Отзывы на книгу «Муравечество», 21 отзыв

Наконец- то книга появилась здесь! Я так долго ее ждала. Я купида ее в бумаге, 3 года назад и все это время она стоит недочитанная, т.к ее невозможно никуда взять с собой.. там тяжелый кирпич. О самой книги, это психодел, ты как будто идешь по чертогам разума автора. С этой книгой нужно работать, в ней 100500 отсылок, очень мощная работа. Я буду читать заново ее и перечитывать

Дебютный роман уважаемого сценариста Чарли Кауфмана во многом напомнил "Американского психопата" Эллиса, но только вместо сатиры на "нового человека" восьмидесятых, Кауфман препарирует его "пробужденную" версию из 2020-ого, у которого главный ориентир - "жадность" сменился на "политкорректность", а пустота и отчуждение так никуда и не делись. Надо заметить, что автор совершил типичную для новичка ошибку, стараясь показать, что он - гусар не только в кино, но и в литературе, и отчаянно пытаясь понравится, вывалил на бедного читателя все свои идеи и концепты, которых тут набралось на средний руки Великий Американский Роман - аж 750 страниц. У "Энткайнда" есть прекрасные куски, интересные идеи, юмор и очень грамотный троллинг (в том числе и самого себя), и то, что пишет человек талантливый нет сомнений. Но вот чего у него нет - это цельной истории, которая вместо того чтобы в нужный момент начать закручиваться в плотную спираль безумия ( как это было у Эллиса) наоборот начинает бесцельно дрифтовать в сторону финишной линии, от чего чтение второй половины местами превращается в муку. Уверен, будь книга тоньше, эффект бы она производила значительно сильнее

Главный герой нелепый, жалкий и одинокий мужчина в кризисе среднего возраста, нееврей, сексист, расист, писатель, который ведёт постоянный диалог с самим собой и читатель как бы оказывается внутри Джона Малковича без Джона Малковича, ощущения деда на семейном празднике, пытающегося общаться современным сленгом и как-то вписаться в стремительно меняющийся мир, внутренне оставаясь неизменным. Этот конфликт обогащает текст особым юмором.

Книга раскрывает трогательную любовь автора к человеку, особенно к «маленькому» человеку. Здесь есть и про выработанную нечувствительность к насилию, когда за обычным ужином персонажи свободно обсуждают геноцид, в самом начале главный герой говорит про насекомых, которые размазываются по лобовому стеклу, используя их как метафору человечества, даже название книги нам намекает на это сравнение. Никого уже не волнует массовые смерти, они стали чем-то обыденным, люди прячутся за бесконечным стремлением эго к достижениям и где-то потеряли по пути сочувствие и любовь, отношения стали суррогатом, люди в них как куклы, и совершенно неважно, если вместо одного партнера придёт кто-то третий.

В тексте много отсылок на информационную культуру, здесь есть и ответы критикам на фильмы автора и отсылки к Платону и Бодрийяру. Можно даже поиграть в игру, кто найдёт наибольшее количество отсылок на фильмы. Наверно даже есть списки в интернете, если вы о них знаете, пожалуйста, поделитесь в комментариях.

Книгу портит графомания. Главный герой немного разваливается, но, наверно, это нюансы перевода или задумка автора, показывающая, что обычно скрывается за цинизмом, так как персонаж как масло и вода в начале и в конце книги, без плавного перехода.

Отмечу линию с психотерапией, то, как выглядит изнутри исцеление души, показано точно и красиво.

Книга масштабная, эдакий талмуд, но стоит внимания, времени и прочтения. В ней прекрасно все: от дизайна обложки и иронично игривого названия до идеи и содержания.

Закончила я давеча слушать «Муравечество» Чарли Кауфмана и поняла, что постмодернизм — не моё.

Постмодернизм — это явление литературы второй половины XX века, для которой характерно использование метапрозы, ненадежного повествования, самореференции, интертекста.

Даже определение из Википедии ломает мой мозг. Я сопротивляюсь понимать нереальное.

В двух словах расскажу, о чем «Муравечество».

Один кинокритик хочет познакомить человечество с фильмом, который девяносто лет снимал другой занятный персонаж. Хронометраж фильма — три месяца. Но так как главный герой одурманен «половыми чарами» девки из заправочной станции, то он не успевает спасти фильм — шедевр горит. В итоге, бедолага оказывается в больнице и забывает сюжет фильма. И все семьсот четыре страницы он пытается его вспомнить

Написано, наверное, хорошо, сюжет, скорее всего, есть, ворох злободневных проблем упомянут. Но за нагромождением списков названий фильмов, книг, людей, событий — смысл ускользал.

Ещё отвлекали моменты спаривания робота-клона с прототипом (хотя это было забавно), описания запахов, исходящих из пакета с грязным бельем, негативные выпады Чарли Кауфмана на Чарли Кауфмана и бесконееееечные рассуждения непонятно о чём. И в итоге мне было душно. А отказаться от прочтения я не могла, потому что книга была загадана в рамках нашего безумного марафона с девочками.

Я не рекомендую, если вы — это я.

Восхитительный абсурдный постмодернизм, да ещё и с отсылками к кинематографу. Почему же я поставила 4, а не 5? В своём дебютном романе сценарист “Вечного сияния чистого разума” решил взять читателей измором. Непросто долгое время восхищаться одним и тем же. Если раскрывая книгу, ты ещё чувствуешь новизну и свежесть, получаешь удовольствие от сюжета, аллюзий, упоминаний и чувства юмора автора, то уже после трёхсотой страницы просто теряешь эту способность впечатляться, и однообразие начинает утомлять. Хихикаешь по инерции, но чувствуешь, будто ты в заложниках у книги. Помнишь времена, когда вам было хорошо вместе, привязался к ней, вот и не бросаешь.

Жил себе на свете парень Б., преподавал кинокритику, писал тексты о кино, ныл и жаловался на неудавшуюся жизнь. И вдруг он узнал, что в соседней квартире живёт старик-кинорежиссёр, снявший фильм, который длится три месяца. Этот фильм становится главной идеей в жизни неудачника-героя: он должен показать этот шедевр всему человечеству. Но нелепому стечению обстоятельств плёнки с фильмом сгорают. И теперь Б. вынужден по кусочкам воссоздавать историю.

Б. вообще непросто приходится в современном мире. В моду вошла толерантность, терпимость, политкорректность. И герой изо всех сил старается показать, что он тоже в тренде. Так что заводит отношения с темнокожей актрисой, да ещё и рассказывает об этом на каждом углу. А ещё придумал новое местоимение для определения своей (и чужой) идентичности. Мы только начали привыкать, что есть люди, определяющие себя как “они” в единственном числе, как тут что-то новенькое — небинарное местоимение “тон”.

Кауфман вышел на метауровень и рассматривает проблему в проблеме. Хорошенько проходится по всем новомодным увлечениям: медитация, толерантность и т. д.. И сразу мой дисклеймер: называя всё перечисленное «новомодными увлечениями» я не преуменьшаю их значительность и не осуждаю людей, увлечённых этим. Меня просто веселят такие, как главный герой, слепо идущие за модой в стремлении всем понравиться. Чем меньше он хочет показаться, например, расистом или шовинистом, тем больше их напоминает.

В книге множество отсылок к кинематографу, просто услада для очей киномана. Ну кто ещё мог себе позволить сравнивать Кристофера Нолана с кофе из Старбакса? «Умный кофе для глупых людей». Даже стало немножечко обидно за одного из любимейших режиссёров :) Но Кауфману плевать на наши чувства, он просто получает удовольствие от того, что делает. Вряд ли такое смог бы провернуть писатель-дебютант. Но уже состоявшемуся талантливому Кауфману можно творить чуть больше дичи :)

По моему непопулярному мнению, мы должны прощать гениям их причуды. У художников должна быть свобода выражать и исследовать темнейшие закоулки своего подсознания.

Так вот вы какие, темнейшие закоулки подсознания Чарли Кауфмана.

Бывает, что человека контузит на войне. Бывает, кто-то сходит с катушек от личных драм. Кауфман в своём романе предлагает нам пофантазировать о том, как нормального, но очень впечатлительного и ведомого персонажа (тона) покалечило новой этикой и всякими прочими #metoo.

Кинокритику-сценаристу-писателю-лектору-личности-со-множественными-идентичностями не повезло жить в США в начале XXI века в неуютной шкурке белого цисгендерного мужчины. И уж искупает он это изо всех сил (хоть и не еврей, ведь евреям это свойственно. но он не еврей, хоть его фамилия и похожа на еврейскую. и фамилия его матери похожа. и сам он вылитый еврей. но не еврей. но он не против евреев). Например, его девушка - афроамериканка (и если бы каждый прохожий знал об этом, ему бы, конечно, жилось куда лучше на него бы не смотрели свысока, как на угнетателя, но, к сожалению, он не может вставить это в каждый свой разговор, например, в такой, в котором он покупает колу в придорожной закусочной. ой, нет, оказывается, может). И сам он воук (пробудившийся), всё понял и осознал, и настолько против дискриминации, что прям противее всех дискиминируемых вместе взятых. А уж сколько монографий он об этом написал!

Ладно, признаемся: ему было бы неуютно в любой шкуре:

Но я хожу на йогу только ради физических нагрузок. Не ношу специальные трико и не слушаю эту церемониальную восточную белиберду, которой инструктор предваряет каждое занятие. Даже шорты и футболку не ношу. Серые брюки и белая рубашка с воротником на пуговицах — это по мне. Ремень. На ногах черные оксфорды. Из заднего правого кармана плотно выпирает бумажник. Я считаю, это многое обо мне говорит. Я не такой, как все. Я не модник. Точно так же я одеваюсь, когда по оказии, чтобы расслабиться, тянет прокатиться на велосипеде в парке. Никаких костюмов из спандекса с логотипами. Мне не нужно, чтобы кто-то думал, будто я серьезный велосипедист. Мне не нужно, чтобы обо мне думали хоть что-нибудь. Я еду на велосипеде. Вот и все. Если вам так хочется что-то думать, ради бога, но мне все равно.

Делом своей жизни тон (если вы до сих пор не поняли, это обезгендеренное местоимение, жалкие отсталые ублюдки) мнит восстановление в памяти и сохранение для Истории Кинематографа фильма афроамериканского режиссёра, который он «открывает» случайно. Потому что такой вот он, понимает в уникальном, знает толк в редкостях, анимации, артхаусе, переосмыслении и всём прочем. И эти поиски превращаются в прогулку по чертогам разума этого побитого жизнью и женщинами (жена, дочь, девушка, издатель, директор колледжа, директор магазина, китаеамериканка - становитесь в очередь, кто следующий кинет камень в нашего Б. Розенбергера Розенберга?).

Критики пишут, что эта книга «очень смешная». По мне - это очень едкая, грустная сатира над обществом и современностью, из которой читатель-неамериканец (даже притом, что перевод прекрасный и сноски наличествуют) поймёт едва ли треть.

Отдельное место в книге занимают автонападки на творчество некоего «омерзительного недосценариста» Кауфмана, которые встречаются на каждых 50 страницах. Не перебор ли с самокритикой в первом же романе, дорогуша? Напиши уже автобиографию или запишись к психотерапевту (спойлер: Розенбергу это таки не помогло. хоть он и не еврей. хотя евреям обычно помогает):

Структура фильма точна, как швейцарские часы (и неслучайно наручные часы играют в нем такую важную роль!). Сравните это с тем бардаком, что пишет Чарли Кауфман. «Персонаж» — это фильм, который Кауфман мог бы написать, если б умел планировать и структурировать сценарии, а не выдумывать их на ходу, тяп-ляп набрасывая на бумагу сырые идеи безо всяких критериев качества, кроме идиотского «будет круто, чел». Подобный подход мог бы сработать, если бы в душе у него было хоть какое-то представление о человечности. Кауфман же его лишен и потому забрасывает своих персонажей в ад безо всякой надежды на понимание и искупление

Подводя итог: это явно что-то свежее и интересное. Хотелось бы понять больше, но, кажется, без шансов, учитывая всю эту нашу культурную пропасть. Но интересно. Но непонятно. Но спасибо, Чарли Кауфман, всё равно, пеши есчо.

Чарли Кауфман — знаковая фигура в современном искусстве, прежде всего, как сценарист и режиссер, чье имя стало синонимом необычного, сюрреалистичного и глубоко личного взгляда на мир. Его работы в кино, такие как «Быть Джоном Малковичем», где границы между личностями стираются; «Адаптация», играющая с самим процессом творчества; или «Вечное сияние чистого разума», исследующее хрупкость памяти, — проложили путь для особого стиля, балансирующего на грани абсурда, экзистенциальной драмы и утонченного юмора. Свой дебютный роман «Муравечество» Кауфман представляет как логичное продолжение своих кинематографических экспериментов, перенося на литературную почву ту же виртуозную игру с формой, реальностью и сознанием. Рассматриваемое произведение погружает читателя в исследование тем, которые давно волнуют автора: постмодернистские поиски смысла в постмодернистском хаосе, природа постмодернистского искусства и критики, постмодернистская ненадежность памяти и самовосприятия. Чем больше постмодернизма, тем лучше.

Предмет романа разворачивается вокруг идеи поиска, доведенной до гротескных пределов. Главный герой, Б. Розенбергер Розенберг, — персонаж трагикомический: стареющий кинокритик, чья карьера давно миновала пик, а жизнь полна разочарований и забытья; его можно описать поговоркой «семь раз отмерь, один раз отрежь». Рутинное существование внезапно переворачивается после встречи со стариком, который утверждает, что снял трехмесячный немой стоп-моушн фильм, созданный... муравьями. Этот фильм, предположительно величайшее произведение искусства всех времен, герой видит лишь однажды, после чего запись уничтожается, а память о фильме начинает ускользать. Кауфман так описывал этот фильм:

Это комедия о том, что юмор — это кошмар… это критика комедии, если хочешь. Он постулирует грядущий конец комедии, необходимость ее отмены, необходимость научиться сочувствию, никогда не смеяться над людьми. Никогда больше не смеяться. Это фильм о расизме, созданный афроамериканцем, — я об этом упоминал? — в котором нет ни одного афроамериканца. И ты подожди, когда узнаешь почему! Это фильм о времени, и о направлении времени, и в то же время о бумеранге времени. Он об искусственности, вымысле и недостатке правды в нашей культуре. Он о подлости, Арвид. Он о теории растущего блока вселенной. Он о будущем и о прошлом, об истории и о будущем кинематографа. Он о тебе, Дэвис. Он обо мне. И я имею в виду в самом буквальном смысле. Он обо мне и о тебе.

Одержимость вернуть это утраченное видение толкает Б. в головокружительное, абсурдное путешествие, где логика и хронология рушатся, а его собственная биография переплетается с альтернативными реальностями. Герой борется не столько с внешними обстоятельствами, сколько с самим собой: с собственным старением, угасающим разумом, который стирает воспоминания, с экзистенциальной тревогой и страхом небытия. Это метафизическая схватка за сохранение собственной личности и осмысленности существования в мире, который кажется все более бессмысленным.

Послание, заложенное автором, многогранно и ускользающе, как и сам роман. «Муравечество» выступает не столько с готовым ответом, сколько с множеством едких вопросов, обращенных к читателю и к современному обществу. Кауфман исследует хрупкость нашего восприятия, показывая, как легко искажается память, как мы конструируем собственные версии прошлого и настоящего, чтобы выжить или оправдать себя. Роман — это горькая сатира на мир искусства, его иерархии, критиков, которые часто важнее самого произведения, и бесконечную погоню за хайпом или фальшивой глубиной, на немного политику. Через абсурдные ситуации и внутренних демонов героя автор говорит о всеобщем одиночестве, даже в эпоху тотальной связанности, и о тщетности попыток оставить хоть какой-то значимый след в истории. Это размышление о старении, угасании и неизбежности конца, облаченное в форму безумного карнавала. Автор не утешает и не дает простых решений, он лишь показывает мир в кривом зеркале сознания героя, заставляя нас увидеть в нем отражение собственных страхов и несовершенств.

Обратимся к названию романа, «Муравечество» (Antkind). Это слово само по себе несет несколько смысловых слоев, играя с английским оригиналом: «ant» – муравей, символ крошечного, незаметного существа, винтика в огромной системе, «kind» может означать «род», «вид», а также «добрый». Таким образом, «Муравечество» может быть воспринято как «род муравьев», «вид муравьев» или даже «добрый муравей» (что в контексте романа звучит иронично). Название напрямую отсылает к центральной загадке, фильму, якобы созданному муравьями, представляющему собой искусство совершенно иного масштаба и природы, выходящее за рамки человеческого понимания. Но оно также может символизировать само человечество, как бессмысленно суетливую, коллективную массу, чьи индивидуальные устремления теряются в масштабах вселенной.

Атмосфера произведения — это плотное, сюрреалистическое полотно, тканное из паранойи, меланхолии, абсурда и вспышек черного юмора. Она гнетущая и притягательная одновременно, напоминая кошмарный сон, откуда невозможно выбраться. Этот эффект достигается, прежде всего, через погружение в поток сознания Б. Розенбергера Розенберга. Его внутренняя речь хаотична, полна отступлений, противоречий и навязчивых мыслей. Отдельным, весьма своеобразным приемом служат бесчисленные сноски, которые порой занимают большую часть страницы и уводят повествование в совершенно неожиданные, зачастую не связанные с основной линией дебри, словно читаешь «1001 ночь». Эти сноски имитируют работу разума героя, который не способен удерживать внимание на одном предмете и постоянно сбивается с мысли. Автор активно использует прием гиперболы, доводя до абсурда черты персонажей, особенно представителей мира искусства, и ситуации, высмеивая их претенциозность и оторванность от реальности. Юмор в романе мрачный, циничный, часто основанный на уничижительной самоиронии героя и его неспособности понять происходящее. Книга, подобно лабиринту, предлагает погрузиться в мир, где привычные ориентиры отсутствуют, а реальность оказывается зыбкой и субъективной.

«Муравечество» Чарли Кауфмана — это колоссальное, амбициозное и совершенно неординарное произведение. Это вызов читателю, приглашение в головокружительное путешествие по самым темным и причудливым уголкам человеческого сознания. Роман демонстрирует безупречное владение словом, уникальный авторский стиль и смелость в исследовании сложных тем, балансируя на грани между гениальностью и безумием. Произведение успешно передает ощущение хаоса, тревоги и сюрреалистичности, характерные для лучших работ Кауфмана. Вместе с тем, следует отметить, что плотность текста, бесконечные отступления и порой избыточные сноски делают чтение утомительным. Роман временами кажется самоповтором, а его гигантский объем при некоторой фрагментарности повествования может вызвать ощущение потери нити или даже фрустрации. «Муравечество» — книга не для всех. Она адресована читателю, готовому к ментальным экспериментам, не боящемуся заблудиться в лабиринтах чужого сознания и не ищущему простых ответов. Это произведение, которое оставляет после себя множество вопросов и заставляет долго размышлять о прочитанном, даже если сам процесс погружения в этот муравьиный мир был не всегда комфортным или легким.

Долгая и нудная книга, я её с перерывами с трудом мучительно дочитывал. Ожидал что меня ждёт объяснение происходящего хотя бы в конце, но его нет. 700 страниц рефлексии стареющего занудного кинокритика и киноведа которого никто не любит и который толком тоже ничего не любит и не понимает в этой жизни.

Вот об этот кирпич я свои книжные зубки и надломала.

Когда мне на глаза попалась эта книга, все свои планы подвинула, ведь это Чарли Кауфман – сценарист «Вечного сияния чистого разума», наверное все знают, что я всей душой и сердцем люблю этот фильм.

Так вот, зная это я и предполагала, что чтение будет не из лёгких и возможно наслоение будущего на прошлое, но… тут этот приём доведен до совершенства. Кроме прошлого и будущего тут ещё и сон с разными временными отрезками