Читать книгу: «Сны разума», страница 3

Коцит

Холод.

Я почувствовал его ещё до того, как увидел хоть что-то. Он пришёл раньше, чем свет, раньше, чем сознание до конца собралось в новом месте. Это был не холод зимнего утра, не пронизывающий ветер с океана. Это был вечный холод – тот, что цепляется за кости, проникает под кожу, замораживает кровь в венах и запечатывает всё живое в неподвижности.

Я открыл глаза.

Передо мной раскинулась белая пустошь, мёртвая, бесконечная, без краёв и границ. Лёд трещал под ногами, но не ломался. Горизонт терялся в густом, кружащемся снежном вихре. Ветер выл, как голодный зверь, а небо было таким пустым и тёмным, что казалось, будто звёзды – ложные воспоминания. Сама Вселенная отвернулась от этого места.

Скорбь по мужу? Или она просто снежная королева? Есть один детектив-идиот, чья работа – разбираться в таких вещах. Вот только сейчас он больше занят тем, чтобы сохранить все части тела на месте.

Я шёл, не зная, куда иду. Ориентиров не было. Признаков жизни – тоже. Только снег. Только ветер. Я продолжал идти, чувствуя, как холод проникает всё глубже. Но я знал, что должен выжить. Мой мозг должен был поверить, что я могу выжить. А если я хочу вернуться, мне придётся убедить этот мир, что я этого заслуживаю.

Мои истосковавшиеся по цветам глаза мгновенно выцедили из белизны чей-то силуэт. Силуэт, расплывающийся в вихре снега, качающийся, словно не решаясь идти вперёд. Джаспер Лонгфорд. Моложе лет на двадцать, но всё ещё старик. Одет совсем не по погоде, в костюме для акционерных собраний и визитов рождественских духов. Но не мне быть судьёй моды.

Покойный пошёл в бурю, и я устремился за ним. Проблеск направления в расследование согрел меня изнутри, ведь других источников тепла мне не светило. Мы шли сквозь вечность, и я лишь выцарапывал шагами секунды из замороженного времени.

Я не сразу его увидел. Ветер, снег и моё туннельное внимание защищали его от моего обнаружения, а мой рассудок – от безумия. Но рано или поздно сказки нашего разума не выдерживают напора действительности и разбиваются. Гора белого меха, по которой ветровые волны разбивались друг от друга. Лонгфорд подошёл к ней и положил на неё руку. Мгновенно на этой горе распоролось продольное отверстие, которое тут же заполнил огромный глаз. Огненный зрачок сфокусировался на муже вдовы, а потом впился в меня всей своей зрительной мощью. Гора начала пробуждаться.

– Агнозия, – только и смог пробормотать я, отступая.

Передо мной возвышался исполинский волк. Бешеный, всклокоченный, косматый, неестественно вытянутый, как тень, пытающуюся ускользнуть от света. Пасть, кривая и искривлённая в оскале, извергала пар, слюни, и запах всех мертвецов ада. Лонгфорд невозмутимо прошёл между лап этого кошмара и растворился в буре, оставив меня наедине с чудовищем. Я достал револьверы.

Даже согласившись на проникновение, разумы сопротивляются чужакам. А я – чужак, ищущий их секреты. Худший вид чужаков.

– Ты проспал Сумерки Богов, волчок? – спросил я, и зверь ответил рывком, его тело, словно пружина, сорвалось с места.

Когти впивались в лёд, оставляя за собой трещины, а дыхание вырывалось клубами пара, который тут же застывал в воздухе, превращаясь в ледяные кристаллы. Его пасть разверзлась, обнажив клыки, больше похожие на осколки ледника. Мои руки двинулись сами собой, как будто они знали, что делать, даже если мой мозг уже начал сомневаться. Первым, разумеется, заговорил Захар.

Руки оставили за собой призрачные следы, размазанные тени, каждая из которых тоже стреляла. Я создал стену дыма и огня, словно был не один, а целый отряд призрачных стрелков.

Грохот. Огонь. Пули разрывают воздух. Ещё один взмах – ещё три копии. Моё тело двигалось быстрее, чем сознание успевало обрабатывать происходящее. Но чудовище неслось вперёд. Пули врезались в его бока, вырывая комья шерсти и льда.

Я отпрыгнул в сторону, уходя из-под объятий смерти. Придётся ей подождать подольше моей близости. Зверь развернулся в движении, взметая за собой снежную завесу, которая окутала всё вокруг. Отступив назад, я почувствовал, как земля уходит из-под меня. Склон. Афазия. Мир закрутился, снег ударил в лицо, пальцы судорожно сжали револьверы. Перекатившись на спину, я вытянул руки вверх и выпустил ещё несчётное количество выстрелов. Револьверы нагрелись до боли. Волк прыгнул за мной.

Я нёсся вниз, лёд холодил спину, а зверь скользил за мной, его лапы едва касались поверхности. Я выстрелил в него, в небо, в лёд – куда угодно, лишь бы замедлить чудовище. Грохот выстрелов сливался с воем ветра, а пламя передо мной согревало, словно напоминание о жизни.

Склон резко оборвался, и я свалился вниз, в мир, который казался ещё более чужим, чем заснеженная пустошь. Руины. Обломки чего-то древнего, разрушенного, но всё ещё величественного. Каменные колонны, покрытые инеем, обрушенные арки, которые когда-то поддерживали небеса, и куски стен, на которых виднелись остатки фресок, изображающих лица, давно забытые временем. Нижний слой сознания.

Я приземлился спиной, разбив ледяные плиты, но тут же вскочил на ноги. Волк, не замедляясь, соскользнул за мной, оранжевые глаза горели во мраке, обитающем между снежинок.

– Вот и согрелись, волчок, – пробормотал я, поднимая револьверы. – Но давай закончим.

Я отпрыгнул в сторону, уходя из-под его когтей, и бросился за обломок колонны. Волк ударил по камню, и он рассыпался на куски, но я уже был в другом месте.

Мы двигались по развалинам, кружили друг вокруг друга, используя укрытия, колонны, разрушенные стены. Револьверы выстреливали в такт шагам, их грохот заполнял пустоту, а волк мелькал между обломками, то исчезая, то снова показываясь, меняя траекторию движения в последний миг. Каменные блоки рушились от выстрелов и ударов зверя. Пыль, крошка, снег, всё смешалось, они продолжали преследовать друг друга, как мы с волком.

– Ты не настоящий, – сказал я, выныривая рядом с головой чудовища, вбил каблук в треснувший пол и выстрелил в упор. – Ты просто её страх.

И если я задержусь здесь слишком долго… Он станет моим.

Волк отпрянул, отскочив назад, его глаз закрылся, но всё равно начал щедро орошать кровью снег. И тогда он сделал последний прыжок. Молниеносный, всепоглощающий, как судный день.

Я успел выхватить из руин острый каменный обломок, выломанный временем, и направить его на зверя, уперев в лёд. Волк не смог остановить свой полёт и налетел грудью на остриё. Движения снова остановились в этом царстве зимы, только ветер трепал мою одежду и его шерсть.

Ярость в его глазу сменилась принятием. Он ушёл, растворившись в реальности, что уже не нуждалась в нём. На снегу остались глубокие следы когтей, которых избегала даже метель. Он проиграл, а я выжил. Теперь нужно было узнать, ради чего.

Я медленно выдохнул, моё дыхание решило немного поклубиться в воздухе и исчезнуть вслед защитником Элеоноры. Волк исчез, но холод никуда не делся. Тишина теперь была другой. Не давящей, а настороженной. Этот мир ещё не отпустил меня.

Я убрал револьверы в кобуры, но не застегнул их. Интуиция – лучшая подруга живых.

Руины, покрытые инеем и снегом, стояли передо мной, западая в землю, криво торча наружу, словно они не были нужны ни земле, ни воздуху. Но среди этой разрухи мелькнул силуэт. Он шёл вдалеке, почти невидимый в снежной буре и оставах воспоминаний. Лонгфорд. Он был одет в тот же костюм, но теперь он казался ещё более потрёпанным, ещё более старым. И костюм тоже.

Я последовал за ним, скрываясь в тенях. Если вдова сконцентрировалась на этом воспоминании о муже, значит, оно было важным. Лонгфорд шёл сквозь руины с тяжестью человека, который прожил в этом месте слишком долго. Ветер, словно обиженный призрак, исчез, оставив после себя лишь гулкую тишину, которая стягивалась вокруг, как саван.

Лонгфорд шёл к своему кабинету – или к тому, что от него осталось. Когда-то величественный, теперь он стоял полуразрушенным, стены осыпались, словно само мироздание решило стереть их из памяти. Массивный стол, обгорелый по краям, возвышался среди развалин, будто последняя непокорённая крепость. Тяжёлый, как нераскаявшееся прошлое, словно памятник упрямству и власти, которые не подчиняются ни времени, ни разрушению.

Лонгфорд подошёл к столу и сел, небрежно проводя пальцами по холодной, потрескавшейся поверхности. Это движение было рефлекторным – жест человека, который привык приказывать, даже когда его мир рушится. Но в этом мире он всё ещё был хозяином.

И вот тогда появилась тьма. Сначала это было просто пятно в воздухе – тёмное и неподвижное, как будто сам свет решил изменить своё мнение. Затем пятно начало обретать форму. Фигура, словно тень, накинутая на пустоту. Чёрное траурное полотно, медленно разворачивающееся, будто окутывая невидимого человека. Лишь зыбкое очертание, колышущееся в воздухе. Человек вне памяти госпожи Лонгфорд.

Господин Лонгфорд заговорил первым:

– Проект нужно завершить, – его голос разносился, застревая в каменных руинах, пропитываясь их холодом. – Я не могу больше ждать, ты сам знаешь.

– У нас будет только один шанс. Спешка может привести к фатальным последствиям, – ответил второй голос, хриплый, сухой, словно прокопчённый уголь. Этот голос не принадлежал живому существу, он звучал, как треск старой плёнки, которая заедает на одной фразе.

Я вжался в холодный камень. Амбиции и планы. Спешка и риск. Настоящий коктейль катастрофы. Я вслушивался, стараясь уловить смысл, спрятанный в полутонах и паузах. Но слова рассыпались, едва достигнув ушей, словно древние заклинания, которые не признавали чужаков. Но я уловил главное. Лонгфорд не был жертвой обстоятельств – он был обстоятельствами.

Лонгфорд наклонился вперёд, сцепил пальцы, но тут же резко поднял голову, и его взгляд метнулся в мою сторону. Старик посмотрел прямо на меня.

– Элеонора! – крикнул Лонгфорд, и его голос, наполненный яростью и страхом, разлетелся, как осколки стекла, по этим мёртвым залам. – Ты подслушиваешь?

Стены треснули, обрушиваясь в бездну, полы вздыбились, как волны в шторм, небо стянулось в тугую точку. Реальность вокруг начала разрываться, как старая фотография в руках обиженной любовницы. Я стал излишне незваным гостем.

Реальность

Дыхание тяжёлое, прерывистое, словно лёгкие пытались вырваться из клетки грудной клетки, а сердце – пробить рёбра с той же целью. Горло было пересохшим, как будто я на самом деле дышал морозным воздухом. Мир медленно оседал на место – звуки, запахи, тяжесть собственного тела. Я собрал себя обратно.

Передо мной сидела Элеонора Лонгфорд. Её фигура, застывшая, как статуя, казалась частью интерьера этого мрачного дома. Рядом с вдовой стояла крупная белая собака, её голова покоилась на коленях хозяйки. Элеонора, не глядя, медленно проводила ладонью по морде животного. Это было первое живое движение, которое я видел от неё за всё время. Пёс удостоил меня взглядом исподлобья – как умеют собаки – оранжевые глаза вспыхнули, как угли в снегу. Меня прошиб лёгкий озноб.

– Вы в порядке, детектив? Что вы увидели? – её голос был тихим, но в нём не было безразличия.

Я медленно выдохнул, обхватив револьверы, словно они могли заякорить меня и в этом мире:

– Не имею права разглашать содержание разумов. Политика контракта.

– Какая политика?

– Та, что я придумал прямо сейчас.

Пауза. Она длилась дольше, чем следовало, словно вдова серьёзно обдумывала мои слова.

– Что вы планируете делать дальше?

– Пришло время поговорить с вашим семейным доктором. Я предполагаю, он находится в этом доме?

Элеонора, словно из глубины сна, позвала:

– Вудсворт.

Дворецкий появился немедленно, словно его вырезали из другого кадра и вставили в этот.

– Проводите детектива к доктору Грейвзу.

– Конечно, мадам.

Вудсворт коснулся перчатками лацкана, а я поднялся, смахнув невидимый иней с плеча.

Доктор Грейвз. Имя звучало, как удар лопатой по крышке гроба. И именно этот гроб я теперь должен был открыть.

Вудсворт двинулся вперёд, его шаги были бесшумными, как скольжение тени по стене. Я последовал за ним, чувствуя, как каждый мой шаг отдаётся в висках тяжёлым эхом. Коридоры казались бесконечными. Стены, обтянутые тёмными обоями, будто сжимались вокруг меня.

Воздух пропах старым деревом, воском… и чем-то, что не поддавалось описанию. Что-то, что напоминало о болезнях, о лекарствах, о смерти. Он висел в воздухе, как невысказанная угроза.

– Доктор Грейвз, – начал я, чтобы чуть развеять туман напряжения. – Он давно служит семье?

Вудсворт не обернулся, но его безэмоциональный голос донёсся до меня, словно доносится эхо из глубины пещеры:

– Доктор Грейвз был семейным врачом Лонгфордов ещё до того, как мадам Элеонора вышла замуж. Он… человек преданный.

– Преданный, – повторил я, чувствуя, как это слово оседает у меня в горле, как горькая пилюля, которая застревает в горле. Не многие психи Бедлама способны на то, на что способны преданные люди. Преданность – это лезвие, которое режет в обе стороны.

Мы остановились перед массивной дверью. Вудсворт постучал, и звук, глухой и тяжёлый, прокатился по коридору.

– Войдите, – раздался глухой голос из-за двери.

Первое, что я увидел, – это руки. Длинные, худые, словно пауки. Они двигались мягко, но целенаправленно, убирая тонкие металлические инструменты в деревянный ящичек на полке. Не спеша. Без суеты. Будто не было в мире необходимости торопиться. Металл сверкнул, исчезая под крышкой ящика. Это были инструменты. Не хирургические, нет, а скорее ювелирные, для тонкой работы.

Владелец рук повернулся, и я смог его рассмотреть целиком. На нём был безупречно выглаженный серый костюм, скованный жёсткими линиями, и белоснежный халат, идеально подогнанный, без единой складки – как будто сам воздух вокруг него отказывался создавать беспорядок. Высокий лоб медленно, но неуклонно завоёвывал всё больше территории у побледневших волос. Строгие круглые очки с тонкой металлической оправой сидели безупречно, словно были частью лица, за их стеклянными линзами глаза оставались скрыты. Лицо сухое, собранное, казалось медицинской картой, на которой были отмечены долгие годы наблюдений, но не участия.

– О… – Грейвз словно запнулся, оценивая гостя с чуть заметным любопытством. Его голос звучал как скрип старого пера по бумаге, сухой и немного хриплый, но при этом удивительно чёткий. – Вы…?

– Пси-детектив, – ответил я, – Декарт Рейнс.

– Да, разумеется, – произнёс он так, будто сам убедил себя в моём существовании. – Я ведь и предложил вас вызвать.

Кабинет доктора Грейвза был не просто аккуратным – он был вымеренным. И одновременно он был словно декорации из старого медицинского театра ужасов. Стол, кресло, полки с книгами, кожаная кушетка. Всё расположено правильно, без хаоса, без следов беспорядка, словно сам воздух здесь был забитым подчинённым. На полке, куда доктор убрал инструменты, стояли странные приборы, колбы, склянки с этикетками, на которых были начертаны символы, которые я не мог понять. Что-то алхимическое или даже чернокнижное.

Плакаты на стенах, изображающие человеческую анатомию, казались слишком детализированными, почти навязчивыми. Будто нарисованы людьми, которые не просто изучали тело, но старались понять, где заканчивается материя и начинается сознание. Скелет, словно в процессе монолога Гамлета. Человек без кожи, отмахивающийся от латинских слов, словно пытающийся избавиться от собственного диагноза. Линии, пересекающие череп, обозначали "ключевые точки доступа", хотя остальная обстановка в кабинете не предполагала никаких инвазивных процедур.

Доктор опустился в кресло с медлительностью человека, которому принадлежит время. Его пальцы, длинные и бледные, сложились в замок.

– Как ваше состояние здоровья, мистер Рейнс? – спросил он, и его тон был слишком заботливым, чтобы быть искренним.

– На твердой земле. Пока что.

– Вам часто снятся кошмары, мистер Рейнс?

Я хмыкнул.

– Это часть работы. Но я здесь, чтобы задавать вам вопросы, а не отвечать на них, док, – я специально стоял, чтобы не брать на себя роль его пациента.

– Мистер Рейнс, – Грейвз без тени смущения улыбнулся, но эта была улыбка не дошла до его уголков глаз. – Ваша работа связана с высоким риском. И психическое давление – один из её главных факторов. Когда вы были в последний раз у врача? Может, воспользуетесь шансом? Бывает, что вы забываете вещи? Обычные, бытовые?

– Хватит, док. Моих ментальных способностей пока хватает, чтобы быть детективом. – Я подошёл и опёрся на его стол. – И именно этим я и намерен заняться прямо сейчас.

– Простите, просто… Потеря памяти иногда бывает побочным эффектом стрессовых ситуаций. А ваша работа – борьба со стрессом. Иногда буквально.

Я забрал свои руки с чужого стола:

– Вы думаете, что мистер Лонгфорд подвергся пси-атаке.

– Да, – он вытянул руку, указывая на один из плакатов – схематическое изображение разрезанного мозга. – Когда мозг подвергается пси-воздействию, появляются аномалии в лимбической системе, – он прошёл пальцем вдоль мозга как скальпелем. – Гиппокамп может быть подвержен атрофии, в редких случаях можно зафиксировать разрастание тканей в лобной доле, словно мозг пытается адаптироваться.

Я посмотрел на плакат, затем снова на доктора.

– И всё это можно определить без вскрытия?

Грейвз кивнул:

– Безусловно. Говорят, глаза – врата в душу. Как доктор, я это подтверждаю, если поиграться определениями.

– У вашего работодателя был какой-то особый проект прямо перед смертью? – спросил я, возвращаясь в тему, которую мог понять. – Что-нибудь странное? Экспериментальное?

Доктор слегка склонил голову, размышляя, стоит ли отвечать прямо, или лучше позволить мне заблудиться в догадках.

– Меценаты – люди с широкой душой, мистер Рейнс. У них должно быть много разнообразных проектов. И господин Лонгфорд не исключение. – Доктор выдержал паузу, словно давал возможность мне самому додумать нужный вывод, но, видимо, разочаровался в моей скорости, потому что продолжил сам: – Но я всего лишь его семейный доктор. Его проекты меня интересуют только в качестве стимулов его спокойствия или стресса.

Как ни странно, я ему верил. Верил, что именно так он это и воспринимал.

– Я должен проникнуть в ваш разум.

Доктор Грейвз слегка переместил вес тела, скользнув взглядом по кабинету, как человек, которому вдруг надоело место, в котором он находится.

– Вы подозреваете меня? – голос его прозвучал почти лениво, с оттенком утомлённого актёра, которому урезали зарплату. Он не хотел этого. Разумеется, не хотел. Он изучал псионику. Он знал о загрязнении. Но он также знал, что отказаться – значит признать, что есть что скрывать.

– Конечно, – я пожал плечами и сделал маленькую паузу, давая словам разойтись по комнате, пропитаться ею, словно крепкий алкоголь в старое дерево. – Это моя работа – подозревать всех. Я вас вижу первый раз в жизни. Почему все реагируют на это так, будто я должен из вежливости первой встречи исключать их из списка подозреваемых?

Доктор Грейвз молча снял очки и медленно, как хирург, убирающий инструмент после операции, и положил их на стол. Его глаза, холодные и проницательные, скользили по моему лицу, как у скульптора, изучающего мрамор перед работой, прикидывая, где можно ударить, а где стоит оставить поверхность нетронутой. Или как таксидермист, оценивающий, что можно сохранить, а что уже мертво. На миг мне показалось, что это он должен был проникнуть в мою душу, а не наоборот.

– Давайте, – сказал он.

Я сел напротив. Револьверы. Вздох. Закрытые глаза. Шаг внутрь.