Читать книгу: «Металлические города»

Жизнь — это, прежде всего хаос, в котором ты затерян.

Хосе Отрега–и–Гассет.

Голубев мне никогда не нравился – ни на свой день рождения, когда мы сидели в «Тарелке», и Голубев угощал (оплачивал, предлагал, соглашался) пятерых своих самых близких – и меня.

Ни в день памяти поэта Цветкова – тогда Голубев потащил меня и Родиона куда-то за поля, за леса, конец мая – почти лето – и поставил на пенек бутылку, и мы пили – из горла, как малолетки, и закусывали яблоками, и слушали, как Голубев читает навзрыд - в пустыне я скитался как бревно месил песок без жребия и шанса – Родион мне подмигивал, смотри, мол, как старается, а ведь понимает, что ничего не будет.

Родион уже собирался в армию, мне только исполнилось 21 год, два дурака под соснами, и третий – вот он, в куртке, бейсболке, стоит, улыбается.

Обещали дождь, но что-то покапало и перестало, не погода, а гонорея, сказал Родион, и я хихикнул.

Водка быстро закончилась, но хватало на три литра пивка, и за пивком поехали в такси – Голубев оплачивал – потом сидели в подъезде, и тут Голубев говорит, не хотим ли мы сходить в гости к настоящему писателю?

Мы полупьяны, скучные, как зимний лес, и Родион – спрашивает не «тепло ли там» или «интересно ли там», а «покормят ли там», и Голубев отвечает – что да, должно быть тепло, хотя кто знает…

Кто знает, что будет, когда луна расколется на восемь кусочков пиццы…

Поехали. На лифте до первого, и Голубев на выходе попросил на него – на писателя – не таращиться. Пошли вдоль Городецкой – от дома Михайлова, не Стаса, не Саши, а нашего общего отщепенца и лоботряса, Миши Михайлова, убитого в битве за изюм, до перекрестка пяти шалав, где Родион познакомился с Митей Черновым – Князевым. Митя играл Родиону на виолончели, Родион играл Мите на члене… потом они подрались на восьмое марта, а десятого марта я нечаянно уволился с работы, и вот уже – сегодня 22 мая – три месяца хожу просто так, на косые взгляды матери реагирую тяжелым молчанием, как в фильмах Пазолини… правда, им некогда разговаривать, их рот занят дерьмом.

Пока шли по длинному как волос леди Годивы проспекту, Голубев нас увещевал: писатель крупный, лауреат семи премий, богатый и знатный, аристократ, аллергия на кошек, лет ему чуть больше тридцати, настоящий гений.

- С пустыми руками идти неудобно, - заметил Родион, но тут – ура, счастливое литературно совпадение – из дверей обувного\книжного\рюмочной\секонд-хенда, в общем, появились двое – Канатоходцев, одалживающий у меня три тысячи на поездку в Барнаул, и его любимая Катиш, девушка из рок-н-рольных подвалов. Поздоровались.

Улыбнулись.

Голубев чуть в стороне, он этих не знает, я в центре, Родион - рядом. Трое против двоих, и тут я говорю, что надо бы мне – денег.

Все три не отдал, отдал полторы, и то с ужимками и прыжками.

«Берешь чужие и на время, отдаешь свои и навсегда» - сказал я так, будто бы приговор семь лет строгача, а он всего лишь дорогу перешел в неположенном месте.

Интонация не сработала, но Канатоходцев понял – может, меня, может, Родиона - тот как раз побрился наголо и очки эти с красными стеклами, и кожаная куртка, и еще – золотая фикса – зуб выбили в поножовщине без меня.

Обнялись на прощание – Канатоходцев с испугом (я-то знаю, что Катя его – не живая девушка, а ширма), я с удовольствием – я-то помню, как он пахнет, и шепчу Канатоходцеву – прямо в серное ухо: позвони.

Черта с два он позвонит, пока Катя рядом. Но оно того стоило.

Родион потом - уже у входа с двумя львами как в Венеции - скажет: дура какая…И не уточнит про кого, но я понял – про обоих.

Голубев позвонит – телефон, домофон, - порядок ясен, мир прекрасен, и нас пустят.

Чистый лифт, зелень на стенах, яркое освещение.

Родион потрогает рукой растения, скажет, что будто живые. - Они и есть живые, - ответит Голубев. И улыбнется как будто в дело.

По две квартиры на этаже.

Этаж 11.

Квартира номер 20.

Звоним.

Открывают.

Мая может, 15, 16, 17, я и Лева Мартемьянов, 28 лет, Овен, стихия – огонь, планета – Марс, цвет – красный, камень – бриллиант, цветы – чертополох, курили кальян в «Duman» - первый этаж здания где-то на просторах площади Гоголя, и сама площадь – жуткая, тут растут вековые сосны, и атмосфера тут жуткая, и у памятника Гоголя все время хочется вызвать Вия, но в тот вечер – холодно до тоски, пусто внутри, и похмельная отрыжка бесит кислым – Лева Мартемьянов мне и говорит, что надо бы. В Петербурге бабушка, обещают помочь с работой, а тут – что?

- Тут – родина, - отвечаю я, и он посмеивается. Не патриот.

- Ты со своими Родионом совсем с ума сошел… А там- там жизнь, там работа, деньги, свобода. Квартира на Большом проспекте. Я за бабушкой присмотру, она мне квартиру отпишет.

- Фантазер, - говорю я.

Курит только Лева, я не хочу. Я хочу принять душ, выпить светлого пива, пусть будет не самым холодным, пусть будет фильтрованным, но я уверен, что пиво, только пиво, принесет мне спасение.

Пиво и четыреста тысяч рублей наличкой.

- Поедешь со мной, Марк?

До защиты диплома осталось – всего ничего, госэкзамены я сдал – четыре, и что дальше?

А тут – лакированные туфли, черные строгие брюки, белая рубашка, отличный пиджак, волосы зачесаны назад, чистая улыбка, глаза светятся любовью – может, это от кофе, не знаю, не знаю… И я – джинсы, худи, кариес.

Я с Левей себя чаще всего ощущаю мальчишкой. Семь и три года разницы – а кажется, что все четыреста.

- Что думаешь?

Что я думаю? Думаю, что тут мне не нравится, кальян я не люблю, от дыма тошнит, да еще этот звонит как полоумный.

«Этот» - Родион, но я не могу сказать, что этот – Родион, тут никто моей честности не оценит.

Лева уезжает в начале июня – как раз закончится их проект, и начнется новый проект уже там – все одно: программирование.

Я поеду к нему после получения диплома. Сговор такой.

Родиону я ничего не сказал.

И вот, стоя чужих дверей, Родион вдруг говорит, что в июне – скорее всего, в конце, планирует махнуть на Большой Утриш.

И зовет с собой.

- Подумаю, скажу.

- Там тебе понравится, там всё, что ты любишь: красное вино (я люблю водку с мартини и лаймом), чистые пляжи (после того, как я и Ваня Виноградский научили друг друга мастурбировать, я предпочитаю дикие пляжи с ивами и корягами), опять же – люди, люди, люди…

А сказать – нечего.

Писатель – некий Северский – рост метр восемьдесят, вес – стройный, волосы – каштановые. Лицо – овальное и будто доброе. Глаза насмешливые. Брит. Ходит в домашних штанах и льняной распашонке. И тапочках. Проводит нас не в кабинет, «там немного мусорно, я пытаюсь найти новое слово в литературе, в своей, прошу заметить, литературе, но получается пока только в общем потоке», а в столовую – чашки, огрызки яблок, на тарелках – следы соуса и пахнет, пахнет кислым…

Северский предлагает кофе. По дроге к нему на мои полторы тысячи мы купили фруктов и бутылку красного, но угощение осталось в моем рюкзаке, а где он? Куда его положили?

- Вы тоже пишите, - спрашивает Северский у нас, и Родион отвечает, что нет, мы больше читаем, и где тут туалет? и где тут рюкзаки?

За окном простирается город, или расстилается город, или просто – живет город, и я смотрю – всего 11 этаж, ни о чем, на эти равнодушные строения, и пытаюсь найти глазами свой дом.

Голубев суетится – моет посуду, убирает лишнее со стола, открывает окно, собирает мусор, протирает поверхности, улыбается, и спрашивает у Северского, как у того дела с романом.

- Роман не пишется, романы меня не кормят. Пишу пьесы. Это – доходнее.

- О чем?

- О разбитой любви.

Родион ставит на стол бутылку. Родион кладет на стол пакеты с фруктами. Родион кладет мой рюкзак на пол.

Разговор не клеится. Северский и Голубев – один с бокалом вина, другой с кружкой – обсуждали общих знакомых, Родион молчал - не как обычно, когда молчишь в ожидании своей очереди сказать, и не как молчишь, когда все понятно, а молчишь будто вокруг тебя говорят на сербском языке, а ты не в силах даже пытаться понять.

Пытаться понять. Я пытаюсь, он пытается, мы пытаемся, они пытаются, все пытаются, никто не выигрывает.

- Я вчера – это голос Северского, приятный такой баритон, - случайно, мельком, услышал про последний сборник Анастасии Москати, «Дежурство по ночам оплачивается в тройном размере». Слышали о такой писательнице? Конечно слышали, говорит Голубев, конечно – нет, говорим мы.

- Так вот. Она настолько вышла за рамки принадлежащего ей стиля, что создается впечатление, будто она – талант. И он засмеялся, приятно так, гоголем, го-го-го…

Мы – нет. Родион с кем-то переписывается, я скучаю.

Вино быстро заканчивается. Голубев спрашивает, сходить ли за второй? Но денег… у меня наличкой сто рублей и на карточке триста. Родион вообще без денег, Голубев – не знаю, но, судя по его готовности платить, деньгами владеет, и спрашивает, никто не хочет с ним сходить… Захотел – внезапно - Родион, сука, и мы остались с писателем вдвоем.

От столовой\кухни идет коридор – мемо входа, мимо комнаты, запертой на ключ (спальня писателя, ни-ни), в большой зал – то ли гостиная, то ли библиотека. На стенах – картины (это вот Антон Петров, это вот Петр Антонов, это вот Вася Ложкин, и только Васю Ложкина я узнаю), стеллажи с книгами – имена, имена, имена, ничего цепляющегося. Диван, три кресла, плазма. Мещанская обстановка, всё как мы любим.

Северский царственным жестом указывает на диван, сам усаживается в кресло, закидывает ногу на ногу, максимально эстетики, минимально иронии, и с улыбкой на лице спрашивает, кто я такой.

- Я Марк.

- Марк, Марк, Марк… я знал двух Марков. Один – поэт Марк Лед, писал в стиле британского имажинизма, его сборник «Между нами всегда будет никогда» вызвал – в свое время – большой шум, интересно, что с ним стало теперь? Мы не виделись с февраля 2022 года, но тогда никто ничего не видел… Мы ослепли во тьме, как котята ослепли от света, мы блуждаем в «нигде» как блуждают пустые планеты… знаешь, чьи это стихи?

Когда это мы перешли на «ты», я не заметил, но не стал говорить, что «тыкать» мне не приятно, даже Лева Мартемьянов не тыкает в меня… ладно, тут все сложнее, но стоит ли говорить, что писатель Северский – этот вот сноб – не сноб, а какая-то ерунда, раз тыкает в людей местоимением «ты» просто так…

- Чьи?

Если скажет, что мои, я только пожму плечами, но - увы – это стихи какой-о Аглаи Птиц, что за имя, что за девушка?

- Ни разу о такой не слышал. Она – талантлива?

- Все, кто ходит в «Северный круг» - талантливы. Это моя литературная ассоциация. Люди помогают мне с творчеством, я им – с публикацией. Все просто и очень правильно. Талантливый человек должен быть услышан вне зависимости от ситуации, потому что талант – штучный, и нет ни одного похожего на другое – все настолько разные, что хочется ликовать. Тебе же хочется ликовать?

После красного вина, выпитого полчаса назад, и водки, выпитой утром, мне хочется спать, но - я боюсь, что дело закончится дракой. Родион так однажды уснул, а проснулся посреди мордобоя – долгая история закончилась пожаром.

- А второй?

- Второй?

- Второй Марк. Вы сказали, что знаете двух. Один – Марк Лён, а второй.

- Лед.

- Лёд?

- Первый – Марк Лед. Второй – Марк Бережье,

И ударение поставил на последний слог, будто Франция…

- И этот – талантлив?

- В чем-то мы все талантливы.

Не разговор, а прелюдия какая-то…

Как оказалось, я не вру, между книжными стеллажами, я подумал, что это часть стены или панно какое-т, но нет – в общем, дверь.

Очередная дверь, за которой оказалась очередная комната – и в этой комнате обитала женщина лет сорока, сорока пяти.

Именно она – платиновая блондинка в роскошном халате, с сигаретой в руках, выплыла из пространства, и внимательно – хотя не, скорее близоруко, взглянула на меня.

- Илюша, милый, принеси мне сигарет.

- Дорогая, она у тебя в руке.

- Она потухла, прикури мне.

Дама уселась рядом со мной на диван – пока Северский бегал на кухню за зажигалкой.

На меня смотрели два серых глаза, и от этого взгляда стало не по себе.

«Марк, сейчас тебе сломают лицо» - промелькнуло в моей усталом мозгу, и дама, видимо не просто дама, а дама с секретом, меня поймала.

– Неужели я такая страшная? Страшно тебе? – Нет. Мне не страшно.