Читать книгу: «Вопреки»

Я проснулся около полудня. В квартире никого не было. Это я понял по тому, что в прихожей не горел свет, а с кухни не веяло ароматом свежего крепкого кофе, который папа обычно пил пока не надоест. Из постели мне совершенно не хотелось вылезать: мне было так уютно лежать под большим хрустящим одеялом, что казалось, ничто не способно было лишить меня этого удовольствия.

«Привет, я сегодня с 13:00 свободна!»

Вот же чёрт, я совсем забыл, что договорился погулять с Дашей. Я вообще не представляю, как ей смотреть в глаза, зная, что уже вечером я перееду из страны навсегда! Да, я, как последний придурок, ей ещё ничего не сказал… и не знаю, смогу ли.

«Привет. Хорошо. Куда пойдем?»

«У тебя возле дома есть классное кафе. Туда?»

«Не вопрос! Жду тебя к 14:00 :) »

Вообще, это был большой вопрос, ведь как ей сказать всё то, что я собирался, я совершенно не представлял. Конечно, нужно быть полным кретином, чтобы, например, сказать, что я уезжаю учиться, потому что с учёбы когда-нибудь да возвращаются. Врать тоже не хотелось, но правда меня пугала сильнее, чем сам переезд. Я уже однажды предал Дашу и не хочу предавать её ещё раз. Тогда она меня простила, но это не значит, что простит и в этот раз. Но думать об этом сейчас было бы сравни самоубийству.

Умывшись, я зашёл на кухню, найдя на плите медленно остывающую турку. Уже предвкушая вкусный кофе, я прислонился к подоконнику, как сильный порыв ветра распахнул приоткрытое окно и оно, ударившись о нишу, снесло турку, а заодно и меня с подоконника. Мои серые спортивки тут же пропитались тёплым кофе, а молочные обои на стене разукрасились коричневыми каплями.

Что ж, оставаться без кофе я всё равно не планировал! И решив позавтракать в ближайшей кофейне, я направился в свою комнату, закинув по пути грязные вещи в стиральную машину. «Вот чёрт», – подумал я и вернулся к ней. Это же были мои последние штаны в доме! И что же мне надеть? Весьма интригующий момент… Я стоял несколько минут в раздумьях над стиральной машиной и пытался поймать хоть какую-нибудь мысль за хвост. Точно! Возьму у папы! Тем более эти вещи смогут стать хоть какой-то физической заменой моей семьи в Рупрехте.

Ах да, я же не сказал, куда переезжаю! Что ж, мы жили в одной из мировых столиц, и мой переезд был глобальным. Я переезжал в своенравную страну Рупрехт, в её столицу город Рэй. Вообще, у нас в соседнем с Рэйем городе Иве есть таунхаус, но папа уверен, что пока мне опасно там находиться, поэтому он купил мне двухкомнатную квартиру в Рэйе. Почему опасно? Расскажу об этом позже, но история весьма занятная.

Я посмотрел на часы, была половина первого. Вот же чёрт! Уже половина первого, а я все ещё сижу дома и без кофе! Кошмар! Я быстро натянул на себя вещи и направился в прихожую.

– Барни, поторопись, а то не возьму тебя с Дашей гулять! – Воскликнул я, когда Барни вновь ушел есть на кухню. Знатный обжора! Только попробуй вовремя не накормить, он тебе устроит и штурм памяти, и землетрясение совести! – Барни! – Крикнул я, надев кеды. – Меня Марта убьет, что я в обуви по дому хожу, – недовольно заворчал я, зайдя на кухню. – Пойдем, потом доешь! Вот уеду я сегодня, папа тебя так ждать не будет! – Пыхтел я, оттаскивая Барни за ошейник от миски в коридор.

Да, Барни со мной не ехал, и я не представлял, как я с ним расстанусь! Пять лет мы прожили душа в душу, делив каждый кусок друг с другом, а уже завтра я не буду уворачиваться от слюнявых поцелуев и не буду устраивать пробежки за каждой новой собакой… Становилось так тоскливо от этой мысли, словно часть меня медленно переставала существовать, оставляя взамен себя лишь черствую пустоту. Барни появился у нас совершенно случайно, но я так рад этому случаю, что не представляю нашей, а особенно своей, жизни без него.

Дело было накануне папиного дня рождения. Папа, как всегда, задерживался на работе, а его ужин уже в десятый раз подогревался в микроволновке.

Вообще, повар из меня был так себе, но единственное, что я научился готовить за то лето у бабушки, – мясо по-французски, чем постоянно угощал папу. Я уж не знаю, какой выдержки ему стоило первое время есть мою почти горелую бурду и не кривиться, но как только я научился не нарушать все тонкости, так блюдо заходило на ура (я просто все ещё думаю о завтраке, поэтому так часто отвлекаюсь на еду).

Ну так вот, папа задерживался, а я смотрел цену на шпицев и корги в нашем городе. Вообще, в детстве папа мне устроил целый зоопарк, когда мы жили в загородном доме. У меня был кролик Омлет, хомяк Плуто, кошка Груша и даже курица Арина, которую я стащил в контактном зоопарке. Я вообще не представляю, как мне это удалось! Мне было три года, и я с курицей размером с меня как-то умудрился незаметно улизнуть ото всех на экскурсии. И пока все, сбиваясь с ног, искали меня, я благополучно сидел со своей новой подружкой возле нашей машины. Не знаю, заплатил ли папа за курицу или мой громкий визг, как самая противная сирена, и нежелание отдавать ее назад добили смотрителей зоопарка, но назад мы уже ехали втроем.

Но я всегда хотел собаку, чтобы она была такой же неугомонной, как я, и всегда была рядом, когда это нужно. Я слезно клялся папе следить за ней, гулять, мыть и кормить самостоятельно, но папа был непреклонен.

Став взрослее, я забросил эту надоедливую песню про собаку и смирился с тем, что куплю себе настоящего друга, когда стану жить отдельно (раньше для меня это было смешно, но сейчас – нет). Я хотел себе шпица или корги, чтобы это был вечный двигатель, независимо от своего возраста. Я постоянно заходил в зоомагазины и по часу зависал у витрин с собаками, но назад всегда приходил один. Я уважал папино решение, что ему не до собаки в доме, и не хотел нарушать его, как бы мне ни хотелось. Но в тот вечер все изменилось!

Папа позвонил в дверь вместо того, чтобы открыть ее ключами. Выглядел он странно: озабоченно и счастливо одновременно. Куртка была наполовину расстегнута, руки покраснели от мороза, а на манжетах свитера была какая-то детская смесь или пюре.

– Что случилось? – Я смерил папу оценивающим взглядом, когда он закрыл дверь.

– У меня для тебя сюрприз!

– Хороший? Па, ты весь дрожишь! Я сейчас плед принесу!

– Да подожди ты со своим пледом! – Папа расстегнул до конца молнию у куртки. – Ты готов? – Он горящими глазами посмотрел на меня, явно предвкушая реакцию.

– Не уверен…

Папа убрал руки от груди, аккуратно взяв пищащий комочек под задние лапы. Я искрящимися глазами посмотрел на папу, открыв рот и замотав головой:

– Ты серьезно?

– Я сегодня вышел пораньше с работы и решил прогуляться до дома мимо парка, раз машина в сервисе. Но до парка я так и не дошел: возле мусорных баков лежала фанера, а из-за нее раздавался жалобный писк. Я подумал, что мне показалось, но решил на всякий случай посмотреть. Хорошо, что я решил это сделать! Там сидел этот замерзший малыш, прижавшись к баку, и от страха не знал, что ему делать. Я взял его на руки, и мы сразу нашли общий язык! Он уже отогрелся под курткой, а то выглядел вообще нехорошо, когда я его нашел. Я вот тут купил всевозможные пакетики с кормом, но сначала хорошо бы его вымыть, – папа почесал щенка за ухом. – Держи! – Папа аккуратно взял Барни под лапки и передал мне. Я взял его на руки и прижал к себе, целуя в мордочку. – Завтра поедем к ветеринару! Явно породистый. Не представляю, у кого такое жестокое сердце…

– А твой день рождения?

– Его здоровье важнее, чем очередной праздник, – папа улыбнулся.

– Папочка, я так тебя люблю! – Я сильнее прижался к папе, заливая слезами его грудь. Папа гладил меня по спине, целуя в голову, и радостно наблюдал за тем, как щенок оживает на моих руках.

Вот поэтому я не представляю себе жизни без Барни, он был настоящим новогодним чудом, которое каждый из нас ждал!

Мы вышли на центральную аллею, усыпанную кафетериями и ресторанчиками, которые уже вовсю принимали посетителей, сверкая своим лоском и привлекая вычурными названиями блюд в меню. Вообще, если честно, ничего особенного в этих кафешках не было, кроме цен, которые были рассчитаны на привилегированное общество, но в большинстве из них еда была абсолютно не высшего класса.

Мы часто ходили с папой ужинать в некоторые из них, когда в нашей жизни не было Марты, и почти ни один из ресторанов в центре не приравнивал свое высокомерие к подаваемому на стол. Все считали своей обязанностью показать уровень достатка и роскошь жизни, но выглядело это больше забавно, чем впечатляюще. Не знаю, что было по утрам, но вечером здесь то и дело были женщины в меховых шубах и блестящих платьях, усыпанными миллионом бриллиантов, которые все, я подчеркну, ВСЕ, должны были заметить. Мужчины, считавшие своим долгом тыкать в официантов и требовать уважения ну не меньше, чем как к высшему государственному лицу. Дети, такие же надменные, как и родители, знавшие только как требовать, но не умевшие просить или благодарить. Весь этот напускной люкс скрывал их комплексы и неполноценность личности, но явно не подчеркивал их статусности. Да, были совершенно очаровательные лица, на которые смотреть было одно загляденье, но таких было мало, и приди ты в какой-нибудь, скажем, Séduction, где столики расписаны на год вперед, не увидишь ничего, кроме душного воздуха и золотого сияния над каждым столиком.

Вот поэтому я люблю маленькие кафе с парой столиков внутри, за которыми сидят люди, отвлеченные от погони за роскошью. Они пьют кофе, смеются, плачут, разговаривают по душам или просто что-то печатают на ноутбуке, здесь царит атмосфера непринужденного знакомства, где каждый уважает молчание другого. А ещё в маленьких кафе мне нравится то, что ты можешь просидеть там весь день и даже не заметить этого, потому что тебе так спокойно на душе, что не нужно строить аристократа, прожившего всю жизнь за границей и закатывающего глаза, если ты рыбной вилкой полез к мясу, что облегченно выдыхаешь в осознании своей свободы.

Но по правде говоря, вся эта любовь к незатейливым кофейням началась с Даши, потому что она всегда выискивала такие непринужденные места, в которых я раньше никогда не бывал, а если и проходил мимо, то ни за что бы не догадался, что там кафе или ресторанчик. Одно время Даша любила ходить по дорогим кафе, насмотревшись красивых картинок в социальных сетях, но ее, как и меня в прошлом, ждало разочарование от публики, лицемерно оценивающей ее внешний вид. Пару раз побывав в таком чистилище, она перешла на менее агрессивные заведения, а после и вовсе растворилась в атмосфере лофтов. Тем более у нее довольно специфический гастрономический вкус, который заключается в том, что она почти ничего не ест, кроме каких-то определенных продуктов. И сводить ее в рыбный, мясной или в ресторан авторской кухни – будет непосильной задачей. Хотя, возможно, авторские блюда она попробует, но все равно придется подстроиться под нее, чтобы не оставить голодной.

– Американо со сливками и карамельным сиропом, пожалуйста, и кленовый пекан, – проговорил я после минутного раздумывания. Выйдя, мы сели на веранде кафе, которую навес защищал от яркого солнца. Не могу сказать, что я вампир, но солнечный свет я не очень люблю, особенно если от него никуда не деться. Барни смотрел на меня голодным взглядом, требуя половину десерта. – Ну ты же только что поел! – Воскликнул я, отпивая кофе. Барни недовольно хмыкнул и отвернулся. – Ладно-ладно, на! – проговорил я, закатив глаза, и отломил половину пекана. – Вообще, тебе нельзя сладкое! – Барни хитро смотрел на меня и облизывался. – Сделаем вид, что этого не было! – Я улыбнулся и обнял его, поцеловав в нос.

Через полчаса, когда кофе все же закончился, а Барни уже в сотый раз вставал передними лапами мне на коленки и заглядывал в глаза, я решил перейти ко второму пункту своего плана на день. На часах было двенадцать пятьдесят семь, и на прогулку у нас оставалось минут сорок и минут пять, чтобы вернуться домой.

Сегодня я хотел запомнить все, что меня окружало, надышаться этим до боли родным воздухом, пройтись по любимым улицам, съесть все то, чем я себя баловал, и выпить все то, что я хотел. Мне хотелось сохранить Энск в своей памяти как город, в котором мне было очень хорошо, несмотря на все то, что происходило. Мне хотелось просто побыть здесь ещё немного наедине с самим собой. Неизвестно, когда ещё представится такая возможность и представится ли…

Мы побродили ещё немного мимо витрин дизайнерских магазинов, окон домов и теней переулков, прежде чем вышли к реке, отдаляющей нас от замка. Мне кажется, мои рыцарские амбиции полностью реализовывались при виде этой цитадели. Хоть я и не питал особой страсти к архитектуре, но замок был удивительным отпечатком прошлого в настоящем. В детстве я всегда просил папу идти гулять именно сюда, потому что представлял себя каким-нибудь крестоносцем, который защищал свою крепость. А когда папа купил трехлетнему мне рыцарский меч в детском магазине, то я с ним не расставался даже в ванной.

Да, замок, конечно, сейчас был нежилым, а стены местами дышали на ладан, но это не умаляло его величественного достоинства. Замок был построен по готической моде шестнадцатого века, но с соблюдением всех обязательных требований для безопасного проживания в нем. Это было массивное строение из серого камня, который создавал толстые стены для спокойного отражения нападений, если таковые, конечно, имели место быть. Замок окольцовывало несколько высоких башен, наверное, высотой с пятиэтажный дом, с острыми куполами цвета воронова крыла. Но больше мне нравилось, что Вульфрик предусмотрел прием гостей заранее, а потому там, где сейчас река, в 1673 году был глубокий ров, над которым располагался откидной деревянный мост, и если, скажем, прийти к Вульфрику без приглашения, то можно сразу разворачивать коней. Вряд ли можно было бы докричаться до него через каменные стены! Сейчас, конечно, мост был не откидным, а балочным и железобетонным, но по его краям висели каменные цепи, отдаленно напоминавшие средневековые. Рядом с правой башней была конюшня, скорее всего, на десяток лошадей, потому что была небольшой. Правда, если брать во внимание, что Вульфрик был не особо агрессивным, то лошади были, скорее, домашними животными, чем помощниками в сражениях. Но больше замка мне нравились витражные стекла в окнах и высокий пиковый забор, окружавший замок. Он не был похож на тюремный или какой-то пугающий, просто надежный частокол с выкованными инициалами и красивыми загогулями посередине.

Внутри замка я был давно, но помню, что там достаточно много фресок и портретов его жителей, покрытых золотым напылением. Ещё там есть орган в просторном холле и столовая размером с половину замка. Интересно, сколько поросят уходило за ужин?.. Уцелевшая от мародеров мебель была настоящим произведением искусства: резные шкафы, кровати, в изголовьях которых лежали золотые пантеры или головы тигров, хрустальные херувимы вместо однообразных подсвечников, мраморные статуи, с ладоней которых лилась питьевая вода, всякие религиозные штучки, ненавязчиво напоминающие о себе присутствием в каждой комнате. Но меня всегда забавляли серебряные пули и заточенные колы размером с маленький топорик. Всегда было интересно, пригодилось ли хоть раз это оружие Вульфрику или он покинул наш мир неудовлетворенным своей охотой на любителей красного полусладкого? Жалко мужика, если так!

Замок считался культурным наследием и каждый год город отмечал день рождения его постройки, будто замок внезапно оживет, задует свечи на торте и душевно каждого поблагодарит! Иногда такой цирк меня ужасно раздражал, но все мы должны чтить прошлое для успешного будущего, как же без этого. Но если хотите знать мое мнение, то я каждый год делал бы минимальную реконструкцию, а то так, глядишь, именинник и не доживет до следующего юбилея.

Мы перешли по мосту, направившись вдоль территории замка к дому. Окна моей комнаты как раз выходили на него, и я всегда завороженно наблюдал за замком, когда на него находил туман или он медленно покрывался снежным слоем или когда рассветные лучи пробивались в его окна, озаряя помещения внутри, и выходили наружу, преломляясь через цветные витражи. Каждый раз это было волшебное зрелище! Намного лучше вечерних пробок под окном.

Барни пробежался по заросшим тропинкам замка, вынюхивая след очередного уличного кота, за которыми он имел обыкновение следить. Но сегодня, видимо, было ещё не наслежено, поэтому он переключил свое внимание с пыльной песчаной тропинки на меня, принюхиваясь к карманам.

– Тебе что-то не нравится? – Спросил я после тщательного осмотра. Барни почти всем носом залез в карман косухи. – Ты думаешь, что у меня тут еда? Нет, приятель, извини, ты уже свою норму выполнил за утро! Пойдешь на качели? – Барни радостно завилял хвостом, переминаясь с лапы на лапу. – Только не долго! – Я отстегнул карабин поводка и Барни ринулся к плетенным качелям, с разбега запрыгнув на них. Я неспешно подходил к нему, когда Барни спрыгнул с них и потащил меня за рукав, явно поторапливая начало представления. – Ну садись! – Я взял поручень качели, начав их раскачивать. Иногда мне кажется, что у меня не собака, а пятилетний ребенок, жаждущий постоянного праздника и угощений. По крайней мере, если он видел качели, то мчался к ним так, будто опаздывал на самолет.

Какое-то время я качал Барни, рассматривая проросшие через стену замка ромашки, пока не вспомнил о времени. В голове у меня был неумолимый таймер происходящего, громко тикающий до боли в висках. Я посмотрел на довольную морду Барни, высунувшего от восторга язык, почувствовав себя настоящим предателем, вынуждающим прервать это блаженство, но деваться было некуда. Я остановил качели, виновато смотря на Барни, тот с недовольством спрыгнул вниз и с гордо поднятой головой зашагал вперед.

Я открыл входную дверь, пропуская Барни вперед себя. Только сейчас я заметил, что в прихожей горел свет, а на вешалке висели две черные куртки. Я завернул за угол прихожей, заглянув на кухню. Папа обнимал Марту за талию, нежно притягивая к себе, Марта ласково обнимала его за шею, положив руки на плечи. Она с улыбкой посмотрела на него, а через мгновение их губы вновь слились в поцелуе. Увидев папу с Мартой, я не решался обозначить свое присутствие, чтобы не нарушить их сакральные моменты, которые они не показывали при мне, разве что изредка держали друг друга за руку. Но за меня все сделал Барни, протиснувшись между ними к миске с водой, на что я засмеялся: – Ну, другой дороги не нашлось! – я пожал плечами, продолжив улыбаться.

– Будешь чай? Он почти не остыл, – Марта аккуратно оттолкнула папу и подошла к столу.

– Да, только лапы ему помою, – я оттянул Барни от миски, проводив в ванную, пока Марта смущенно доливала кипяток в чайник, а папа с розовыми щеками ставил кружки на стол. Я обожал видеть их такими, потому что папа в прямом смысле светился от счастья, когда Марта была рядом с ним. И я не имел права нарушать их моменты блаженства, как минимум по-человечески, а как максимум – по-мужски.

– Ого, мы с тобой так рано вернулись! – Воскликнул я, увидев сквозь пену свои часы. Барни раздосадовано посмотрел на меня, подавая поочередно лапы. – Может, у тебя кризис среднего возраста? Все время такой недовольный, – засмеялся я, смывая воду. После того, как я вытер Барни махровым полотенцем, он вышел из ванной, направившись в мою комнату. Он всегда любил сидеть после помывки на подоконнике и смотреть на улицу. Даже не знаю, что его привлекало больше: свежий воздух или кипящая столичная жизнь.

Я зашел на кухню, папа с Мартой уже непринужденно сидели на диване, о чем-то тихо говоря.

– Смотрю, размер подошел, – папа усмехнулся, смотря на меня.

– Ещё как! – Я посмотрел с довольной улыбкой в ответ, сев рядом. – А вы чего такие мрачные? – Спросил я, заметив, что те куртки в прихожей лишь дополняли черное платье и черную рубашку с джинсами. Хотя выглядели они больше траурными, чем мрачными. Они напряженно переглянулись, явно пытаясь что-то от меня скрыть.

– А… м-м-м…– Папа посмотрел на меня, явно понимая, что времени, чтобы что-то придумать, у него все меньше и меньше. – Документы забирали! – Наконец заявил папа с растерянным взглядом, почти хорошо скрывшимся за невозмутимым видом.

– Да, документы! – Марта одобряюще кивнула, протягивая мне креманку с мороженым. Я многозначительно кивнул в ответ, прекрасно понимая, что документами тут и не пахло. Можно подумать, я не пойму, когда меня обманывают. Ну не хотите рассказывать, как хотите, больно надо – тешил себя я, хотя мне было даже очень как надо! Вот ещё, секреты решили от меня про меня же иметь, интересные такие!

– У тебя есть на сегодня какие-нибудь планы? – Быстро перевел тему папа, пока я не решил начать допрос. Вечно он успевает предотвратить бурю с первым грозовым облачком.

– Да, мы в два с Дашей встречаемся! – Я посмотрел на часы, была ровно половина второго, и можно уже было начинать собираться на выход.

– Ты ей расскажешь? – Спросила как-то неуверенно Марта, словно не должна была вмешиваться.

– Я не знаю… – Наконец выдавил из себя я после долгой паузы.

– Главное, начать, – заключил папа, посмотрев на меня. И судя по выражению его лица, вид у меня был не очень, потому что он полностью развернулся в мою сторону, взяв меня под щеку, став гладить большим пальцем по ней.

Я обожаю, когда папа так делает, мне кажется, что в этом жесте собрана вся его любовь. Я любил это жест намного сильнее, чем объятия, потому что он был таким привычным, но таким трогательным и удивительно успокаивающим, что я просто полностью растворялся в этот момент, даже не разбирая, что говорил мне папа. Я просто чувствовал, что он рядом, чувствовал его поддержку и что он понимает и разделяет мои мысли.

Папа вообще всегда заставлял меня чувствовать себя особенным, когда говорил со мной. Каждая моя проблема всегда разбиралась, как мировой кризис, который необходимо было разрешить. Как бы папа ни уставал или в каком бы он ни был настроении, если мне требовалась поддержка или разговор, он всегда был рядом. Для него всегда было важно услышать меня, а не просто посидеть рядом в качестве равнодушного слушателя.

И за каким-то чёртом в этот момент мой мозг бросил мне мысль о том, что через несколько часов я уже буду в другой стране совершенно один. В этот момент на меня накатила такая волна грусти, что я почувствовал, как у меня по щекам поползли слезы. Папа ласково вытер их и прижал меня к себе, целуя в голову. Марта села рядом, обняв нас, и начала гладить меня по руке. Я чувствовал себя сейчас настолько нужным, что мысль о переезде разрывала меня изнутри.

– Лёшенька, не расстраивайся, – папа стал убирать свисавшие мне на лицо пряди волос за ухо. – Всё будет хорошо! – Он поцеловал меня в лоб и на несколько мгновений прижался своей щекой к моей. Я же уже говорил, что обожаю папу? А больше, чем его, я обожаю то, как он легко проявляет свою любовь.

– Мы тебя любим больше всех на свете! – Марта протянула стакан воды, ободряюще потрепав меня по волосам.

 
***
 

Я подходил к метро, попутно открывая сообщения, рассчитывая увидеть волну негодования от того, что я опаздывал, но, к моему удивлению, ни сообщений, ни знакомого силуэта у выхода не было. Я подождал пару минут, прежде чем написать Даше, но не успел я зайти в мессенджер, как мне на глаза опустились теплые руки.

– Привет! – Я заулыбался и развернулся.

– Ты давно здесь? – Я замотал головой.

– А то я в такую пробку попала, пока до метро ехала!

– Ты без палочек? – Спросил я, когда мы двинулись в сторону парка. Обычно Даша всегда берет с собой чехол с палочками, если у нее в этот день репетиция, а она сегодня была.

– Не хотела сегодня ничего брать, – она пожала плечами. – У меня все равно их в студии больше, чем этажей в здании! – С усмешкой воскликнула она. Нужно пояснить: группа, в которой играла Даша, репетировала в многоэтажном деловом центре на семьдесят шестом этаже. Если бы вы только знали, какой там вид из окна! Особенно ночью. А их мы там провели немало (но ничего такого не было ). – Ты не представляешь, как я устала от Робинсона и математики, нельзя же так заваливать! Только пятое сентября, а материала столько, будто сессия! У тебя было так же?

Я думаю, что все уже поняли, что мы учились в одном вузе, но я учился на журналиста, а она на филолога-языковеда – только из-за того, что не поступила в театральное.

– Ещё как! Он заставлял нас заучивать наизусть главы из «Чёрного ангела» и каждое слово письменно проверял!

– Кошмар! Зачем я только пошла в этот вуз! – Всплеснула она руками и засмеялась. Но на этот вопрос ответ лежал на поверхности. Думаю, что вы догадались. Но если нет, то я был тем самым ответом, а потому и был виноват во всех ее студенческих проблемах.

Мы шли через парк, разговаривая обо всем, что только могло прийти Даше в голову, – больше о концертах и новых песнях, которые они писала для группы, а ещё о стихах и о том, где можно было бы купить блестящие колготки, которые не рвались бы от малейшего контакта с инструментом. Вообще, уже полгода мы общались как какие-то передрузья, но недопара. Да, был повод, который послужил этой границе, что пролегла между нами, но и я и Даша то и дело уже хотели эту границу убрать, но каждый раз это происходило так нелепо, что мы оставляли эту затею на потом, продолжая общаться, как и прежде, словно до этого между нами ничего и не было.

– Представляешь, Марта вчера была на УЗИ и, оказывается, у нас будет не двойня, а тройня!

В этот момент Даша взяла меня за руку, сам не знаю почему, и слегка покраснела. Я сделал вид, будто ничего не произошло, и аккуратно сжал ее руку в ответ. Но внутри меня было такое чувство, будто я качался на качелях, которые только что запустили меня прямо под небосвод, отчего мне на мгновение показалось, что остановилось сердце, а душа ликовала от восторга и красоты происходящего. И я настолько глубоко окунулся в столь забытое мной чувство невинной влюбленности, что понял лишь тогда, когда Даша пристально смотрела на меня, явно задав вопрос.

– И кто у вас будет? – Спросила она с какой-то загадочной улыбкой, увидев мой растерянный взгляд.

– Девочка! – Ответил я, продолжая опускаться на землю. Интересно, а у меня будет разрыв сердца, если мы поцелуемся, или обойдется?.. Самое удивительное, что три года назад, когда у нас были первые робкие свидания, я испытывал все эти чувства не так ярко, как сейчас. Тогда, мне кажется, я вообще не волновался, потому что был уверен в себе, а сейчас, когда каждый знает друг о друге слишком много, страх ошибиться был намного сильнее. – Марта решила, что Аврора – самое походящее имя из всех предложенных нами.

– Аврора Громова… Сам, что ли, придумал? – Даша засмеялась. – Хотя зачем я спросила, исключительно в твоем духе! – Заявила она после моего одобрительного кивка. – Кстати, а где моя Аврора? Почему ты без кудряшек?

– Я расчесался… – Виновато вздохнул я. Вообще, меня ужасно раздражало, что у меня кудрявые волосы. Нет, я, конечно, не такой кудрявый, как овца, но стоит только попасть капле воды на мою голову, как тут же волосы превращаются в волнистое море с завитушками на концах локонов вместо прибрежной пены, а мои небесно-голубые глаза в такие моменты создавали из меня херувима, оставалось только намазать щеки пудрой – и все, образ мальчика-ангелочка был готов. Но иногда это очень даже играло на руку, стоило мне ещё добавить самый наивный взгляд, и все вокруг создавали из меня невинное дитя. Все, кроме папы, – на него это не действовало, а жаль… Это был единственный человек, который не поддавался моему природному обаянию. Интересно, я сейчас слишком самовлюбленным кажусь или вы уже попались на мой крючок?..

Мы зашли в маленькое кафе напротив пруда Агаты. Здесь я ещё не был. Помещение было действительно очень маленьким, потому как в проходе едва помещалось несколько человек, а столиков в зале было ровно три. Справа от меня стоял холодильник с готовыми завтраками, аперитивами и свежей водой в стеклянных бутылках, зерновыми батончиками и упаковками с йогуртом.

Слева от меня стоял прилавок, передняя часть которого была витриной со сливочными круассанами, крендельками, шоколадками и, что самое приятное, свежими кофейными зернами в оригинальной упаковке. Прилавок представлял собой большой деревянный массив, на котором была кокосовая чаша со свежеприготовленными булочками с миндальной посыпкой и хрустящим овсяным печеньем с кусочками шоколада внутри. За ним располагалась кофейная машина и небольшая кухня, правда, не знаю, что можно приготовить в микроволновке и духовой печи, кроме выпечки и подачи теплых блюд. При взгляде на кофемашину я уловил вкусный аромат либерики с ванильными нотками. Да, я настолько просветился в своем познании кофе, что уже узнавал его по запаху…

На стене, к которой были приставлены мини-кухня и кофемашина, висели несколько футболок с логотипом кафе и меню, состоявшее из двенадцати кофейных напитков, какао, чая, лимонада и пунша, а рядом был список блюд, включавший в себя овсянку с фруктами, смузи и выпечку. Над меню висела гирлянда, переливавшаяся из красного в оранжевый, затем в желтый, затем в зеленый и голубые цвета, – этот неспешный перелив теплых тонов уютно вписывался в спокойную атмосферу кафе и расслаблял взгляд. Под меню висела гирлянда из фото посетителей, пришедших с питомцами. Жаль, что я не взял с собой Барни, а Даша своего ёжика – таких посетителей у них явно ещё не было!

Я перевел взгляд дальше и остановился на Даше, которая что-то заказывала за нас двоих, с улыбкой общаясь с персоналом. Я абсолютно не вслушивался в их разговор, зато абсолютно внимательно изучал ее, словно видел в первый раз. На ней была черная косуха, слегка отдающая серебряным блеском, под ней – кремовое платье в мелкий горошек с драпировкой. Она была в слегка блестящих черных колготках и черных ботинках на массивной подошве, а в руках держала сумку в виде седла от Кассани, которую я ей не так давно подарил. Ее русые волосы рассыпались золотом по плечам под теплым освещением кафе, щеки слегка горели, а глаза цвета зеленой весны заблестели, когда она повернулась в мою сторону. Мне казалось, что я не заслуживал и не заслуживаю ее, отчего чувствовал себя просто ужасно, держа в голове мысль о том, что ей нужно все рассказать. Сегодня она такая воздушная и веселая, что расстраивать ее было последним, чего бы мне хотелось в этот день.

– Ты чего такой унылый? – Спросила Даша, взяв меня под руку, когда я рассматривал уже в сотый раз бедную упаковку с йогуртом.

– Просто задумался.

– О чём? – Спросила она, пока мы поднимались в зал. Ох, сейчас я себя чувствовал папой за кухонным столом, у которого времени, чтобы соврать, оставалось все меньше и меньше.

– Да так, обо всем понемножку.

Морская тематика здесь встречалась с горной, а потому помимо настоящей доски для серфинга, которая стояла как предмет интерьера у стены напротив, возле холодильника стоял снеговик, обмотанный шарфом и с лыжами в «руках». Возле доски было мандариновое дерево, на котором висели настоящие созревшие плоды. Почему настоящие? Потому что ненавязчивый запах мандарина витал в воздухе, если это, конечно, не был освежитель воздуха. Мы сидели на обитой бирюзовым бархатом козетке, за которой располагалась неоновая вывеска.

Напротив нас был пристенный длинный стеклянный стол, на котором стояли золотые маскарадные маски, фигурки лосей и несколько станций для зарядки устройств. Справа от него, вокруг небольшого круглого молочного столика, стояло несколько бежевых бержеров.

Нам принесли кофе, овсянку с бананом и карамельным сиропом, печенье и профитроли с миндалем.

– Я подумала, что ты не будешь овсянку…

– Ты определенно права, – проговорил я, откусывая печенье.

– Тут столько гирлянд и снега на фотографиях, что прямо новогоднее настроение само приходит. Я уже пару подарков купила! – Она довольно улыбнулась. – Скорее бы уже город украсили, не хочу ходить по серым улицам… Ой, у тебя пенка осталась на носу!

– Здесь? – Я начал исследовательски вытирать манжетой рубашки нос.

– Нет, дай я… – Даша притянулась ко мне, и в следующее мгновение наши губы слились в поцелуе. Нет, и как я, собственно, после этого должен ей все рассказать? Как я вообще могу после этого уехать?!

В тот момент, когда наши губы слились, мне показалось, словно мое сердце превратилось в огромную пульсацию, единую с телом, а внутри меня стали появляться искры теплого огня. Мне казалось, что с каждым мгновением эти искры разгораются все сильнее, постепенно превращаясь в ярко-рыжий костер. Мое тело было возбуждено и напряжено до предела так, что я был рад, что футболка была чуть длиннее, чем должна быть.

Даша, улыбаясь, взяла меня под щеку. Ее ладонь была теплой и мягкой, а шея пахла чем-то сладким и цветочным. Она аккуратно прикусывала мою губу, отчего мое лицо расплывалось в улыбке, а руки все основательнее обвивались вокруг её талии, изредка опускаясь чуть ниже. Наверное, со стороны я выглядел как гирлянда над меню: так же мерцал от неожиданности до возбуждения, от счастья до воодушевления, от зависти к самому себе же до застенчивости.

Я чувствовал, как мой огонь разгорался внутри все сильнее, отчего я покрывался мурашками, погружаясь все глубже в магию поцелуя и невесомости. Мне казалось, что я взлетел и поднимаюсь все выше и выше, теряясь в пространстве серого мира, возвышаясь все ближе к столь далеким звездам. Вот-вот, и я уже смогу достать до мерцающей звезды рукой, свет которой озарит мрак бескрайнего космоса, подарив вечной мерзлоте тепло, а вечной тьме – волшебные краски мира. Казалось, что я не дышу… Нет, я знал, что я дышу в этот момент, но я определенно не знал, как! Я закрыл глаза, ощущая лишь Дашу и то, что я полностью ей принадлежу. И мне нравилось ей принадлежать. Мне нравилось, что между нами была какая-то невидимая цепь, притягивающая нас все ближе и ближе друг к другу, где бы мы ни находились. Словно мы были двумя слепыми странниками, ориентирующимися лишь на натяжение и звук этой цепи. И каждый раз, когда цепь звонко касалась земли, странники становились все ближе друг к другу. Они не чувствовали удрученности или одиночества, так как знали, что они не одни, и верили, что когда-нибудь эта цепь сомкнется, а расстояние между будет не толще платка, которым были завязаны их глаза. Они прикоснутся друг к другу, и где-то в космосе просияет звезда, а луч солнца озарит тьму, чтобы увидеть улыбку на их взволнованных лицах.

– Ты придешь к нам на Новый год? – Спросила Даша, словно сейчас ничего не произошло, но, заметив мой изучающий взгляд, смущенно отвернулась, оставив лишь руку на моем бедре.

– Приду!.. – Выпалил я, приземлившись из космоса на козетку в кафе.

Пару минут мы молча сидели, не смотря друг на друга, пока кончики наших пальцев не соприкоснулись. Даша слегка вздрогнула, а у меня запылали от неожиданности уши. Хотя это была весьма приятная неожиданность.

– Я люблю тебя… – Прошептал как-то неуверенно я. Даша развернулась и блестящими глазами посмотрела на меня. Она смотрела мне в глаза, пытаясь что-то разглядеть в них, – то ли подтверждение моей преданности, то ли подтверждение моей любви, то ли что-то ещё, пока по ее щекам не поползли слезы.

– Я хочу быть уверена, что… – Проговорила чуть дрожащим голосом она, пока на ее руки суматошно боролись с дорожками слез. – Что в этот раз все по-настоящему! – Она смотрела на меня так, как не смотрела никогда до этого. Это был оценивающий взгляд, ожидавший самого искреннего признания. В этот момент я подумал, что самое время все рассказать, и вроде даже согласился сам с собой.

– Я обещаю… – Я замолчал, опустив через несколько мгновений взгляд. – Но я хотел сказ… – Но не успел я закончить, как ее губы вновь встретились с моими, а руки ласково обвились вокруг шеи. Видимо, я был убедителен больше, чем она рассчитывала. Но я был так рад этому! У меня горело лицо и тело и я был рад, что в кафе были лишь мы одни и никто не видел наших признаний друг другу.

– Так что ты хотел сказать? – Даша положила ладонь мне на грудь, а голову на плечо.

– Кофе кончился. Тебе принести?

Идиот! Полный идиот! Нет, ну а что мне нужно было сказать? Правду? После того, как я согласился быть и в печали, и в радости рядом. Ну уж нет, я не хотел быть бездушным уродом, хотя на самом-то деле я им был. Я был самым настоящим бездушным уродом, который только что взял на себя ответственность разбить ей сердце во второй раз. Ну почему кто-то не может сделать за меня эту грязную работу? Я не хочу быть палачом, я хочу быть тем, кто ее спасет! Я думал об этом, стоя в уборной, склоняясь над раковиной и смотря на свое отражение в зеркале. Было жутко противно от самого себя! Но в то же время я был доволен тем, что наша дружба встретила свой финал, перейдя наконец в нечто большее, чем просто разговоры по душам.

 
***
 

Мы шли по тихой улочке вдоль трехэтажных домов и в блаженном молчании ели каких-то мармеладных мишек, купленных в ближайшем продуктовом магазине. Я думал о том, что хочу съездить за город, где у нас стоит недостроенный дом, и провести там вечер. Мне нравилось туда сбегать от страстей жизни. Мне нравились та тишина и спокойствие, которые принадлежали лишь мне. Я любил лежать на чердаке, где ещё были незастекленные окна, и смотреть всю ночь на звезды под стрекот сверчков и редкие вспышки мотыльков. Мне нравилось то, что это было каким-то моими уединенным уголком, которого не было в городе. Особенно я любил приезжать туда зимой! В это время года дом и поселок похожи на зимнюю сказку: с неба падают снежинки, которые осторожно ложатся на руки и одежду; уютные и незамысловатые домики покрыты снегом, на стеклах которых виднеются красивые узоры, оставленные морозом, в окнах горит свет, а стоящие рядом с домами елки, словно в сказке, окрашивают им свои иголки. Метели там почти никогда нет, и снег всегда чистый, белый, а не черный и грязный, как в городе. Помимо чердака я люблю бродить в одиночестве по холмам и склонам, по узким и тихим тропинкам недалеко от озера, потому что именно в такие минуты я могу привести в порядок свои мысли и найти ответы на гложущие мою душу вопросы. Всегда кажется, что по этим тропинкам и заснеженным хвойным рощицам можно бродить бесконечно, главное, чтобы не было слишком холодно.

Я бы с радостью провел всю свою будущую ссылку там, но папа точно бы не подписался на это. И мне пришлось смириться с тем, что, скорее всего, я уже туда никогда не приеду и не увижу, какой в итоге вышел дом, украшенный вьющимся плющом по колоннам.

– Не хочешь съездить кое-куда? – Прервал я тишину.

– Почему нет, – отозвалась Даша, продолжая рассматривать фрески над дверью в парадную.

Мы обогнули проспект Эванса, взяв по пути небольшую пиццу в пекарне и пару мятных лимонадов в стеклянных бутылках, когда небо начинало гаснуть, переходя от нежно-голубого в серый, а после в темно-фиолетовый цвет, то и дело рисуя кучками облаков, словно акварелью по листу, недовольные рожицы, которые время от времени начинали извергать из своих глаз молнии, сверкавшие где-то недалеко от нас.

– Похоже, мы сейчас промокнем… – Произнес я, посмотрев на горизонт.

– Я не удивлена! Как только я не возьму зонт, так вечно дождь… – Фыркнула Даша, потягивая какао из пластмассового стаканчика через трубочку. И правда, через мгновение после ее слов стало накрапывать, с каждой минутой превращая дождь в тропический ливень. Некоторое время мы стояли под навесом какого-то магазина в надежде, что ливень прекратится, но надежды таяли так же стремительно, как кубики льда в лимонаде. – Давай под дождем гулять? – Даша заговорщически посмотрела на меня.

– Ты хочешь взять меня на слабо? – Даша самодовольно закивала. – Не в этот раз! – И я с улыбкой выпорхнул под потоки дождя, протянув ей руку. Даша сделала несколько пируэтов вокруг своей оси, лишь только ее рука дотронулась моей, и засмеялась. Она была такой красивой под дождем, пусть и с потекшей тушью, пусть и с лохматыми волосами, потому что сейчас она была собой: счастливой и независимой, кружась под дождем, словно снежинка на зимнем ветру.

Мы, смеясь, шли под проливной стеной, пока остальные люди бежали прятаться кто куда только мог, не замечая буйства красок вокруг. Мне всегда было жаль тех, кто не мог радоваться таким мелочам, как прогулка под дождем или красивый закат, или снежные узоры на окнах, или первые расцветшие цветы, или ранний летний рассвет, – это же самое легкое счастье из всех, для которого даже не нужно стараться, чтобы получить!

– Ты знаешь, чего я никогда не делала?

– Чего?

– Я никогда не целовалась под дождем!

– Так чего же мы ждем? – Даша пожала плечами.

– Кажется, дождь начинается?

– Кажется, да… – Прошептала она, и как только я притянул ее к себе, наши губы слились в поцелуе. Стаканчик с какао выпал из ее рук, пролившись мне на джинсы, а ей на юбку платья и ботинки, но ни Даша, ни я, кажется, этого абсолютно не заметили. Я был так счастлив, потому что мог обнять ее в любую секунду и не испытывать при этом неловкости, что поторопился. Я не мог оторваться от Даши, потому что понимал, что могу больше никогда не увидеть ее, а потому сейчас мне хотелось просто взять ее в свои руки и никогда не отпускать.

Мы успели промокнуть до нитки, но это абсолютно было неважно, потому что мы принадлежали друг другу в этот момент и в следующий тоже. Мы были рядом друг с другом на шумной мостовой, которая была почти полностью нашей, ведь дождь распугал абсолютно всех вокруг, но не нас. Я был рядом с Дашей, прижавшись своим сердцем к ее, отчего мне казалось, что вокруг было яркое солнце, а не тусклое, серое небо, выплескивающее свой гнев на мир. Внутри меня было чувство, что среди этого уныло-пессимистичного пейзажа, затянутого холодной тьмой, где-то далеко-далеко блеснул тонкий луч солнца. И я бегу, бегу изо всех сил, чтобы спрятаться в его свете, чтобы согреться в вечной мерзлоте. И с каждым метром луч становится все ближе, а тепло начинает проникать в меня. Я зажмуриваюсь и стою под этим сиянием какое-то время, пока вновь не почувствую себя живым. И знаете, что же я увижу, открыв глаза? Свет. Нет ни одного темного уголка – все вокруг меня светится и блестит. И знаете почему? Потому что это свечусь я. Свечусь изнутри. Я горю! Я сгораю от любви, как восковая свеча. Но мне не жалко растаять ради этого. Ради некоторых людей не жалко и умереть. Единственно, чего мне не нужно было больше делать, так это бежать в паническом поиске света, потому что я уже нашел его и больше ни за что не потеряю!

– Потанцуем? – Я протянул Даше левую руку.

– Никогда не танцевала под дождем! – Она улыбнулась и протянула правую руку в ответ.

Даша сделала несколько пируэтов, встав на цыпочки. Ее мокрые волосы слегка трепал ветер, а дождь, который, казалось, уже успел затопить все вокруг, совершенно ее не интересовал. По ее розовым щекам ручьями стекали капли дождя, скатываясь по шее на нежное платье, которое уже успело промокнуть насквозь, а пальцы, которые так невесомо лежали в моей руке, при всем холоде вокруг были теплыми и ловко блуждали меж моих. Я притянул ее к себе, положив руки на талию, Даша положила свои руки мне на плечи, уткнувшись носом в грудь. Я почувствовал, как у меня быстрее забилось сердце, да и вообще я как-то переменился в лице. Сейчас в ней было что-то такое, чего не было в остальных: какая-то легкость и непринужденность, но в то же время стеснение и серьезность. Я почувствовал, как у меня запылали щеки, да так сильно, что разболелась голова… Температура… Или?.. Я не знал… Но мне было тепло, даже жарко, несмотря на погоду, а ещё хотелось плакать от того, что это все в последний раз… Я был словно в каком-то зазеркалье, откуда я будущий следил за собой прошлым и абсолютно не понимал, как себя вести. Но все, чего мне сейчас хотелось, так чтобы этот танец на мостовой не заканчивался никогда, и я так и стоял под этим чёртовым дождем, обнимая самого дорогого человека, который ещё не пропал для меня в миллионах других. Мне казалось, что как только я отпущу ее руку, все вокруг исчезнет и я погружусь во мрак, в котором ничего и никого нет, кроме меня. И я, пытаясь в попытке выбраться, погружаюсь лишь больше во тьму, теряя все, что имел, и теряясь сам. Ужасное чувство – быть живым мертвецом…

Но пока что из холодного сумрака, в который я погружался, меня вытянуло прикосновение Даши, когда она обняла меня, а ее руки стали блуждать по моей спине. Мне стало так спокойно и хорошо, словно меня, как ребенка, закутали в большое теплое одеяло и читают сказку на ночь про всепобеждающую любовь и рыцарское мужество перед любым препятствием. Мне казалось, что эти объятья могут исцелить любую болезнь! И если одна часть меня отдавалась эти объятиям полностью, то вторая назойливо зудела, что я не заслуживал этого щедрого желания согреть мое сердце, которым делилась Даша. Да и пошло оно все, подумал я, когда совесть начинала свербеть все сильнее. Сегодня я хочу быть счастливым, и ничто этому не помешает!

Даша положила одну руку мне на плечо, а второй взяла меня за правую руку, смотря мне в глаза. Я лишь чувственнее притянул ее к себе и поднял взгляд, отчего она тут же покраснела, побелела и стала сбивчиво дышать, а ладони то горели, как адское пламя, то становились до безумия ледяными через каждое мгновение. Мы закружились в каком-то сентиментальном вальсе, смотря друг на друга. С каждой прожитой минутой мне хотелось лишь дольше смотреть в необъяснимую и ещё не до конца изведанную мне вселенную, в этот манящий меня мир, в этот малахитовый взгляд.

– Ты меня гипнотизируешь? – Улыбнулась Даша, на что я помотал головой.

– Только ты моя муза ночная, – неожиданно для себя я стал декламировать строчки ее любимого поэта (нет, этот поэт был не я, как могло показаться). –

 
Приходи не во снах, наяву.
Я, всю жизнь проживая, мечтаю
Встретить солнце в кромешную тьму.
Украду тебя, спрячу за сердце,
Чтоб никто не посмел отыскать
Облик ласковый, руки младенца,
Твою нежную, строгую стать!
 

– Чш-ш-ш… – Даша ласково прикоснулась своими губами к моим, и это не было поцелуем – это было чем-то большим, чем просто поцелуй, чем-то более внеземным. – Ты весь дрожишь! – Прошептала она, когда мы аккуратно соприкоснулись лбами.

– И ты…

Она усмехнулась.

– Интересно, сколько мы уже здесь?

– Это так важно? – Прошептала дрожащими губами Даша, покрываясь мурашками. Мне кажется, только сейчас мы начали осознавать, что на улице дождь. Потому что меня самого трясло, как осиновый лист на ветру, а одежда и вовсе, казалось, отсутствует на мне.

– Нет… – Протянул я, стуча зубами. – Но мне кажется, мы слегка промокли! – Даша неслышно засмеялась, закрыв глаза.

 
***
 

Не знаю как, но мы оказались в машине, плавно подъезжающей к даче. Наша мокрая верхняя одежда валялась на заднем сиденье вместе с едой, пока мы отогревались под теплым воздухом из кондиционера. Машин на дороге было мало, и за полчаса мы успели преодолеть достаточное расстояние для будничного городского дня.

– Ого! Вот это домина! Интересно, кто там живет? – Воскликнула Даша, выходя из машины.

– Ну вообще это наша дача.

– У вас точно тройня будет? – Засмеялась она.

– Я почти уверен в этом!

– Что ж… чем займемся?

– На кухне есть хорошее красное вино!

– Ты же за рулем!

Вот чёрт! Я так на него рассчитывал. Прямо думал о том, чтобы первым попробовать девственную бутылку бордо.

– Печально… – Вздохнул, скуксившись я. – Сделаю тогда чай.

– Но вино тоже было неплохой идеей! – Даша лукаво улыбнулась.

– Я сделаю вид, что наливаю тебе пуэр, – я подмигнул ей, на что она засмеялась.

– Можно я посмотрю дом?

– Конечно! Даже не спрашивай!

Даша кивнула и отправилась на второй этаж.

Я решил, что просто вино – это скучно, а потому достал сотейник и, вылив туда половину бутылки вина, поставил кипятиться на плиту, пока доставал из холодильника лимон и апельсин, располагая их на кухонном столе. Боже, чувствую себя шеф-поваром! Здесь мне стало смешно от самого себя. Никогда ещё не готовил глинтвейн, но руки делали за меня все сами. Я достал из навесного шкафчика специи, пару раз чихнув от коричневого облачка корицы, вылетевшего из пакетика для выпечки. Но вместо гвоздики и меда придется импровизировать с сахаром и Мартиным садом. Надеюсь, я ее не отравлю!

Вино уже закипало, когда я кинул нарезанный лимон и апельсин в кастрюлю, помешивая все это лопаткой. Я вышел через панорамную дверь в сад, где ещё не отцвели Мартины розы. Была бы она здесь, точно бы не пережила, как я безжалостно срываю их для глинтвейна. Но нужно же было выкрутиться, чтобы сделать все красиво! Я вернулся на кухню и достал винный бокал из буфета, положив внутрь небольшой бутон садовой розы. Через пару минут я залил его горячим вином и оставил настаиваться, занявшись обычным чаем. На антресоли стояли молочный улун и каркаде, которые перекочевали сюда летом из дома. Странно, что в нашем доме вообще был чай, я был этому удивлен! Я думал, что кроме кофе и воды мы больше ничего не пьем… Но из-за того, что Марта беременна, она все чаще отдает предпочтение травяным чаям, нежели присоединяется к нашей с папой утренней кофейной банде.

Я достал из буфета салфетки, чайные ложки и блюдца, выгрузив все это на стол. Ох, забыл! Я достал вазу, куда, налив воды, поставил оставшиеся розы, отправив ее на середину барного стола. Великолепно! Аромат вина, корицы и чайных листьев неспешно разлетался по кухне, обволакивая пространство в уютное тепло осеннего дня.

– Ты придешь? – Я решил, что проще будет Даше найти меня, чем наоборот. И через пару мгновений она уже появилась на лестнице, восхищенно смотря на стол.

– Ты все это сам сделал? – Я кивнул. – Невероятно! М-м-м! Боже!

– Что? Слишком горько? Я так и знал, что сахар все испортит! – Заметался я напротив нее, ища глазами что-нибудь сладкое.

– Замолчи! Это превосходно! Ты что, брал уроки у Тома Блонди? – Если что, это популярный рупрехтский шеф-повар, ведущий одноименную программу по телевизору.

– Ну… – Я улыбнулся. – Тебе правда нравится?

– Конечно! – Я продолжал смотреть на нее вопрошающим взглядом. – Тебе нужно выпить, ты такой напряженный! – Я поджал губы и замотал головой.

– Папа не переживет, если я его машину покалечу!

– Кстати, а где твоя? Вы поменялись?

– Ни за что! – Воскликнул слишком эмоционально я, всплеснув руками. – Моя просто в сервисе!

– С ней все хорошо? – Спросила Даша, нюхая розы, стоявшие в вазе, и мешая ложечкой вино.

– Конечно, просто плановый осмотр… – Для которого я отвез ее ещё летом в Рэй. Наверное, вместе с осмотром и на отпуск поехала. Интересно, моя ложь сегодня закончится или нет?.. Хотелось бы верить, что да. Недолго думая, я решил, что хватит откладывать и стоит действовать радикально, рассказав ей правду (ну или почти правду). – Я недавно смотрел кино.

– Какое?

– «Вопреки»… – Даша сделала озадаченный вид. – Там ещё Стефания Бербер играет.

– Я не смотрела, – Даша пожала плечами.

Конечно, ты не смотрела, я только что его выдумал, и актрису тоже. Врать Даше было худшим из занятий – никогда не успеешь уследить, на каком моменте она поймет, что ты лжешь.

– Я последнее время по мультфильмам, – она улыбнулась. – Ну так что там?

– В общем, там такой интересный сюжет! У ее отца своя прибыльная компания, он почти всегда мирно справляется с конкурентами. Но каждый день после совершеннолетия его дочери ему на электронную почту начинают приходить угрозы в ее адрес. Что-то типа, что ее похитят, убьют или ещё что-нибудь. Он очень сильно любит ее и не хочет, чтобы хоть волосок упал с ее головы, поэтому решает действовать жестко и хладнокровно, но в интересах спасения ее жизни. Летом он отвозит ее в другую страну, там она поступает в университет, ничего не подозревая, радуясь, что теперь после своего неприметного вуза у нее будет наконец-то нормальное образование. Она проводит там все лето, наслаждается жизнью и возвращается назад. Но чем дольше она здесь, тем чаще угрозы становятся материальнее. И отец, опасаясь все сильнее, решает, что лимит его терпения исчерпан. Он вместе со своим другом, которому доверяет все в своей жизни и даже больше, меняет ей имя, биографию, документы, уничтожая все до единой информацию о ее прошлой жизни, вплоть до нее самой. Он говорит ей: «Я даю тебе неделю. Потом ты можешь обижаться на меня, не разговаривать со мной, кричать, злиться, ненавидеть меня, проклинать, – все что угодно, но ровно через неделю ты уезжаешь отсюда с концами». И через неделю вечером, почти в ночь, она улетает навсегда и живет новой жизнью, безжалостно покончив со старой. Она начинает жить с нового листа, не испытывая никаких страхов и трудностей, похитители с горя отпадают, и все счастливы.

– Но это же какой-то бред! Разве можно спрятаться от самой себя? Все равно когда-нибудь придет время, и ей захочется вернуть все назад, и как бы там хорошо ни было, ей будет одиноко без той жизни, в которой она варилась до этого. Я бы не смогла так!

Если бы ты знала, как я не хочу бежать от себя, ты бы ей посочувствовала! Все, что мне хочется, так это найти своего охотника и избавиться от него, чтобы все было как прежде, а не так! Я не хочу прощаться с этой судьбой, мне нравиться быть просто избалованным ребенком, которого любят родители и друзья, а не жить непонятно где и делать вид, что все хорошо и я не испытываю одиночества от того, что все вокруг меня чужое. Мне нравится быть собой. Очень нравится.

– Ну а вдруг она не хотела, но того требовали обстоятельства, лучше же быть живой, чем кормить червяков! – Вскрикнул я, дернув рукой, отчего кружка, стоявшая возле, с грохотом опрокинулась на стол, вылив содержимое. – Чёрт! – Я посмотрел на Дашу, она чуть отшатнулась от стола, слегка ломая пальцы рук. Похоже, своей реакцией я испугал ее, потому что повисла душащая тишина, прерывавшаяся лишь каплями чая, падающими на пол с края стола.

– Пирожочек, это просто кино! Если тебе важно услышать, что я разделяю твое возмущение, – да, я разделяю, но, пожалуйста, не будь таким ранимым, у тебя так нервов на оставшуюся жизнь не хватит, – вполголоса произнесла Даша, обхватив бокал двумя руками, отбросив перед этим мешающие волосы с лица.

– Прости, я не хотел так громко… – М-да, это, конечно, не совсем то, что я хотел рассказать, но зерно посажено, оставалось только ждать, взойдет оно или нет.

– Все нормально! – Даша улыбнулась, но слабая тень нервозности в ее глазах все ещё неярко сверкала. – Давай помогу, – она подошла ко мне со стопкой салфеток в руках, пока я доставал тряпку из напольного ящика. Я кивнул, оставив ей лужу на столе, а сам принялся за пол.

Внутри мне даже стало как-то спокойнее, что я ей все выложил через эту Стефанию, но совесть все равно пульсировала где-то в затылке, напоминая мне о том, что я трус. У меня словно все мысли состояли из одного слова. Трус! Трус! Трус! Трус! Трус! Ужасно зрелище. Я поморщился, потирая висок холодной ладонью, пытаясь избавиться от этой колющей пульсации в голове, пока у меня не стало жечь шрам на запястье. Казалось, будто невидимое лезвие резало меня без ножа, отчего я лишь сильнее поморщился, вцепившись в левую руку.

– С тобой все хорошо? – Даша опустилась передо мной на коленки, заглядывая в глаза.

– Да, просто голова болит… Не обращай внимания!

– Подожди, у меня в сумке что-нибудь должно быть, – она вышла в прихожую. На пару мгновений мне показалось, что я схожу с ума, потому что шум в ушах оглушал и я не слышал ничего, кроме громкого биения в них, словно ударная установка поселилась в каждом моем ухе и отыгрывала самую заводную партию. Я посмотрел на свое отражение в луже: оно было таким помятым, словно расплющенное чьей-то задницей пирожное. – Таблеток не было, но зато я нашла шоколадку! – Даша развернула её и протянула мне. – Это все погода, у меня тоже иногда так голова кружиться начинает… – Она ещё о чем-то лепетала на протяжении нескольких минут, пока я не доел плитку, так и не поделившись. Стало значительно лучше, ну или ее улыбка и теплая рука, державшую мою, сделали свое дело лучше всяких лекарств. – Лучше?

– Намного! – Вяло улыбнулся я. Что ж, если бы я номинировался на звание самого флегматичного актера, то явно бы взял гран-при.

– Оставь тряпку, пойдем расскажешь мне, что за пластинки у тебя в комнате! – Предложила Даша, забирая у меня ее из рук.

– А, да там старый винил для проигрывателя. Я просто недавно колонки для него купил. Мы летом ставили их на лоджию и ужинали под музыку.

– Романтично… – Улыбнулась Даша, заходя в комнату. – Так, что тут у нас… – Даша подошла к стойке с винилом. – Как тебе эта? – Она показала потертую зелено-желтую обложку.

– Не очень, – я пожал плечами. – Скучное кантри, – заключил я, плюхнувшись на мягкую кровать напротив приоконного стола.

– А эта? – Даша вытащила фиолетовую обложку с орлом посередине.

– О, это свинг, тебе точно не понравится! Попробуй верхнюю полку, там есть что-то интересное. Да, эту! – Подтвердил я, когда Даша потянулась к пятой полке у стойки. – Тебе помочь? – Выглядела она как маленькая белочка, не способная дотронуться до кормушки, но так воодушевленно тянущая свои лапки к ней. Даша, пыхтя, замотала головой и с высунутым языком дотянулась до пластинок. Да, все-таки сто шестьдесят пять и сто девяносто два сантиметра явно не уживаются в семейном быту.

– Какая из? – Даша гордо держала свой улов в руках, перебирая разноцветные глянцевые обложки.

– Думаю, эта тебе придется по душе! – Я улыбнулся, указывая на пастельно-рыжую обложку с яркими малиновыми брызгами.

– Фю дар техикс? – Запинаясь, прочитала Даша, подняв на меня беспомощный взгляд.

– Фис… тефис. «Фейерверк»! – С улыбкой поправил ее я.

– А как? – Она обернулась ко мне, открыв крышку проигрывателя. – Как тебе вообще пришла в голову мысль купить проигрыватель? Сейчас же почти никто пластинки не слушает.

– О, это ты зря! – Воскликнул я, подходя к ней. – Когда мы были с папой в Иве несколько лет назад, то в одном кафе возле окна на маленьком круглом столике стоял лимонный проигрыватель. В нем крутилась пластинка со старым рупрехтским джазом, наверное, середины прошлого века. И этот звук, он не был похож на звук из колонок, он был таким интересным и притягательным. Потрескивание. Шуршание иглы. Исторический антураж. Было так удивительно слушать прошлое в настоящем, пить крепкий кофе и есть тост со сливочным маслом и авокадо, смотря на оживленное шоссе и современную жизнь. Мы тогда просидели в кафе до конца пластинки, а потом я попросил папу купить мне патефон. Ты только посмотри, какой он хрупкий и занимательный! Каждый раз, когда я ставлю пластинку и подношу иглу, то как будто совершаю какой-то магический ритуал. Смотри! – Я обхватил ее ладони, и мы положили пластинку на поворотный диск, чтобы штырек аккуратно прошел через отверстие на виниле. Затем мы включили патефон и подняли тонарм. Могу вам сказать, что делать все это, держа в своей руке руку своей девушки, занятие вдвойне приятное. Мы расположили тонарм над началом первой дорожки на пластинке и опустили его вниз. Раздалось тихое шипение, после чего по комнате стали разливаться тихие начальные ноты, отчего Даша улыбнулась, обхватив своим большим пальцем мой.

– Мой внутренний скептик пересмотрел свои убеждения, – она с тёплой улыбкой посмотрела на меня. – А ты не хочешь закружить меня в танце?! – Улыбнулась она, когда заиграла какая-то заводная мелодия. Не думал, что первая песня будет сразу такой. Я замотал головой, подняв руки, развернув ладони от себя, и капитулировал на ближайший стул. – Давай! Не будь занудой! – Она вытянула меня за руку с сиденья и потянула танцевать. Непосредственность. Вот за что ее я люблю.

– Ты умудрилась напиться?! – Воскликнул я, когда ее щеки стали наливаться румянцем, а взгляд слегка поплыл.

– Чушь! Мне просто весело!

– Да, умудрилась!

Но вместо плавного танца у нас получалась полька, и несколько минут мы бесились под музыку, прыгая друг напротив друга, заливаясь смехом от несуразности действия (мы же типа взрослые). Музыка в проигрывателе почему-то стала громче, как только заиграла, наверное, самая глупая песня на свете, которая мне никогда не нравилась. Но сейчас это было не важно, потому что внутри появилось такое чувство, что я готов подпевать и веселиться хоть целый день. Все тело, словно в беспрерывном танце, плавно передвигалось по воздуху, в животе стали роить бабочки, а в голове все начинало обретать положительный оттенок. Но прыгать на полу – это довольно скучно, а вот на кровати… Я словно вернулся в детство, когда каждое утро папа не мог дождаться, пока закончится мой акробатический этюд и я все-таки соизволю пойти в детский сад. Это такое забавное чувство – ощущать себя ребенком, будучи взрослым, словно в первый раз пробуешь облизать сосульку, пока никто не видит, и представляешь себя невозможно крутым. Это такое чувство, словно тебе все ещё пять и ты не знаешь никаких забот, кроме тех, что важнее всех проблем на свете, а именно: съесть все конфеты за раз или оставить несколько на потом. Или вот вам ещё проблема глобального масштаба: машинка или вертолет на радиоуправлении? Вечное противостояние!

Через пару минут наш импровизированный батут закрылся, и мы упали на кровать, тяжело и напористо дыша. Даша положила голову мне на грудь, улыбаясь и хватая воздух ртом. Не знаю почему, но через мгновение наша дыхательная гимнастика переросла в неожиданный поцелуй, пока мои руки независимо от меня стали гастролировать по ее телу. Я знал четкие границы дозволенного, но когда моя рука опустилась чуть ниже ее ключиц, Даша была не против, если не сказать, что даже не заметила этого. Ее ладони ласково прикасались к моей щеке и голове, пока я беззастенчиво изучал изгибы ее тела. Мне казалось, что сейчас это действо перерастет в нечто большее, чем просто тисканье друг друга, хотя я никогда и не настаивал на этом, терпеливо ожидая, когда она будет готова. Правда, в своей голове, чёрт возьми, я уже не единожды переспал с ней. И я не одержим сексом, но достаточно опьянен своей девушкой, чтобы назвать это зависимостью. Но мне не хотелось быть животным, которое что-то хочет, тем более что слово «нет» я понимал прекрасно, а потому приходилось довольствоваться лишь своими фантазиями. И не успел я только подумать о том, как она отдается в мои руки, как Даша встала локтями мне на грудь, кокетливо смотря мне в глаза и с соблазнительной улыбкой прикусывая губу.

– Даже не думай!

Я вскинул брови и в ошеломлении открыл рот.

– Вот облом! – Да это не облом, это катастрофа!!! Она ещё и мысли читать умеет! – И о чем же мне тогда думать, позволь спросить? – Даша слегка наклонила голову и приложила ладонь к щеке, устремив свой взгляд куда-то в потолок.

– Точно! – Просияла она, явно отыскав великолепную идею. – У нас же есть пицца!

Я ожидал услышать всё, но не это.

– Ты сейчас действительно думаешь о пицце?

– Да! Ну и немножко о тебе, – она лучезарно улыбнулась, щелкнув меня по носу.

Если бы ты обо мне думала, мы бы сейчас точно не разговаривали!

– Ладно, пицца так пицца, – я неудовлетворенно вздохнул, поднявшись с кровати. – Пойду схожу за ней, может, она разделит мои мысли!

Даша показала язык и засмеялась:

– Ой, тогда не буду мешать вам сплетничать, позови, когда все обсудите!

Я спустился к парковке, обогнув детскую площадку, которую мы поставили этим летом для Ромы, Матвея и Авроры. Ничего особенного – горка, качели, бассейн с пластмассовыми шариками и песочница, но каждый раз, когда я проходил мимо, мне все сильнее хотелось увидеть детские счастливые лица и звонкий смех во время безудержной беготни вокруг. Мне кажется, я жду их появления сильнее, чем родители (которые уже купили все что только можно для первых месяцев и переделали зал в квартире в детскую), которые пока что ещё даже не решили, будут ли они ждать их появления в частной клинике или городской больнице. Все, что пока их интересовало, так это то, чтобы за тремя не прятался четвертый, как Аврора за братьями. Забавно, что родители ещё пару лет назад наотрез отказывались думать о детях, сполна довольствуясь мной и моими подростковыми выходками. Поэтому когда Марте стало плохо в театре, она была уверена, что отравилась суши с тунцом, но никак не в том, что беременна.

Я открыл заднюю дверь машины, достав картонный пакет, точнее, то, что от него осталось после дождя, и взял наши верхние вещи, чтобы они подсушились возле камина, за дровами для которого нужно было спускаться в небольшой погреб возле входа в дом. Закрыв машину, я сложил вещи в пакет и направился к лестнице в подвал, когда до меня стали доноситься звуки фортепиано и тихого пения. Я подумал, что мне показалось, но чем ближе я подходил к дому, тем лучше начинал слышать музыку. Наверное, Даша включила какую-нибудь пластинку с нижней полки, там как раз лежал винил с музыкой из любимых фильмов Марты. Я взял несколько сухих дров из небольшой поленницы и направился ко внутреннему входу в дом из подвала, выйдя к гардеробной возле прихожей.

Я поставил пакет на барный стол и принялся разжигать камин, убрав перед этим оставшуюся от прошлого раза сажу. Я сложил пирамидкой внутрь дрова, положив на прежние угли сначала несколько маленьких дров и веточки, а поверх них два больших, чтобы камин лучше разгорелся. Открыл задвижку прямого хода в трубе и прогрел воздух какой-то прошлогодней газетой, где была статья о моем концерте. Видел бы это сейчас папа, мне бы хорошо влетело за то, что уничтожаю такой драгоценный материал! Вообще, не понимаю, как он за лето не смог найти эту газету в стопке для розжига! Когда в трубе появилась тяга, я свернул ещё пару газет в комок и поджег, бросив в основание моего древесного шалаша. Теперь оставалось только дождаться потрескивания и легкого гудения в трубе от теплого воздуха, и камин был готов! А если учесть, что дров я почти туда и не положил, то его готовность стоило ожидать с минуты на минуту, поэтому я повесил вещи на ближайшие к камину стулья, подвинув их поближе к огню.

Я вернулся к столу и вынул размякшую коробку с пиццей из пакета, поставив лимонад в холодильник, чтобы хоть немножко сбить его теплый приторный вкус. Я достал две фарфоровые тарелки с золотой каймой из буфета, положив на них по половине пиццы, когда со второго этажа вновь раздалась музыка, а голос, слегка дрожащий, пел что-то на рупрехтском языке. Вообще, Даша не умеет петь, и потому было бы странно предположить, что эти волшебные звуки издает она, но интерес с каждым мгновением проникал в меня всё глубже, отчего я медленно поднялся по лестнице наверх. Я заглянул в комнату и обомлел: Даша сидела за фортепиано и с закрытыми глазами пела песню, которая звучала у нее в наушниках. Во-первых, я не знал, что она умеет играть, во-вторых, когда она, чёрт возьми, научилась петь, если обо всех своих начинаниях она рассказывает мне первому? Я стоял в дверном проеме с приоткрытым от удивления ртом и не мог оторвать свой взгляд от нее – я никогда не видел ее такой до этого. Казалось, будто вся комната озарилась солнечным светом, а инструмент вместе с ней парит меж облаков, так невесомо и чувственно было ее исполнение, словно поет не она, а ее душа. Я никогда прежде не видел, чтобы она что-то делала с таким наслаждением, не обращая внимания на окружающий ее мир. Она была удивительна и притягательно нежна. Даша открыла глаза и ахнула, тут же прекратив игру, когда увидела меня.

– Нет! Нет! Извини! Я не хотел тебя напугать! Я просто заслушался!

– Тебе, правда, понравилось? – Она подняла на меня смущенный взгляд.

– Это потрясающе! Почему ты раньше не пела?

– Я не знала, что умею… Я только второй месяц на вокал хожу.

– Спой ещё! Пожалуйста! – Я робко улыбнулся, не зная, надо было ли это делать или мой молящий взгляд все говорил за себя.

– Хорошо… – Даша опустила глаза на инструмент и таинственно улыбнулась, мягко положив пальцы на «си» в малой октаве и «ре» в первой.

Вступив, она посмотрела на меня, и ее взгляд был не таким, как прежде. Казалось, в ее глазах бился яркой звездой огонь. Ее щеки были розовыми пионами, распускающимися под лучами солнца, незатейливо переливаясь от бледно-розового к коралловому. Ее губы были под стать адскому пламени, змей которого так манил согрешить и прикоснуться к ним вновь. Ее светлые русые волосы непослушно падали на плечи, словно беспокойный водопад в горном ущелье молочной пеной рассыпался над пропастью. Казалось, что свет, исходивший от нее, затмевал свет солнца – она была ярче и теплее. При взгляде на нее мое сердце и самообладание плавились, как свеча, но мне хотелось лишь одного – чтобы ее теплый огонь плавил меня дальше, потому что без него мне было холодно существовать.

Сейчас я был счастлив от того, что Даша в этот день рядом и я проживаю его по-особенному радостно, а не в колкой меланхолии. Только лишь своим присутствием она озаряла мой день, как белое солнце в черный шторм, как свет звезды в абсолютной тьме космоса. И я, будучи навеки зависимым от этого света, должен буду его сегодня отпустить… По моему сердцу от этого разливалась печаль, как огненная лава по вулканическому склону, но как бы ни было жарко в груди, в венах стыла кровь от бесчестности бытия. Я навсегда буду ее, а она никогда не будет моей. Я не готов это принять! Она уходит от меня с каждой минутой, как песок меж пальцев, но я не заслуживаю этой быстротечности! Я хочу поставить весь мир на паузу, прожить свою жизнь с ней и только после дать времени вновь ход! Но не сейчас! Я не хочу говорить «прощай», когда ещё не произнес «здравствуй».

– Хочу свой первый свадебный танец под эту песню! – раздался мечтательный голос из-за инструмента.

– Замуж выходишь? – Я улыбнулся, подойдя к ней.

– Вообще, планировала!

– За кого?

– М-м-м… есть кандидат!

– Познакомишь? – Она покраснела, замотала головой и засмеялась. – Вот незадача, и думать ни про что нельзя, и ни с кем не знакомят! Ладно, тогда чаю?

– Не откажусь! – Я протянул ей руку, помогая выйти из-за инструмента. Даша заулыбалась, вложив свою руку в мою, и мы вышли из комнаты.

 
***
 

Мы подъезжали к деловому центру, когда нежно-розовое небо уверенными мазками облаков смешивалось с вечерней алой краской, наполняя нежность страстью. Фиолетовая дымка ложилась поверх алого полотна и наполняла эту страсть загадкой, которая в свое время давала подсказки звездами, главное – это лишь увидеть их. Казалось, что вот-вот я взлечу из машины в это загадочное небо и, кстати, крылья были абсолютно не нужны для этого, сейчас мне было достаточно своих чувств, чтобы летать постоянно.

Я припарковал машину у небольшого фонтана возле входа в центр.

– Поднимешься? – Я помотал головой.

– Папа просил вечером ему помочь после работы.

– Тогда до завтра? – Она улыбнулась, поправляя платье.

– До завтра, – я улыбнулся в ответ. Она обняла меня, чмокнув в щеку, и развернулась к зданию. Я смотрел ей вслед, борясь с желанием развернуть ее и не отпускать никогда или же отпустить и забыть навсегда. Интересно, как долго продлится это «навсегда»? – Подожди! – Я подлетел к ней, коснувшись ее ладони. Мне так хотелось хоть ещё немного подержать ее в своих руках… Я обнял Дашу за бедра и прижал к себе, прислонившись к машине и прикоснувшись губами к ее.

– Да что с тобой сегодня? – Она засмеялась.

– Просто хочу ещё немного побыть рядом с красивой девушкой!

Оказавшись над ней, я начал осыпать ее губы и шею поцелуями, то и дело наши пальцы то спутывались вместе, то вцеплялись друг в друга в попытке скрыть наше обоюдное желание. Время от времени то Даша, то я покрывались мурашками и начинали смеяться друг над другом, когда кто-то из нас пытался этому противостоять. Небо уже почернело и лишь изредка оголяло лавандовые облака, похожие на столь манившие меня части Дашиного тела, скрытые под нежной тканью ее платья. Воздух, который так усердно пробивался в наши объятия, был приятно свеж, как и волосы Даши, которые пахли сладким запахом ее духов. Мгновение за мгновением мы все больше погружались друг в друга, и уже не были слышны ни голоса людей на улице, ни шум метро, ни звук шоссе. Я лишь чувствовал, как ее теплые руки прикасаются ко мне, в то время как мои пальцы медленно скользят то по ее бедрам, то по ее талии, то и дело поднимая выше и выше юбку (но в пределах разумного). Я просто сходил с ума от ее линий. Ее глаза лесной зелени, сводившие с ума своей притягательностью, смотрели с блеском на меня, а алые, чуть треснувшие губы растянулись в довольной улыбке. Русые, теперь уже взлохмаченные ветром, волосы, путаясь, свисали на ее лицо, а бледные щеки покрылись розовым и столь обаятельным румянцем. Не знаю, как Даша, но я был счастлив, и каждое мгновение лишь подтверждало это!

– Я сейчас опоздаю… – Прошептала Даша, уткнувшись мне в шею. – Мне нужно идти! – Я все ещё не отпускал ее руку, пытаясь насладиться Дашей ещё чуть-чуть. – Пока?

– Пока… – Я вздохнул и отпустил её. Навсегда. Она прислонила ладонь к губам и послала воздушный поцелуйчик, с улыбкой направившись к лифту. Но в тот момент этот поцелуй, словно мощный удар, разбил стекло первого этажа вдребезги. Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась за дверьми лифта, которые теперь уж точно разделили нас. Но в глубокое меланхоличное самокопание я погрузиться не успел, потому что жужжащий телефон вернул меня в мир насущный, и я зашел в сообщения.

«Сынок», – раздался папин голос из мессенджера. – «Пожалуйста, постарайся приехать до восьм…»

«Это Лёша? Лёшечка, пирог почти готов и скоро будет стоять тебя ждать! Люблю тебя!»

«Да, кстати, поторопись, а то ничего не останется!» – Засмеялся папа. – «Люблю тебя!»

Мне кажется, родители каждый разговор со мной, всегда заканчивают фразой «люблю тебя», даже если до этого меня ругали и говорили о том, что мое поведение – позор всей семьи, конец всегда был один – «люблю тебя». Но это была не клишированная фраза, типа «как дела». Эта фраза всегда произносилась как-то по-особенному, словно была только для меня и ни для кого больше. Но если от папы я ее слышал всегда, то, когда так говорила Марта, у меня каждый раз внутри было ощущение, что я на американских горках – дух захватывало. Потому что никому не нужны чужие дети, кроме их родителей, – это логично. Но Марта, она никогда не давала мне почувствовать себя третьим лишним, наоборот, она делала все так, чтобы я почувствовал, что я нужен не только папе, но и ей. И я люблю ее за это. Люблю как маму. Она и есть моя мама. Настоящая мама, а не имитация.

«Скоро буду, не начинайте без меня!»

«Ждем!»

Ну вот и мой план на день почти подошел к концу, в нем осталось ровно два пункта, один из которых уже можно наполовину зачеркнуть:

- Марта обещала малиновый пирог на ужин

- не опоздать на самолет

Надеюсь, что пирог хоть как-то скрасит завершение этого дня, хотя все прошло намного лучше, чем я предполагал.

Я остановился возле любимого кондитерского магазина и купил килограмм ирисок, без которых просто жить не мог! Запах этих конфет постоянно исходил от меня, мне кажется, я уже родился с ним. Когда я впервые в три года попробовал эти конфеты, то после первого укуса мою зависимость уже нельзя было остановить. Однажды я так ими объелся, что папе пришлось вызывать врача вместо моего дня рождения. После этого я, конечно, умерил свой пыл, но не настолько, чтобы полностью отказаться от конфет, парочка всегда лежит у меня в кармане. Если бы вы знали, какие они вкусные! Такие тягучие, сладкие и молочные, м-м-м-м… Пожалуй, открою упаковку ради нескольких штучек, на светофоре. Сегодня даже пробки не выводят меня из себя! Невероятно!

Я неспешно поднялся по лестнице на четвертый этаж, пару раз чуть не полетев вперед себя. Какой вообще умник решил, что свет на лестнице – самое бесполезное, что может быть?! 20:37. Ну, почти вовремя! Я открыл дверь и зашел в квартиру, в которой было так же темно, как и на лестнице. Я подергал выключатель, но ничего этим не добился, и уже начал было снимать с себя куртку, как услышал голоса:

– Он тебе опять угрожает?

– Нет! С чего ты взяла?

– Громов, с того, что я научилась понимать, когда ты врешь, как бы ты это профессионально ни делал!

– Но мне никто не угрожает!

– Если бы ты говорил правду, то точно бы не улыбался!

– Ну а что мне, плакать, что ли? Я и так всю жизнь только и плачу! Все, Марта, прекращай! Ни мне, ни моему сыну, ни уж тем более тебе никто не угрожает!

– Дима, почему ты постоянно выделяешь, что это только твой сын? – Обиженно воскликнула Марта. – Это и мой сын тоже! – Я, затаив дыхание, застыл в прихожей, прислушиваясь к разговору.

– Что?..

– Я уже тысячу раз говорила и скажу ещё! Твой сын чудесный, замечательный ребенок, но позволь наконец и мне тоже считать его своим! Он мой сын, мой старший сын! Я не могу считать иначе, не могу! И я не допущу, чтобы с ним что-то произошло! Я уже достаточно живу с вами, чтобы ты наконец перестал бояться, что я… – Но концовку я не услышал, потому что сквозняк от входной двери с грохотом захлопнул дверь в папину комнату. Как же ты не вовремя, дверь, как не вовремя! Мне вообще-то было интересно, чего там бояться не надо! Но через мгновение голоса стихли, и из-за двери вышел папа с подсвечником в руках.

– Вау, ужин при свечах… Ты мне сделаешь предложение?

Папа заливисто засмеялся:

– Мне кажется, я ещё не готов к таким серьезным отношениям… – Папа пожал плечами. – Прости, – он поцеловал меня в голову и забрал куртку из рук, вручив подсвечник. – Мы уже третий час так сидим, – он улыбнулся. – У тебя хоть дела получше?

– Намного! – Воскликнул с улыбкой я, но нужно было побыстрее сменить тему, чтобы папа не спросил о нашем разговоре. – Вы с Мартой поссорились?

– С чего ты взял?

– Просто спросил.

– А ты опять конфет объелся?

– С чего ты взял?

– Просто спросил, – папа рукавом худи потер уголок моего рта и усмехнулся. – Надеюсь, ты туда не навсегда? А то все остынет.

– Только на половину вечности! – Заверил я, плюхнувшись рядом с Барни на кровать в своей комнате, поставив перед этим на зарядку телефон. – Ты себя хорошо вел? – Барни уткнулся носом мне в шею, подняв брови и свой взгляд на меня. – Смотри, что у меня есть! – Я достал из-за изголовья кровати пакетик с узловыми говяжьими костями и протянул одну ему. – Так, слюни не на меня! Давай-давай, не заставляй меня спасательный круг доставать, чтоб не утонуть! – Барни отполз к подушке и, водрузив на нее лапы, стал с жадностью грызть кость. Дверь в мою комнату осторожно открылась и зашла Марта, мягко опустившись на край кровати возле меня. В ее взгляде были проблески испуга, которые она прятала за растерянностью, волосы свисали на ее уставшее лицо, на котором виднелись дорожки слез и следы бессонницы. Она была в кремовом атласном платье, которое опускалось чуть ниже ее колен, а волосы были собраны в скорый пучок, который вот-вот грозил свалиться ей на плечи. Марта положила ладонь мне на живот и заглянула своими шоколадными глазами в мои. – Всё хорошо? – Марта несколько мгновений смотрела в ответ, а потом неожиданно для меня обняла, крепко вцепившись в мои плечи, в то время как слезы вновь стали обжигать ее щеки.

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю, мам!

– Я очень за тебя переживаю и не хочу тебя отпускать, никуда не хочу отпускать моего воробушка!

– Правда все так серьезно, что мне нельзя этого избежать?

Марта тяжело закивала головой:

– Более чем. Папа бы не стал все это устраивать, если бы смог решить все своими силами. Но у него не получается… И он уже на пределе своих возможностей, чтобы защитить тебя.

– Но если пропаду я, то переключатся на тебя или на него!

– Твоя жизнь важнее… – Спустя несколько минут ответила Марта. – И я не допущу, чтобы какие-то отморозки считали иначе! – Марта выпустила меня из объятий и села назад. – Не могу так долго сидеть, – она устало улыбнулась, пока внутри меня все ещё отзывались эхом ее слова.

– Барни, подвинься!

– Да пускай сидит как удобно!

– Ну он же все-таки джентльмен, место уступать умеет! – Я сел на кровати рядом с Мартой, она взяла меня за руку. У нее были теплые мягкие руки. Такие, словно детские варежки, которые с любовью были сшиты специально для тебя и грели в холод по-особенному, потому что грели любовью, а не только шерстью какой-нибудь сердобольной альпаки.

– Просто папа только недавно перестал пить антидепрессанты…

– Разве его психотерапевт это одобрил? Папа ничего не говорил.

– Мне тоже ничего! Я случайно увидела заключение, когда убиралась. Там была положительная динамика и что экспериментально решено отказаться от лекарств на месяц. Но твой папа не спал уже третьи сутки и, боюсь, что как бы всё заново не вернулось.

– Но ты же его не оставишь?

– Нет конечно! Конечно нет, ты что! Это он сейчас просто строит из себя непроницаемого, но на самом деле его всего разрывает изнутри. Он так переживает из-за тебя, что совершенно не может уснуть, даже вместе с легким снотворным, не говоря уже про травяные чаи и прочие безобидные методы.

– А меня всегда твоя настойка усыпляет, – Марта впервые засмеялась с того момента, как зашла ко мне. – Иногда до кровати добежать не успеваю, Барни потом затаскивает!

– Мне бы твое настроение! Подожди-подожди! – Марта стала глубоко дышать и схватилась за живот.

– Тебе плохо? Позвонить в скорую? Папа! – Наконец вскрикнул я.

– Нет, всё хорошо! – Марта засияла.

– Что случилось? – Папа подлетел к Марте, опустившись на коленки перед ней. – Что? Что такое? – Её улыбку пока что никто из нашей мужской компании не разделял.

– Толкаются! – Марта взяла папину руку и приложила ладонь к животу, его волнение тут же сменилось восторженной мимикой, буквально за мгновение превратив из колючего ежа в пушистого кота. Я вообще почти впервые увидел его таким счастливым, словно у него вся жизнь поменялась после того, как он собственной рукой почувствовал толчок. Не думал, что дети могут так осчастливить человека.

За время ужина свет так и не появился, и меня отправили за новыми свечами, потому что те четыре, что героически держались уже четвертый час подряд, приказали долго жить. Я видел, как родители хотят поговорить со мной о предстоящем, но никто из нас троих не решался начать этот диалог, поэтому, когда меня отправили за свечами, я был несказанно рад, тем более, у меня есть несколько дел, которые я хотел бы сделать без посторонних глаз.

Комната была в полумраке, и, кроме гирлянды шариков на подоконнике, света не было, разве что ещё отблеск экрана ноутбука, который был на столе. Вообще, я не читаю чужие переписки, но такой шанс выпадает раз в жизни! А я очень хотел узнать, что же там такого страшного пишут папе, что он принимает такие кардинальные меры. Надеюсь, папа не решит что-нибудь взять из комнаты, а то, боюсь, до аэропорта я не доеду, раз посягнул на святая святых.

Я сел за стол и подвигал мышкой, стараясь издавать как можно меньше звуков для человека, который хотел хоть что-нибудь прочитать. Под жидким стеклом, как и всегда, лежали мои детские рисунки, какие-то заметки и са-а-амая глупая детская фотография с моего пятилетия. Главной гордостью тогда были мои волосы до плеч, которые своими кудряшками могли посоревноваться с пуделем, отчего папе приходилось закалывать их ярко-зелеными заколками (между прочим, самыми крутыми зелеными заколками!), потому что резинки я категорически не признавал. Но вместо улыбки сейчас эта фотография вызвала невольную грусть, что я ее больше не увижу, как бы она меня ни раздражала.