Читать книгу: «Женщины»

Name: Женщины
Author: Чарльз Буковски
ISBN: 978-5-04-252586-5

Шрифт:

Много же хороших мужиков осталось под мостом из-за бабы.
– Генри Чинаски

Этот роман – художественное произведение, и ни одно действующее лицо не списано с отдельно взятой личности или сочетания личностей – ни живых, ни мертвых.

Charles Bukowski

WOMEN

1

Мне стукнуло пятьдесят, и я уже четыре года не был с женщиной в постели. И дружбу с женщинами не водил. Я смотрел на них, когда встречал на улицах или где-нибудь еще, но смотрел без вожделения и с чувством пустоты. Регулярно мастурбировал, но мысль об отношениях с женщиной – даже без сексуального уклона – не укладывалась у меня в голове. У меня была шестилетняя дочь, внебрачная. Она жила с матерью, а я платил алименты. Я был женат задолго до того, в тридцать пять. Та женитьба продлилась два с половиной года. Жена подала на развод. Любил я только одну женщину. Она умерла от острого алкоголизма. Умерла в сорок восемь, а мне было тридцать восемь. Жена была на двенадцать лет моложе меня. Теперь она, наверно, тоже умерла, хотя не уверен. После развода она шесть лет писала мне по длинному письму на каждое Рождество. Я ни разу не ответил…

Не уверен, когда впервые увидел Лидию Вэнс. Лет шесть назад; я как раз уволился с почты, где проторчал двенадцать лет, и пытался быть писателем¹. Я был в ужасе и пил как никогда. Я писал свой первый роман. Каждую ночь, трудясь над романом, я выпивал пинту² виски и два шестерных блока пива. Курил дешевые сигары, печатал на машинке, пил и слушал до рассвета классическую музыку по радио. Я ставил цель – десять страниц за ночь, но никогда не знал до другого дня, сколько страниц написал. Утром я вставал, блевал, затем шел в гостиную и смотрел на диван, сколько там страниц. Я всегда превышал десятку. Там могло быть семнадцать, восемнадцать, двадцать три, двадцать пять страниц. Конечно, ночные труды каждый раз приходилось править или выбрасывать. Первый роман занял у меня двадцать одну ночь.

Хозяева двора, где я тогда жил, обитавшие в задней части, считали меня ненормальным. Каждое утро, как проснусь, на крыльце стоял большой продуктовый пакет. Содержимое варьировалось, но в основном там были помидоры, редиска, апельсины, зеленый лук, консервированный суп, красный лук. Я пил с ними пиво через ночь до четырех-пяти утра. Когда старик отключался, мы со старушкой держались за руки, и я время от времени целовал ее. У двери я всегда целовал ее как следует. Она была дико морщинистой, но что ж поделать. Она была католичкой и смотрелась очень мило в розовой шляпке, когда ходила в церковь с утра по воскресеньям.

Думаю, с Лидией Вэнс я познакомился на моем первом поэтическом вечере. Дело было в книжном на авеню Кенмор, «Подъемный мост». Я снова был в ужасе. Весь из себя, но в ужасе. Когда я вошел, все сидячие места были заняты. Перед Питером, владельцем книжного, жившим с черной девчонкой, лежала куча наличности.

– Блин, – сказал он мне, – если бы ко мне всегда набивалось столько народу, мне бы хватило денег еще раз на Индию!

Я вошел, и раздались аплодисменты. В том, что касалось поэтических чтений, я был готов сломать целку.

Я читал тридцать минут, затем объявил перерыв. Я все еще был трезв и чувствовал, как на меня таращатся из темноты. Несколько человек подошли и заговорили со мной. Затем, в момент затишья, подошла Лидия Вэнс. Я сидел за столом и пил пиво. Она положила на край стола обе руки, наклонилась и посмотрела на меня. У нее были длинные русые волосы, довольно длинные, и выдающийся нос, а глаза слегка не совпадали. Но она излучала энергию – этого было нельзя не заметить. Я почувствовал, как между нами струятся вибрации. Часть вибраций приводила в замешательство и не предвещала ничего хорошего, но их нельзя было не заметить. Лидия Вэнс посмотрела на меня, а я – на нее. На ней была замшевая ковбойская куртка с бахромой на вороте. И хорошие груди. Я сказал ей:

– Хотел бы я сорвать эту бахрому с вашей куртки – можем начать с этого!

Лидия удалилась. Не сработало. Никогда не умел разговаривать с дамами. Но у нее была задница. Я смотрел на эту прекрасную задницу, пока она удалялась. Половинки покачивались в седловине ее синих джинсов, и я смотрел на это, пока она удалялась.

Я закончил вторую часть чтения и забыл о Лидии, как забывал о женщинах, мимо которых проходил на улице. Я забрал свои деньги, подписал какие-то салфетки, какие-то бумажки, затем ушел и поехал домой.

Я все еще трудился каждую ночь над первым романом. Я никогда не начинал раньше 6.18. Во столько я обычно отмечался на проходной почтамта. Они заявились в шесть: Питер и Лидия Вэнс. Я открыл дверь. Питер сказал:

– Смотри, Генри, смотри, что я тебе привез!

Лидия вскочила на кофейный столик. Синие джинсы обтягивали ее как никогда. Она махнула длинными русыми волосами из стороны в сторону. Она была безумна; она была чудесна. Впервые я всерьез задумался о том, чтобы заняться с ней любовью. Она стала декламировать стихи. Собственного сочинения. Хуже некуда. Питер попробовал остановить ее:

– Нет! Нет! Никакой рифмованной поэзии в доме Генри Чинаски!

– Да пускай, Питер!

Я хотел смотреть на ее задницу. Она ходила взад-вперед по старому кофейному столику. Затем затанцевала. Взметнула руки. Стихи были ужасны, другое дело – ее фигура и безумие.

Лидия спрыгнула на пол.

– Как тебе, Генри?

– Что?

– Стихи.

– Не особо.

Лидия стояла на месте, держа в руке свои стихи. Питер схватил ее.

– А давайте трахаться! – сказал он ей. – Ну же, давайте трахаться!

Она оттолкнула его.

– Ну ладно, – сказал Питер. – Тогда я ухожу!

– И уходи. У меня своя машина, – сказала Лидия. – Я смогу к себе вернуться.

Питер подбежал к двери. На пороге обернулся.

– Ну ладно, Чинаски! Не забудь, что я тебе привез!

Он хлопнул дверью и был таков. Лидия присела на диван, у двери. Я присел примерно в футе и посмотрел на нее. Смотрелась она бесподобно. Меня взял испуг. Я протянул руку и коснулся ее длинных волос. Волосы были волшебны. Я отдернул руку.

– Все эти волосы действительно твои? – спросил я. Хотя и так знал.

– Да, – сказала она, – мои.

Я тронул ее за подбородок и очень неловко попытался повернуть к себе ее голову. Мне не хватало уверенности в таких делах. Я легонько поцеловал ее.

Лидия вскочила.

– Мне надо идти. Я плачу сиделке.

– Слушай, – сказал я, – останься. Я заплачу. Просто побудь еще.

– Нет, не могу, – сказала она, – мне надо идти.

Она подошла к двери. Я за ней. Она открыла дверь. Затем обернулась. Я последний раз потянулся к ней. Она подняла лицо и быстро чмокнула меня. Затем отстранилась и вложила мне в руку листы с печатным текстом. Дверь закрылась. Я сел на диван с листами в руке и слушал, как заводится ее машина.

Стихи на трафаретной бумаге были сколоты и назывались «ОНАААА». Я прочел несколько. Интересные были стихи, с юмором и сексом, но написаны плохо. Их написала Лидия и три ее сестры – такие все задорные, смелые и сексуальные. Я отбросил бумагу и открыл пинту виски. За окном стемнело. По радио играли в основном Моцарта, Брамса и «Шмеля».

2

День-другой спустя я достал из почтового ящика стихотворение Лидии. Стихотворение было длинное и начиналось так:

Выходи, старый тролль,
Из норы своей выйти изволь, старый тролль,
Выходи на солнце с нами,
Мы украсим твои волосы цветами…

Стихотворение рассказывало, как приятно мне будет танцевать по полям с женственными нимфами, которые принесут мне радость и подлинное знание. Я убрал письмо в ящик комода.

Следующим утром меня разбудил стук по стеклу входной двери. Было 10.30.

– Отвалите, – сказал я.

– Это Лидия.

– Ладно. Погоди минутку.

Я накинул рубашку, натянул штаны и открыл дверь. Затем убежал в ванную, и меня вырвало. Попробовал почистить зубы, но меня снова вырвало – сладость зубной пасты выворачивала мне кишки. Я вышел из ванной.

– Тебе нездоровится, – сказала Лидия. – Хочешь, я уйду?

– Да не, я в порядке. Я всегда так встаю.

Лидия смотрелась хорошо. Сияла в свете, проникавшем сквозь занавески. Она держала в руке апельсин и подбрасывала его в воздух. Апельсин кружился в лучах утреннего солнца.

– Остаться я не смогу, – сказала она, – но хочу попросить тебя кое о чем.

– Конечно.

– Я скульпторша. И хочу вылепить твою голову.

– Ладно.

– Тебе придется приехать ко мне. У меня нет студии. Придется заниматься этим у меня. Тебя ведь это не будет нервировать?

– Нет.

Я записал ее адрес с указаниями, как туда добраться.

– Постарайся показаться к одиннадцати утра. После полудня дети приходят из школы, и это отвлекает.

– Буду в одиннадцать, – сказал я ей.

Я сидел напротив Лидии в ее кухонном уголке. Между нами возвышалась глиняная масса. Последовали вопросы.

– Твои родители еще живы?

– Нет.

– Нравится Эл-Эй?

– Это мой любимый город.

– Почему ты так пишешь о женщинах?

– А точнее?

– Сам знаешь.

– Не знаю.

– Ну, я думаю, это ужасно досадно, что человек, который пишет так хорошо, ничего не знает о женщинах.

Я промолчал.

– Черт! На что Лизе дался…? – Она начала обыскивать комнату. – Ох уж эти девочки, которые хватают мамины инструменты!

Лидия нашла другой.

– Сойдет и этот. Сиди теперь смирно. Спокойно, но смирно.

Я сидел к ней лицом. Она трудилась над комом глины деревяшкой с проволочной петлей на конце. Помахивала на меня ею поверх глины. Я следил за ней. Ее глаза смотрели на меня. Большие, темно-карие. Даже ее плохой глаз, который не совсем совпадал с другим, хорошо смотрелся. Я смотрел ей в глаза. Лидия работала. Время шло. Я был в трансе. Затем она сказала:

– Как насчет перерыва? Не желаешь пива?

– Отлично. Да.

Когда она направилась к холодильнику, я пошел за ней. Она достала бутылку и закрыла дверцу. Когда она повернулась, я схватил ее за талию и притянул к себе. Приник ртом и телом. Бутылку пива она держала на вытянутой руке.

Я поцеловал ее. Снова поцеловал. Лидия оттолкнула меня.

– Ну ладно, – сказала она, – хватит. Нам надо работать.

Мы снова сели, я пил пиво, а Лидия курила сигарету; между нами глина. Затем позвонили в дверь. Лидия встала. Возникла толстуха с ошалелыми молящими глазами.

– Это моя сестра, Глендолина.

– Здрасьте.

Глендолина подтащила стул и стала говорить. Говорить она умела. Будь она сфинксом, она бы говорила, будь она камнем, она бы говорила. Мне стало интересно, когда она устанет и уйдет. Даже когда я уже не слушал, меня как будто молотили пинг-понговыми мячиками. Понятие времени было чуждо Глендолине, как и мысль о том, что она могла быть некстати. Она говорила и говорила.

– Слушай, – сказал я в итоге, – когда ты уже уйдешь?

И началась сестринская тема. Они стали говорить между собой. Обе встали, замахали руками. На повышенных тонах. Пошли взаимные угрозы физической расправой. Наконец – не прошло и года – Глендолина крутанула своим гигантским торсом и выкатилась вон, хлопнув большой сетчатой дверью, и пропала из виду, но было слышно, как она гневно стенает в сторону своих апартаментов в глубине двора.

Мы с Лидией вернулись к кухонному уголку и сели. Она взяла свой инструмент. Ее глаза взглянули в мои.

3

Как-то утром через несколько дней я зашел во двор Лидии, а она как раз входила из переулка. Она была у подруги Тины, жившей в многоквартирном доме на углу. В то утро она выглядела наэлектризованной, почти как в тот раз, когда впервые зашла ко мне, с апельсином.

– У-у-у-у, – сказала она, – на тебе новая рубашка!

Что правда, то правда. Я купил рубашку, потому что думал о Лидии, о том, чтобы увидеться с ней. Я понял, что она это поняла и теперь вышучивает меня, но я не возражал.

Лидия отперла дверь, и мы вошли. В кухонном уголке, накрытый влажной тканью посреди стола, торчал ком глины. Лидия стянула ткань.

– Что скажешь?

Она меня не пощадила. Все было на месте: оспины, нос алкаша, обезьянья челюсть, припухшие глаза и довольная ухмылка счастливого мужика, чующего, как ему, дурачине, повезло, и гадающего, за что³. Ей было тридцать, мне – за пятьдесят. Подумаешь.

– Да, – сказал я, – изобразила ты меня. Мне нравится. Но он почти закончен. Мне будет тяжко, когда ты его доделаешь. У нас бывали потрясающие утра и дни.

– Это не мешало твоему писательству?

– Нет, я пишу, только когда стемнеет. Днем совершенно не пишется.

Лидия взяла свою стеку и посмотрела на меня.

– Не волнуйся. Мне еще многое нужно сделать. Хочу, чтобы с этим все получилось.

В первый перерыв она достала из холодильника пинту виски.

– А-а, – сказал я.

– Сколько? – спросила она, поднимая высокий бокал.

– Напополам.

Она смешала, и я немедленно выпил.

– Я слыхала о тебе.

– А точнее?

– Как ты вышвыриваешь ребят со своего крыльца. И бьешь своих женщин.

– Бью моих женщин?

– Да, кто-то мне говорил.

Я схватил Лидию, и мы слились в самом долгом нашем поцелуе. Я притиснул ее к краю раковины и стал тереться о нее членом. Она оттолкнула меня, но я ее снова настиг посреди кухни.

Рука Лидии нащупала мою и опустила спереди к ней в джинсы, в ее трусики. Кончик пальца нащупал ее манду. Она была мокрой. Продолжая целовать ее, я углублялся пальцем ей в манду. Затем вынул руку, отстранился, взял пинту и налил себе выпить. Я снова сел за стол в кухонном уголке, а Лидия обошла кругом, села напротив и посмотрела на меня. Затем продолжила трудиться над глиной. Я медленно пил виски.

– Слушай, – сказал я, – я знаю, в чем твоя трагедия.

– Что?

– Я знаю, в чем твоя трагедия.

– В каком смысле?

– Да ну, – сказал я, – просто забудь.

– Я хочу знать.

– Не хочу задевать твои чувства.

– Я хочу знать, о чем ты, черт возьми, говоришь.

– Окей, если нальешь мне еще выпить, я скажу.

– Ладно.

Лидия взяла мой пустой бокал и налила поровну виски с водой. Я снова все выпил.

– Ну? – спросила она.

– Черт, сама знаешь.

– Что знаю?

– У тебя большая пися.

– Что?

– Ничего необычного. Ты двоих детей родила.

Лидия сидела молча, трудясь над глиной. Затем отложила инструмент. Прошла в угол кухни, у задней двери. Я смотрел, как она наклоняется и стягивает сапожки. Затем она скинула джинсы и трусики. Ее манда так и смотрела на меня.

– Ну ладно, козел, – сказала она. – Я тебе покажу, что ты не прав.

Я снял туфли, штаны и трусы. Опустился на линолеум на четвереньки и подмял ее под себя, вытянувшись во весь рост. Я начал целовать ее. Я быстро затвердел и ощутил, как проникаю в нее.

Я начал двигаться… раз, другой, третий…

Раздался стук в дверь. Стук был детский – маленькие кулачки, шальные, настырные. Лидия быстро спихнула меня.

– Это Лиза! Она не пошла сегодня в школу! Она была у…

Лидия вскочила и стала натягивать одежду.

– Одевайся! – сказала она мне.

Я оделся так быстро, как мог. Лидия подошла к двери, и возникла ее пятилетняя дочка:

– МАМОЧКА! МАМОЧКА! Я порезала пальчик!

Я побрел в гостиную. Лидия усадила Лизу себе на колени.

– У-у-у-у, дай мамочка посмотрит. У-у-у-у, дай мамочка поцелует пальчик. Мамочка сделает лучше.

– МАМОЧКА, больно!

Я взглянул на порез. Его было почти не видно.

– Слушай, – сказал я наконец Лидии, – увидимся завтра.

– Извини, – сказала она.

– Я понимаю.

Лиза подняла на меня глаза, из которых текли и текли слезы.

– Лиза не допустит, чтобы с мамочкой случилось что-то плохое, – сказала Лидия.

Я открыл дверь, закрыл дверь и пошел к своему «Меркюри-комете» 1962 года.

4

В то время я издавал один журнальчик, «Слабительный подход». У меня было два соиздателя, и мы считали, что печатаем лучших поэтов современности. И еще некоторых. Одним соиздателем был детина ростом шесть футов два дюйма⁴, отчисленный из школы за неуспеваемость, Кеннет Маллох (черный), который жил за счет матери и сестры. Другим соиздателем был Сэмми Левинсон, двадцати семи лет (еврей), который жил с родителями, за их счет.

Мы получили журнальные листы, и нам предстояло сложить их по порядку и скрепить с обложками.

– Ты вот чего, – сказал Сэмми, – закати журнальную тусовку. Поставишь выпивку, потрындишь немного, – и пусть сами все сделают.

– Ненавижу тусовки, – сказал я.

– Приглашения беру на себя, – сказал Сэмми.

– Ну хорошо, – сказал я и пригласил Лидию.

На тусовку ближе к вечеру Сэмми явился с уже готовым журналом. Он был нервозным типом, дергал головой, и ему не терпелось увидеть в печати свои стихи. Весь тираж «Слабительного подхода» он сложил и скрепил собственноручно. Кеннет Маллох куда-то пропал – вероятно, его упекли либо в тюрьму, либо в клинику.

Собрались люди. Я мало кого знал. Я заглянул к хозяйке на задний двор. Она подошла к двери.

– У меня большая тусовка, миссис О’Киф. Хочу, чтобы вы с мужем пришли. Масса пива, претцелей и чипсов.

– О господи, нет!

– А что такое?

– Я видела, кто туда заходит! Эти их бороды и космы, и вся их драная одежда! Браслеты и бусы… Они выглядят как кучка коммунистов! Как ты можешь выносить таких людей?

– Я этих людей тоже не выношу, миссис О’Киф. Мы просто пьем пиво и разговариваем. Это ничего не значит.

– Следи за ними. Такие, как они, краны воруют.

Она закрыла дверь.

Лидия припозднилась. Она вошла с порога как актриса. Первое, что я заметил, – это ее большую ковбойскую шляпу с лавандовым пером, приколотым сбоку. Со мной она не поздоровалась, а прямиком подсела к молодому клерку из книжного и завязала с ним увлеченный разговор. Я стал налегать на выпивку, и моя беседа утратила прежний задор и юмор. Книжный клерк был парень ничего, пытался быть писателем. Звали его Рэнди Эванс, но он чересчур углублялся в Кафку, чтобы достичь какой-никакой ясности изложения. Мы печатали его в «Слабительном подходе», главным образом чтобы он не чувствовал себя обиженным, и еще чтобы распространял журнал через свой книжный.

Я пил пиво и бродил по квартире. Вышел на заднее крыльцо, присел на нижнюю ступеньку и стал смотреть, как черный кошара пытается залезть в мусорный бак в переулке. Я подошел к нему. При виде меня он спрыгнул с бака. Он стоял в трех-четырех футах и смотрел на меня. Я снял крышку с мусорного бака. Поднялась жуткая вонища. Меня вырвало в бак. Крышку я уронил на тротуар. Кошара запрыгнул на край бака и вцепился четырьмя лапами. Он поколебался, блестящий такой в свете ущербной луны, и сиганул во все это.

Лидия все еще беседовала с Рэнди, и я заметил, что ее ступня под столом касалась его ступни. Я откупорил очередное пиво.

Сэмми веселил толпу. У меня это обычно получалось лучше, когда я того хотел, но в тот вечер я был не в форме. Всего собралось около пятнадцати мужчин и две женщины – Лидия и Эйприл. Эйприл была толстухой и сидела на таблетках для щитовидки. Она растянулась на полу. Примерно через час она поднялась и ушла с Карлом, сторчавшимся нариком. Осталось около пятнадцати мужчин и Лидия. Я нашел на кухне пинту скотча, вышел с ней на заднее крыльцо и начал прикладываться.

Постепенно люди стали расходиться. Ближе к ночи ушел даже Рэнди Эванс. Наконец остались только Сэмми, Лидия и я. Лидия общалась с Сэмми. Сэмми рассказывал что-то забавное. Мне удалось рассмеяться. Затем он сказал, что ему пора идти.

– Пожалуйста, Сэмми, не уходи, – сказала Лидия.

– Пусть малый идет, – сказал я.

– Ну да, мне пора, – сказал Сэмми.

Когда Сэмми ушел, Лидия сказала:

– Не надо было выпроваживать его. Сэмми забавный. Сэмми правда забавный. Ты обидел его.

– Но, Лидия, я хочу пообщаться с тобой наедине.

– Мне хорошо с твоими друзьями. У меня, в отличие от тебя, не такой круг общения. Мне нравятся люди!

– А мне – нет.

– Это мне понятно. А мне – да. Люди тянутся к тебе. Может, если бы они к тебе не тянулись, они бы больше тебе нравились.

– Да, чем меньше я их вижу, тем больше они мне нравятся.

– Ты обидел Сэмми.

– Ой, блин, он пошел домой к маме.

– Ты ревнуешь, ты незрелый. Думаешь, я хочу переспать с каждым мужчиной, с которым разговариваю.

– Вовсе не думаю. Слушай, как насчет выпить?

Я встал и смешал ей бокал. Лидия закурила длинную сигарету и стала потягивать выпивку.

– Тебе определенно идет эта шляпа, – сказал я. – Это лиловое перо – просто нечто.

– Это отцова шляпа.

– Он ее не хватится?

– Он уже умер.

Я усадил Лидию на диван и поцеловал взасос. Она стала рассказывать об отце. Он умер и оставил денег четырем дочерям. Они смогли почувствовать независимость, и Лидия смогла развестись с мужем. Еще она рассказала, что у нее случилось что-то вроде срыва, и она какое-то время провела в психушке. Я снова поцеловал ее.

– Слушай, – сказал я, – давай приляжем на кровать. Я устал.

К моему удивлению, она пошла за мной в спальню. Я растянулся на кровати и почувствовал, как она присела. Я закрыл глаза и понял по звукам, что она стягивает сапожки. Один сапожок стукнулся об пол, затем другой. Я стал раздеваться, не вставая. Дотянулся до стены и выключил свет. И продолжил раздеваться. Мы слились в поцелуе.

– Давно ты не был с женщиной?

– Четыре года.

– Четыре года?

– Да.

– Думаю, ты заслуживаешь любви, – сказала она. – Я видела тебя во сне. Я открыла твою грудь, как комод, который с дверцами, открывала эти дверцы и видела внутри тебя всякие мягкие вещи: плюшевых мишек, пушистых зверушек, все такое мягкое, умильное. Потом я увидела еще одного мужчину. Он подошел ко мне и протянул листы бумаги. Он был писатель. Я взяла листы бумаги и посмотрела на них. И эти листы были больны раком. Это было больное творчество. Я доверяю снам. Ты заслуживаешь любви.

Мы снова поцеловались.

– Слушай, – сказала она, – когда ты всунешь в меня эту штуку, вынь ее перед тем, как кончить, окей?

– Я понимаю.

Я взобрался на нее. Хорошо-то как. Что-то сдвинулось с места, что-то настоящее, да еще с девушкой на двадцать лет меня моложе, которая, как ни крути, красавица. Я сделал фрикций десять и кончил в нее.

Она подскочила.

– Сукин-ты-сын! Ты кончил в меня!

– Лидия, я так давно… было так хорошо… я правда пытался… сам не заметил! Богом клянусь, не заметил.

Она убежала в ванную и открыла воду. Вода набиралась в ванную, а Лидия стояла перед зеркалом и расчесывала свои длинные волосы. Какая же она была красавица.

– Сукин-ты-сын! Господи, до чего тупая школьная разводка. Это школьная раскрутка! И время хуже не придумаешь! Что ж, теперь мы вляпались! Мы вляпались!

Я подошел к ней.

– Лидия, я тебя люблю.

– Пошел ты к черту!

Она вытолкала меня из ванной, закрыла дверь, и я остался стоять в коридоре и слушать, как льется вода.

5

Я не видел Лидию пару дней, хотя успел за это время позвонить ей шесть-семь раз. Затем настали выходные. Ее бывший муж Джеральд на выходные всегда забирал детей.

Я подъехал к ней во двор в субботу около одиннадцати утра и постучался. На ней были синие джинсы в обтяжку, сапожки и оранжевая блузка. Ее карие глаза казались темнее обычного, а волосы на солнце, падавшем в открытую дверь, отсвечивали рыжим. Поразительно. Она позволила поцеловать себя, закрыла за нами дверь, и мы сели в мою машину. Мы решили поехать на пляж – не купаться, была середина зимы – просто провести время.

Мы ехали по улицам. Хорошо было ехать в машине с Лидией.

– Ну и вечеринка, – сказала она. – Ты это называешь журнальной вечеринкой? Перепихальная вечеринка – вот что это было. Перепихальная вечеринка!

Я держал руль одной рукой, а другую положил Лидии на бедро. Рука сама тянулась. Лидия как будто не замечала, продолжая говорить. Постепенно рука соскользнула ей в промежность. Вдруг Лидия сказала:

– Убери руку. Это моя писька!

– Извини, – сказал я.

Дальше мы ехали молча до самой стоянки у пляжа Венеция.

– Хочешь сэндвич с колой или что-нибудь? – спросил я.

– Давай, – сказала она.

Мы заглянули в еврейскую кулинарную лавку и взяли еду навынос, собираясь устроиться на травяном холмике над морем. У нас были сэндвичи, соленые огурчики, чипсы и газировка. На пляже почти никого не было, и с едой нам повезло. Лидия не разговаривала. Я поразился, как быстро она ела. Она свирепо вгрызалась в сэндвич, отчаянно глотала колу, кусала по пол-огурца и горстями уминала чипсы. Я же, напротив, едок медленный.

«Страсть, – подумал я. – Она страстная натура».

– Как тебе сэндвич? – спросил я.

– Очень даже. Я проголодалась.

– У них хорошие сэндвичи. Хочешь еще что-нибудь?

– Да, я бы хотела шоколадку.

– Какую?

– Ой, да любую. Хорошую только.

Я откусил сэндвич, глотнул колу, положил все это и направился в магазин. Я купил две разные шоколадки, чтобы у Лидии был выбор. Выйдя из магазина, я увидел, как в сторону холмика движется здоровый черный парень. Погода была прохладной, но он шел без рубашки. Сплошные мускулы, длинная стройная шея и золотая серьга в левом ухе. Ему было слегка за двадцать. Шел он очень медленно, расправив плечи. Он прошел по песку перед Лидией, ближе к океану. Я вернулся на холмик и сел рядом с ней.

– Ты видел этого парня? – спросила она.

– Да.

– Господи боже, я тут с тобой, ты на двадцать лет старше меня. Мне могло бы достаться что-то подобное. Что со мной не так?

– Слушай. Вот две шоколадки. На одну.

Она взяла одну, развернула, откусила и стала смотреть вслед черному парню, удалявшемуся вдоль берега.

– Мне надоел пляж, – сказала она, – поехали назад, ко мне.

Мы не виделись неделю. Затем как-то раз, когда я был у Лидии, мы стали целоваться на ее кровати. Лидия отстранилась.

– Ты ничего не знаешь о женщинах, да?

– В каком смысле?

– В таком, что по твоим стихам и рассказам я вижу, что ты ничего не знаешь о женщинах.

– Расскажи мне.

– Ну я хочу сказать, чтобы мужчина заинтересовал меня, он должен вылизать мне передок. Ты лизал передок?

– Нет.

– Тебе уже за пятьдесят, а ты ни разу не лизал передок?

– Нет.

– Значит, уже поздно.

– Почему?

– Старого кобеля новым трюкам не научишь.

– Еще как научишь.

– Нет, тебе уже поздно.

– Я до всего дохожу не сразу.

Лидия встала и ушла в другую комнату. Вернулась с карандашом и бумагой.

– Вот, смотри, сейчас я тебе покажу. – Она начала рисовать на бумаге. – Вот, это манда, а вот это кое-что, о чем ты наверняка не знаешь, – клитор. Им как раз все чувствуешь. Клитор прячется, видишь, появляется периодически, он розовый и очень чувствительный. Иногда он будет прятаться от тебя, и тебе нужно будет найти его, ты просто касайся его кончиком языка…

– Окей, – сказал я, – все понятно.

– Не думаю, что у тебя получится. Говорю же, старого кобеля новым трюкам не научишь.

– Давай-ка разденемся и ляжем.

Мы разделись и разлеглись. Я начал целовать Лидию. От губ перешел к шее, затем – к грудям. Затем – к пупочку. И еще ниже.

– Нет, ты не сможешь, – сказала она. – Оттуда выходят кровь и ссаки, подумай об этом: кровь и ссаки…

Я опустился туда и начал лизать. Она все правильно нарисовала. Все было на месте. Я услышал, как она тяжело задышала, затем застонала. И почувствовал возбуждение. У меня встал. Показался клитор, только не совсем розовый, а розово-лиловый. Я стал обрабатывать его. Выступили соки, и волосы на манде слиплись. Лидия все стонала и стонала. Вдруг я услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Услышал шаги. Поднял взгляд. У кровати стоял негритенок лет пяти.

– Какого черта тебе надо? – спросил я.

– У вас есть пустые бутылки? – спросил он.

– Нет, у меня нет пустых бутылок, – сказал я ему.

Он вышел из спальни в гостиную, вышел из квартиры и был таков.

– Боже, – сказала Лидия, – я думала, входная дверь заперта. Это был сынишка Бонни.

Лидия встала и заперла входную дверь. Вернулась и разлеглась. Была суббота, около четырех часов дня.

Я снова склонился над ней.

6

Лидия любила вечеринки. А Гарри был мастер устраивать вечеринки. Поэтому мы поехали к Гарри Эскоту. Гарри издавал один журнальчик, «Отповедь». Его жена носила длинные прозрачные платья, так что всем ребятам были видны ее трусы, и ходила босиком.

– Первое, что мне в тебе понравилось, – сказала Лидия, – это что у тебя дома нет телика. Мой бывший муж каждый вечер глядел в телек. И все выходные. Нам даже приходилось любовь подстраивать под телепрограмму.

– Х-м-м…

– Что мне еще у тебя понравилось – это бардак. Пивные бутылки по всему полу. Кругом кучи мусора. Грязная посуда и присохшее говно на толчке, и конча в ванной. Все эти ржавые лезвия по краю раковины. Я поняла, что ты мне вылижешь писю.

– Ты судишь о мужчине по его обстановке, верно?

– Верно. Когда я вижу мужчину, у которого везде прибрано, я понимаю, что с ним что-то не так. А если слишком прибрано, он педик.

Мы приехали и вышли. Квартира была наверху. Громко играла музыка. Я позвонил в дверь. Открыл Гарри Эскот. С мягкой и радушной улыбкой.

– Заходите, – сказал он.

Там было полно литераторов, они пили вино и пиво и общались, сбившись группками. Лидия пришла в восторг. Я огляделся и присел. До обеда оставалось недолго. Гарри был хорошим рыболовом – рыболов из него был лучше, чем писатель, и гораздо лучше, чем издатель. Эскоты жили на рыбе в ожидании, когда таланты Гарри начнут приносить деньги.

Вошла Диана, его жена, с тарелками рыбы и стала раздавать их. Лидия подсела ко мне.

– Сейчас увидишь, – сказала она, – как надо есть рыбу. Я деревенская девушка. Следи за мной.

Она вскрыла рыбу вдоль хребта, ловко орудуя ножом. Рыба распалась на две аккуратные половинки.

– О, мне это понравилось, – сказала Диана. – Откуда, вы сказали, вы родом?

– Юта. Мулневол, Юта. Население сто человек. Я выросла на ранчо. Мой отец был алкашом. Он уже умер. Может, поэтому я теперь с ним…

Она ткнула в меня большим пальцем.

Мы ели.

Когда с рыбой было покончено, Диана унесла кости. И принесла шоколадный кекс с крепким (дешевым) красным вином.

– О, кекс хороший, – сказала Лидия, – можно мне еще кусочек?

– Конечно, милая, – сказала Диана.

– Мистер Чинаски, – сказала темноволосая девушка с другого конца комнаты, – я читала переводы ваших книг на немецкий. Вы очень популярны в Германии.

– Отрадно слышать, – сказал я. – Хорошо бы еще они мне что-то отстегивали…

– Слушайте, – сказала Лидия, – давайте не будем говорить про литературную хрень. Давайте займемся чем-нибудь! – Она подскочила и крутанула бедрами, задев меня. – ДАВАЙТЕ ТАНЦЕВАТЬ!

Гарри Эскот надел свою мягкую радушную улыбку, подошел к проигрывателю и выкрутил громкость. Выкрутил на максимум.

Лидия принялась отплясывать по комнате, и к ней присоединился блондинистый малый с кудряшками, приклеенными ко лбу. Они стали танцевать вместе. Остальные тоже стали танцевать. Я сидел.

Ко мне подсел Рэнди Эванс. Я видел, что он тоже поглядывает на Лидию. Он заговорил со мной. Он говорил и говорил. Хорошо, что я его не слышал из-за музыки.

Я смотрел, как Лидия танцует с блондинистым малым. Лидия умела двигаться. Ее движения источали секс. Я посматривал на других девушек, но не видел в их движениях ничего такого; это просто потому, подумал я, что Лидию я знаю, а их – нет.

Рэнди продолжал что-то говорить, но я сидел молча. Танец закончился, и Лидия снова вернулась ко мне.

– У-у-у-у, я выдохлась! – сказала она, присаживаясь. – Похоже, я не в форме.

Заиграла следующая пластинка, и Лидия встала и продолжила танцевать с молодым блондином. Я пил пиво и вино.

Пластинки сменяли одна другую. Лидия с блондином танцевала и танцевала в центре комнаты, а остальные обтекали их, – и с каждым следующим танцем они двигались все интимней.

Я налегал на пиво и вино.

Загремел очередной дикий танец… Блондинистый малый вскинул руки над головой. Лидия прижалась к нему. Драматично так, эротично. Они вскидывали руки высоко над головами и прижимались друг к другу. Телом к телу. Он лягал ногами воздух – то одной, то другой. Лидия повторяла за ним. Они сверлили друг друга глазами. Надо признать, смотрелись они хорошо. Пластинка все крутилась и крутилась. Наконец остановилась.

Лидия вернулась ко мне.

– Я в натуре выдохлась, – сказала она, садясь.

– Слушай, – сказал я, – кажется, я перепил. Может, нам уже пора двигать отсюда?

– Я видела, как ты накачивался.

– Пойдем. Будут еще вечеринки.

Мы собрались уходить. Лидия пошла сказать что-то Гарри и Диане. После этого мы направились к двери. Когда я открыл ее, ко мне обратился блондинистый малый:

– Эй, мужик, что скажешь насчет меня и твоей девушки?

– Все окей.

Когда мы вышли, меня стало рвать – из меня извергалось пиво с вином. Я фонтанировал в лунном свете, орошая кустики на обочине. Наконец я выпрямился и вытер рот рукой.

– Тебя напрягал этот тип, да? – спросила она.

– Да.

– Почему?

– Это выглядело почти как секс. Может, лучше.

– Это ничего не значило, это просто танец.

– А если бы я стал выделывать такое с другой женщиной на улице? Или музыка все меняет?

– Ты не понимаешь. Каждый раз, как я заканчивала танец, я возвращалась и присаживалась к тебе.

– Окей, окей, – сказал я, – погоди минутку.

Меня снова вырвало на чьи-то чахлые кустики. Мы спустились с холма, от Эхо-парка к Голливудскому бульвару. Сели в машину. Она завелась, и мы поехали по бульвару на запад, к авеню Вермонт.

– Знаешь, как мы называем таких, как ты? – спросила Лидия.

– Нет.

– Кайфоломщиками, – сказала она, – вот как.

7

Мы стали снижаться над Канзас-сити, и пилот сказал, что температура – двадцать градусов⁵, а на мне была калифорнийская спортивная куртка с рубашкой, легкие штаны, летние гетры и дырявые туфли. Когда мы приземлились и подкатили к трапу, все принялись доставать пальто, перчатки, шляпы, кашне. Я пропустил их всех вперед и спустился последним по приставной лестнице. Меня ждал, подпирая стену, французик. Он преподавал драматургию и собирал книги, главным образом мои.

– Добро пожаловать, Чинаски, в Канзас-сити-отсосите! – сказал он и протянул мне бутылку текилы. Я хорошенько отхлебнул и пошел за ним на стоянку. Багажа у меня не было, не считая папки, набитой стихами. В машине было тепло и хорошо, и мы прикладывались к бутылке.

Дороги напрочь обледенели.

– Блядский лед, – сказал французик, – по такому не каждый проедет. Надо знать, что к чему.

Я открыл папку и начал читать французику любовное стихотворение, которое Лидия вручила мне в аэропорту:

– …твой лиловый член, искривленный, словно… Когда давлю твои прыщи, пульки гноя, словно сперма…

– О ЧЕРТ! – завопил французик.

Машина вошла в штопор. Французик вцепился в руль.

– Французик, – сказал я, поднимая бутылку и отхлебывая, – мы не прорвемся.

Мы вылетели с дороги в трехфутовую канаву, разделявшую шоссе. Я протянул ему бутылку.

Мы вышли из машины и вылезли из канавы. И принялись ловить попутки, прикладываясь по очереди к бутылке. Наконец остановилась машина. За рулем сидел мужик двадцати с чем-то лет, пьяный.

– Куда путь держите, ребята?

– На поэтический вечер, – сказал французик.

– Поэтический вечер?

– Ага, в университете.

– Ладно, залазьте.

Он был торговцем спиртным. На заднем сиденье громоздились шестерные блоки пива.

– Угощайтесь, – сказал он, – и мне бутылку подайте.

Он нас довез. Мы въехали прямо в центр студгородка и встали на газоне перед лекционным залом. Опоздали всего на пятнадцать минут. Я вышел, проблевался, и дальше мы пошли все вместе. По пути купили пинту водки, чтобы мне хватило на чтение.

Я читал минут двадцать, затем отложил стихи.

– Надоело мне это дерьмо, – сказал я, – давайте пообщаемся.

Кончилось тем, что я орал что-то публике, и мне орали что-то в ответ. Публика была неплохая. Ей за это не платили. Еще минут через тридцать меня увела пара профессоров.

– Мы нашли вам комнату, Чинаски, – сказал один из них, – в женском общежитии.

– В женской общаге?

– Совершенно верно, хорошую комнату.

…Что правда, то правда. На третьем этаже. Один профессор принес пятую виски⁶. Другой выдал мне чек за чтение плюс сумму за билет, и мы стали пить виски и общаться. Я отключился. Когда оклемался, профессора уже ушли, оставив полбутылки виски. Я сидел и пил, а сам думал: «Эй, ты – Чинаски, легендарный Чинаски. У тебя свой имидж. И вот ты в женской общаге. Кругом сотни женщин, просто сотни».

На мне были одни трусы и гетры. Выйдя в коридор, я подошел к ближайшей двери. Постучал.

– Эй, я Генри Чинаски, бессмертный писатель! Открой! Хочу показать тебе кое-что!

Я услышал, как девушки захихикали.

– Ну ладно, – сказал я, – сколько вас там? Двое? Трое? Без разницы. Я и троих оприходую! Без проблем. Слыхали? Открывайте! У меня ЗДОРОВАЯ лиловая штуковина! Слушайте, я ударю ей в дверь!

Я сжал кулак и постучал в дверь. Девушки снова захихикали.

– Так. Вы что же это, Чинаски не впустите? Ну и ХУЙ С ВАМИ!

Я попробовал другую дверь.

– Эй, девчата! Это лучший поэт последних восемнадцати веков! Откройте дверь! Я покажу вам кое-что! Сладкое мясо вам в половые губы!

Я попробовал другую дверь.

Я перепробовал все двери на том этаже, затем спустился по лестнице и перепробовал все двери на втором, а затем – на первом. У меня с собой было виски, и я утомился. Казалось, прошел не один час с тех пор, как я вышел из своей комнаты. Я бродил по этажам и пил. Невезуха.

Я успел забыть, где моя комната, на каком этаже. Все, чего я теперь хотел, – это вернуться к себе в комнату. Я снова перепробовал все двери, на этот раз молча, остро сознавая свои трусы и гетры. Невезуха. «Величайшие мужчины совершенно одиноки»⁷.

Вернувшись на третий этаж, я повернул дверную ручку, и дверь открылась. Я увидел свою папку со стихами… пустые бокалы для выпивки, забитые окурками пепельницы… мои штаны, мою рубашку, мои туфли, мою куртку. Прекрасное зрелище. Я закрыл дверь, сел на кровать и прикончил бутылку виски, которую носил с собой.

Я проснулся. Был день. Я был в незнакомой чистой комнате с двумя кроватями, занавесками, теликом, ванной. Это напоминало номер в мотеле. Я встал и открыл дверь. Передо мной был снег и лед. Я закрыл дверь и огляделся. Объяснения не было. Я понятия не имел, где нахожусь. Мне было муторно и тяжко с похмелья. Я потянулся к телефону и заказал междугородный звонок Лидии в Лос-Анджелес.

– Детка, я не знаю, где я!

– Я думала, ты поехал в Канзас-сити.

– Так и было. Но теперь я не знаю, где я, понимаешь? Я открыл дверь, смотрю, а там только замерзшие дороги, лед, снег!

– Где ты поселился?

– Последнее, что я помню, – у меня была комната в женской общаге.

– Ну ты наверняка начал говниться, и тебя переселили в мотель. Не переживай. Кто-нибудь объявится и позаботится о тебе.

– Господи, ты совсем не сочувствуешь моему положению?

– Никто тебя не заставлял говниться. Ты почти всегда говнишься.

– Что значит «почти всегда»?

– Ты просто жалкий алкаш, – сказала Лидия. – Прими теплый душ.

Она повесила трубку.

Я подошел к кровати и растянулся. Для мотеля номер был приятный, но ему не хватало характера. Будь я проклят, если приму душ. Я подумал, не включить ли телик.

В итоге я заснул…

В дверь постучали. Там стояли два молодых ясноглазых студента, готовых отвезти меня в аэропорт. Я присел на край кровати и надел туфли.

– Есть у нас время пропустить парочку в баре аэропорта до вылета? – спросил я.

– Конечно, мистер Чинаски, – сказал один из них, – все, что захотите.

– Окей, – сказал я. – Тогда пиздуем отсюда.

8

Я вернулся, вылюбил Лидию несколько раз, поругался и улетел поздним утром из Международного Эл-Эй на чтения в Арканзас. Мне, можно сказать, повезло сидеть одному. Командир воздушного судна представился, если я правильно расслышал, как командир Виноглав. Когда мимо прошла стюардесса, я заказал выпить.

Я уверился, что знаю одну стюардессу. Она жила в Лонг-бич⁸, читала мои книги и однажды написала мне письмо, приложив свою фотографию с номером телефона. Я узнал ее по фотографии. Встретиться с ней мне было недосуг, но я звонил ей несколько раз, и мы даже орали друг на друга, когда я позвонил ей ближе к ночи в пьяном виде.

Она стояла впереди, делая вид, что не знает меня, а я пялился на ее задницу, икры и груди.

Мы пообедали, посмотрели Игру недели, послеобеденное вино обожгло мне горло, и я заказал две «Кровавые Мэри».

Когда мы прилетели в Арканзас, я пересел на небольшой двухмоторный самолет. Когда заработали пропеллеры, крылья начали вибрировать и трястись. Казалось, они вот-вот отвалятся. Мы поднялись в воздух, и стюардесса спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить. К тому времени мы все нуждались в этом. Она прошла, пошатываясь, в обе стороны по проходу, продавая выпивку. Затем она сказала, громко:

– ДОПИВАЙТЕ! МЫ СКОРО ПРИЗЕМЛЯЕМСЯ!

Мы допили и приземлились. Через пятнадцать минут мы снова взлетели. Стюардесса спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить. К тому времени мы все нуждались в этом.

Затем она сказала, громко:

– ДОПИВАЙТЕ! МЫ СКОРО ПРИЗЕМЛЯЕМСЯ!

Меня встречал профессор Питер Джеймс с женой Сельмой. Сельма выглядела как будущая кинозвезда, но гораздо более изысканная.

– Шикарно выглядишь, – сказал Питер.

– Твоя жена шикарно выглядит.

– У тебя два часа до чтения.

Пит повез меня к себе домой. У него был двухуровневый дом с комнатой для гостей на нижнем уровне. Мне показали мою спальню, тоже внизу.

– Хочешь поесть? – спросил Пит.

– Нет, я чувствую, мне надо проблеваться.

Мы прошли наверх.

Перед самым чтением за сценой Питер налил в графин водку с апельсиновым соком.

– Чтение ведет одна старушка. Она бы наложила в панталоны, если бы узнала, что ты пьешь. Она приятная дамочка, но все еще думает, что поэзия – это закаты и летящие голубки.

Я вышел и провел чтение. Яблоку было негде упасть. Везуха. Публика была как и везде: обращаться с хорошими стихотворениями не умела, а на других смеялась не там, где надо. Я все читал и подливал себе из графина.

– А что это вы пьете?

– Это, – сказал я, – апельсиновый сок, смешанный с жизнью.

– У вас есть девушка?

– Я девственник.

– Почему вы стремились стать писателем?

– Следующий вопрос, пожалуйста.

Я почитал еще немного. Рассказал им, что прилетел с командиром Виноглавом и посмотрел Игру недели. Рассказал, что, когда моя духовная форма на высоте, я мою за собой посуду сразу, как поем. Почитал еще немного стихов. Я читал стихи, пока графин не опустел. Тогда я им сказал, что чтение окончено. После недолгой раздачи автографов мы поехали на вечеринку к Питу…

Я показал свой индийский танец, танец живота и танец драной-сраки-на-ветру. Трудно пить, когда танцуешь. И танцевать, когда пьешь. Питер знал, что к чему. Он выставил в ряд кушетки и стулья, отделив танцующих от пьющих. Каждый мог заниматься своим делом, не мешая другим.

Пит подошел ко мне и обвел взглядом присутствовавших женщин.

– Какую хочешь? – спросил он.

– Вот так просто?

– Это такое южное гостеприимство.

Была одна, которая мне приглянулась, старше других, с выступающими зубами. Но зубы у нее выступали идеально – они выдвигали губы, словно раскрытый цветок страсти. Я хотел впиться в эти губы своими губами. Она была в колготках и короткой юбке, открывавшей красивые ноги, которые она то и дело скрещивала, когда смеялась, пила или одергивала юбку, которая все время задиралась. Я подсел к ней.

– Я, – начал я.

– Я знаю, кто вы. Я была на вашем чтении.

– Спасибо. Я бы вылизал вам передок. Я в этом насобачился. Вы просто улетите.

– Что вы думаете об Аллене Гинзберге?

– Слушай, не меняй тему. Я хочу твои губы, твои ноги, твой зад.

– Ну хорошо, – сказала она.

– Увидимся. Я в спальне внизу.

Я встал, оставил ее, выпил еще. Ко мне подошел молодой тип, ростом не меньше шести футов шести дюймов⁹.

– Слушай, Чинаски, я не верю всей этой хрени о том, что ты живешь в трущобах и знаешь всех толкачей, сутенеров, шлюх, торчков, тотошников¹⁰, боксеров и пьянчуг…

– Доля правды в этом есть.

– Брехня, – сказал он и ушел. Литературный критик.

Затем подошла эта блондиночка с улыбочкой, лет девятнадцати, в очках без оправы. Улыбочка держалась как приклеенная.

– Я хочу вас трахнуть, – сказала она. – У вас такое лицо.

– А что с моим лицом?

– Оно великолепно. Я хочу сокрушить ваше лицо моей пиздой.

– Как бы наоборот не вышло.

– Это вряд ли.

– Ты права. Пёзды несокрушимы.

Я вернулся к кушетке и начал играть с ножками той, что была в короткой юбке и с влажными цветочными губами; звали ее Лилиан.

Вечеринка закончилась, и мы с Лили пошли ко мне в спальню. Мы разделись и уселись, откинувшись на подушки, попивая водку – чистую и разбавленную. Там было радио, играла музыка. Лили рассказала, что годами работала, чтобы ее муж окончил колледж, а когда он стал профессором, то развелся с ней.

– Хреново, – сказал я.

– Ты был женат?

– Да.

– Что случилось?

– «Психическая жестокость», согласно свидетельству о разводе.

– Это правда? – спросила она.

– Конечно; с обеих сторон.

Я поцеловал Лили. Это было так же хорошо, как я рассчитывал. Цветочный рот раскрылся. Мы сплелись, я впился в ее зубы. Мы отстранились.

– Я думаю, ты, – сказала она, глядя на меня широкими прекрасными глазами, – один из двух-трех лучших писателей современности.

Я быстро выключил прикроватную лампу. Я еще поцеловал ее, помял ей груди и тело, затем опустился ниже. Я был пьян, но думаю, справился. После этого уже не смог по-другому. Я пахал, пахал и пахал. У меня стоял, но кончить я не мог. В итоге я откатился и заснул…

Утром Лили лежала плашмя на спине и храпела. Я пошел в ванную, отлил, почистил зубы и умылся. Затем заполз назад в постель. Повернул Лили к себе и стал мять ей разные места. Я всегда завожусь с похмелья – не в смысле близости, а в смысле похоти. Перепихон – лучшее средство от похмелья. Все в тебе снова начинает тикать. Изо рта у нее так воняло, что мне не хотелось ее цветочных губ. Я взобрался на нее. Она издала слабый стон. Это было как раз то, что нужно. Думаю, я вставил ей от силы раз двадцать и кончил.

Немного спустя я услышал, как она встает и идет в ванную. Лилиан. К тому времени как она вышла, я уже почти заснул, повернувшись к ней спиной.

Через пятнадцать минут она встала и начала одеваться.

– В чем дело? – спросил я.

– Мне надо выметаться отсюда. Вести детей в школу.

Лилиан закрыла дверь и взбежала по ступенькам.

Я встал, прошел в ванную и уставился на свое лицо в зеркале.

В десять я поднялся на верхний уровень и позавтракал с Питом и Сельмой. Великолепной Сельмой. И как заполучить такую Сельму? Кобелям мира сего никогда не достанется Сельма. Кобелям достается кобелье. Сельма подавала нам завтрак. Она была прекрасна, и ей владел один мужчина, профессор колледжа. Это было как-то неправильно. Пижонистые умники с образованием. Образование стало новым божеством, а мужчины с образованием – новыми плантаторами.

– Завтрак был чертовски хорош, – сказал я им. – Спасибочки.

– Как тебе Лили? – спросил Пит.

– Лили очень хороша.

– У тебя сегодня еще одно чтение, ты знаешь? В колледже поменьше, более консервативном.

– Порядок. Я буду осторожен.

– Что будешь читать?

– Старый материал, наверно.

Мы допили кофе, перешли в гостиную и расселись. Зазвонил телефон, Пит подошел, поговорил и повернулся ко мне.

– Тип из местной газеты хочет взять у тебя интервью. Что ему сказать?

– Скажи ему, порядок.

Пит передал мой ответ, затем подошел и протянул мне мою последнюю книгу и ручку.

– Я подумал, может, ты захочешь написать в ней что-то для Лили?

Я открыл книгу на титульной странице.

«Дорогая Лили, – написал я. – Ты всегда будешь частью моей жизни!.. Генри Чинаски».

9

Мы с Лидией все время ссорились. Меня раздражала ее флиртоватость. Когда мы ели не дома, я был уверен, что она строит глазки какому-нибудь мужику. Когда ко мне приходили друзья и Лидия бывала дома, я слышал, как в ее разговоре возникают интимные, сексуальные нотки. Она всегда садилась слишком близко к моим друзьям, пристраиваясь к ним почти вплотную. Лидию, в свою очередь, раздражало мое пьянство. Она любила секс, а мое пьянство вставало на пути нашей любви. «Либо ты слишком пьян, чтобы заниматься этим вечером, – говорила она, – либо слишком разбит, чтобы заниматься этим утром». Стоило мне выпить перед ней бутылку пива, как Лидия зверела. Не проходило недели, чтобы мы не разругались – навсегда, – но каждый раз каким-то образом мирились. Она закончила скульптуру моей головы и отдала ее мне. Когда мы ссорились, я брал голову в машину, на переднее сиденье рядом с собой, ехал к дому Лидии и оставлял на крыльце, возле ее двери. Затем шел в телефонную будку, звонил ей и говорил: «Твоя чертова голова за дверью!» Эта голова перемещалась туда-сюда…

Мы как раз снова разругались, и я отвез ей голову. Снова свободный, я запил. У меня был молодой приятель, Бобби, довольно покладистый малый, который работал в порнографическом книжном и подрабатывал фотографом. Он жил от меня в паре кварталов. У Бобби были сложности с самооценкой и с женой, Вэлари. Однажды вечером он позвонил и сказал, что сейчас привезет ко мне Вэлари и оставит на ночь. Я был только за. Вэлари, длинноволосая блондинка двадцати двух лет с безумными голубыми глазами и прекрасной фигурой, была просто прелесть. И, как и Лидия, провела какое-то время в психушке. Довольно скоро я услышал, как они въезжают на лужайку у меня во дворе. Вышла Вэлари. Я вспомнил, как Бобби рассказывал, что, когда представил ее родителям, они отметили ее платье, что оно им очень нравится, а она сказала: «Да? Ну а как насчет остальной меня?» – и задрала юбку выше пояса. Трусов на ней не было.

Вэлари постучала. Я услышал, как Бобби отъезжает. И впустил ее. Вэлари была прелесть. Я налил два скотча с водой. Никто не проронил ни слова. Мы выпили, и я налил еще по одной. После этого я сказал:

– Давай выберемся, перекусим.

Мы сели в мою машину. Прямо за углом была «Липучка». Чуть раньше на той неделе меня оттуда выперли, но, когда мы вошли, никто ничего не сказал. Мы заняли столик и заказали выпивку. Мы все еще не разговаривали. Я только смотрел в эти безумные голубые глаза. Мы сидели бок о бок, и я поцеловал ее. В ее спокойные открытые губы. Я снова поцеловал ее, и наши ноги прижались друг к другу. Хорошая жена была у Бобби. Он свихнулся, если вот так отпустил ее.

Мы решили насчет обеда. Заказали по стейку, и, пока их готовили, мы пили и целовались. Барменша сказала:

– Да у вас любовь!

И мы рассмеялись.

Когда подали стейки, Вэлари сказала:

– Я свой не хочу.

– Я свой тоже не хочу, – сказал я.

Мы пили еще час, а потом решили вернуться ко мне домой. Когда я загонял машину на лужайку перед домом, то увидел женщину на дорожке. Это была Лидия. В руке у нее был конверт. Я вышел из машины с Вэлари, и Лидия посмотрела на нас.

– Кто это? – спросила Вэлари.

– Женщина, которую я люблю, – сказал я ей.

– Кто эта сучка? – прокричала Лидия.

Вэлари развернулась и припустила по тротуару. Я слышал, как стучат ее шпильки.

– Заходи, – сказал я Лидии. Она последовала за мной.

– Я пришла сюда отдать тебе это письмо и, похоже, пришла вовремя. Кто она такая?

– Жена Бобби. Мы просто друзья.

– Ты собирался трахнуть ее, так?

– Слушай, я же сказал ей, что люблю тебя.

– Ты собирался трахнуть ее, так?

– Слушай, детка…

Внезапно она пихнула меня. Я стоял перед кофейным столиком, который стоял перед диваном. Я упал навзничь на столик и скатился между столиком и диваном. Я услышал, как хлопнула дверь. А когда встал, услышал, как заводится машина Лидии. Затем она уехала.

«Сукин сын, – подумал я, – то у тебя аж две бабы, а через минуту – ни одной».

10

Следующим утром, к моему удивлению, ко мне постучалась Эйприл. Та самая, с вечеринки у Гарри Эскота, которая пила таблетки для щитовидки и ушла с одним торчком. Было одиннадцать утра. Эйприл вошла и села.

– Я всегда восхищалась вашим творчеством, – сказала она.

Я принес ей пиво и себе взял.

– Бог – это крюк в небе¹¹, – сказала она.

– Ну ладно, – сказал я.

Эйприл была упитанной, но не очень жирной. С широкими бедрами, здоровым задом и прямыми волосами. В ее массивности чувствовалась некая матерость, словно она могла бы и примата одолеть. А ее заторможенность делала ее только привлекательней, поскольку она бы не стала водить меня за нос. Она скрестила ноги, показав необъятные белые ляжки.

– Я посадила томатные семечки в подвале многоквартирника, где я живу, – сказала она.

– Я возьму немного, когда вырастут, – сказал я.

– Я всю жизнь без водительских прав, – сказала Эйприл. – Моя мама живет в Нью-Джерси ¹².

– Моя мама умерла, – сказал я. Затем подошел к ней и сел рядом на диван. Я схватил ее и поцеловал. Пока я ее целовал, она смотрела мне прямо в глаза. Я отстранился.

– Давай трахаться, – сказал я.

– У меня инфекция, – сказала Эйприл.

– Какая?

– Типа грибка такого. Ничего серьезного.

– Я могу подхватить это?

– Что-то вроде молочных выделений.

– Я могу подхватить это?

– Я так не думаю.

– Давай трахаться.

– Я не уверена, что хочу трахаться.

– Хорошо будет. Идем в спальню.

Эйприл прошла в спальню и стала раздеваться. Я тоже разделся. Мы легли в постель. Я начал мять ее и целовать. Взобрался на нее. Было очень странно. Ее манда словно пыталась улизнуть от меня. Я знал, что вставил ей, чувствовал, что вставил, но все время выскальзывал влево. Я продолжал пыхтеть. Это возбуждало. Я финишировал и откатился.

Потом я отвез ее домой, и мы поднялись к ней. Мы долго разговаривали, и я ушел не раньше, чем записал номер ее квартиры и адрес. Проходя через подъезд, я узнал почтовые ящички, закрывавшиеся на ключ. Я много раз доставлял сюда почту, когда работал почтальоном. Я сел в машину и уехал.

11

У Лидии было двое детей: Тонто, восьмилетний мальчик, и Лиза, пятилетняя девочка, которая испортила нам первый трах. Как-то раз мы все сидели за столом и ужинали. У нас с Лидией все шло хорошо, и я ужинал у нее почти каждый вечер, потом оставался на ночь и уезжал к себе наутро около одиннадцати, проверить почту и поработать. Дети спали в соседней комнате на водяном матрасе. Дом был старый, маленький, и Лидия арендовала его у бывшего японского борца, который теперь занялся недвижимостью. Он очевидно подкатывал к Лидии. Ну и ладно. Дом был старый и приятный.

– Тонто, – сказал я за ужином, – ты же знаешь, что, когда твоя мама кричит по ночам, это не я ее бью. Ты знаешь, кто на самом деле в беде.

– Да, знаю.

– Тогда почему не придешь, не поможешь мне?

– М-м. Я ее знаю.

– Слушай, Хэнк, – сказала Лидия, – не настраивай против меня моих детей.

– Он самый страшный мужик на свете, – сказала Лиза.

Лиза мне нравилась. Когда-нибудь она обещала стать секс-бомбой, секс-бомбой с характером.

После ужина мы с Лидией пошли в нашу спальню и разлеглись. Лидия была зациклена на угрях и прыщах. У меня плохая кожа. Она придвинула лампу к моему лицу и принялась за дело. Мне это нравилось.

У меня это вызывало мурашки, а иногда – стояк. Так интимно. Иногда, выдавив прыщ, Лидия меня целовала. Она всегда начинала с моего лица, а потом переходила на спину и грудь.

– Ты любишь меня?

– Угу.

– У-у-у, ты глянь какой!

Это был угорь с длинным желтым хвостиком.

– Красавчик, – сказал я.

Она лежала на мне плашмя. Она отвлеклась от прыщей и посмотрела на меня.

– Я тебя в могилу сведу, толстый хуй!

Я рассмеялся. Лидия меня поцеловала.

– Я тебя до психушки доведу, – сказал я ей.

– Перевернись. Займусь твоей спиной.

Я перевернулся. Она выдавила прыщ у меня на загривке.

– У-у-у, хорош гусь! Выстрелил! Прямо в глаз!

– Ты бы защитные очки надевала.

– Давай заделаем маленького Генри! Подумай только: маленький Генри Чинаски!

– Давай подождем немного.

– Я сейчас хочу!

– Давай подождем.

– Все, что мы делаем, – это спим и едим, и валяемся, и любимся. Мы как ленивцы. Ленивая любовь, так я это называю.

– Мне нравится.

– Раньше ты у меня что-то писал. Ты был чем-то занят. Приносил чернила и рисовал. Теперь ты уходишь домой и все интересное делаешь там. А здесь только ешь и спишь, а утром сразу уходишь. Это тупо.

– Мне нравится.

– Мы несколько месяцев не были на вечеринке! Мне нравится видеться с людьми! Мне скучно! Так скучно, что готова свихнуться! Я хочу чем-то заниматься! Хочу ТАНЦЕВАТЬ! Хочу жить!

– О черт.

– Ты слишком старый. Тебе бы только сидеть и критиковать всех и вся. Тебе уже ничего не охота. Все тебе не то и не так!

Я вылез из постели. Стал надевать рубашку.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Выметаюсь отсюда.

– Ну вот, еще бы! Как только что-то не по-твоему, ты вскакиваешь и даешь стрекача. Ты никогда не хочешь разговаривать. Ты идешь домой и напиваешься, и на следующий день тебе так плохо, что ты думаешь, что сейчас умрешь. И тогда звонишь мне!

– Я к чертям выметаюсь отсюда!

– Но почему?

– Не хочу оставаться там, где я не нужен. Не хочу оставаться там, где мне не рады.

Лидия подождала. Затем сказала:

– Ладно. Давай ложись. Мы выключим свет и просто побудем вместе.

Я подождал. Затем сказал:

– Ну хорошо.

Я полностью разделся и забрался под одеяло и покрывало. Прижался боком к боку Лидии. Мы лежали навзничь. Я слышал сверчков. Приятный был район. Прошло несколько минут. Затем Лидия сказала:

– Я стану великой.

Я ничего не сказал. Прошло еще несколько минут. Затем Лидия вскочила с кровати. Она вскинула обе руки к потолку и громко сказала:

– Я СТАНУ ВЕЛИКОЙ! Я СТАНУ ПОИСТИНЕ ВЕЛИКОЙ! НИКТО НЕ ЗНАЕТ, КАКОЙ ВЕЛИКОЙ Я СТАНУ!

– Хорошо, – сказал я.

Затем она сказала уже не так громко:

– Ты не понимаешь. Я стану великой. У меня больший потенциал, чем у тебя!

– Потенциал, – сказал я, – ничего не значит. Надо брать и делать. Почти у каждого младенца в люльке потенциал больше, чем у меня.

– Но я СДЕЛАЮ это! Я СТАНУ ПОИСТИНЕ ВЕЛИКОЙ!

– Хорошо, – сказал я. – А пока ложись назад в постель.

Лидия легла в постель. Мы не поцеловались. Секса не намечалось. Я чувствовал усталость. И слушал сверчков. Не знаю, сколько времени прошло. Я почти заснул, уже проваливался в сон, когда Лидия резко села в постели. И закричала. Громко так.

– Что такое? – спросил я.

– Тихо.

Я подождал. Лидия сидела не шевелясь минут десять, как мне показалось. Затем упала обратно на подушку.

– Я увидела Бога, – сказала она, – я сейчас увидела Бога.

– Сука ты такая! Я от тебя умом тронусь, слышишь?

Я встал и начал одеваться. Я был вне себя. Я не мог найти трусы. Потом подумал, к черту их. И стал дальше одеваться. Полностью одевшись, я присел на стул и стал натягивать туфли на босые ноги.

– Что ты делаешь? – спросила Лидия.

Я не смог ответить. Я вышел в гостиную. Моя куртка висела на стуле, я взял ее и надел. Лидия вбежала в гостиную. Она была в голубом неглиже и трусиках. Босиком. У нее были толстые лодыжки. Обычно она ходила в сапожках, скрывая это.

– НИКУДА ТЫ НЕ ПОЙДЕШЬ! – заорала она.

– Черт, – сказал я, – я выметаюсь.

Она бросилась на меня. Обычно она нападала на меня, когда я бывал пьяный. Теперь же я был трезвый. Я шагнул в сторону, и она упала на пол и перевернулась на спину. Я перешагнул через нее и подошел к уличной двери. Лидия была в дикой ярости и зарычала, ощерившись. Прямо как рысь. Я посмотрел на нее сверху вниз. Пока она была на полу, я чувствовал себя в безопасности. Я уже был готов уйти, но она метнулась, издав рык, вцепилась ногтями в мой рукав, дернула его и оторвала. Она оторвала от куртки рукав до плеча.

– Господи боже, – сказал я. – Посмотри, что ты сделала с моей новой курткой! Я только купил ее!

Я открыл дверь и выскочил без одного рукава.

Только я открыл дверцу машины, как услышал шаги Лидии босиком по асфальту. Я заскочил в машину и захлопнул дверцу. Крутанул ключ.

– Я убью эту машину! – закричала она. – Я убью эту машину!

Ее кулаки молотили по капоту, по крыше, по ветровому стеклу. Я поехал вперед очень медленно, чтобы не травмировать Лидию. Мой «Меркюри-комет» 62-го уже развалился, и я недавно приобрел «Фолькс» 67-го. Я его драил, натирал воском. Даже держал щеточку в бардачке. Пока я отъезжал, Лидия молотила по машине кулаками. Когда она отстала, я переключился на вторую передачу. Посмотрев в зеркальце, я увидел, что она стоит одна в лунном свете, не шевелясь, в голубом неглиже и трусиках. У меня скрутило внутренности. Я почувствовал себя больным и никчемным, мне стало грустно. Я любил ее.

12

Я вернулся к себе, принялся за выпивку. Включил радио и нашел классическую музыку. Достал из шкафа керосиновый фонарь. Выключил свет и стал играться с фонарем. С керосиновым фонарем можно проделывать разные штуки. К примеру, убавлять огонек, а потом снова прибавлять и смотреть, как разгорается фитиль. А еще мне нравилось подкачивать фонарь, нагнетая давление. Да и просто смотреть на него одно удовольствие. Я пил, смотрел на фонарь, слушал музыку и курил сигару.

Зазвонил телефон. Это была Лидия.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Просто сижу, никого не трогаю.

– Просто сидишь, напиваешься, слушаешь симфоническую музыку и играешься с этим чертовым фонарем!

– Да.

– Ты вернешься?

– Нет.

– Ладно, напивайся! А потом тебе плохо станет! Ты же знаешь, эта хрень один раз чуть тебя не убила. Помнишь больницу?

– Этого я никогда не забуду.

– Ладно, напивайся, НАПИВАЙСЯ! УБИВАЙ СЕБЯ! УВИДИШЬ, НЕ НАСРАТЬ ЛИ МНЕ!

Лидия положила трубку, я тоже. Что-то подсказывало мне, что ее волновала не столько моя возможная смерть, сколько возможность потрахаться. Но мне был нужен отпуск. Мне был нужен отдых. Лидия любила трахаться не меньше пяти раз в неделю. Я предпочитал три. Я встал и перешел в кухонный уголок, где на столе стояла моя пишущая машинка. Включил свет, сел за стол и написал Лидии четырехстраничное письмо. Затем пошел в ванную, взял лезвие, вышел, сел за стол и хорошенько напился. Взял лезвие и порезал средний палец правой руки. Потекла кровь. Я подписал письмо кровью.

Вышел на улицу и опустил письмо в почтовый ящик на углу.

Телефон прозвонил несколько раз. Это была Лидия. Она орала на меня, обзывалась.

– Я собираюсь ТАНЦЕВАТЬ! Я не собираюсь сидеть тут одна, пока ты напиваешься!

Я ей сказал:

– Ты так ведешь себя, как будто моя выпивка – это другая женщина.

– Это хуже!

Она положила трубку.

Я все пил и пил. Спать не хотелось. Скоро настала полночь, затем час ночи, два часа. Керосиновый фонарь все горел…

В 3.30 зазвонил телефон. Снова Лидия.

– Все еще пьешь?

– А как же!

– Ты паршивый сукин сын!

– Вообще, когда ты позвонила, я как раз снимал пленку с этой пинты «Катти-Сарк». Красотища. Ты бы видела!

Она впечатала трубку в телефон. Я смешал себе очередной бокал. По радио играли хорошую музыку. Я откинулся на спинку. Хорошо-то как.

Хлопнула дверь, и в комнату ворвалась Лидия. Она стояла, тяжело дыша. Пинта была на кофейном столике. Лидия увидела ее и схватила. Когда я бывал пьян, а Лидия безумна, наши силы оказывались примерно равны. Она подняла бутылку повыше, подальше от меня, и попыталась выбраться на улицу. Я схватил ее за руку с бутылкой и попытался отнять.

– ТЫ, ШЛЮХА! НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! ОТДАЙ СЮДА ЭТУ ЕБАНУЮ БУТЫЛКУ!

Сцепившись, мы вышли на крыльцо. Мы споткнулись на ступеньках и повалились на тротуар. Бутылка ударилась о бетон и разбилась. Лидия встала и убежала. Я услышал, как заводится ее машина. Я лежал и смотрел на разбитую бутылку. Нас разделял фут. Лидия уехала. Луна еще светила. В отбитом донышке виднелись остатки виски. Я вытянулся на тротуаре, ухватил отбитое донышко и поднес ко рту. Я сделал глоток, и длинный осколок чуть не выколол мне глаз. Затем я встал на ноги и вошел в дом. Меня мучила страшная жажда. Я стал бродить по квартире, выискивая пивные бутылки и допивая, что в них оставалось. Один раз в рот мне высыпались окурки, поскольку я частенько использую бутылки вместо пепельниц. Было 4.14 утра. Я сел и уставился на часы. Казалось, я снова работаю на почте. Время не двигалось, а все существование превратилось в какую-то пульсирующую невыносимость. Я ждал. И ждал. И ждал. И ждал. Наконец настало шесть часов. Я вышел и дошел до ликеро-водочного на углу. Его как раз открывали. Меня впустили. Я купил еще одну пинту «Катти-Сарк». Вернулся домой, закрыл дверь на ключ и позвонил Лидии.

– У меня тут пинта «Катти-Сарк», с которой я как раз снимаю пленку. Я собираюсь выпить. И ликеро-водочный теперь будет открыт двадцать часов.

Она положила трубку. Я выпил один бокал, затем перешел в спальню, растянулся на кровати и заснул, не сняв одежду.

13

Неделю спустя я ехал с Лидией по Голливудскому бульвару. Еженедельная газета развлекательного толка, выходившая в то время в Калифорнии, попросила меня написать статью о том, как живется писателю в Лос-Анджелесе. Я ее написал и ехал в редакцию, чтобы отдать. Мы остановились на стоянке у Мосли-сквера. Мосли-сквер представлял собой ряд дорогих бунгало, в которых размещались конторы музыкальных издателей, агентов, организаторов и т. п. Арендная плата была очень высокой.

Мы зашли в одно из этих бунгало. За конторкой была очаровательная девушка, культурная и спокойная.

– Я – Чинаски, – сказал я, – а это мой материал.

Я бросил его на конторку.

– О, мистер Чинаски, я всегда очень восхищалась вашим творчеством!

– У вас тут найдется чего-нибудь выпить?

– Одну минутку…

Она поднялась по лестнице, застеленной ковровой дорожкой, и спустилась с бутылкой дорогого красного вина. Открыв ее, она достала бокалы из потайного бара. Как же мне хотелось оказаться с ней в постели, но об этом нечего было и думать. А ведь кто-то регулярно с ней ложился.

Мы сидели и потягивали наше вино.

– Мы очень скоро дадим вам ответ насчет статьи. Я уверена, мы ее примем… Но вы совсем не такой, каким я ожидала вас увидеть…

– А точнее?

– У вас такой мягкий голос. Вы кажетесь таким приятным.

Лидия рассмеялась. Мы допили наше вино и ушли. На подходе к моей машине я услышал, как кто-то меня зовет.

– Хэнк!

Я огляделся и увидел сидящую в новом «мерседесе» Ди Ди Бронсон. Я подошел к ней.

– Как делишки, Ди Ди?

– Вполне себе. Я ушла из «Кэпитол-рекордз». Теперь управляю другой точкой, вон там.

Она указала. Это была еще одна музыкальная компания, довольно известная, с главной конторой в Лондоне. Когда-то Ди Ди периодически заваливалась ко мне со своим приятелем, когда мы с ним вели колонки в одной подпольной лос-анджелесской газете.

– Боже мой, хорошо устроилась, – сказал я.

– Да, только вот…

– Только что?

– Только мужика мне надо. Хорошего мужика.

– Что ж, дай мне свой номерок, и я попробую подыскать тебе такого.

– Ну хорошо.

Ди Ди написала свой номер, и я убрал его в бумажник. Мы с Лидией подошли к моему старому «фольксу» и сели.

– Ты позвонишь ей, – сказала Лидия. – Ты воспользуешься этим номером.

Я завел машину и выехал назад, на Голливудский бульвар.

– Ты воспользуешься этим номером, – сказала она. – Я же знаю, ты воспользуешься этим номером.

– Харе уже! – сказал я.

Я предвидел очередной плохой вечер.

14

Мы снова поругались. Я вернулся к себе, но мне не хотелось сидеть и напиваться в одиночестве. В тот вечер как раз проводились скачки. Я взял пинту и отправился на ипподром. Я приехал пораньше и прикинул все свои расклады. К концу первого заезда в пинте, к моему удивлению, оставалось меньше половины. Я мешал виски с горячим кофе и пил только так.

Я выиграл три из четырех первых заездов. Потом я выиграл экзакту¹³, а к концу пятого заезда был в плюсе почти на двести долларов. Я пошел в бар и сделал ставку с доски тотализатора. В тот вечер мне досталась «хорошая доска», как я это называю. Лидия обосралась бы, если бы увидела, сколько наличности я загреб. Она ненавидела, когда я выигрывал на скачках, особенно когда была не в духе.

Я все пил и делал ставки. К тому времени как завершился девятый заезд, я был в плюсе на девятьсот пятьдесят долларов и очень пьяный. Я убрал бумажник в боковой карман и медленно пошел к машине.

Я сидел в машине и смотрел, как со стоянки разъезжаются неудачники. Сидел, пока движение не поредело, и тогда завел мотор. Возле ипподрома был супермаркет. Я увидел светящуюся телефонную будку с краю стоянки, подъехал и вылез. Зашел в будку и набрал номер Лидии.

– Слушай, – сказал я, – слушай, ты, сука, я сейчас был на скачках и выиграл девятьсот пятьдесят долларов. Я победитель! И всегда буду победителем! Ты меня недостойна, сука! Ты меня водила за нос! Так вот, этому пришел конец! Я выхожу из игры! Точка! Ты мне не нужна с твоими чертовыми играми! Поняла меня? До тебя дошло? Или у тебя мозги заплыли жиром, как лодыжки?

– Хэнк…

– Да?

– Это не Лидия. Это Бонни. Я сижу с ее детьми. Она пошла куда-то.

Я повесил трубку и вернулся в машину.

15

Утром мне позвонила Лидия.

– Каждый раз, как ты напиваешься, – сказала она, – я ухожу танцевать. Вчера вечером я пошла в «Красный зонт» и просила мужчин танцевать со мной. Женщина имеет на это право.

– Шлюха ты.

– Да ну? Что ж, если есть что-то хуже шлюхи, это развалюха.

– Если есть что-то хуже развалюхи, это шлюха-развалюха.

– Если ты не хочешь мою письку, – сказала она, – дам тому, кто хочет.

– Это твоя привилегия.

– После того как я натанцевалась, я пошла к Марвину. Я хотела узнать адрес его подружки и повидаться с ней. Франсин. Ты сам как-то на ночь пошел к его подруге, Франсин, – сказала она.

– Слушай, я с ней не трахался. Я просто был слишком пьян после вечеринки, чтобы ехать домой. Мы даже не целовались. Она пустила меня переночевать на диване, а наутро я уехал домой.

– В любом случае, когда я приехала к Марвину, я решила не спрашивать адрес Франсин.

Родители Марвина были при деньгах. Он жил в доме на побережье. Марвин писал стихи – и получше многих. Мне нравился Марвин.

– Ну, надеюсь, вы хорошо провели время, – сказал я и положил трубку.

Но телефон почти сразу снова зазвонил. Это был Марвин.

– Эй, угадай, кто завалился вчера ближе к ночи? Лидия. Она постучала в окно, и я впустил ее. Она мне обеспечила стояк.

– Окей, Марвин. Я понимаю. Я тебя не виню.

– Ты не злишься?

– Не на тебя.

– Ну ладно тогда…

Я взял скульптурную голову и погрузил в машину. Я поехал к Лидии и оставил голову у нее под дверью. На звонок я не нажал. Просто пошел к машине. Вышла Лидия.

– Почему ты такой говнюк? – спросила она.

Я обернулся.

– Ты неразборчива. Тебе что один мужик, что другой. Я не стану есть твое дерьмо.

– Ну и я не стану есть твое дерьмо! – выкрикнула она и захлопнула дверь.

Я подошел к машине, сел в нее и завел. Включил первую передачу. Машина не сдвинулась с места. Я попробовал вторую. То же самое. Тогда опять попробовал первую. Я убедился, что тормоз отжат. Машина не двигалась. Я попробовал задний ход. Задом машина поехала. Я остановился и снова попробовал первую. Машина не сдвинулась. Я все еще очень сердился на Лидию. И подумал, что ж, поведу эту хреновину домой задним ходом. Но потом представил, как меня остановят копы и спросят, какого черта я вытворяю. Ну, в общем, офицеры, я поругался с девушкой, и это единственный способ, каким я могу вернуться домой.

Я уже не так сердился на Лидию. Я вылез и подошел к ее двери. Мою голову она уже забрала. Я постучал.

Лидия открыла дверь.

– Слушай, – спросил я, – ты, случайно, не ведьма?

– Я же шлюха, помнишь?

– Тебе придется отвезти меня домой. Моя машина едет только задним ходом. Эта хреновина заколдована.

– Ты серьезно?

– Идем, сама увидишь.

Лидия пошла за мной к машине.

– Передачи прекрасно работали. А потом вдруг машина стала двигаться только задом. Я собирался так ехать до дома.

Я сел за руль.

– Вот, смотри.

Я завел машину, включил первую передачу и отпустил сцепление. Она дернулась вперед. Я включил вторую. Она перешла на вторую и поехала быстрее. Я переключил на третью. Она отлично ехала вперед. Я сделал разворот и остановился на другой стороне улицы. Ко мне подошла Лидия.

– Слушай, – сказал я, – тебе придется мне поверить. Минуту назад машина ехала только задом. Теперь она в порядке. Пожалуйста, поверь мне.

– Я тебе верю, – сказала она. – Это сделал Бог. Я верю в такие вещи.

– Это должно что-то значить.

– Так и есть.

Я вышел из машины. Мы прошли в ее дом.

– Снимай рубашку и туфли, – сказала она, – и ложись на кровать. Для начала хочу выдавить твои угри.

16

Бывший японский борец, ушедший в недвижимость, продал дом Лидии. Она должна была съехать. То есть сама Лидия, Тонто, Лиза и собака Жопка. В Лос-Анджелесе большинство домовладельцев вешают одну и ту же табличку: ТОЛЬКО ВЗРОСЛЫМ. С двумя детьми и собакой Лидию ждали трудности. Ей оставалось надеяться лишь на свою привлекательность. И на то, что домовладельцем будет мужчина.

Я возил их по всему городу. Без толку. Тогда я перестал показываться из машины. Это не помогло. Дошло до того, что Лидия стала кричать, высунувшись из окошка:

– Кто-нибудь в этом городе сдаст жилье женщине с двумя детьми и собакой?

Неожиданно освободилась квартира в моем дворе. Я увидел, как съезжают люди, и сразу пошел поговорить с миссис О’Киф.

– Слушайте, – сказал я, – моей подруге негде жить. У нее двое ребят и собака, но они все хорошо воспитаны. Разрешите им въехать?

– Я видела эту женщину, – сказала миссис О’Киф. – Ты не обратил внимания на ее глаза? Она же ненормальная.

– Я знаю, что она ненормальная. Но она мне дорога. У нее есть хорошие качества, правда.

– Она для тебя слишком молода! На что тебе такая молодая?

Я рассмеялся.

За спиной миссис О’Киф показался ее муж. Он посмотрел на меня через сетчатую дверь.

– Он подкаблучник, вот и все. Очень просто: подкаблучник он.

– Ну так как? – спросил я.

– Ну хорошо, – сказала миссис О’Киф. – Пусть въезжает…

Так что Лидия вызвала «Везет тебе», и я помог ей переехать. В основном у нее была одежда, скульптурные головы и большая стиральная машина.

– Не нравится мне миссис О’Киф, – сказала она мне. – Муж ее ничего, но она мне не нравится.

– Она хорошая католичка. А тебе надо где-то жить.

– Не хочу, чтобы ты выпивал с этими людьми. Они тебя разрушают.

– Они берут с меня всего восемьдесят пять баксов за месяц. Я им как сын. Надо периодически пропускать с ними по пиву.

– Сын, тоже мне! Да ты им почти ровесник.

Прошло недели три. Было позднее утро субботы. Прошлой ночью я не спал у Лидии. Я принял ванну и выпил пива, оделся. Выходные мне не нравились. Все вываливали на улицы. Все играли в пинг-понг, подравнивали газон, намывали машину, выезжали в супермаркет, или на пляж, или в парк. Повсюду толпы. Мой любимый день – понедельник. Все работают, никого не видно. Несмотря на толпы, я решил пойти на скачки. Это должно было помочь убить субботу. Я съел крутое яйцо, выпил еще пива, вышел на крыльцо и закрыл дверь. Лидия во дворе играла с собакой Жопкой.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – сказал я. – Собираюсь на скачки.

Лидия подошла ко мне.

– Слушай, ты же знаешь, как на тебя действуют скачки.

Она имела в виду, что со скачек я всегда возвращался слишком усталый, чтобы заниматься с ней любовью.

– Вчера вечером ты напился, – продолжала она. – Ты был ужасен. Напугал Лизу. Мне пришлось выставить тебя.

– Я собираюсь на скачки.

– Ну хорошо, давай, езжай на скачки. Но в таком случае меня здесь не будет, когда ты вернешься.

Я сел в машину, стоявшую на лужайке перед домом. Опустил стекла и завел мотор. Лидия стояла на подъездной дорожке. Я помахал ей на прощание и выехал на улицу. Был приятный летний день. Я доехал до Голливудского парка. У меня была новая схема. Каждая новая схема неуклонно приближала меня к богатству. Это был всего лишь вопрос времени.

Я спустил сорок долларов и вернулся домой. Поставил машину на лужайке и вышел. Когда я шел по крыльцу к своей двери, на дорожке показался мистер О’Киф.

– Она уехала!

– Что?

– Девушка твоя. Съехала.

Я ничего не ответил.

– Вызвала «Везет тебе» и погрузила свое добро. Она взбесилась. Знаешь эту большую стиралку?

– Да.

– Ну эта штука тяжелая. Я не смог ее поднять. Мальчик ей хотел помочь, так Лидия не дала. Сама подняла и поставила в перевозку. Потом забрала ребят, собаку и уехала. У нее еще неделя оплачена.

– Ладно, мистер О’Киф. Спасибо.

– Придешь сегодня выпить?

– Не знаю.

– Постарайся.

Я открыл дверь и вошел к себе. На стуле возле шкафа стоял кондиционер, который я одалживал Лидии. Сверху лежала записка и голубые трусики. Записка была написана дикими каракулями:

«Вот твой кондиционер, козел. Я уехала. Уехала с концами, сукин-ты-сын! Когда станет одиноко, можешь взять эти трусики и подрочить в них. Лидия».

Я открыл холодильник и взял пиво. Выпил пиво и подошел к кондиционеру. Взял трусики и постоял, раздумывая, не проверить ли ее совет. Затем чертыхнулся и бросил их на пол.

Подошел к телефону и набрал Ди Ди Бронсон. Она была дома.

– Алло, – сказала она.

– Ди Ди, – сказал я, – это Хэнк…

17

Ди Ди жила в доме на Голливудских холмах. Ди Ди делила дом с соседкой, тоже администраторшей, Бианкой. Бианка занимала верхний этаж, а Ди Ди – нижний. Я позвонил в дверь. Когда Ди Ди открыла, было 8.30 вечера. Черноволосая, с короткой стрижкой, Ди Ди была хипповой еврейкой с приветом, лет сорока. Она равнялась на Нью-Йорк, знала все нужные имена: годных издателей, лучших поэтов, самых талантливых карикатуристов, годных революционеров, всех и каждого. Она все время курила траву и держалась так, будто сейчас были ранние 60-е, Время Любви, когда она уже достигла умеренной известности и еще не растеряла свою красоту.

Долгая череда неудачных любовных похождений в конце концов доконала ее. И вот я стоял на ее пороге. Фигура у нее оставалась очень даже. Она была маленькой, но с формами, и много юных девушек хотели бы себе такое тело.

Я вошел за ней в дом.

– Значит, Лидия отвалилась? – спросила Ди Ди.

– Думаю, она уехала в Юту. Скоро танцы в Мулневоле на Четвертое июля¹⁴. Она их никогда не пропускает.

Я уселся в кухонный уголок, и Ди Ди откупорила красное вино.

– Скучаешь по ней?

– Боже, да. Чуть не плачу. Все перекручено внутри. Не знаю, переживу ли.

– Переживешь. Мы тебя излечим от Лидии. Вытащим.

– Значит, ты знаешь, каково мне?

– Через это проходило большинство из нас – и не раз.

– Эта стерва никогда даже не парилась.

– Конечно, парилась. И сейчас парится.

Я решил, что лучше быть в просторном доме Ди Ди на Голливудских холмах, чем сидеть у себя и маяться в одиночестве.

– Должно быть, я просто не умею ладить с дамами, – сказал я.

– С дамами ты вполне умеешь ладить, – сказала Ди Ди. – И ты зверский писатель.

– Я бы предпочел ладить с дамами.

Ди Ди достала и закурила сигарету. Я подождал, пока она освободится, затем наклонился через стол и поцеловал ее.

– С тобой мне хорошо. Лидия на меня все время нападала.

– Это не значит того, что ты думаешь.

– Но это иногда очень досаждает.

– Чертовски досаждает.

– Ты себе еще никого не нашла?

– Еще нет.

– Мне тут нравится. Но как ты поддерживаешь такой порядок и чистоту?

– У нас горничная.

– А.

– Тебе она понравится. Большая, черная, и когда я ухожу, делает свою работу в два счета. А потом ложится на кровать, лопает печенье и смотрит телек. Я каждый вечер нахожу в постели крошки от печенья. Я ей скажу, чтобы сварганила тебе завтрак, когда я уйду завтра утром.

– Хорошо.

– Нет, погоди. Завтра воскресенье. По воскресеньям я не работаю. Мы поедим в городе. Я знаю одно место. Тебе понравится.

– Хорошо.

– Знаешь, наверно, я всегда любила тебя.

– Что?

– Годами. Знаешь, когда я приходила к тебе, сперва с Берни, потом с Джеком, я тебя хотела. Но ты меня никогда не замечал. Ты все время пил пиво или был одержим чем-нибудь.

– Безумен, надо думать, на грани безумия. Почтовое помешательство. Прости, что не замечал тебя.

– Можешь заметить теперь.

Ди Ди налила еще бокал вина. Вино было хорошее. И она мне нравилась. Хорошо, что есть куда пойти, когда все плохо. Я вспомнил, как когда-то все было плохо и некуда пойти. Может, мне это пошло на пользу. Тогда. Но теперь меня не волновала польза. Меня волновало, как я себя чувствую и как перестать чувствовать себя плохо, когда все идет наперекосяк. Как снова начать чувствовать себя хорошо.

– Я не хочу просто взять и трахнуть тебя, Ди Ди, – сказал я. – Я не всегда хорошо веду себя с женщинами.

– Я же сказала, что люблю тебя.

– Не надо. Не надо любить меня.

– Хорошо, – сказала она, – не буду тебя любить – буду почти любить. Так можно?

– Так гораздо лучше.

Мы допили вино и пошли в постель…

18

Утром Ди Ди повезла меня завтракать на Сансет-стрип¹⁵. Черный «мерседес» поблескивал на солнце. Мы проезжали мимо рекламных щитов, ночных клубов и модных ресторанов. Я развалился на сиденье, покашливая над сигаретой. И подумал, что все не так уж плохо. В памяти промелькнула пара сцен из прошлого. Как-то раз я замерзал зимой в Атланте¹⁶, в полночь, без денег, без крыши над головой, и поднялся по ступеням церкви, надеясь войти и согреться. Церковная дверь была заперта. Другой раз, в Эль-Пасо, я заснул на скамейке в парке, и утром меня разбудил какой-то коп, постукивавший дубинкой по моим дырявым подметкам. И при этом я продолжал думать о Лидии. Все хорошее, что было между нами, не оставляло меня в покое, словно назойливая крыса, гложущая мои внутренности.

Ди Ди остановилась перед модным заведением. Там был солнечный дворик со стульями и столиками, где люди сидели за едой и разговорами, попивая кофе. Мы прошли мимо черного мужика в сапогах, джинсах и с тяжелой серебряной цепью, намотанной на шею. На столике перед ним лежал мотоциклетный шлем, очки и перчатки. С ним была тощая блондинка в спортивном костюме мятного цвета, которая сидела и посасывала мизинец. Заведение было забито под завязку. Все выглядели молодыми, ухоженными, безобидными. Никто не пялился на нас. Все тихо разговаривали.

Мы зашли внутрь, и нас провел к столику бледный парниша без задницы в тугих серебристых брючках с восьмидюймовым клепаным ремнем и в блестящей золотистой блузе. В ушах у него были голубые сережки. Усики щеточкой казались лиловыми.

– Ди Ди, – сказал он, – что на повестке?

– Завтрак, Донни.

– Выпивка, Донни, – сказал я.

– Я знаю, что ему нужно, Донни. Подай ему Золотой цветок, двойной.

Мы заказали завтрак, и Ди Ди сказала:

– Придется подождать, пока приготовят. Здесь все готовят к заказу.

– Не траться слишком, Ди Ди.

– Это все пойдет на служебные расходы.

Она достала черный блокнотик.

– Ну-ка, посмотрим. Кого я вывела позавтракать? Элтона Джона?

– Он разве не в Африке?

– А, точно… Как насчет Кота Стивенса?

– Кто такой?

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Ну это я его открыла. Ты можешь быть Котом Стивенсом.

Донни принес выпивку, и они с Ди Ди стали разговаривать. Они, похоже, знали одних и тех же людей. Я никого из них не знал. Меня мало кто интересовал. Какое мне до них дело? Нью-Йорк мне не нравился. Голливуд мне не нравился. Мне не нравилась рок-музыка. Мне ничего не нравилось. Может, мной владел страх? Вот в чем дело – в страхе. Мне хотелось сидеть одному в комнате с задернутыми шторами. Я балдел от этого. Я был чудилой. Я был чокнутым. Уже без Лидии.

Я допил бокал, и Ди Ди заказала второй. Я начал чувствовать себя содержанцем, и это было здорово. Помогало разогнать хандру. Нет ничего хуже, чем быть на мели и брошенным любимой женщиной. Выпить нечего, работать негде, только стены – сидишь, уставившись в стену, и думаешь. Вот так женщины с тобой разделываются. Но их это тоже ранит и изматывает. Или мне нравится так думать.

Завтрак был хорош. Яйца в обрамлении различных фруктов… ананасов, персиков, груш… немного тертых орехов, приправы. Это был хороший завтрак. Мы доели, и Ди Ди заказала мне еще выпивку. Мысли о Лидии не отпускали меня, но Ди Ди меня развлекала. Ее разговор был решительным и веселым. У нее получилось рассмешить меня, что мне и требовалось. Мой смех таился у меня внутри, ожидая повода вырваться наружу:

– ХА-ХА-ХА-ХА-ХА, ой, боже мой, ХА-ХА-ХА-ХА.

Стало так хорошо после этого. Ди Ди знала жизнь. Ди Ди знала, что случившееся с одним случалось с большинством из нас. Наши жизни были не так уж различны, хоть нам и нравилось так думать.

Боль странная. Кошка убивает птицу, автокатастрофа, пожар… Боль возникает – БАЦ – и садится тебе на шею. Она реальна. А со стороны ты выглядишь глупо. Как будто внезапно стал идиотом. От этого нет средства, если только ты не знаешь кого-то, кто понимает, что ты чувствуешь, и знает, как помочь.

Мы вернулись в машину.

– Я знаю, куда тебя отвезти, чтобы поднять настроение, – сказала Ди Ди. Я ничего не ответил. Я чувствовал себя инвалидом, которого обслуживают. Я и был инвалидом.

Я попросил Ди Ди остановиться у бара. На ее выбор. Бармен ее знал.

– В этом месте, – сказала она мне, когда мы зашли, – зависают многие сценаристы. И кое-кто из камерных театров.

Я тут же их всех невзлюбил, за то, как они сидели с умным, важным видом. Они нивелировали друг друга. Самое худшее для писателя, в том числе сценариста, – это знаться с другим писателем, а еще хуже – с несколькими. Как мухи на одной навозной куче.

– Сядем за столик, – сказал я. Вот он я, писатель, получающий шестьдесят пять долларов в неделю, сижу в заведении с другими писателями, получающими тысячу в неделю¹⁷.

«Лидия, – подумал я, – я на верном пути. Ты еще пожалеешь. Настанет день, когда я буду захаживать в модные рестораны, и меня будут узнавать. Придерживать для меня столик в глубине зала, возле кухни».

Нам подали выпивку, и Ди Ди посмотрела на меня.

– Ты хорошо делаешь куни. Лучше мне никто не делал.

– Лидия научила. Потом добавил кое-что от себя.

К нашему столику подскочил молодой брюнет. Ди Ди нас познакомила. Брюнет был из Нью-Йорка, писал для «Виллидж-войс» и других нью-йоркских газет. Они с Ди Ди сыпали разными именами, а затем он спросил ее:

– А кто у тебя муж?

– Я антрепренер, – сказал я. – Держу боксеров. Четырех хороших мексиканцев. Плюс одного черного, настоящего танцора. Ты сколько весишь?

– Сто пятьдесят восемь¹⁸. Вы были боксером? Судя по лицу, вам доставалось.

– Мне доставалось. Можем подсушить тебя до ста тридцати пяти. Мне нужен левша легковес.

– Как вы узнали, что я левша?

– Держишь сигарету в левой. Заходи в спортзал на Главной улице. В понедельник с утра. Начнем тебя тренировать. Сигареты убрать. Убери этого сукина сына!

– Слушай, мужик, я писатель. Сижу за пишущей машинкой. Ничего моего не читал?

– Все, что я читаю, – это ежедневные газеты: убийства, изнасилования, результаты бокса, мошенничества, авиакатастрофы и Энн Лэндерс¹⁹.

– Ди Ди, – сказал он, – у меня интервью с Родом Стюартом через тридцать минут. Надо идти.

И он ушел.

Ди Ди заказала нам еще выпить.

– Почему ты не можешь быть порядочным с людьми? – спросила она.

– Страх, – сказал я.

– Тогда поехали, – сказала она и отвезла нас на Голливудское кладбище.

– Красота, – сказал я. – Правда красота. Я успел совсем забыть о смерти.

Мы ездили по кладбищу. Большинство могил представляли собой склепы. Словно домики, с колоннами и ступенями. Каждый – с запертой железной дверью. Ди Ди поставила машину, и мы вышли. Она попробовала одну дверь. Я смотрел, как при этом виляла ее задница. На ум пришел Ницше. Полюбуйтесь: немецкий жеребец и еврейская кобылка. Родина предков²⁰ должна меня обожать.

Мы вернулись в «М. Бенц», и Ди Ди подъехала к строению крупнее прочих. Там все были убраны в стены. Сплошными рядами. Возле некоторых ниш стояли вазочки с цветами, но многие уже увяли. В большинстве ниш цветов не было. В некоторых покоились бок о бок муж с женой. Кое-где половина ниши пустовала в ожидании. В каждой такой нише лежал мертвый муж.

Ди Ди взяла меня за руку и завела за угол. И там, почти в самом низу, был Рудольф Валентино. Год смерти 1926-й. Недолго прожил. Я решил, что проживу до восьмидесяти. Подумал, как мне будет восемьдесят и я буду трахать восемнадцатилетнюю. Если и есть способ наебать смерть, то это он самый.

Ди Ди взяла одну из цветочных вазочек и опустила к себе в сумочку. Обычное дело. Бери все, что плохо лежит. Все вещи принадлежат всем людям. Мы вышли оттуда, и Ди Ди сказала:

– Хочу посидеть на скамье Тайрона Пауэра. Он был моим самым-самым. Я его любила!

Мы пошли и посидели на скамье Тайрона у его могилы. Затем встали и прошлись до гробницы Дугласа Фэрбенкса²¹. Хорошей такой гробницы. С длинным бассейном, в котором она отражалась. В бассейне было полно кувшинок и головастиков. Мы поднялись по ступеням, обошли гробницу и увидели, где можно присесть. Мы с Ди Ди присели. Я заметил трещину в стене гробницы, по которой сновали мелкие красные муравьи. Какое-то время я смотрел на красных муравьев, затем обнял Ди Ди обеими руками и поцеловал, хорошим таким, долгим-долгим поцелуем. Нас ждала замечательная дружба.

19

Ди Ди нужно было забрать сына из аэропорта. Он прилетал домой из Англии на каникулы. Она мне рассказала, что ему семнадцать, а его отец был раньше концертирующим пианистом. Но подсел на спиды и кокс, и его угораздило обжечь себе пальцы. После этого он уже не мог играть на пианино. Не так давно они с Ди Ди развелись.

Их сына звали Ренни. Ди Ди рассказала ему обо мне в ходе трансатлантических телефонных разговоров. Мы приехали в аэропорт, когда самолет Ренни уже приземлился. Ди Ди обнялась с Ренни. Он был высоким и худым, довольно бледным. На один глаз спадала прядь волос. Мы пожали руки.

Пока Ренни болтал с Ди Ди, я сходил за багажом. Он называл ее «мамуля». Когда мы вернулись в машину, он забрался на заднее сиденье и сказал:

– Мамуля, ты достала мне велик?

– Я заказала. Заберем завтра.

– Хороший велик, мамуля? Я хочу десятискоростной, с ручным тормозом и накладками на педали.

– Это хороший велик, Ренни.

– Ты уверена, что он будет готов?

Мы приехали к Ди Ди. Я остался на ночь. У Ренни была своя спальня.

Утром мы сидели все вместе в кухонном уголке, ожидая прихода горничной. Наконец Ди Ди встала приготовить нам завтрак. Ренни сказал:

– Мамуля, а как ты разбиваешь яйцо?

Ди Ди посмотрела на меня. Она знала, что я думаю. Я сидел молча.

– Хорошо, Ренни, подойди, я тебе покажу.

Ренни подошел к плите. Ди Ди взяла яйцо.

– Смотри: просто разбиваешь скорлупу о край сковороды… вот так… и даешь яйцу стечь из скорлупы в сковороду… вот так…

– А…

– Это просто.

– А как ты его готовишь?

– Мы жарим его. На масле.

– Мамуля, я не могу есть это яйцо.

– Почему?

– Потому что желток растекся!

Ди Ди оглянулась на меня. Ее взгляд говорил: «Хэнк, ни слова, черт возьми…»

Через несколько дней мы вновь оказались вместе в кухонном уголке. У плиты стояла горничная, а мы ели. Ди Ди сказала Ренни:

– Теперь у тебя есть велик. Хочу, чтобы ты сегодня привез шестерной блок. Хочу выпить колу или две, когда приду домой.

– Но, мамуля, эта кола тяжелая! Ты сама не можешь?

– Ренни, я весь день работаю и устаю. Ты привезешь колу.

– Но, мамуля, там же холм. Мне придется крутить педали на холм.

– Нет никакого холма. Какой еще холм?

– Ну ты просто не видишь своими глазами, но он есть…

– Ренни, чтобы привез колу, понял?

Ренни встал, ушел в свою спальню и хлопнул дверью. Ди Ди отвела взгляд.

– Он проверяет меня. Хочет убедиться, что я его люблю.

– Я достану колу, – сказал я.

– Да ничего, – сказала Ди Ди, – я сама.

В итоге мы остались без колы…

Через несколько дней мы с Ди Ди заехали ко мне, проверить почту и осмотреться. Зазвонил телефон. Это была Лидия.

– Привет, – сказала она, – я в Юте.

– Я получил твою записку, – сказал я.

– Как твои дела? – спросила она.

– Все в порядке.

– В Юте летом красота. Тебе надо выбраться сюда. Пойдем в поход с ночевкой. Тут все мои сестры.

– Я не могу выбраться прямо сейчас.

– Почему?

– Ну я с Ди Ди.

– Ди Ди?

– Ну да…

– Я так и знала, что ты воспользуешься тем телефонным номером, – сказала она. – Я же тебе говорила, что ты воспользуешься тем номером!

Ди Ди стояла рядом со мной.

– Скажи ей, пожалуйста, – сказала она, – дать мне время до сентября.

– Забудь ее, – сказала Лидия. – К черту ее. Приезжай сюда, ко мне.

– Я не могу все бросить просто потому, что ты позвонила. К тому же, – сказал я, – я дам Ди Ди время до сентября.

– Сентября?

– Да.

Лидия заорала. Орала она громко и долго. Затем положила трубку.

После этого Ди Ди старалась держать меня подальше от моего дома. Один раз, когда мы с ней заехали ко мне проверить почту, я заметил, что трубка снята с рожков.

– Никогда так больше не делай, – сказал я Ди Ди.

Она подолгу каталась со мной вдоль побережья. Ездила со мной в горы. Мы ходили на гаражные распродажи, в кино, на рок-концерты, в церкви, к друзьям, на обеды и ланчи, на фокусников, пикники и в цирки. Ее друзья фотографировали нас вместе.

Поездка на Каталину²² вышла ужасной. Я ждал с Ди Ди на причале. Вообще-то у меня было похмелье. Ди Ди достала мне алка-зельтцер и стакан воды. Единственное, что мне помогало, – это молоденькая девушка, сидевшая неподалеку. У нее была прекрасная фигура, хорошие длинные ноги, и она носила мини-юбку. К мини-юбке на ней были длинные чулки, пояс с подвязками, а под красной юбкой – розовые трусики. Даже туфли на шпильках.

– Ты ведь смотришь на нее? – спросила Ди Ди.

– Не могу оторваться.

– Она же шалава.

– Само собой.

Шалава подошла к пинболу и стала гонять шарики, вертя задницей от усердия. Затем снова села, показав больше прежнего.

Прибыл гидросамолет, разгрузился, и мы стали ждать на причале посадки. Гидросамолет был красного цвета, выпуска 1936 года, с двумя пропеллерами, одним пилотом и восемью-десятью сидячими местами.

Я подумал, что, если меня не вырвет в этом корыте, я всех одурачу.

Девчонка в мини-юбке не летела.

Почему каждый раз, как видишь такую женщину, ты всегда с другой?

Мы сели и пристегнулись.

– О, – сказала Ди Ди, – я в таком восторге! Я пойду вперед и сяду с пилотом!

– Окей.

В общем, мы взлетели, и Ди Ди сидела впереди, рядом с пилотом. Я смотрел, как она болтала с ним. Она получала удовольствие от жизни или вызывала такое впечатление. С некоторых пор это меня не очень занимало – это ее восторженное отношение к жизни, даже как-то раздражало, но в основном оставляло безразличным. Даже не утомляло.

Мы полетали и сели, посадка была грубой, мы низко пролетели над какими-то скалами и плюхнулись на воду, подняв в воздух брызги. Это напоминало катание на скоростном катере. Потом мы подрулили к другому причалу, и Ди Ди вернулась и рассказала мне все о гидросамолете, пилоте и об их разговоре. Там в полу был вырезан большой кусок, и она спросила пилота: «А это не опасно?» И он ответил: «А черт его знает».

Ди Ди устроила нас в отеле на самом берегу, на верхнем этаже. Холодильника не было, поэтому она взяла пластиковую ванночку и положила в нее лед для моего пива. В номере был черно-белый телек и ванная комната. Класс.

Мы вышли прогуляться вдоль берега. Туристы были двух типов: либо совсем молодые, либо совсем старые. Старые ходили парами, старики со старухами, в сандалиях, темных очках, соломенных шляпах, свободных шортах и дико цветастых рубашках. Они были толстыми и бледными, с синими венами на ногах и обрюзгшими лицами, белыми на солнце. У них все висело, мешки под глазами, брыли на подбородках.

Молодежь была стройной, кожа словно гладкая резина. Девушки были безгрудыми и почти без задниц, а парни с нежными округлыми лицами ухмылялись, смущались и смеялись. Но всех как будто все устраивало – и школьную молодежь, и старичье. Заниматься им особо было нечем, и они нежились на солнышке и казались довольными жизнью.

Ди Ди пошла по магазинам. Магазины вызывали у нее восторг, она покупала бусы, пепельницы, игрушечных собачек, открытки, ожерелья, статуэтки – и все ее как будто радовало. «О-о-о, посмотри!» Она разговаривала с продавцами. Они ей как будто нравились. Одной даме она пообещала написать, когда вернется на материк. У них был общий друг, игравший на ударных в одной рок-группе.

Ди Ди купила клетку с парой птичек, и мы вернулись в отель. Я открыл пиво и включил телек. Выбор программ был невелик.

– Пойдем еще погуляем, – сказала Ди Ди. – Там изумительно.

– Я собираюсь сидеть тут и отдыхать, – сказал я.

– Ты не против, если я пойду без тебя?

– Порядок.

Она поцеловала меня и ушла. Я выключил телек и открыл очередное пиво. На этом острове было нечем заняться, только напиваться. Я подошел к окну. Внизу, на пляже, Ди Ди сидела рядом с молодым человеком, она радостно что-то говорила, улыбалась и жестикулировала. Молодой человек усмехался ей в ответ. Мне стало приятно, что я в этом не участвую. Я был рад, что не влюблен, что мир не радует меня. Мне нравится быть не в ладах со всем. Влюбленные люди часто делаются вспыльчивыми, опасными. Они теряют чувство перспективы.

Теряют чувство юмора. Становятся нервными, психованными занудами. Даже убийцами.

Ди Ди не было часа два-три. Я поглядел что-то по телеку и напечатал два-три стихотворения на портативной машинке. Любовные стихотворения о Лидии. Я спрятал их в чемодан. И выпил еще пива.

Затем постучалась и вошла Ди Ди.

– О, я совершенно чудесно провела время! Сперва я пошла на лодку со стеклянным дном. Нам было видно самых разных рыб в море, вообще все! Потом я нашла другую лодку, которая доставляет людей туда, где пришвартованы их лодки. Этот молодой человек позволил мне кататься несколько часов всего за доллар! У него загорела спина, и я натерла ее лосьоном. Он ужасно обгорел. Мы доставляли людей к их лодкам. А видел бы ты людей в этих лодках! В основном старики, высохшие старики, с молоденькими девушками. Все девушки были в сапогах, пьяные и под кайфом, обкуренные, стонали. Некоторые старики были с молодыми ребятами, но большинство – с девушками, иногда с двумя, тремя, четырьмя девушками. От каждой лодки несло дурью, бухлом и развратом. Это было чудесно!

– Звучит заманчиво. Жаль, у меня нет твоего таланта откапывать интересных людей.

– Ты можешь завтра пойти. Можешь весь день кататься за доллар.

– Обойдусь.

– Что-нибудь написал за сегодня?

– Немножко.

– Хорошо получилось?

– Это станет ясно только через восемнадцать дней.

Ди Ди подошла к клетке и посмотрела на птичек, заговорила с ними. Она была хорошей женщиной. Мне она нравилась. Она по-настоящему переживала за меня, хотела, чтобы все у меня было хорошо, чтобы я был хорош в творчестве и в постели, чтобы хорошо выглядел. Я это чувствовал. Это было прекрасно. Возможно, когда-нибудь мы с ней полетим на Гавайи. Я подошел к ней сзади и поцеловал в правое ухо, у самой мочки.

– О Хэнк, – сказала она.

Вернувшись в Эл-Эй после недели на Каталине мы как-то вечером валялись у меня дома, что было необычно. Была поздняя ночь. Мы лежали на кровати, голые, и в соседней комнате зазвонил телефон.

Это была Лидия.

– Хэнк?

– Да.

– Где ты был?

– На Каталине.

– С ней.

– Да.

– Слушай, когда ты рассказал мне о ней, я психанула. Закрутила интрижку. С педерастом. Это было ужасно.

– Мне не хватало тебя, Лидия.

– Я хочу вернуться в Эл-Эй.

– Это хорошо.

– Если я вернусь, ты бросишь ее?

– Она хорошая женщина, но если ты вернешься, я ее брошу.

– Я возвращаюсь. Я люблю тебя, старик.

– Я тебя тоже люблю.

Мы еще поговорили какое-то время. Не знаю сколько. Закончив, я вернулся в спальню. Ди Ди как будто спала.

– Ди Ди? – позвал я.

Я приподнял ее руку. Она была очень вялой. Плоть казалась резиновой.

– Хорош шутить, Ди Ди, я знаю, что ты не спишь.

Она не шевельнулась. Я осмотрелся и увидел пустой пузырек от ее снотворных таблеток. Недавно он был полон. Я сам их принимал. Даже одна из них отправляла тебя в сон, больше походивший на нокаут, от которого ты проваливаешься под землю.

– Ты приняла таблетки…

– Мне… все равно… Ты вернешься к ней… Мне… все равно…

Я сбегал на кухню, взял ведро, вернулся и поставил его на пол у кровати. Затем свесил голову и плечи Ди Ди и засунул пальцы ей в горло. Ее вырвало. Я приподнял ее и дал ей немного подышать, затем повторил процесс. Я делал это снова и снова. Ди Ди продолжало рвать. Потом, когда я поднял ее, у нее выпали вставные зубы. Они лежали на простыне, верхние и нижние.

– О-о-о… мои зубы, – сказала она. Точнее, попыталась.

– Не волнуйся о зубах.

Я снова засунул пальцы ей в горло. Затем положил ее обратно на кровать.

– Я не, – сказала она, – хочу, шобы ты уидел мои жубы…

– Они ничего, Ди Ди. Они не так уж плохи.

– О-о-о-о…

Она не успокоилась, пока не вставила назад свои зубы.

– Отвези меня домой, – сказала она, – я хочу домой.

– Я останусь с тобой. Я сегодня не оставлю тебя.

– Но ты в итоге уйдешь от меня?

– Давай одеваться, – сказал я.

Валентино оставил бы себе и Лидию, и Ди Ди. Вот поэтому он умер таким молодым.

20

Лидия вернулась и нашла приятную квартиру в районе Бербанка. Было похоже, что она ценит меня гораздо больше, чем до расставания.

– У моего мужа был такой большущий хуй – и это все, что у него было. Ни индивидуальности, ни каких тебе флюидов. Только большой хуй – и он считал, что этого достаточно. Но, господи, он был тупым! А с тобой я все время чувствую флюиды… такую электрическую отдачу, она никогда не прекращается.

Мы лежали в постели.

– А я даже не понимала, что у него большой хуй, потому что это был первый хуй, какой я видела в жизни. – Она внимательно изучала меня. – Я думала, у всех такие.

– Лидия…

– Что такое?

– Я должен тебе кое-что сказать.

– Что такое?

– Я должен сходить повидать Ди Ди.

– Сходить повидать Ди Ди?

– Не надумывай. Я по делу.

– Ты сказал, с ней все кончено.

– Так и есть. Я просто не хочу слишком обламывать ее. Я хочу объяснить ей, что произошло. Люди слишком холодны между собой. Я не хочу вернуть ее, просто хочу попытаться объяснить, что произошло, чтобы она поняла.

– Ты хочешь трахнуть ее.

– Нет, трахнуть ее я не хочу. Я и когда был с ней, не очень-то хотел. Просто хочу объясниться.

– Мне это не нравится. Как по мне… это… сопли.

– Позволь. Пожалуйста. Я просто хочу все прояснить. Я быстро вернусь.

– Ну ладно. Только быстро.

Я сел в «Фолькс», срезал путь через авеню Фонтан, проехал несколько миль, затем повернул на север по авеню Бронсон и выехал к дорогому жилью. Я остановился возле нужного дома и вышел. Поднялся по длинной лестнице и позвонил в дверь. Открыла Бианка. Я вспомнил, что как-то вечером она открыла дверь голой, я схватил ее, и мы целовались, когда к нам спустилась Ди Ди и спросила, какого черта тут творится.

Теперь все было по-другому. Бианка сказала:

– Чего тебе надо?

– Я хочу увидеться с Ди Ди. Хочу поговорить с ней.

– Ей плохо. На самом деле плохо. Не думаю, что тебе стоит видеться с ней после того, как ты с ней обошелся. Ты первостатейный сукин сын.

– Я просто хочу немного поговорить с ней, объяснить, как так вышло.

– Хорошо. Она у себя в спальне.

Я прошел по коридору в спальню. Ди Ди лежала на кровати в одних трусиках. Одна рука была закинута на глаза. Ее груди были хороши. У ее кровати стояла пустая пинта из-под виски, а на полу – кастрюля. От кастрюли пахло рвотой и бухлом.

– Ди Ди…

Она подняла руку.

– Что? Хэнк, ты вернулся?

– Нет, подожди, я просто хочу поговорить с тобой…

– О Хэнк, мне тебя так ужасно не хватало. Я чуть не спятила, боль была ужасная…

– Я хочу облегчить ее. Поэтому и пришел. Может, я дурак, но я не верю в откровенную жестокость…

– Ты не знаешь, как я себя чувствовала…

– Знаю. Я это проходил.

– Хочешь выпить? – Она указала на виски.

Я поднял пустую пинту и с грустным видом поставил обратно.

– В этом мире слишком много холодности, – сказал я ей. – Если бы только люди проговаривали что-то вместе, это помогло бы.

– Останься со мной, Хэнк. Не возвращайся к ней, пожалуйста. Пожалуйста. Я достаточно прожила, чтобы знать, как быть хорошей женщиной. Ты же знаешь. Я была бы хорошей с тобой и ради тебя.

– Лидия крепко меня держит. Не могу объяснить.

– Она гулящая. Импульсивная. Она тебя бросит.

– Может, это отчасти меня привлекает.

– Ты хочешь себе шлюху. Ты боишься любви.

– Возможно, ты права.

– Просто поцелуй меня. Это не будет слишком, если я попрошу тебя о поцелуе?

– Нет.

Я разлегся рядом с ней. Мы обнялись. Изо рта Ди Ди пахло рвотой. Она поцеловала меня, мы поцеловались, и она прижалась ко мне. Я высвободился так мягко, как мог.

– Хэнк, – сказала она, – останься со мной! Не возвращайся к ней! Смотри, у меня красивые ноги!

Ди Ди подняла одну ногу, показывая мне.

– И лодыжки тоже красивые! Смотри!

Она показала мне лодыжки.

Я сидел на краю кровати.

– Я не могу остаться с тобой, Ди Ди…

Она села и давай молотить меня кулаками. Кулаки у нее были твердокаменными. Она молотила меня обеими руками. Я сидел и принимал удары. Над глазом, в глаз, в лоб и по щекам. Один прилетел даже в горло.

– Ах ты гад! Гад, гад, гад! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Я перехватил ее кулаки.

– Ну все, Ди Ди, хватит.

Она повалилась обратно на кровать, я встал, вышел из комнаты, прошел по коридору и вышел за дверь.

Когда я вернулся, Лидия сидела в кресле. Лицо ее было мрачным.

– Тебя долго не было. Смотри на меня! Ты ведь трахнул ее, так?

– Нет, не так.

– Тебя не было ужасно долго. Смотри, она оцарапала тебе лицо!

– Говорю же, ничего не было.

– Снимай рубашку. Хочу осмотреть твою спину!

– О черт, Лидия.

– Снимай рубашку и майку.

Я снял их. Лидия зашла мне за спину.

– Что это за царапина на спине?

– Какая царапина?

– Вот, длинная такая… от женского ногтя.

– Если там царапина, ты меня и оцарапала…

– Ну ладно. Я знаю способ выяснить.

– Какой?

– Идем в постель.

– Ну ладно!

Я прошел тест, но потом подумал: а как мужчине проверить женскую верность? Несправедливо получалось.

21

Мне периодически писала одна дама, жившая примерно в миле от меня. Звалась она Николь. Она писала, что читала несколько моих книг и они ей понравились. Я ответил на одно из писем, и она пригласила меня к себе. Однажды, ничего не сказав Лидии, я сел в свой «Фолькс» и поехал к ней. Она жила в квартире над химчисткой на бульваре Санта-Моника. Ее дверь выходила на улицу, сквозь стекло виднелась лестница. Я позвонил.

– Кто там? – раздался женский голос из маленького оловянного динамика.

– Я Чинаски, – сказал я.

Зажужжал сигнал, я толкнул дверь и вошел.

Николь стояла на верхней ступеньке лестницы и смотрела на меня. У нее было интеллигентное, почти трагическое лицо, и она носила длинное зеленое домашнее платье с глубоким вырезом спереди. Фигура у нее казалась очень даже. Она смотрела на меня большими темно-карими глазами. Вокруг глаз было множество морщинок, возможно, от неумеренного пьянства или слез.

– Вы одна? – спросил я.

– Да, – улыбнулась она, – поднимайтесь.

Я поднялся. Там было просторно, две спальни, мебели почти никакой. Я заметил стеллажик с книгами и стойку с пластинками классики. Я сел на диван. Она села рядом.

– Я только что дочитала «Жизнь Пикассо», – сказала она.

На кофейном столике лежали несколько номеров «Нью-Йоркера».

– Заварить вам чаю? – спросила Николь.

– Я схожу и достану чего-нибудь выпить.

– В этом нет необходимости. У меня найдется что-нибудь.

– Что?

– Хорошее красное вино?

– Это можно, – сказал я.

Николь встала и ушла на кухню. Я смотрел, как она движется. Мне всегда нравились женщины в длинных платьях. Двигалась она грациозно. У нее, похоже, был класс. Она вернулась с двумя бокалами и бутылкой вина и налила нам. Предложила мне «Бенсон-и-Хеджес». Я закурил одну.

– Вы читаете «Нью-Йоркер»? – спросила она. – Они печатают хорошие рассказы.

– Не соглашусь.

– А что с ними не так?

– Слишком образованные.

– Мне нравятся.

– Ну и дерьмо, – сказал я.

Мы сидели, пили и курили.

– Вам нравится моя квартира?

– Да, приятная.

– Она напоминает мне мои апартаменты в Европе. Мне нравится пространство, свет…

– В Европе, значит?

– Да, в Греции, Италии… Грецию в основном.

– Париж?

– О да, Париж мне нравится. Лондон – нет.

Затем она рассказала мне о себе. Ее семья жила в центре Нью-Йорка. Ее отец был коммунист, а мать – швеей на потогонной фабрике. Ее мать работала на фронтальной машине, она была на первом месте, лучшей из всех. Суровой и обаятельной. Николь сама занималась своим образованием, она выросла в Нью-Йорке, сумела познакомиться с известным доктором, вышла за него, прожила с ним десять лет, потом развелась. Теперь она получала всего четыреста долларов алиментов, и приходилось ужиматься. Эта квартира была ей не по средствам, но очень уж ей нравилась.

– Ваше творчество, – сказала она мне, – оно такое грубое. Как кувалда. И все же в нем есть юмор и нежность…

– Ну да, – сказал я.

Я поставил выпивку и посмотрел на нее. Взял за подбородок и привлек к себе. Поцеловал совсем легонько.

Николь продолжала говорить. Она рассказала несколько весьма интересных историй, часть которых я решил взять в оборот, для рассказов или стихов. Когда она наклонялась, чтобы разлить выпивку, я смотрел на ее груди. Как в кино, подумал я, в гребаном кино. Занятное было ощущение. Как будто нас снимала камера. Мне это нравилось. Больше, чем на ипподроме, больше, чем на боксерских матчах. Мы пили и пили. Николь открыла новую бутылку. И продолжала говорить. Слушать ее было легко. В каждой ее истории была мудрость и что-то смешное. Николь впечатляла меня больше, чем думала. Это меня почему-то тревожило.

Мы вышли с выпивкой на веранду и стали смотреть на предвечернее дорожное движение. Она говорила о Хаксли и Лоуренсе в Италии. Ну и дерьмо. Я сказал ей, что величайшим писателем в мире был Кнут Гамсун. Она посмотрела на меня, изумленная тем, что я слышал о нем, и согласилась. Мы поцеловались на веранде, и я вдохнул выхлопные газы от машин, проезжавших под нами. Хорошо было чувствовать ее тело. Я понимал, что трахаться сейчас мы не будем, но понимал и то, что я еще вернусь. Николь тоже это понимала.

22

В город приехала из Юты сестра Лидии, Анджела, посмотреть ее новый дом. Лидия сделала первый взнос за небольшую квартиру, а ежемесячные платежи были очень низкими. Покупка была очень выгодная. Человек, который продавал дом, думал, что скоро умрет, и продал его слишком дешево. Там была спальня для детей наверху и большущий задний двор, заросший деревьями и бамбуком.

Анджела была старшей из сестер, самой толковой, с самой красивой фигурой и самой реалистичной. Она продавала недвижимость. Но возникла проблема, куда девать Анджелу. У нас не было места. Лидия предложила обратиться к Марвину.

– К Марвину? – спросил я.

– Да, к Марвину, – сказала Лидия.

– Ладно, поехали, – сказал я.

Мы все забрались в оранжевое Нечто Лидии. Нечто. Так мы называли ее машину, очень старую и страшную. Она походила на танк. Был поздний вечер. Мы заранее позвонили Марвину. Он сказал, что будет дома допоздна.

Мы приехали на пляж, где у воды стоял его домик.

– О, – сказала Анджела, – какой красивый дом.

– Он, кстати, богатый, – сказала Лидия.

– И пишет хорошие стихи, – сказал я.

Мы вышли. Марвин был на месте со своими солеными аквариумами и картинами. Рисовал он весьма недурно. Для богатого сынка он неплохо устроился, выкарабкался. Я всех познакомил. Анджела стала ходить и рассматривать картины Марвина. «О, очень красиво». Анджела тоже рисовала, но получалось у нее не очень.

Я прихватил с собой пиво, а в кармане пиджака у меня была припрятана пинта виски, который я время от времени потягивал. Марвин принес еще пива, и между ними с Анджелой завязался легкий флирт. Марвин, похоже, был в полной готовности, но Анджеле, похоже, хотелось смеяться над ним. Он ей нравился, но не настолько, чтобы сразу трахаться. Мы пили и общались. У Марвина были барабаны бонго, пианино и немного травы. У него был хороший, уютный дом. Я подумал, что в таком доме мне бы лучше писалось, мне бы лучше жилось. Отсюда был слышен океан, и никакие соседи не жаловались бы на шум пишущей машинки.

Я продолжал потягивать виски. Мы пробыли часа два-три, затем ушли. Лидия поехала обратно по автостраде.

– Лидия, – сказал я, – ты ведь трахалась с Марвином, а?

– О чем это ты?

– В тот раз, когда заявилась к нему на ночь глядя, одна.

– Черт возьми, я не хочу этого слышать!

– Но это же правда, ты с ним трахалась!

– Слушай, если не уймешься, я не стану этого терпеть!

– Ты трахалась с ним.

Анджела выглядела напуганной. Лидия съехала на обочину автострады, остановила машину и распахнула дверцу с моей стороны.

– Выходи! – сказала она.

Я вышел. Машина уехала. Я пошел по обочине автострады. Достал пинту и приложился. Я шел примерно пять минут, и вдруг подъехало Нечто. Лидия открыла дверцу.

– Залазь.

Я залез.

– Чтобы ни слова.

– Ты трахалась с ним. Я же знаю.

– О господи!

Лидия вернулась к обочине автострады и снова распахнула дверцу.

– Выходи!

Я вышел. И пошел по обочине. Затем я вышел к съезду, который вел на пустынную улицу. Сошел со съезда и пошел по улице. Было очень темно. Я заглядывал в окна отдельных домов. Очевидно, я был в черном районе. Я увидел впереди какие-то огни на перекрестке. Там был киоск с хот-догами. Я подошел к нему. За прилавком стоял черный. Кругом никого. Я заказал кофе.

– Вот же чертовы бабы, – сказал я ему. – Никакого здравомыслия. Моя девушка бросила меня на автостраде. Хочешь выпить?

– А то, – сказал он.

Он хорошенько приложился и вернул пинту.

– Есть телефон? – спросил я. – Я заплачу.

– Звонок местный?

– Да.

– Бесплатно.

Он достал телефон из-под прилавка и протянул мне. Я глотнул и отдал ему бутылку. Он тоже глотнул.

Я позвонил в «Желтый кэб», объяснил, где нахожусь. У моего друга было доброе и умное лицо. Иногда великодушие встречается и посреди ада. Мы передавали бутылку из рук в руки, пока я ждал кэб. Когда подъехал кэб, я сел назад и назвал водителю адрес Николь.

23

После этого я вырубился. Вероятно, я употребил больше виски, чем думал. Не помню, как я приехал к Николь. Я проснулся утром в незнакомой постели, чувствуя спиной кого-то. Посмотрел на стену перед собой и увидел большую декоративную букву. Буква была «Н». Первая в слове «Николь». Меня мутило. Я пошел в ванную. Почистил зубы щеткой Николь, отхаркался. Умылся, причесался, посрал, поссал, вымыл руки и выпил массу воды из-под крана. Затем вернулся в постель. Николь встала, пошла прихорошиться, вернулась. Легла ко мне. Мы стали целоваться и трогать друг друга.

«Лидия, я невинен на свой лад, – подумал я. – Я верен тебе на свой лад».

Никакого орального секса. Мой желудок был и так на взводе. Я взобрался на бывшую жену известного доктора. Культурную даму, объездившую полмира. На стеллаже у нее стояли сестры Бронте. Нам обоим нравилась Карсон Маккаллерс²³. «Сердце – одинокий охотник». Я позволил себе три-четыре язвительных замечания о писателях, и у нее отпала челюсть. Теперь она знала писателя из первых рук. Не очень известного, но я умудрялся платить за жилье, и это было поразительно. Когда-нибудь она попадет в одну из моих книг. Я трахал культурную сучку. И чувствовал, что сейчас изольюсь. Я засунул язык ей в рот, поцеловал ее и излился. Сполз с нее и почувствовал себя глупо. Я немного полежал в обнимку с ней, потом она пошла в ванную. Наверно, в Греции она бы трахалась получше. Америка – дерьмовое место для траха.

После этого я бывал у Николь два-три раза в неделю ближе к вечеру. Мы пили вино, разговаривали и иногда занимались любовью. Я обнаружил, что она мне не так уж интересна, просто хотелось как-то отвлечься. Мы с Лидией помирились на следующий день. Она стала спрашивать, куда это я хожу ближе к вечеру.

– В супермаркет, – говорил я ей, и это была правда. Первым делом я шел в супермаркет.

– Никогда не видела, чтобы ты столько времени проводил в супермаркете.

Как-то вечером я напился и обронил Лидии, что знаю некую Николь. Я сказал ей, где живет Николь и что «ничего такого между нами нет». Зачем я ей это сказал, ума не приложу, но что у трезвого на уме…

Как-то вечером я пошел к Николь из ликеро-водочного. Я нес два шестерных блока пива и пинту виски. Мы с Лидией накануне опять поругались, и я решил остаться на ночь у Николь. Я шел по тротуару, уже слегка подшофе, и вдруг слышу, как кто-то ко мне подбегает. Оборачиваюсь и вижу Лидию.

– Ха! – сказала она. – Ха!

Она выхватила у меня сумку с выпивкой и давай вытаскивать одну за другой бутылки пива. Вытащит и жахнет об асфальт, вытащит и жахнет. Жахались они будь здоров. Бульвар Санта-Моника – место весьма оживленное. Как раз начиналась вечерняя сутолока. И все это творилось прямо под дверью Николь. Затем Лидия выхватила пинту виски. Высоко подняв ее, она прокричала мне:

– Ха! Ты собирался выпить это, а затем ТРАХНУТЬ ее!

После чего размозжила пинту об асфальт.

Дверь Николь была открыта, и Лидия взбежала по лестнице. Николь стояла наверху. Лидия стала лупить Николь своей большой сумкой. Сумка была с длинными ручками, и Лидия как следует замахивалась.

– Это мой мужик! Это мой мужик! Руки прочь от моего мужика!

Затем Лидия спустилась с лестницы, выскочила за дверь мимо меня и убежала.

– Боже правый, – сказала Николь, – кто это был?

– Это была Лидия. Дай-ка мне швабру и большой бумажный пакет.

Я вышел на улицу и стал подметать осколки и собирать их в бурый бумажный пакет. Я подумал, что на этот раз эта сука зашла слишком далеко. Сейчас пойду и куплю еще выпивки. И останусь на ночь у Николь, может, на пару ночей.

Я стоял нагнувшись, подбирая осколки, и вдруг услышал сзади странный звук. Я оглянулся. Это была Лидия за рулем Нечто. Она заехала на тротуар и перла на меня, миль под тридцать в час²⁴. Я еле успел отскочить, разминувшись с Нечто на дюйм. Машина доехала по тротуару до конца квартала, соскочила с бордюра и, проехав по улице до первого перекрестка, повернула направо и скрылась.

Я продолжил подметать осколки. Я все подмел и убрал. Затем сунул руку в магазинный пакет и нашел одну целую бутылку пива. Как же хорошо она смотрелась. Мне нужно было выпить. Я уже хотел открутить крышку, как кто-то выхватил у меня бутылку. Это снова была Лидия. Она подбежала к двери Николь с бутылкой и метнула ее сквозь стекло. Метнула с такой силой, что бутылка не разбила все стекло, а проделала аккуратную дырку, как большая пуля.

Лидия убежала, а я поднялся по лестнице. Николь все еще стояла там.

– Бога ради, Чинаски, уходи с ней, пока она тут всех не поубивала!

Я развернулся и спустился по лестнице. Лидия сидела в своей машине у бордюра с включенным мотором. Я открыл дверцу и сел. Она поехала. Никто не проронил ни слова.

24

Я стал получать письма от девушки из Нью-Йорк-сити. Звали ее Минди. Она пролистала пару моих книг, но больше всего мне нравилось в ее письмах то, что она почти не касалась писательства, не считая того, что признавала, что сама не писательница. В ее письмах было всего понемногу, в том числе о мужчинах, в частности о сексе. Минди было двадцать пять, она писала от руки, и слог у нее был ровный, толковый, но в то же время с чувством юмора. Я отвечал на ее письма и всегда радовался, увидев в почтовом ящике очередное письмо от нее. Большинство людей лучше рассказывает о чем-то в письмах, чем вживую, а есть такие, которые пишут артистичные, увлекательные письма, но становятся претенциозными, если пытаются написать стихотворение, рассказ или роман.

Затем Минди прислала несколько фотографий. Если они не врали, она была девушка хоть куда. Мы переписывались еще несколько недель, а затем она упомянула, что у нее намечается двухнедельный отпуск.

– Почему бы тебе не прилететь? – предложил я.

– Ну хорошо, – ответила она.

Мы стали перезваниваться. Наконец она мне назвала дату своего прилета в Международный Эл-Эй.

Я сказал ей, что буду там, и ничто меня не остановит.

25

Дату прилета я держал в уме. Отделаться от Лидии проблемы не составляло. Я был по природе одиночкой, которому достаточно просто жить с женщиной, есть с ней, спать с ней, ходить по улице. Я не хотел вести разговоры или выбираться куда-то, кроме скачек и боксерских матчей. Я не понимал телек. И считал глупым платить деньги за то, чтобы сидеть в кино и разделять с людьми эмоции. От вечеринок меня воротило. Я ненавидел все эти игры, мухлеж, заигрывание, бездарных пьянчужек, зануд. Но Лидия заряжалась от вечеринок, танцулек, пустого трепа. Она считала себя секс-бомбой. Но была слишком откровенной. Так что наши ссоры часто возникали из противоречия между моим нежеланием-никого-видеть и ее желанием-видеть-всех-как-можно-чаще.

За пару дней до прибытия Минди я вывел Лидию из себя. Мы лежали на кровати.

– Господи, Лидия, почему ты такая дура? Неужели неясно, что я одиночка? Затворник. Мне это требуется для писательства.

– Как ты можешь узнавать что-то о людях, если не видишься с ними?

– Я и так уже о них все знаю.

– Даже когда мы выходим поесть в ресторан, ты сидишь, свесив голову, ни на кого не смотришь.

– Не хочу, чтобы меня стошнило.

– Я наблюдаю за людьми, – сказала она. – Изучаю их.

– Дерьмо!

– Ты боишься людей!

– Я их ненавижу.

– Как ты можешь быть писателем? Ты не наблюдательный!

– Окей, я не смотрю на людей, но мое писательство позволяет мне оплачивать жилье. Это получше, чем пасти овец.

– Это долго не продлится. Ты никогда ничего не добьешься. Ты все делаешь не так.

– Потому и добиваюсь.

– Добиваешься? Да кто, черт возьми, тебя знает? Ты что, известный, как Мейлер? Или Капоте?

– Они не умеют писать.

– А ты умеешь! Ты один, Чинаски, умеешь писать!

– Да, так я считаю.

– Ты известен? Если ты поедешь в Нью-Йорк, тебя там кто-нибудь узнает?

– Слушай, меня это не волнует. Я просто хочу и дальше писать. Мне не нужны подхалимы.

– Да ты бы на них не нарадовался.

– Возможно.

– Тебе нравится делать вид, что ты уже знаменит.

– Я всегда был таким, даже до того, как начал писать.

– Ты самая неизвестная знаменитость, какую я только знаю.

– Просто я не амбициозен.

– Амбициозен, но ленишься. Ты ничего не хочешь делать для этого. Когда ты вообще пишешь? Когда ты успеваешь? Ты вечно в постели или пьяный или на скачках.

– Не знаю. Неважно.

– А что тогда важно?

– Ты мне скажи, – сказал я.

– Что ж, я скажу тебе, что важно, – сказала Лидия. – Мы очень давно не устраивали вечеринку. Я очень давно не видела людей! Мне НРАВЯТСЯ люди! Мои сестры ЛЮБЯТ вечеринки. Они бы ради вечеринки тысячу миль отмотали! Так нас воспитали в Юте! В вечеринках нет ничего плохого. Люди просто ОТДЫХАЮТ и хорошо проводят время! Ты себе вбил в голову эту дичь! Ты думаешь, что нельзя веселиться и не трахаться! Господи боже, люди порядочные! Ты просто не умеешь хорошо проводить время!

– Мне не нравятся люди, – сказал я.

Лидия вскочила с кровати.

– Боже, меня от тебя тошнит!

– Ну ладно, тогда не буду тебя стеснять.

Я свесил ноги с кровати и стал надевать туфли.

– Стеснять? – спросила Лидия. – Что значит «стеснять»?

– Это значит, я к чертям выметаюсь отсюда!

– Окей, но учти вот что: если сейчас выйдешь за дверь, ты меня больше не увидишь!

– По рукам, – сказал я.

Я встал, подошел к двери, открыл ее, закрыл и прошел к «Фольксу». Завел мотор и поехал. Теперь я мог встретиться с Минди.

1.Хронологическое пояснение: роман Women («Женщины») был впервые издан в 1978 г., с почты Буковски уволился в конце 1969 г., а его первый роман, Post Office («Почтамт»), был впервые издан в 1971 г., стало быть, текущие события происходят ок. 1970 г. – Здесь и далее прим. пер.

2.Пинта жидкости в США = 0,47 л.

3.Фотография бюста рядом с самим Буковски/Чинаски есть в интернете.

4.6 футов 2 дюйма = 188 см.

5.20 °F = 6,7 °C.

6.1/5 галлона жидкости = 750 мл.

7.«Великие мужчины часто одиноки» – такое замечание высказал Юсуф Карш (1908–2002), канадский фотограф армянского происхождения, мастер портретной фотографии.

8.Англ. Long Beach – город в южной части округа Лос-Анджелес, на побережье Тихого океана.

9.6 футов 6 дюймов = 198 см.

10.Тотошники – азартные игроки на ипподроме.

11.Отсылка к аллегории Томаса Мёртона (1915–1968), американского католического монаха, богослова, поэта и фотографа.

12.Нью-Джерси отстоит от Лос-Анджелеса на 3910 км по прямой или на 4429 км по автотрассам.

13.Экзакта – ставка одновременно на первое и на второе место в одном забеге.

14.Четвертое июля – День независимости в США. 4 июля 1776 г. в Филадельфии, штат Пенсильвания, была принята Декларация независимости 13 британских колоний от метрополии.

15.Англ. Sunset Strip – самая злачная часть бульвара Сансет, в 1960-е была средоточием контркультурной тусовки.

16.Средняя зимняя температура в Атланте, штат Джорджия, составляет 10 °C.

17.Средняя недельная зарплата в Лос-Анджелесе в 1970 г. составляла 165 долларов.

18.158 фунтов = 72 кг.

19.Энн Лэндерс (1918–2002) – американская популярная обозревательница, в течение 47 лет вела колонку «Спроси Энн Лэндерс».

20.Чарльз Буковски (1920–1994) родился в Германии, в городе Андернах, где служил его отец, старший сержант армии США, а в 1923 г. семья Буковски переселилась в Америку.

21.Рудольф Валентино (1895–1926), Тайрон Пауэр (1914–1958), Дуглас Фэрбенкс (1883–1939) – звезды Голливуда, снимавшиеся в приключенческих и романтических фильмах.

22.Санта-Каталина – скалистый остров в Тихом океане близ побережья Калифорнии.

23.Карсон Маккаллерс (1917–1967) – американская писательница, драматург, эссеист и поэтесса. Ее первый роман «Сердце – одинокий охотник» (1940) исследует духовную изоляцию неудачников и изгоев в маленьком городке Североамериканского Юга.

24.30 м/ч = 48 км/ч.

Бесплатный фрагмент закончился.