Читать книгу: «Дура»

Глава

Дура

Мне было тридцать четыре, когда я впервые попал в театр. Не в кино, не в клуб, не в прокуренный зал районного ДК, где крутили порнуху под видом «ночного киносеанса». В настоящий театр. С бархатными креслами, хрустальной люстрой и запахом пыли и старых духов. Я сидел, оглушённый тишиной, и думал только об одном: как я, Саня Коваль, по кличке Костыль, докатился до такой жизни.

А докатился я просто.

Сначала был детдом в Иркутской области — там меня научили драться, воровать уголь из котельной и не плакать. Потом армия — учебка, Чечня, вторая кампания. Там я научился убивать. И умирать — тоже научился, только не до конца: осколок в бедре напоминал о себе при каждой смене погоды, а ещё три шрама на спине и один под ребром. После армии — девяностые в разгаре, работы нет, зато есть братва. Я стал водителем. Не в такси. Возил людей, которые не любят свет. Возил документы, которые не показывают на почте. Иногда возил груз, про который лучше не знать. Деньги были, и немалые, но вместе с деньгами пришло и остальное: два покушения, три ходки в СИЗО и одна клиническая смерть.

К тридцати четырём годам я был выжжен изнутри, как старая покрышка. Пил много. Спал мало. Друзей не осталось — кто полег, кто сел, кто просто исчез, растворился в лихие времена. Женщины были, но такие же, как я: битые жизнью, с потухшими глазами и пачкой сигарет вместо завтрака. Я не верил ни в Бога, ни в любовь, ни в завтрашний день. Я верил только в одно: рано или поздно пуля найдёт меня. И я был к этому готов.

А потом я встретил Маргариту.

Маргарита Павловна. Я и выговорить-то сначала не мог — язык заплетался. Маргарита Павловна. Будто имя из старого фильма. Будто так звали женщину, которой пишут письма на бумаге, а не эсэмэски.

Познакомились мы в продуктовом магазине. Обычный «Гастроном» на углу, три полки, тусклый свет и продавщица Людка, которая меня знала сто лет. Я зашёл за сигаретами и хлебом. Стоял в очереди, мял пачку в кармане, думал о своём.

Впереди стояла она. Женщина в сером пальто, с корзиной — молоко, гречка, пара яблок. Ничего особенного. Но что-то в ней меня цепануло. Может, то, как она спокойно перебирала мелочь в кошельке, не обращая внимания на очередь. Может, то, как она посмотрела на Людку — не с раздражением, а как-то тепло. Сказала: «Спасибо, Людмила». Не «Людк», не «девушка», а «Людмила». Та аж замерла.

Я тогда ещё не знал, кто она. Не знал, что её «спасибо» и «пожалуйста» — это профессиональная привычка. Что мягкий голос и серое пальто — идеальная маскировка. Что, пока я мял пачку «Примы», она боковым зрением считала номера машин за окном. Что, пока она перебирала мелочь, в сумочке у неё лежало удостоверение на чужое имя. Что её «Людмила» — это не вежливость, а рефлекс: запоминать имена, лица, детали.

Я стоял и смотрел на неё, как баран на новые ворота. А она вдруг обернулась ко мне и говорит: «Мужчина, у вас глаза красные. Вы вообще спите?»

Я опешил. Обычно ко мне с такими вопросами не лезли. «Не твоё дело», — буркнул я по привычке.

Она не обиделась. Только пожала плечами и отошла к выходу. И тут я сам себя не узнал. Я догнал её на крыльце. «Стой. Извини. Я грубый. Привычка».