. Принял заказ от одного из солдат — заменить сбитую подкову на лошади командира. Солдат был молодой, белобрысый, с испуганными, бегающими глазами. Над ним белый глаз Эйна прочитал: «Страх. Тоска. Дом». Обычные слова. Человеческие.
Командир спешился у дома старосты, не удостоив кузницу и взглядом. Звали его, как узнал Эйн из обрывков разговоров солдат, капитан Ренвальд. Прибыл с плановой проверкой налоговых книг и для «поддержания имперского порядка в приграничье». Говорил он отрывисто, глядя не на людей, а сквозь них, словно общался не с жителями посёлка, а с досадной помехой на пути к чему-то более важному.
Весь оставшийся день Эйн работал как автомат. Молот — вверх, молот — вниз. Железо гнулось, визжало, подчинялось. Он выполнял заказы, перебрасывался парой слов с Мартом, выпил кружку ледяной воды из ведра. А перед глазами стояли те два слова. «Предатель. Сегодня ночью».
К ночи небо над Серой Кромкой затянуло облаками, плотными и низкими, как ватное одеяло. Звёзд не было. Луны не было. Только тьма, густая, почти осязаемая, и холод, выползающий из расщелин в скалах. Посёлок затих рано. Имперцы разместились на постой в доме старосты — единственном двухэтажном строении с каменным первым этажом. Староста, грузный мужик по имени Тобин, с женой и двумя дочерьми, перебрался в летнюю пристройку.
Эйн лежал в своей каморке при кузнице, на жёстком топчане, застеленном бараньей шкурой, и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу — ни в зрячем, ни в слепом. Тишина стояла неестественная. Даже вездесущие собаки попрятались.
Он услышал первый крик, когда тьма за окном стала уже не просто отсутствием света, а чем-то имеющим вес и объём.
Крик был женский. Высокий, захлёбывающийся, полный не боли, а беспомощного, животного ужаса. Он прорезал тишину, как нож — гнилую ткань, и тут же стих, будто его заткнули. Эйн вскочил с топчана, сердце бешено заколотилось о рёбра.
Он бросился к окну — маленькому, затянутому мутной пылью, — и выглянул наружу.
Дом старосты горел.
Пламя было не обычным. Оно не было оранжевым или красным. Оно было белым. Ослепительно, неестественно белым, с голубоватым, ледяным отливом. Светоносное пламя. Магический огонь, который мог вызвать только тот, у кого есть осколок Первого Света или… доступ к запрещённой магии. Огонь пожирал старые, сухие брёвна с жадностью, которая не имела ничего общего с обычным горением. Он лизал стены, вырывался из окон, и в его беззвучном, яростном сиянии метались чёрные тени.
Эйн видел, как от дома бегут люди. Солдаты. Он узнал белобрысого парня — тот бежал без оружия, в одной рубахе, с искажённым ужасом лицом. За ним — ещё двое. Они не пытались тушить пожар. Они просто бежали прочь, в темноту, подальше от этого жуткого белого света.
Капитана Ренвальда среди них не было.
Эйн стоял у окна, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами. Он смотрел на горящий дом. Смотрел на белое, святотатственное пламя. И видел, как рушится крыша, как летят искры в равнодушное небо. Он знал, что в доме, в летней пристройке, семья старосты. Жена Тобина, полная, добрая женщина, всегда дававшая ему лишнюю краюху хлеба. И две девчонки, младшая из которых, рыжая Лив, только вчера показывала ему найденный в ручье красивый камешек.
Он мог бы что-то сделать. Не погасить огонь — это было выше человеческих сил. Но он мог бы рассказать. Днём. Когда увидел слова над головой капитана. Подойти к старосте, к Марту, к кому угодно и сказать: «С этим человеком что-то не так. Я это вижу». Над ним бы посмеялись. Его бы отругали. Может, даже выпороли за клевету на имперского офицера. Но он мог бы попытаться.
Он не попытался. Он решил, что это не его дело.
Эйн смотрел на огонь, который сжигал не его дом, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, разрастается ледяная, чёрная пустота. Не страх. Не горе. Пустота. Место, где должно было быть действие, решение, поступок. Место, которое он сам выскоблил своим молчанием.
Он отвернулся от окна, когда крыша рухнула окончательно, подняв в воздух фонтан белых искр. Оделся. Вышел из каморки. В кузнице было темно и холодно, горн давно погас.
Снаружи уже собирался народ. Люди стояли молча, прижавшись друг к другу, и смотрели на догорающий остов дома. Свет белого пламени делал их лица похожими на лица мертвецов — выбеленными, с чёрными провалами глаз и ртов. Кто-то тихо плакал. Кто-то молился — не Имперскому Свету, а старым, горным богам, чьи имена здесь помнили лучше, чем имена имперских наместников.
Капитан Ренвальд стоял чуть поодаль, в окружении своих людей. Он был полностью одет, в доспехе, с мечом на поясе. Его лицо было спокойным и сосредоточенным. Ни тени скорби или удивления. Он смотрел на пожар, как смотрят на хорошо выполненную работу. Или на досадную, но неизбежную помеху.
Эйн поймал его взгляд. Ренвальд скользнул по нему равнодушно, как по пустому месту, и отвернулся. Над его головой, в свете догорающего дома, слова «Предатель. Сегодня ночью» всё ещё висели, но теперь они были тусклыми, словно исполнили своё предназначение и угасали, как и сам пожар.
Эйн перевёл взгляд на пепелище.
«Ничего не делай. Это не твоё дело».
Он повторял это всю жизнь. И сейчас, глядя на то, во что превратился дом старосты и его семья, он понял простую, как удар под дых, вещь. Его молчание — это тоже выбор. Его бездействие — это тоже действие. И за это действие теперь платят другие. Пепел в Серой Кромке пах не так, как всегда. Теперь он пах не каменной пылью и пережжённой глиной. Он пах жжёной плотью и горем, которое не сможет перемолоть ни одна земля в мире.
Эйн Дарро стоял в толпе, смотрел на руины и впервые в жизни жалел, что он — не просто уродец с белым глазом. Что он — тот, кто видит правду. И что он ничего, ничего с этой правдой не сделал.
В толпе, на другом конце площади, стояла женщина. Рыжие волосы, туго стянутые в узел, веснушки на бледном лице, шрам через правую бровь. Она не смотрела на пожар. Она смотрела на Эйна. И взгляд у неё был профессиональный, оценивающий. Взгляд человека, который привык находить в толпе тех, кто отличается. Тех, кто видит то, чего не видят другие.
Она заметила его белый глаз. И то, с каким выражением он смотрел на слова, которых она, конечно, не могла видеть, но чью тяжесть, казалось, ощущала в том, как напряглись его плечи.
Эйн её не заметил. Он ничего не замечал, кроме пепла, оседающего на его сапогах, и холодной, тяжёлой вины, которая поселилась в его груди и, кажется, решила остаться там навсегда.
Ветер с гор принёс запах снега. Даже здесь, на границе, зима никогда не уходила до конца. Она просто пряталась в ущельях, ждала своего часа, чтобы напомнить: тепло здесь — гость, а холод — хозяин. Эйн поёжился и поднял воротник куртки.
Он ещё не знал, что его прежняя жизнь кончилась. Она сгорела этой ночью вместе с домом старосты, вместе с его трусостью, вместе с детством, в котором можно было прятаться за слова «это не моё дело». Он стоял на пепелище своей старой жизни и смотрел, как гаснут последние белые искры. Вторая искра, рыжая и опасная, уже следила за ним из темноты.
ГЛАВА 2. «ЦЕНА МОЛЧАНИЯ»
«Империя Солар говорит: «Свет — это порядок. Тьма — это хаос». Но почему же тогда, когда свет гаснет, первыми гибнут те, кто не умел смотреть в темноту?»
— Из разговора в таверне «Кривой гвоздь», Вольные города
---
Утро навалилось на Серую Кромку тяжёлым, мокрым одеялом. Тучи, всю ночь висевшие над горами, к рассвету спустились ниже, цепляясь рваными краями за острые пики, и теперь сочились мелкой, противной моросью — не дождём даже, а взвесью воды в воздухе, от которой всё становилось серым, липким и безнадёжным. Пепелище на месте дома старосты дымилось до сих пор, хотя с пожара прошло больше шести часов. Белое пламя, сожравшее дерево, камень и плоть, оставило после себя не обычный уголь, а что-то другое — хрупкое, пористое, похожее на кости неведомого зверя, которые рассыпались в пыль от малейшего прикосновения.
Эйн стоял у края пепелища и смотрел на то, что осталось от семьи Тобина. Смотреть было не на что. Только серый прах, перемешанный с мокрой золой, и пара обугленных балок, торчащих из земли, как рёбра из разрытой могилы.
Он не спал. Вернулся в каморку после того, как толпа разошлась, лёг на топчан и пролежал до рассвета, глядя в потолок и слушая, как ветер воет в печной трубе. Сон не шёл — вместо него приходили картинки. Рыжая Лив, показывающая камешек. Жена Тобина, протягивающая краюху. Белое, беззвучное пламя, лижущее стены. И слова над головой капитана Ренвальда. «Предатель. Сегодня ночью».
Он снова и снова прокручивал в голове вчерашний день. Можно ли было что-то изменить? Подойти к старосте и сказать: «Этот человек опасен»? Над ним бы посмеялись. А если бы не посмеялись — что бы изменилось? Патруль всё равно был вооружён, имперский офицер обладал властью, а он, Эйн, был никем. Помощник кузнеца с белым глазом и дурной славой.
Но легче от этих мыслей не становилось. Потому что он знал. Знал и промолчал. И теперь четверо мертвы.
Он потёр лицо ладонями — кожа была сухой и горячей, хотя руки замёрзли. Белый глаз, как всегда после бессонной ночи, слегка ныл — тупая, глубинная боль где-то за глазницей, словно само глазное яблоко пыталось втянуться внутрь черепа, подальше от света. Он уже привык к этой боли. Как привык к словам, которые видел.
Сейчас над пепелищем не было ничего. Белый глаз смотрел на руины и видел пустоту — ни имён, ни сути, ни отголосков. Смерть стирала всё. Даже для его дара.
— Эйн!
Голос Марта прозвучал глухо, словно из-под воды. Эйн обернулся. Кузнец стоял в нескольких шагах, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был потерянный. Обычно Март казался несокрушимым, как наковальня, на которой работал. Сейчас он выглядел старым, уставшим и напуганным.
— Чего? — отозвался Эйн.
— Патруль… — Март сплюнул в сторону, но слюна вышла густая, с примесью угольной пыли. — Капитан ихний, Ренвальд, собирает народ на площади. Говорит, следствие будет. Виновного искать.
В груди у Эйна что-то оборвалось и ухнуло вниз, в холодную пустоту.
«Виновного».
Он знал, кто виновен. Знал, что капитан не будет искать себя.
— Идём, — бросил Март. — Надо быть. Не придёшь — хуже будет.
---
Площадь перед сгоревшим домом старосты была единственным ровным местом в Серой Кромке, если не считать рыночного пятачка у восточных ворот. Сейчас она была забита народом. Весь посёлок, от грудных младенцев до древних старух, выполз на холод, под моросящую взвесь, чтобы услышать, что скажет имперский офицер. Люди жались друг к другу, кутались в плащи, шали и просто тряпьё, намотанное поверх обычной одежды. Разговаривали вполголоса, и от этого множества тихих голосов над площадью стоял ровный, тревожный гул, похожий на звук пчелиного роя перед бурей.
Капитан Ренвальд стоял на деревянном помосте, который в обычные дни использовали для объявления налоговых указов и зачитывания имперских эдиктов. Он был в том же доспехе, что и вчера, — лёгкая бригантина с выбитым знаком Империи Солар, кругом, разделённым пополам. Только теперь на его плечи был наброшен белый плащ с капюшоном — знак того, что он выступает не просто как офицер, а как представитель Светоносного Престола. Плащ был чистым, неестественно белым среди серости и копоти, и это казалось неправильным. Оскорбительным.
Рядом с капитаном стояли двое его солдат. Тот самый белобрысый парень, которого Эйн видел вчера у кузницы, и ещё один — постарше, с лицом, изрытым оспой, и глазами, в которых не было ничего, кроме усталой злобы. Белобрысый смотрел в землю. Оспинный смотрел на толпу так, словно прикидывал, кого первым ударить, если начнётся бунт.
Эйн встал в задних рядах, прижавшись спиной к стене какого-то сарая. Отсюда было плохо видно, но хорошо слышно. Белый глаз он прикрыл — не из-за боли, а по привычке. Когда он смотрел на людей белым глазом, слова над их головами отвлекали, мешали сосредоточиться на обычном зрении. А сейчас ему нужно было видеть и слышать всё.
— Жители Серой Кромки, — начал Ренвальд.
Голос у него был такой же, как вчера: сухой, чёткий, без интонаций. Так говорят люди, которые не сомневаются в своём праве говорить.
— Сегодня ночью в вашем посёлке произошло чудовищное преступление. Убит имперский староста Тобин и его семья. Сожжены заживо магическим огнём. Это не просто убийство. Это — акт ереси. Вызов Империи Солар и самому Свету.
Толпа загудела громче. Кто-то всхлипнул. Кто-то выругался сквозь зубы.
— Империя не оставит это без ответа, — продолжал Ренвальд, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию — холодное, жестокое удовлетворение. — Виновный будет найден. И наказан по всей строгости закона.
Эйн смотрел на капитана обоими глазами. Над его головой, чуть выше белого капюшона, всё ещё висели вчерашние слова: «Предатель. Сегодня ночью». Но теперь они были тусклыми, едва различимыми, словно написанные выцветшими чернилами на старой бумаге. Истина, которая уже сбылась.
— У меня есть основания полагать, — Ренвальд сделал паузу, обводя толпу взглядом, — что преступник находится среди вас. И я намерен найти его до заката.
Толпа ахнула. Не дружно, а волнами — сначала те, кто стоял ближе, потом задние ряды. Эйн почувствовал, как холод, и без того пробиравший до костей, стал ещё на градус ниже.
— Всем жителям предписывается оставаться в посёлке до окончания следствия. Любая попытка покинуть Серую Кромку будет расценена как признание вины. Мои люди начнут допросы немедленно. Тот, кто скрывает информацию, — соучастник. Соучастников ереси ждёт та же участь, что и еретиков.
Он замолчал. Тишина на площади стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. А потом Ренвальд поднял руку и указал куда-то в толпу.
— Начать я хочу с человека, который давно вызывает вопросы у благочестивых жителей этого посёлка. С человека, чьи занятия находятся на грани дозволенного Светом. С человека, которого вчера видели рядом с домом старосты незадолго до пожара.
Эйн проследил за его взглядом. Толпа расступилась, как вода перед носом лодки, и в образовавшемся проходе остался стоять один человек.
Старый Пэт.
Знахарь.
---
Пэту было за шестьдесят, а может, и за семьдесят — он сам не знал точно. В Серой Кромке он появился лет двадцать назад, пришёл с юга, из Вольных городов, и остался. Лечил травами, принимал роды, вправлял вывихи, заговаривал зубную боль. Денег почти не брал — брал едой, тканью, иногда старой одеждой. Жил в покосившейся хибаре на западном краю посёлка, держал козу и трёх кур, никому не мешал.
И все эти двадцать лет его подозревали в тенемагии.
Не потому, что были доказательства. А потому, что он был другим. Слишком тихим. Слишком много знающим о травах, которые не растут в этих горах. Слишком удачливым в лечении — его пациенты выздоравливали чаще, чем у других знахарей. А ещё он никогда не ходил в храм Света — маленькую часовенку, которую имперский наместник построил пять лет назад на восточном краю посёлка. Говорил, что Свет у него внутри, а камням кланяться не обучен.
Этого было достаточно.
Эйн смотрел на Пэта. Старик стоял, выпрямившись, несмотря на годы и больную спину. Его лицо, изрезанное морщинами, как кора старого дуба, было спокойным. Только руки, сложенные на навершии посоха, чуть подрагивали — но, может быть, от холода.
Белый глаз Эйна видел над головой знахаря слова. Они были простыми и страшными в своей простоте: «Пэт. Невиновен. Страх. Достоинство».
«Невиновен».
Эйн знал это и без белого глаза. Знал, потому что Пэт лечил его мать перед смертью, и не взял за это ни монеты, ни даже курицы. Знал, потому что старик всегда был добр к нему — не жалостливо, а ровно, как к равному. Единственный во всём посёлке, кто никогда не смотрел на белый глаз Эйна с брезгливостью или страхом.
И теперь этот человек стоял перед толпой, обвинённый в том, чего не совершал, и молчал. Потому что что он мог сказать? Против слова имперского офицера слово деревенского знахаря не весило ничего.
— Пэт, сын Марены, — произнёс Ренвальд официальным тоном. — Ты обвиняешься в использовании запрещённой тенемагии, повлёкшем за собой смерть четырёх подданных Империи. Что ты можешь сказать в своё оправдание?
Пэт медленно поднял голову. Его глаза — выцветшие, голубые, почти прозрачные — встретились с глазами капитана.
— Я не делал этого, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я не владею тенемагией. Я никому не желал зла.
— Свидетели видели тебя вчера вечером у дома старосты, — отрезал Ренвальд. — Ты отрицаешь это?
— Я ходил к старосте, — спокойно ответил Пэт. — У его младшей дочери был жар. Я принёс отвар ивовой коры. Отдал жене старосты и ушёл. Это было за час до заката. Многие видели меня.
— Многие видели тебя у дома, — повторил Ренвальд с нажимом. — А пожар начался ночью. Кто докажет, что ты не вернулся?
В толпе зашептались. Эйн слышал обрывки: «…всегда был странным…», «…не ходит в храм…», «…а помните, у кузнеца корова поправилась после его трав? Не иначе как…».
Страх делал своё дело. Люди, ещё вчера здоровавшиеся с Пэтом и бравшие у него мазь от больных суставов, сейчас смотрели на него как на чужого. Как на угрозу. Потому что признать невиновность Пэта означало усомниться в словах имперского офицера. А это было опасно. Гораздо опаснее, чем пожертвовать одним старым знахарем.
Эйн почувствовал, как внутри закипает что-то горячее, вязкое, похожее на расплавленный свинец. Это была не ярость — до ярости он ещё не дорос. Это было отвращение. К себе. К толпе. К капитану, который стоял на помосте и смотрел на всё это с выражением скучающего хирурга, вскрывающего очередной нарыв.
— Доказательств твоей невиновности нет, — подвёл итог Ренвальд. — А обвинение серьёзное. Ты будешь задержан до прибытия имперского инквизитора. Он проведёт дознание по всей форме.
По толпе пробежал вздох облегчения. «По всей форме» — это означало пытки. Имперские инквизиторы не утруждали себя долгими расспросами. У них были способы заставить говорить даже мёртвых, не то что старого знахаря. И никто не сомневался, что Пэт «признается». В чём угодно.
— Уведите его, — бросил Ренвальд солдатам.
Оспинный шагнул к Пэту, грубо схватил за плечо. Старик покачнулся, но устоял. Белобрысый парень замешкался, глядя на знахаря с каким-то странным выражением — не то вины, не то страха. Эйн поймал его взгляд и вдруг понял: белобрысый знает. Не всё, но достаточно, чтобы понимать — капитан лжёт. Но он ничего не скажет. Потому что он — солдат. А солдаты выполняют приказы.
Пэта повели. Толпа расступалась перед ним, как перед прокажённым. Кто-то сплюнул под ноги. Кто-то отвернулся. Женщина, у которой Пэт принимал роды прошлой весной, закрыла лицо руками и заплакала — но не вмешалась.
Эйн смотрел на это и чувствовал, как свинец внутри становится горячее.
Он мог бы выйти вперёд. Мог бы сказать: «Я видел. Я знаю, кто настоящий предатель». Мог бы спасти старика.
И умереть.
Потому что капитан Ренвальд не позволил бы свидетелю своих преступлений разгуливать на свободе. Эйна бы обвинили в соучастии, в клевете на офицера, в тенемагии — да в чём угодно. И казнили бы рядом с Пэтом. Или вместо него.
«Ничего не делай. Это не твоё дело».
Старая мантра. Старая, трусливая, удобная мантра, которая вчера стоила жизни семье старосты, а сегодня будет стоить жизни знахарю. А завтра? Кто будет завтра?
Эйн развернулся и пошёл прочь с площади. Ноги несли его сами, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места, от этих людей, от самого себя.
---
Рынок в Серой Кромке располагался у восточных ворот — несколько крытых прилавков, сложенных из грубого горного камня, да пяток телег, на которых заезжие торговцы раскладывали свой товар. В обычный день здесь было шумно, пахло пряностями, кожей и сушёной рыбой, сновали покупатели, кричали зазывалы. Сегодня рынок был почти пуст. Только пара местных баб торговала вяленым мясом и прошлогодними яблоками, да одинокий тележник с юга, застрявший в посёлке из-за распоряжения Ренвальда, угрюмо перебирал свой товар — связки верёвок, ножи, глиняную посуду, карты горных перевалов.
Эйн остановился у телеги, сам не зная зачем. Просто чтобы перевести дух. Прислонился спиной к холодному камню прилавка и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Пэта — спокойное, обречённое, полное того самого достоинства, которое белый глаз высветил над его головой.
