Читать книгу: «Помогите найти человека»

* * *

В семнадцать лет Таня могла лишь предполагать, но на самом деле и понятия не имела, как жизнь может измениться, можно сказать, оборваться за полсекунды. Яркая, счастливая и, казалось бы, очень долгая – становится воспоминанием, а затем серая и полная скорби. Таня знала, что такое скорбь, но по-настоящему понять не могла, так как никогда этого не испытывала. Она, наверно, вряд ли поняла, что скорбела, когда стояла между двух могил на загородном кладбище. Серый камень, из которого были сделаны надгробия, истощал печаль и холод. И Таня это чувствовала уголком сердца, большим замёрзшим уголком. «Простите меня, пожалуйста! Простите.» Смерть была так близко к ней, дотронулась до неё, но прошла мимо. Старая карга с косой только усмехнулась и клацнула зубами.

Тогда, ночью, часу в первом, Таня помнила большую спину отца перед собой, напряжённое гудение автомобильного мотора, тихое сопение брата, Коли, на соседнем сидении. Кондиционер гудел – приятно остужал, машина слегка вибрировала и этим усыпляла. Первыми поддались сну Коля и мама Оля. Мама спала как убитая. Перед тем, как расслабиться в машине, она встала в шесть утра и бодрствовала почти восемнадцать часов, и пять из них в своей однодневной командировке, затем прошлась по магазинам в дорогом торговом центре, уж так повезло попасть на распродажу, и остаток времени провести в машине. Семилетний Коля вслед за мамой ходил по примерочным, получил школьную форму и так понравившееся ему милый красный пиджачок на первое сентября. «Если бы он знал, что учится не так уж весело.» Такой двухчасовой поход утомил младшего брата – тоже спал. Но не крепко, на редких кочках он приоткрывал глаза и опять закрывал. Папа Володя сумел уснуть в машине днём, пока его семейство было съедено на два часа стеклянными дверьми торгового центра, но с зевками вёз себя и семью домой. Таня хотела следовать его примеру, да только зевки были чаще раза в два, и веки утяжелились куда сильнее, чем хотелось. За окном она ничего толком разглядеть не могла, но точно знала, что они движутся быстро. Даже, наверно, слишком.

– Нам ещё долго? – Таня подняла взгляд на папин седеющий затылок.

– Нет, – послышался голос отца. Таня уловила, что он на неё смотрит через зеркало заднего вида. Взгляд у него уставший. Девочка протёрла глаза.

– Поспи, – папа снова смотрел на дорогу. – Ты успеешь вздремнуть.

Таня привстала и посмотрела через плечо отца на стрелку спидометра. «Сто тридцать.»

– А сколько примерно осталось?

Владимир вздохнул, будто у него не нашлось ответа на вопрос дочери. Хотя, может быть, он просто от усталости раздражается – машина ускорилась, а спидометр показал сто сорок.

– Не знаю. Километров шестьдесят-пятьдесят.

На плавном повороте Володя снизил скорость, но, повернув, снова набрал те же сто сорок. Понемногу стрелка спидометра набирала сто пятьдесят. Нога на педали газа начинала колоться изнутри. «Этого ещё не хватало.» Володя сменил ногу, а затёкшей ступнёй стал наворачивать круги, пытаясь разогнать кровь. Когда скорость чуть превысила сто пятьдесят пять, нога перестала беспокоить, и он переставил её обратно. Чей-то зевок и опять тихий гул мотора. Ольга перевернулась с левого бока на правый и шумно набрала в лёгкие воздух. А Коля наоборот: с правого на левый. Таня умилилась его по-детски маленькому лицу и, если бы он не спал, она бы ущипнула его за пухлую щёчку. Или за немного курносый, веснушчатый нос, доставшееся ему от бабушки. У Тани был совсем обычный отцовский прямой нос, ещё у неё светло-голубые глаза от мамы, а карие у Коли от папы. Волосы у них были идентичные, русые, только у Коли на один оттенок темнее. Коле очень не нравилось, когда его щипают, отвечал кулаком или взаимным щипком. Но что бы он не делал, это вызывало очередной танин смех, издевательский, но такой глупый, что хотелось тоже засмеяться. «Зуб за зуб» – так называла это мама. Когда Коля впервые услышал такое несложное из трёх слов предложение, начинал его повторять и часто невпопад. Таня называла его дурачком, Коля опять злился, смешно дрался, сестра задыхалась от хохота и так продолжалось до бесконечности (до тех пор, пока мама их не разнимет).

– Почему ты так быстро едешь? – странный вопрос человеку от человека, которые оба очень торопятся.

– Я бы сейчас хотел бы поскорее вернуться и выспаться. Думаю, ты тоже хотела бы – поэтому гоню, как могу, – голос звучал раздражённо, с жгучим нетерпением к недовольству в свой адрес.

Таня бы промолчала: отец не в духе и лучше не будить в нём зверя, особенно сейчас. Но не смогла сдержать свои переживания:

– Мы можем… выехать за обочину или врезаться…

– Без малейшего сомнения можем, и это наверняка случилось бы, если вёл машину не я. Успокойся, всё будет нормально. А теперь будь так добра ко мне – закрой глаза и усни.

Таня оценила иронию и взглянула на затылок отца. Но её внимание переключилось на пару далёких белых фар, будто два маленьких серебристых глаза в толще тьмы. Машина. «Кажется, она по встречной полосе гонит.»

– Пап, ты видишь машину?.. Убавь скорость, – она чуть не сказала в конце «пожалуйста». «Глаза» приблизились.

Отец промолчал.

– Она, кажется, по нашей полосе едет, – у Тани заканчивались аргументы.

Папа сбавил. Стало девяносто километров в час. Чужой автомобиль приблизился и стало понятно, что он едет не по своей полосе, а ровно посередине, так, что дорожная разметка ровно пополам его разрезает. Володя подъехал к обочине, два правых колеса соприкоснулись с не асфальтированным участком. Началась тряска, и камешки из-под колёс ударились, как дробью из дробовика, по лонжерону и днищу автомобиля с той стороны, где сидели Коля с мамой. Под эти стуки Коля открыл глаза и поглядел сначала на Таню, потом вперёд, пытаясь понять, что происходит. Мама ещё спала (никто в тот момент не знал, что она просто не успеет проснуться). Таня смотрела через отцовское плечо вперёд, прямо на машину. Её волнение перевоплотилось в тревогу, а затем в страх. «А что, если…?»

– ВЫХОДИТЕ!!! – услышала Таня голос отца и поняла, что их машина остановилась на обочине. Когда Володя открыл дверь, произошёл оглушающий звук лязга металла и стекла. И много света. Обе машины проехались по инерции в сторону, будто их резко дёрнули, как рыба поплавок. Их пронесло сантиметров сорок по земляной насыпи, на которой была асфальтированная дорога, и по крутому склону одну из машин, с тремя колёсами: четвёртое выбило, понесло вниз. В ней находилась Таня, Коля и их мама. Отца в салоне не было – его отбросило на середину дороги со сломанными рёбрами в лёгких, пробитым черепом и десятком других переломов. «Он умер в момент удара» – скажет через пару дней патологоанатом.

Таня намертво схватилась за спинку сидения, в котором сидел отец, и когда машина перестала съезжать по склону, то расслабила пальцы. У неё начинала болеть голова из-за громкого звука и из-за того, что ее отбросило вперёд. Мышцы шеи будто ударило током. Болел верх позвоночника. А в глазах потемнело из-за прилившей крови. Когда Таня снова смогла видеть, не успела ничего рассмотреть, как снова начались движения. Её вздымало вверх, она будто взлетала, была в невесомости. Она на мгновение подумала, что умерла, но полёт кончился, она вниз головой упала, повисла на ремне, и крыша автомобиля промялась. Машина перевернулась. В этот момент послышался хруст, похожий на те хрусты, когда папа топором рубит кости барана или козы на бульон. Таня пригнула голову, подумав, что её шея сломана, но с ней опять всё в порядке. Тогда она перепугалась сильнее и посмотрела на Колю. Тот просто спрятал голову в колени и плакал. «Слава Богу, жив.» Но вид с мамой Таню очень не обрадовал. Её голова была неестественно опрокинута назад. Венки на висках вздулись, а глаза покраснели. Из уголка рта текла струйка крови. «Она …?» В душе Тани что-то надорвалось, её душевный кран, регулировавший поток слёз, сломался и не может прекратить солёный шквал. Таня отстегнула свой ремень, ловко упала на колени, упёрлась руками об измятую крышу и попыталась отстегнуть ремень Коли.

– Давай, Коля. Надо отстегнуть эту фигню, – Таня несколько раз нажала на красную кнопку, та продавливалась, но не выпускала металлический язычок. Из замка доносились щелчки, но девушка поняла, что они неисправные. Коля оттянул ремень на всю длину и вылез из-под него, сделал это с таким видом, будто с самого начала знал, что выбраться нужно именно таким способом.

– Он сломался, – тихо сказал Коля. Его голос немного дрожал, но в целом оставался спокойным. Таким же было его покрасневшее от слёз лицо – ничего не выражающее, будто Коля ничего такого только что не пережил. «Будто он не рад, что выжил.» Пока Таня плакала, Коля чувствовал, что его лоб саднило, а в груди было что-то вроде пустоты, пропасти, куда провалились его эмоции, недавний сон и всё остальное. Но кое-что осталось, отдалённо напоминало тревогу, но не было ею. Он взглянул на маму и уже не мог опустить взгляд. Таня взяла его за руку и прижала к себе. Она знала, что нужно выйти, даже безуспешно попробовала открыть дверь – не поддалась. Выбить слегка потрескавшееся стекло не хватало силы – всю силу забрали слёзы и адреналин. Хотелось лечь и зареветь по полной, именно так и хотелось: лечь на холодную промятую крышу, свернуться там калачиком, но смутилась перед братом и топнула ногой по окну. Трещины разрослись до краёв, стекло согнулось, вышло из пластиковой квадратной рамы. Таня медленно выползла, схватила за руку Колю, придержала его голову, пока он вылазил, а затем увидела его абсолютно пустой взгляд. Он тупо смотрел прямо, иногда по сторонам, рассматривал то одну машину, в которой пять минут назад ехал с живыми папой и мамой, то другую, которая убила его родителей. Он понимал, что они умерли, но осознание того, что он их больше не увидит, находилось ещё под какой-то полупрозрачной плёнкой, которая со временем раскроется, и тогда он на несколько лет разучиться радоваться и забудет, что такое радость.

Они поднялись на земляную насыпь, где находилась шоссе, отошли метров пятнадцать от места аварии, прижались к друг другу, не говоря ни слова, и начали ждать. Передняя левая часть встречной машины была разбита в хлам, капот помялся и потрескался, как бумага, лобовое стекло разбито, видная отсюда шина сдулась. С машиной, из которой минуту назад вылезли дети, была почти такая же ситуация, за исключением выбитого переднего левого колеса. Обе они больше никогда не заведутся, позднее отправятся в утиль. Какая-то случайная, непонятная мысль в подсознании подсказало Тане повернуть голову налево, девочка послушалась. Увидела тело отца, не шевелящееся, не дышащее, но тёплое и мягкое, как при жизни. Только при мысли, его сейчас обнять, почувствовать его приятный живот, смешно булькающий после обеда или ужина, делалось лучше. Сколько Таня себя помнила папа никогда не завтракал дома, это он делал на работе. И его живот булькал там. «Папочка, я люблю тебя. Сильно. Ну, давай же, вставай. Или скажи что-нибудь…» Ни того, ни другого ему сделать не доведётся. Раньше, когда Володя лежал на спине, его живот выпирал, сейчас он уменьшился – подкожный жир и внутренние органы спрессовались в кровавую кашу капотом машины.

Пока Таня смотрела на папу, Коля вспомнил о маме, о её опрокинутой назад голове, её белых волнистых волосах, которые закрывали голову мальчика, когда их машина перевернулась. И особенно отпечаталась в его памяти, будто выжгли клеймо, струйка крови из её правого уголка рта (на самом деле левого: Коля путал право и лево). Тонкая красная линия шла вверх по перевёрнутому вверх дном лицу, осторожно обтекала холодный нос, опускалась до светло-голубого глаза, и там дорожка прерывалась. «Мамина кровь течёт по маминому лицу.» Коля ещё помнил себя маленьким в кровати, когда мама гладила по голове, приятная суховатая кожа касалась его лба, рукой закрывала веки и желала «спокойной ночи». Всегда Коля гладил её в ответ, но вместо «спокойной ночи» говорил «зуб за зуб» и попадал в точку.

От этих воспоминаний они оба заплакали, крепче обнялись, Коля спрятал лицо в футболке Тани, а сестра в подрастающей копне волос брата. Они стояли так минуты или часы, покачиваясь, то плача, то в полной тишине до тех пор, пока рядом с ними не остановилась новая машина, и незнакомый молодой человек не вызвал скорую.

Все трое надолго запомнят девятнадцатое августа.

* * *

Объявление держалось за одну полоску скотча на верхнем краю листа, болталось по ветру, как оборванный парус, иногда закрывало нижним краем напечатанное красным весьма тревожную просьбу «Помогите найти человека!!!». Цветная фотография девушки-неформалки с покрашенными в чёрно-белый волосами и чёрной подводкой, Софии Аркадиевны Корнеевой. В свои двадцать лет не вернулась домой в ночь с двадцать второго по двадцать третье июня. Из особых примет: пирсинг в виде кольца на левой брови и татуировка паука на плече.

Таня мельком посмотрела на объявление, девушка на фотографии показалась знакомой. Таня видела её пару раз у местного бара с сигаретой. Стояла рядом с двумя парнями, похожих на байкеров. Они болтали о ночёвке, о выпивке и кальянной комнате. «Хороша компания. Надеюсь, Коле ума не хватит с такими водится.»

Таня нажала на ручку калитки и зашла во двор своего дома. Дом стал своим почти год назад, когда Тане уже было двадцать три, до этого он был ничейным, а семь лет назад принадлежал её бабушке, маме Володи, до тех пор, как они погибли в автокатастрофе. Если бы тот молодой человек проехал мимо, Таня с братом могли до сих пор стоять там в ступоре, перекручивая в голове «стройного» папу и «смотрящую назад» маму. Когда приехала скорая помощь, детей забрали на медосмотр, старик, который ехал по центру дороги (его жена призналась, что её муж страдал деменцией, и она за ним в тот «трагический» по её словам вечер вовремя не уследила), увезли в реанимацию, но по пути он умер (чему Таня в глубине души очень обрадовалась, хотя не признавала этого), а родителей через три дня похоронили на загородном кладбище. Тем же вечером после похорон Таня перед сном, лёжа в кровати, вспоминала два серых камня. Они монументами ознаменовали день начала серой, «мёртвой» жизни. Коля в свои неполные семь стоял перед ямой с гробом, которую какие-то дядьки закидывали землёй, а смотрел, как ставят красивый ровный камень с надписью: «Рудакова Ольга Алексеевна 1975 – 2017 гг.» Он не плакал, но губы дрожали, смотрел серьёзным взглядом, может быть, скорбел, Таня не смогла точно понять, что он чувствовал. Сама же она поняла в деталях природу скорби. На похороны приехали родители Оли, которые ни Таня, ни Коля до этого не видели. Наглядеться на них он всё равно не успели, те на следующий день улетели обратно к себе в Германию. Таня спросила у них, возьмут ли они их с собой, но дедушка странно поглядел на Таню, а бабушка проигнорировала вопрос и даже не посмотрела, будто специально не хотела их видеть. Оба не проронили ни слова с внуками (Таня спрашивала раньше у мамы про её родителей, но та всегда меняла тему).

Отец Володи давно умер, а его мать жила в селе Заречном, но не вынесла горя со своим больным сердцем и тоже оставила внуков вскоре после похорон. По ней Таня особо не скучала, они редко виделись, да и бабушка иногда чудила, но на благо могла содержать дом, огород и сарай в хорошем состоянии, ведь теперь она с Колей здесь жила (городская квартира, в которой они с родителями жили, досталась родителям матери, те её быстренько продали, а мать Володи успела оставить завещание на всё свое имущество внучке, и в декабре, когда Тане стукнуло восемнадцать ей перешёл участок на тридцать квадратов, дом с двумя спальнями, гостиной, санузлом и кухней, большой двухэтажный сарай, в котором явно когда-то был целый зверинец, и баня. Даже теплица, пусть кривая, была).

Таня зашла в дом, разулась, поставила пакет с продуктами рядом с входной дверью и крикнула «привет», зовя Колю. Как девушка и подозревала, он не выйдет и не ответит. Так случалось каждый вечер. Таня зашла на кухню, разгребла пакет, сходила в душ, пошла в свою комнату, автоматически доставшуюся ей после того, как Коля занял другую спальню, оделась в любимый, сиреневый халат и вернулась на кухню. Налила себе зелёный чай, кинула туда кубик льда. Мешая чай, она на минуту задумалась и пошла с кружкой к двери, в комнату Коли. По установленному правилу постучалась. Дверь, как обычно, заперта изнутри.

– Коль, будешь чай?

Десять секунд молчания, затем ответ ломающимся голосом:

– Нет.

Таня знала ответ заранее, спросила из вежливости.

– Я купила колу. В холодильнике стоит. Хочешь, бери.

Предсказуемое молчание – единственное, что сейчас в Коле предсказуемо. «Мог хотя бы отблагодарить.» Таня плохо помнила себя первый год после аварии, так как у неё было что-то в роде депрессии. Четырёх месяцев в детском доме как будто не было, время шло незаметно для неё или будто она наблюдала за всем со стороны, сама при этом не участвуя. Так шли недели. Два раза её водили к психологу, потом в дело вступил психотерапевт, тот назначил медикаментозное лечение, и после этого стремительно начались улучшения. Во время проблем с психикой Таня довольно неплохо училась, смогла закончить одиннадцатый класс на синий диплом, а по полному выздоровлению, уже в восемнадцать, без труда поступила в финансово-экономический университет, в котором училась пять лет. Когда она получила диплом об окончании, то переехала в Заречное, вблизи был расположен молочный комбинат, на который требовался бухгалтер. И только когда Таня получила работу, смогла забрать Колю из детского дома.

Во время своего пятилетнего одиночества Коля часто тихо плакал (обычно во время отбоя, когда заедает бессонница, легко себя заставить грустить о том, что вряд ли произойдёт, а если произошло, то трудно успокоиться), тройки доминировали по клеткам в табеле, друзей у него не было, потому что сложно было найти мальчика, с которым он не пересекался кулаком. С девочкой его боялись подружить: в одиннадцать лет он ногой чуть не разбил голову сверстнику. Из-за этого Колю намеревались перевести в другой детдом в далёком городе, но прямо по время сессий вернулась Таня, уговорила директора дать Коле второй шанс, и также серьёзно поговорила со своим братом. После этого ситуация с Колей изменилась: тройки сменились на стабильные четвёрки, в драки вступал всё реже, ночные оплакивания сходили на нет, но оставался нелюдимым. Находясь постоянно отдельно от других, рисовал лабиринты, которые сам же проходил, писал состоящие из двух строк стихи, которые сразу же после написания выкидывал, или гулял по саду вместо общей игры в футбол. Общение не завязывал абсолютно ни с кем, только каждый вечер звонил по стационарному телефону Тане, единственному человеку, которому он говорил «привет». Но сам он бы не назвал свое времяпровождение скучным, он скорее бы сказал, что «ждёт момента, когда свалит отсюда по-настоящему, не в фантазиях». А когда это случилось, то почему-то быстро охладел и к сестре.

Таня направилась снова на кухню, но специально шла тихо, чтобы слышать звуки за дверью в комнату брата. Как только она села за стол, послышались шаги, открылся внутренний замок, и скрипнула дверь. Таня ждала его в дверном проёме. Шорохи из коридора стихли, стихли совсем рядом у входа на кухню. Таня задержала дыхание, чтобы создать впечатление, будто в комнате никого нет – только тогда Коля зайдёт. Зашёл. Его глаза выдали удивление и миллисекундный испуг. Но тут же надел маску равнодушия, подошёл к холодильнику, поискал алюминиевую банку колы и хлопнул дверцей.

– Ты же сказала, что есть, – Коля нахмурил брови.

– Посмотри получше.

Коля хотел что-то ответить, открыл рот, но лишь с досадой вздохнул и отвернулся. «Специально держит. Хочет почитать очередную лекцию. Давай, начинай – я готов. Только знай, что ты …»

– … достала, – сказал Коля громче, чем хотел, но, кажется, она не услышала (вместо «достала» сначала пришло другое слово, которое он не рискнул сказать). Он посмотрел на Таню. Она была похожа на папу, но с чертами мамы. Выделялись мамины скулы и подбородок. И мамина коса, только не покрашенная в белый цвет. У Коли появилась целая шевелюра на голове: небрежно разбросанные, плавно изогнутые волосы торчали во все стороны, по форме похожие на хирургические иглы.

– Ты видел объявление о пропаже?

– Что пропало? Где пропало? – Коля переменил иронию у отца. Но папина ирония больше нравилась Тане: у Коли она часто была злобной.

– Не что, а кто. Девушка пропала.

– Какая? – она в самом деле смогла его заинтересовать, что достаточно трудно.

– Её зовут София. Ты, наверно, видал её у …

– Почему ты говоришь «зовут»? – он почти по буквам сказал последнее слово.

– Потому что, если она пропала не значит, что мертва, – резко ответила Таня. Слово на букву «м» Коля повторил в голове несколько раз. Он слышал уже это слово, а в первый раз услышал, когда кто-то, похожий на врача (позже ему объяснили, что это патологоанатом), говорил про маму: «У неё повреждены первый и второй шейный позвонок – остановилось сердце и дыхание, из-за этого она мертва.» Сразу после услышанного у Коли что-то пошло не так. Вернее, не у него, а в самом в нём.

– Её будут искать?

– Будут. Вот только когда и где …, – Таня осеклась, она вспомнила, что не дочитала объявление и по старой привычке хотела начать что-то объяснять Коле, будто сама всегда обо всём знает. Хотя она, конечно, знала больше Коли, особенно про бухгалтерию, но как раз таки объяснять бухгалтерию ему надо меньше всего. Иногда она понимала, что превращается из старшей сестры, понимающей и поддерживающей сестры, отталкивающейся из собственного опыта, в воспитательницу, не та которая любит, а та которая делает это ради денег и просто выполняет свою работу. Хотя иногда и старшие сёстры бывают хуже воспитательниц. Гораздо хуже. Но кем бы Таня сейчас не была, она считала своей обязанностью наказать Коле что можно, а что нельзя. «Скорее всего будет больше нельзя.» Коля уже нашёл красную блестящую банку колы на нижней полке за зелёным частоколом из перьев лука и ещё какой-то травы, открыл и оторвал колечко. Попивая напиток, собирался уходить. Но на пороге его окликнула Таня.

– Пойдёшь на улицу – за территорию села ни ногой.

«Начинается…

– Хорошо. Хотя я и не собирался.

– В лес, в поле, на речку или куда-то ещё – никуда за пределы Заречного ни ходи.

«Ну почему? Почему она это всегда делает?» Коля сжал кулаки и, чтобы успокоится, делал вдох-выдох.

– Хорошо. Я понял, – не выдержав, он совсем слегка смял банку в руке. Из почти полной ёмкости брызнули пенящиеся коричневые капельки, пара из них попала на футболку Коли. Хотелось ещё надавить, но понимал, что уже сделанного – достаточно для новых, невероятно раздражающих наставлений. И очень не хотелось потом оттирать тёмное пятно с голубого ковра.

– Не буянь, пожалуйста. Разольёшь колу, угадай кто чистить ковёр будет? Сто двадцать процентов – ты. И если захочешь ещё… – Таня не успела договорить «… колы, сам пойдёшь её покупать хрен знает на какие шиши», громкие протесты её брата закрыли ей рот. Он кричал, и через крик выливался поток чистой ярости: скорость истребителя и температура взрыва ядерной бомбы. На этот раз он злился до слёз, правая рука сжимала бедный мятый кусок алюминия, мокрое пенящееся пятно всё-таки появилось на голубом ковре. Потом он кинул испорченную банку в сестру, но что-то не позволило ему нормально прицелиться (возможно, совесть?), и банка попала под стол.

Обычно Таня не обижалась на выходки брата, но сегодня это переходило все границы. Она почувствовала то, что Коля чувствовал каждый день. Но её обида была далеко не такая глубокая – только из-за того, что Коля позволил в неё кинуть твёрдый предмет, и то передумавши в последний момент. «Что я ему не так сказала или сделала? Он поступает так со мной, будто это я врезалась в машину, в которой сидела мама с папой. За что он меня так ненавидит?» Конечно, переходный возраст не исключается, они все в такое время чувствительны, но в поведении Коли за яростью скрывалась кое-что куда страшнее гнева – НЕНАВИСТЬ. (Да, Таня сама была такой не так давно, но из-за своего депрессивного забытья ничего особого не делала. Она точно никого не ненавидела, даже, наверное, того деда, убившего его родителей). Как бы Коля не злился, это само собой рано или поздно пройдёт, ненавидеть же он может всю жизнь, а если ненавидит сильно, то продолжит в загробном мире. Вопрос остаётся один: за что?

– Успокойся, псих, – Таня тоже начинала злится, но последнее слово вырвалось чисто случайно. «Я не хотела!»

– Я не ПСИ-И-И-ИХ!!! – Коля скрылся за дверным косяком. Потом звук шагов и хлопок дверью такой, что она вполне могла вылететь из петель. Повезло, не вылетела.

«Ну вот, опять ссора. И теперь думай – кто виноват.» Таню посетила неприятная для неё мысль, что Коля предпочёл скорее всего увидеть на листовке с «помогите найти человека» её, чем Софию.

* * *

Осины в этом бору были не такие большие и высокие, как в глубине, поэтому и бродить здесь неудобно: низкие ветки и густые кусты дают плохой обзор и вообще мешают идти. Да ещё эта прошлогодняя трава плохо примялась к земле – часто цеплялась за ноги. Но этот бор был самым близким и безопасным путём для возращения. На западе от него находился растущий каждую весну овраг, а на востоке был луг, слишком близкий к Заречному, что крайне нежелательно, но ходить там одно удовольствие. Трава короткая, потому что выедается коровами и баранами, до села рукой подать и ни одного дерева – несколько гектаров идеальной ровности. Видна вся линия горизонта, но как видишь ты, так видно и тебя. Пятьдесят пять килограмм тащить по этому полю намного проще, чем здесь, в этом ветвистом болоте.

Человек, который при свете полной луны выглядел двухмерным, вышел из осинового бора и держал в руках что-то похожее на мешок, но странной формы. Хотя это никогда и не было мешком, человек нёс это на руках, как жених невесту, но небрежно, как тупое бревно, изгибающееся там, где человек расположил снизу руку. Когда он вышел из-под тени деревьев, мешок немного уменьшился в размерах и стал похожим на тело, по размерам на девичье. «София. Софушка, ты теперь моя. Навсегда.» Она медленно дышала, не двигалась, будто спала. Она в самом деле спала, уснула она примерно час назад после того, как к её носу поднесли ватку с хлороформом. Человек, который сейчас её куда-то нёс, усыпил перед тем, как вынести её из укрытия. Руки и ноги Софии были крепко-накрепко связаны резиновыми жгутами, кожа вокруг которых сминалась в тонкие, как нить, складки.

В голове у похитителя крутились её слова визгливого голоса сразу после того, как он снял с неё кляп:

– Ты что творишь, имбецил? Ты знаешь, что тебе будет после того, что ты сделал? Посмеёшься, когда тебе башку свернут. У меня есть парочку друзей, не беспокойся. Эй? Ты меня вообще слышишь, сволочь? – после этих слов ей заткнули рот и нос платком с хлороформом, она вмиг заснула, и её голова подбородком уткнулась в грудь. Она не кричала, она говорила вполне спокойно, будто её до этого похищали, и метод оставаться смелой ей каким-то образом помог. Естественно, с ней ничего подобного не было, её никто никогда не похищал по-настоящему. «Она просто… пытается быть смелой, наверно. Хочет меня напугать. Посмотрим, как ты запоёшь после моего сюрприза.» Её унижения в его адрес абсолютно никак не повлияли на его самооценку, чтобы его задеть нужно продать душу дьяволу. Он для себя признался, что для этой неформалки он всего лишь имбецил и ничего более, потому что своё мнение она никому больше не выскажет. «А значит этого мнения не существует.»

Он дотащил её до уродливого деревянного хлева, держась за шпингалет, как за ручку, открыл ворота, захрюкали свиньи (среди них был двое двухмесячных поросят), положил девушку на тонкий слой сена на полу. Включил свет, дотянулся до висячего высоко на цепи замка с воткнутым в него ключом и закрыл изнутри ворота. Ключ положил в карман. Снова взял прежним образом Софию и пошёл вглубь хлева. «Я не такой, как обо мне думают. Я докажу, я ДОКАЖУ, что я намного ХУЖЕ! Я – не личность, я – их мнение, увеличенное в десять раз. Я – сам дьявол! Раз они так хотели, хорошо, я буду таким, кем они меня принимали, кем они меня хотели видеть. Я им скажу… я им…» Он отпер дальнюю дверь и зашёл в новую комнату. Неизвестно, для чего она была предназначена, когда хлев только строили, но похититель нашёл ему применение, для своих целей. Развязал только руки девушки и одну из них приковал к стене половиной стального обруча, который крепился к стене двумя болтами. Вторую он держал сам, хотя чувствовал усталость и слегка запыхался, но продолжал держать и ждать, когда София проснётся – действие хлороформа должно закончиться. Он намеревался снова сунуть ей в рот кляп, но передумал, потому что снаружи всё равно ничего не слышно. А ведь он хотел слышать её крики.

– Эй, Как-вас-величать, хватит баюшки-баю. Серенький волчок уже давно схватил тебя за бочок, – скрипучий голос, как несмазанный петли двери. Нет ответа.

Он харкнул прямо на волосы девушки, полу-зелёный густой комок пополз вниз по бледному лбу – ноль реакции. Тогда последовал…

«Какое же у тебя на редкость высокомерное, противное е***.»

…удар. Скула отскочила, как мяч, и София очнулась. Последнее, что она помнила, это как её схватили за волосы и поднесли какую-то хрень к лицу. Скованной правой рукой она попыталась дотронуться до лица, но не смогла этого сделать. Хватка была железной, а когда она приоткрыла глаза, то поняла, что её руку в прямом смысле держит железо. Левая рука проще поддавалась, но тоже что-то мешало. Потом она почувствовала что-то липкое и противное у себя на лбу. И мокрое. Она смогла стереть харкотину с лица о плечо куртки, увидела чертовски знакомое лицо человека, который держал её за руку. Тот самый, который её уволок поздно вечером в лес, связал и оставил в какой-то вонючей землянке.

– Ну наконец-то, думал ты подохла по пути. Прости за запах, но добро пожаловать…

София покрутила по сторонам головой. Воняло, как в свинарнике, повсюду цепи с потолка с крючьями для мяса, а ещё стол, на которой лежал всякий острый металлолом. Девушка вполне понимала, к чему эти «дешёвые намёки», но продолжала думать или надеяться, что всё это розыгрыш.

– Где я, имбецил? – «Так, надо надавить на больное. Наверняка он не доволен своим вонючим ртом. Следует попробывать…». – Фу-у-у-у, ты знал, насколько твоя улыбка уродская. Да ещё зубы, как собачья моча. И запах из этой б******* дыры… – она жмурила нос и склоняла брови к переносице, пытаясь максимально реалистично изобразить отвращение, хотя из закоулков души начал проклёвываться страх. «Потому что это ни х** не похоже на розыгрыш!»

Её снова ударили по тому же месту. Голова также крутанулась почти на девяносто градусов. София слегка потерялась в пространстве и застонала, хотела выдернуть левую руку, которую держал неизвестный, но тот снова замахнулся и всадил не кулаком, а сложенными пальцами куда-то ниже носа. Язык почувствовал металлический вкус крови, стекавшей с верхней губы – необычный и тошнотворный. Девушка слизала красную каплю. «Какие на х** маньяки! Двадцать первым веком несёт уже двадцать три года. Всех вас уже перестреляли давно.» Осмелев, София с улыбкой спросила:

– И это всё, конченный имбецил? Это всё, что ты можешь? Мой папаша тебя сто раз переплюнул. Даже среди других сволочей, как ты, таких же всеми нелюбимыми, ты был бы неудачником. А теперь даю последний шанс: отвязываешь меня и платишь компенсацию и тогда я, может быть, забуду, что было. Ты меня слышишь, мразь?

«Больно ты храбрая.» Её слова удивляли и несколько ударов последовало в лицо девушки. Потом он схватил её за волосы той рукой, что удерживал её, и снова ударил… и снова… и снова. Ему всё хотелось больше, поэтому поднял её голову так, чтобы она смотрела прямо перед собой и, подумав, в полсилы внёс коленом в её узкий кадык. Она закашлялась, свободной рукой держалась за горло, сплёвывала кровь, которая прямо сейчас капала с подбородка и носа на пол. Изверг смотрел на неё и улыбался глупой, бессмысленной улыбкой и обнажал верхние немного жёлтые, большие, строгой формы квадрата зубы. Потом он схватил её за тот же клок волос, корни которых выходили из кожи головы, и повернул её лицом к себе. Заметил, что у неё не хватает одного переднего зуба и расхохотался.

– Тебе нравится? Может, ты мазохистка, маленькая ш****? Может, ты специально напрашиваешься?

Он взял её свободную руку и локтем положил на своё колено. Он резко сгибает руку в противоположную сторону – вывих. София криком выпускает из лёгких воздух, шевелит совсем чуть-чуть пальцами левой руки, что приносит новую дозу адской боли. «Славный крик, хотя я даже вздрогнул.» София ревела, чёрная тушь для глаз, которая до сих пор была почти нетронутой, смазалась, смешалась с кровью и слезами. Волосы прилипли к щекам, от туши почернели и дрожали. «Них***** шутка!» Дрожала и сама София, хотя пыталась не шевелиться – каждое движение приносило нестерпимую боль, а горло уже саднило от крика. «Мой полоумный батя никогда так не поступал! Сколько себя помню, он бил… только бил, но чего-то подобного не делал. А этот мерзкий, тупой выродок улыбается, наслаждается.» – собственные мысли Софии пугали её. А когда она не притворяется, со стороны это многим видно – она это точно знала. А значит, её похититель, мучитель и, скорее всего, убийца будет специально делать всё, чтобы она боялась, мучилась, и сама попросила его убить себя. Так делали в фильмах.

Мужик подошёл к верстаку, открыл выдвижной ящик и достал оттуда пилу по металлу, покрутил ею во воздухе, показывая со всех сторон инструмент девушке. Пила холодно отражала жёлтый и, казалось, пыльный свет от двух старых лампочек, привинченных не к потолку, а к стене, справа от двери. Иногда одна из них мигала, трещала нить накаливания – такой пружинистый звук.

София приоткрыла рот, хотела что-то сказать, но от бессилия не могла и, медленно моргая, смотрела на пилу, острую, как бритву. Человек подошёл к ней.

– Хочешь знать, что сейчас будет? Я тебе отрежу руку. Но погоди пугаться. Ты не умрёшь: я прижгу горелкой.

Он взял её свободную руку и отмерил на глаз пять сантиметров выше локтя. Прислонил лезвие.

– Не бойся и не стесняйся. Кричи сколько влезет. Только не прямо мне в ухо, пожалуйста.

Его рука дёрнулась вниз. А потом вверх. И снова вниз.

* * *

– Я для тебя стараюсь. Если бы не я, ты до сих пор бы в детдоме был. Прояви хотя бы каплю благодарности.

Коля сидел по-турецки на нижней ступеньке крыльца, теребил в руках стебель белого одуванчика и про себя проговаривал слова старшей сестры, которые она сказала сегодня утром перед уходом. Это были единственные её слова за всё время, прошедшее после вчерашнего конфликта, который оказался серьёзней, чем обычно. Обычно дальше пары оскорблений с двух сторон не заходило, иногда они не разговаривали полдня или день, даже два. Но что бы в их отношениях не происходило, рано или поздно кто-то брал инициативу выйти на контакт. Чаще это делала Таня, потому что ей чаще приходило в голову, что у неё кроме брата никого не осталось (бабушку и дедушку, родителей мамы, она не брала в счёт) и было жалко его, что он почти ничего не ел. Когда же планеты становились в ряд, Коля извинялся первый, не всегда понятно почему. «Совесть мучает? Хотя у меня её нет.» Он уже не так сильно злился на Таню, но злился и достаточно, чтобы сказать ей какую-нибудь колкость. Задеть её.

Он встал и посмотрел на одуванчик с помятым стебельком. Хотя с белой шапки улетело уже два-три семечка, Коля захотел, чтобы улетели все. И подул. «Желаю, чтобы с Таней… случилось… что-нибудь.» Даже если одуванчики умеют исполнять желания, ему будет всё равно, что случится с сестрой. Хорошее или плохое – не важно. «Хотя, чтобы она не расслаблялась, лучше что-нибудь… плохое.» Коля выкинул голый стебель, закрыл дом, вышел за ограду и пошёл по дороге. С самого утра стояла температура тридцать плюса, мягко сказать, жарко, поэтому было разумной идеей пойти на реку, несмотря на запрет. (Через несколько минут пришлось бежать обратно за плавательными трусами.) «Почему нельзя? Из-за той девки, что сама пошла неизвестно куда и потерялась? Я – не она. Я знаю, куда иду и знаю, как вернуться.» Река, пункт назначения, находилась в трёх километрах от села. Сначала выйти на главный въезд в посёлок, потом свернуть направо, где располагаются две грунтовые линии, сделанные колёсами машин, и идти до небольшой лесополосы. За лесополосой неиспользуемое несколько лет поле, его заменили на пастбище для коров. Идти также вдоль двух грунтовых линий, потом ещё один маленький лесок, и там несколько десятков метров до побережья.

Спустя минут сорок, Коля дошёл до места. Текучая вода и спасительная прохлада от неё, песок и тишина, не считая редкий крик речных чаек – то, что сейчас нужно. И ни души. Но на всякий случай, даже если здесь никого нет, лучше отойти и переодеться в кустах. «Сейчас Таня пашет на работе в жару и в поту, бухгалтерит, а я здесь, купаюсь.» Он нырнул с хлипкой пристани, которая пошатнулась от прыжка, но не упала. Кое-кто видел его голую спину, блестящую на солнце копну волос и слышал звук воды, когда в неё нырнули.

Не менее четверти часа Коля пробыл в воде. Основное время он просто лежал, три раза нырнул, доставал дна и выныривал. Пару раз доплывал до середины реки, боролся сколько мог с течением, которое уносило его либо на другой берег, либо на свой, но на заросшую ряской часть. Он почти не о чём не думал, но, когда он вынырнул третий раз, показалось, что голова была заполненной. Он вышел на берег и начал прыгать на одной ноге, наклонил голову вбок и бить ладонью, как бы вытрясая. (Это тоже кое-кто видел и хихикнул.) Закончив, Коля присел на песок, чтобы обсохнуть. Был примерно полдень, солнце светило прямо над головой, но жара, после купания, не чувствовалась, будто её и не было. Было только удовольствие. Коля закрыл глаза и опрокинул голову назад. «Был какой-то громкий звук… потом опрокинулась назад голова…» Крикнула чайка. «Смотрела прямо на меня… была кровь.» Он открыл глаза и посмотрел на противоположный берег. «Это была авария. Мама смотрела на меня. У неё с краешка губ текла кровь.» Руки пробрала слабая дрожь. «Тогда ещё сильно пахло бензином, и была Таня, она плакала. А я плакал?» Он не смог ничего больше вспомнить. Может, это и к лучшему.

Коля встал, стряхнул с задницы налипший песок и пошёл к кустам, где он переодевался. Тихо-тихо шагая по песку, подглядывающий крался, всматриваясь сквозь кусты, куда пошёл его или её объект наблюдений. Двадцать метров, девятнадцать, восемнадцать… На двенадцати метрах почувствовал(а) что-то неладное – Коля, одевшись, выжимал трусы, но, услышав подозрительный шум листьев, огляделся, он посмотрел прямо в ту сторону, где прятался смотрящий, оба замерли. В какой-то момент Коля продолжил заниматься своими делами, а прячущийся приближался. В семи метрах Коля последний раз решил посмотреть на пляж, а почти в трёх почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд. «Вот как пропадают люди – к ним подкрадываются со спины.» Он повернул голову.

Стояла девочка, ровесница Коли (в местной школе он видел её в параллельном классе). Ростом она была чуть ниже него, кареглазая, с тёмными волосами и с видными скулами. Он даже помнил, что её звали…

– Привет, извини, что подглядывала.

«Как я должен на это реагировать?»

– Ладно, прощается на первый раз, – он взглянул на то место, где висела его одежда. – Ты меня… видела…

– Нет, голым я тебя не видела. – «Хотя я и не старалась смотреть.» – Меня Лиза зовут.

Она подала руку. «Для чего она это делает?»

– Николай, – он пожал ей руку. «Для чего мне то знакомство?» Стоило разозлиться или хотя бы возмутиться, но – что странно – не хотелось ни первого, ни второго. Только спросил:

–И долго ты смотрела?

Она помедлила.

– Не знаю.

Подобные ответы обычно, почти всегда, неудовлетворительны – продолжаешь расспрашивать, не потому что интересно, а потому что считаешь должным это сделать, хотя и не всегда надо.

– Слушай, а, может, проводишь меня. Ты же вроде уходишь? Одной скучно, а вдвоем всё-таки интереснее. Ты тоже один, так что… – Лиза сделала паузу, давая новому знакомому что-нибудь сказать, а именно согласиться. Но Коля специально промолчал. – … тебе, короче, будет лучше.

Концовка звучала забавно, Коля хихикнул, но это внезапное предложение проводить до дома было похоже на…

– Ты же понимаешь, как это со стороны выглядит? – Коля решился спросить, но думал, что не сможет сказать «нет» – было бы грубо по отношению к её приветливости. «И с чего я такой добрый?»

– Нет, это не свидание. Тоже мне парень, только без обид. Так пойдёшь или нет?

Что ему оставалось?

* * *

– Мы пришли, наконец.

– И вправду – НАКОНЕЦ.

Лиза оказалась весьма разговорной. Почти все сорок пять минут, пока они шли, она не затыкалась, рассказывала про свою «личную жизнь», о которой наверняка все знали по её болтовне, представила своих родителей, которые были в полной составе: мама по имени Вероника, папа Максим, бабушка с дедушкой, родители мамы – все жили в одном большом из красного кирпича доме. У неё есть кошка Соня, какая-то короткошёрстная, и собака Бэк, ротвейлер. Коля узнал, что, примерно, через три года они уедут в большой город около Чёрного моря, названия которого он не запомнил, в дом, который ещё больше, чем этот. «Полностью солидарен с утверждением, что жизнь – несправедлива. Непонятно только: почему? А так очень даже солидарен!» В этот момент подкатывал гнев, Коля пытался его подавить, но покрасневшие щеки его выдавали. Ещё Лиза проболталась, что специально подглядывала на пляже.

– Я была на своём любимом берегу, он немного подальше, чем тот, на котором ты был, иногда люблю гулять там одна, потом стало скучновато – решила вернуться, шла вдоль воды и заметила тебя, неподвижно лежащего. Я сначала подумала, что ты труп, ну и там паника, всё такое. Потом ты как-то неожиданно зашевелился и нырнул под воду. Ну, сам понимаешь, мне нечего было делать, я стала смотреть. Когда ты вышел, начал смешно плясать и сел, стал смотреть наверх и будто снова уснул. Я не струсила приблизиться, но ты резко встал, пошёл куда-то. Я только слышала с твоей стороны шуршание и…

– Понятно всё! Без подробностей.

Когда они подошли к калитке, залаял Бэк, загремела толстая цепь, сдерживающая пса. Коля услышал женский голос.

–Лизонька, возьми ведро на крыльце и сходи к дяде Ивану за ежевикой, пожалуйста. Деньги в ведре. Торт буду готовить, – скорее всего, это мама Лизы, её слегка закрывали ветки черёмухи, которые находились близко к окну. Коле пришлось отойти подальше, чтобы её разглядеть. «И зачем мне её разглядывать?»

– Ладно, – Лиза открыла калитку, лёгкими маленькими шажками подбежала пластиковому ведру возле входной двери, там же, где-то рядом лежала и нежилась на солнце светлая кошка с голубыми глазами. Лиза погладила её по мягкой, как пух, голове.

– А это кто с тобой? – мать указала на Колю, в её голосе прозвучали нотки недоверия и презрения.

– А это знакомый мой. Николаем назвался, – Лиза мило улыбалась матери.

– Здравствуйте – поздоровался Коля.

– Понятно, – сказала Вероника, мама Лизы, и закрыла окно, не обращая внимания на приветствие Коли. Или, может, она не услышала, но у неё было такое лицо, будто давно знает мальчика-подростка по имени Николай и терпеть его не может.

Лиза закрыла калитку и позвала рукой Колю:

– Не будешь против, если ещё кое-куда со мной сходишь?

– Не буду.

– Отлично, – она помолчала и добавила: – А ты знаешь дядю Ваню?

«Это последнее, что мне хочется знать.» Они пошли средним шагом по улице, свернули за угол и прошли ещё пару домов. Коля хотел уйти на приличное расстояние от дома, в котором жила мама Лизы. Думалось, что она сверлит взглядом его спину и держит палец на курке. Он оглянулся. Какие-то низкорослые деревья, крыша и зелёная верхушка знакомой черёмухи. Он повернул голову на Лизу и ответил на вопрос, заданный три минуты назад:

– Не знаю его.

– А-а? А, ты про дядю Ваню. Ну, если коротко, мы у него часто покупаем ежевику. Она у него вкусная.

Оставшиеся путь они шли в тишине. Лизе либо нечего рассказать, либо понимала, что её болтовня раздражает и пожалела Колю. Он казался ей немного странным, стеснительным или настолько задумчивым, что его мысли целиком и полностью отрывали его от реальности, может быть, он был асоциальным или социофобом. Но он точно был странным. Последняя теория гласила, что он отстаёт в развитии в каком-то плане, хотя ничего дурковатого в его поведении Лиза не заметила.

– Ты отстаёшь в развитии? Скажи, только честно.

– Что?! С чего ты взяла?

– Ну, просто, ты какой-то… не такой. Что-то в тебе не так.

– Даже если во мне что-то не так, не значит, что я отсталый, – Коля предполагал, что дело до такого дойдёт. Но что-то ей рассказывать о себе он не хотел.

– Поняла, молчу, – она замолчала на минутку. – Тогда почему ты такой замкнутый? – всё-таки она смогла подобрать более-менее подходящее слово.

Коля смутился, и Лиза это заметила. Она внимательно смотрела ему прямо в глаза и ждала ответа. Может, он не хотел рассказывать, но не мог не рассказать. Хотя бы Лизе, которую он знает где-то час. Семь лет ненавидеть всем сердцем одного человека, который уже давно умер и поплатился, при этом ненависть чувствуют другие – всё это утомительно, и никогда не хватает сил простить одного и перестать ненавидеть всех, даже сестру. Он решился:

– Когда мне было…, вроде, семь, я ехал в машине поздно вечером с родителями и сестрой… её зовут Таня… – после этого Лиза начинала понимать к чему всё идёт. Коля говорил сбивчиво, заикался на словах, особенно на «умер», упоминал некоторые детали, как будто эта трагедия произошла только что. Существенных деталей всего две: кровь с маминой губы и фраза патологоанатома: «Он умер в момент удара.» Коля чувствовал, как боль в душе обостряется, выходит наружу, ненависть слегка спадает, (только слегка), но и появляется какое-то облегчение. Когда он всё это рассказывал психологу, перед ним на стуле сидела каменная статуя, не чувствующая, не живая. Боль, наоборот, усилилась.

Лиза слушала, кивала, а в конце сказал:

– Прости, что заставила это всё вспомнить. Больно, наверно, об этом думать.

Коля поднял покрасневшие глаза.

– Да, больно.

Но он был благодарен Лизе за то, что выслушала, но ничего не сказал, а предложил идти дальше. Они пошли. По дороге Коля попросил Лизу никому не рассказывать, что она слышала, и та дала обещание. Больше они не говорили.

Прошло полчаса с того разговора, и они дошли до дяди Вани, фамилия у которого Комаров. Лиза совсем чуть-чуть про него знала: где-то десять лет назад у него умерла мать, а он с ней жил здесь под одной крышей. По крайней мере он сам так ей рассказывал. «И почему все кругом мрут?»

– Дядь Вань, дядь Вань, это Лиза. Где вы?

Шаркающей хромой походкой дядя Ваня вышел из-за угла, поприветствовал обоих гостей, взял ведро и положил лежащие в ведре деньги в карман клетчатой рубахи и скрылся за деревцами облепихи. Через десять минут немого молчания дядя Ваня пришёл с полным ведром ежевики и вернул часть денег, которые ему дала Лиза.

– Берите, детки, мороженого себе купите. А ягода нынче большая да сладкая, как мёд, – дядя Ваня широко улыбнулся. Лиза почувствовала запах из его рта и попыталась не скривить лицо.

– Спасибо, – они сказали в один голос, попрощались и пошли обратно.

На этот раз они шли довольно быстро, сами не зная почему. Оба, не договариваясь, шли в ногу, всё также не говоря ни слова, и ведро в руке Коли опасно болталось. Пришлось убавить скорость, когда ежевичная горка развалилась, и полдюжины ягод выпали. По дороге они зашли в магазинчик «Утро», купили мороженого на деньги, которые вернул дядя Ваня. Коля лизал ванильное, а Лиза – шоколадное, и не лизала, а кусала, и её рот окружал ободок шоколада. В скором времени они стояли в тени большого дерева черёмухи около дома Лизы. Коля передал ведро в руки девочки.

– Сможешь завтра выйти? В полдень или вечером? Утром мне… у меня, короче, дела, – Лиза смотрела в глаза Коле, и в них читалось желание услышать «смогу». Коля не хотел её расстраивать, но и сближаться с ней, стать друзьями, ни к чему, по крайней мере он так считал, что ни к чему. Как бы там не было, они уже друзья. Если это перерастёт в что-то большее, то становилось как-то не по себе, что-то в этом большем казалось жутким, неприятным, возникало ощущение большой ответственности. Вот это точно ни к чему. «Если она так хочет завтра погулять, то почему бы и нет.»

– Смогу, – на её лице расцвела улыбка. Кроткая и приятная.

– Хорошо. А когда конкретно ты сможешь?

– Мне без разницы. Могу подойти в час.

– Может, лучше созвониться. Скажи свой номер, – она достала сенсорный телефон и открыла «Контакты». Коля бы тоже мог с собой носить мобильник, но у него в прямом смысле был только мобильник с пластиковыми кнопками, и гулять с такой техникой опасно – засмеют, если узнают. Он как раз сейчас копил на какую-нибудь более-менее приличную модель сенсорного телефона, чтобы не было стыдно хотя бы выходить с ним на улицу. Прогресс с накоплением был, (каждый месяц Таня давала ему деньги на карманные расходы, и всё до копеечки шло в копилку), но было бы неплохо, если бы кошелёк пополнялся быстрее. Коля сказал номер, а номер Лизы притворился, что запомнил.

– Неплохая у тебя память. Ну, тогда до завтра, – Лиза подала ему свободную руку.

– Пока, – Коля слегка пожал её, и его новая подруга исчезла за калиткой, а сам он медленно куда-то побрёл. Он примерно понимал, как вернуться домой, но не хотел. Хотел просто идти и идти в неизвестном направлении.

* * *

В полу-сознании София слышит шаги с соседней комнаты. «Нет! Опять здесь. Пожалуйста, оставь меня в покое.» Человек вставляет ключ в замочную скважину, крутит, происходит щелчок, и его высокая тень падает на забрызганное кровью тело Софии. От её рук остались шестисантиметровые обрубки, на концах которых образовались чёрные струпья, старательно поджаренные горелкой. Пахло горелым мясом так, что голова начинала кружиться. А ещё свиньями.

–Ну-у-у, как ты себя чувствуешь? Я был готов пойти на спор, что ты сдохнешь, когда я вернусь, но… – он мерзко хихикнул. – Ты меня удивила, а поэтому я сделал для тебя ещё один подарок.

София не была ни к чему привязана и, если бы не её состояние, она спокойно могла бы встать и уйти. «Так просто. Только и всего. Но я уже отсюда никогда не уйду.» Она бы с радостью заснула и не проснулась, но боль, не слишком сильная, чтобы потерять сознание от шока, и не слишком слабая, чтобы не обращать на неё внимание, мешала ей это сделать. Крик бы мог помочь притупить боль, но надорванные голосовые связки уже выжали из себя всё. А ещё она чувствовала, как кровь из левой руки прорывается сквозь корку и капает на пол. «Это всё из-за кости…» Иногда ненароком, когда София хотела хоть немного пошевелиться, упор делался на оголённую кость, торчащую из левой руки, та давила на артерию и кровь выходила из-под слоя обугленной ткани, на которую слетались трупные мухи и откладывали личинки.

– Так, слушай про мой подарок – ты отказываешься от своей ноги, а я дам тебе выбор: я могу лишить тебя страданий этой монтировкой, – София не видела, но прекрасно слышала, как её мучитель прислоняет к стене изогнутый железный прут. – Либо я тебя уношу на улицу и кое-где оставляю. Во втором случае, если что, у тебя есть небольшой шанс выжить. Подумай, хорошо?

София не ответила, но слышала, как изверг готовит инструменты, и среди них было что-то тяжёлое.

– Ножовкой быстро не управишься, поэтому я предпочёл взять нож для мяса. Знаешь, такие большие и тяжёлые, ещё с дыркой, чтобы было удобно вешать. Им будет быстрее, – он замолчал, будто придумывал, что сказать. София не двигалась, только её узкая грудь с хрипом впускала и выпускала затхлый воздух. Мучитель продолжил: – Признаюсь, ты мне уже порядком надоела, поэтому именно такой подарок я предлагаю. Ты достаточно взрослая, умеешь контролировать себя – и это скучно. Нужен кто-нибудь помладше, – он подошёл и встал в метре от Софии. – Ну так, ты выбрала?

София слушала это и понимала, что через минуту её не станет. «Я этого, конечно, не увижу, но очень хотелось бы, как ты понимаешь, что полиция близко, и ты кидаешь себе на шею петлю и висишь, кряхтя пытаясь глотнуть воздуха. Я бы еще облила тебя бензином и подожгла, но не суждено, к сожалению.»

– Я бы… засунула этот молот тебе в ж***, тупой ты г*****!

– Э-э-э-эх, ладно. Придётся выбирать мне… – он это сказал, поднимая кувалду над головой, насколько это возможно с таким низким потолком. По его виду можно сказать, что в самом деле огорчился.

София думала, что эти четыре килограмма железа придутся на её голову, но ощутила их на своей коленной чашечке. Нога выгнулась в другую сторону, и боль взорвалась. Потом ещё один взмах, и последним звуком, который девушка услышала был хруст, похожий на тот, когда ломается ветка. Вторым эпицентром боли стало бедро.

«Сдохла, с***.» По бездыханному телу Софии прошёлся яростный град ударов кувалдой, звук сломанной кости повторился раз двадцать, потом утих. «Тогда придётся тебя сегодня перекрутить. У-ух, задала ты мне задания на сегодня.»

Он от усталости пыхтел и смотрел прямо в лицо Софии. Оно при жизни было бледное, но сейчас оно было мертвецки-белое, хотя, возможно, в этом помогла пудра. Кровь из её левого обрубка перестала течь толчками, сейчас она по притяжению Земли текла вниз. «Как же раздражает твоя высокомерная рожа. Поправим?» Не дождавшись ответа, он со всей силы внёс кувалдой ей по голове. Кровь брызнула ему на лицо.

* * *

Вчера Коля, когда он вернулся, был в таком равнодушном ко всему состоянии, хотя, правильнее сказать, безэмоциональном, потому что в нём никаких чувств не осталось, они высказались, а память, откуда брала свои корни многолетняя ненависть, стёрлась. Душа, казалось, стала чистым белым листом, в отличие от предыдущего листа, тлеющего над свечой трагедии, и который был пропитан солёностью слёз, края измяты болью, тупой, давящей на грудь болью. Как бы он не отрицал закон равновесия, теперь хотелось верить, что если один конец весов наклониться в сторону зла, то обязательно другой конец вернётся в сторону добра. «А лучше она вообще никуда не наклонялась. Пусть, что ничего хорошего не будет, главное – не будет ничего плохого.»

Также Коля помирился с Таней: дождался её возращения, подошёл, когда она разувалась на пороге и отчеканил извинение. Таня тоже извинилась… за компанию, хотя не считала себя настолько виноватой, чтобы того стоили извинения, – «зуб за зуб» – как раньше говорил раньше её брат, а потом вручила ему холодную вторую банку колы, пролежавшую со вчерашнего дня в холодильнике. Коля взял, поблагодарил, но открывать не стал, только ушёл в свою комнату (не закрылся), поставил банку на пол рядом с кроватью и уснул. Таня звала его ужинать, но, когда зашла ему в комнату (она очень удивилась, что смогла это сделать), после удивилась ещё больше – только восьмой час, а он уже спит. Таня всегда полагала, что он засыпает каждый раз в два-три часа ночи, что в принципе было ложью – Коля ложился, примерно, в одиннадцать, теперь её предположения испарились, как капли дождя в пустыне. Ещё он показался ей немного не таким, каким был до этого вечера, он был спокойным и, может быть, немного эмпатичным, но язык всё равно так не поворачивался. «У него переходный возраст. Завтра он опять станет прежним. Но мне больше нравится такой, какой он сейчас.»

Сегодня было воскресенье, выходной день, идти в девять утра на молочный комбинат не было необходимости. Поэтому Таня решила испечь блины. На аппетитный треск масла в сковородке пришёл потирающий глаза спросонья Коля, он чуял жареный сахарный запах и глотал слюну.

– С добрым утром. Что делаешь? – вопрос оказался риторическим, когда Коля увидел тарелку блинов, сложенных треугольниками, на столе рядом с плитой. Его голос с утра звучал немного с басом и хрипло, но приветливо и, к удивлению Тани, приятным. «Его будто подменили. Ночью моего настоящего брата забрали инопланетяне и оставили фальшивку.»

– Есть будешь? – Таня хотела, чтобы вопрос звучал естественно, без нотки сомнения. Но махинация оборвалась в быстром взгляде. Она поняла это только самой для себя, Коля уже скрылся за дверью и с порога ванной крикнул:

– Конечно, спрашиваешь.

«Точно. Подменили.»

Когда он вернулся, всё было на столе. Большая тарелка блинчиков слегка дымилась в центре, рядом с ней нераскрытый жёлто-синий цилиндрической формы пластик с надписью «Сметана» и стеклянная чаша с земляничным вареньем. И всё это на голубой с синими цветами скатерти. «Празднично. В честь того, что мой брат перестал быть идиотом! Гип-гип-…» Таня чуть не сказала это вслух. Они принялись за завтрак. Коля уплетал блины так, будто не ел неделю и всё время смотрел на эту тарелку, как на недосягаемую вещь. Таня изредка посматривала на него, особенно на веснушчатый нос и русую шапку волос. Эти два атрибута его внешности бросались в глаза в первую очередь. «Почему изменился? Что ты скрываешь?» Коля поднял глаза на неё. Таня подумала, что он услышал её мысль, и сейчас готов ответить. Но сказал только это:

– Я после обеда иду гулять, чтобы ты знала.

– Куда? И с кем?

Коля не мог в это поверить, но опять эти «тупые» вопросы его злили. Хотя стоило ожидать, что они будут. Только-только у него было только хорошее настроение, и вот оно опять пробивает дно.

– С другом. Конкретно не знаю куда.

– Не может быть. Ты подружился? – Таня поняла, что это плодородная почва для новой ссоры, но только после того, как сказала.

– Да, подружился.

– С кем, если не секрет? – «у человека должны быть железные нервы, чтобы с моим братом дружить.»

– Ни с кем. Спасибо, – стул заскрипел под ним, он встал и вышел из комнаты. И вышел, вероятнее всего, не из-за полного живота, а, чтобы не продолжать разговор. Не хотелось ничего рассказывать сестре просто, потому что не хотелось отвечать на одни и те же вопросы. Чем больше Коля отвечал, тем больше у него спрашивали. «Лучше уйти к себе, в хоромы, и не выходить, не встречаться с ней. Боже, как мне это надоело! Хотя обратиться к Богу по такому смешному поводу – это, наверное, богохульство.» Он просидел до назначенного времени в своей комнате без обеда, потом ему позвонила Лиза. Они договорились о месте встречи, Коля сохранил её номер в телефоне, оделся по погоде, а она была пасмурная, и ушёл из дома. Таня сидела в своей комнате и занималась своими делами, так что они не виделись.

Было без десяти два часа дня, когда Коля подошёл к магазину, где он с Лизой вчера покупал мороженое. Ветер дул с запада, принёс с Атлантического океана облака, которые куполом висели над головами сельчан и дачников Заречного. Иногда покапывал мелкий холодный дождик, но через две-три минуты прекращался. Стукнуло два – за поворотом показалась Лиза. Собранные в хвост волосы трепетали по ветру, а без прямых лучей солнца её лицо выглядело бледнее, чем вчера. Она улыбнулась.

– Привет! Как жизнь?

– Привет. Вроде норм.

– Что значит «вроде норм»? Именно сегодня всё должно быть радостно. Знаешь куда мы пойдём?

Коля услышал, как Лиза хихикнула. Такой короткий смешок, слегка обидный. Он попробовал не придавать этому значения, но ощутил жар на лице – покраснел. «Надо перевести тему. Надо перевести тему. Надо…».

– Кхм… извини. Сегодня я заведённая, как пружина, потому не всегда могу думать прежде, чем сказать. Ну да ладно! Пошли! – она похлопала по плечу своего нового друга. «А он красивый. Милый такой с веснушками.»

– Ничего, наверное. А что мы там делать будем? – «и почему вопрос звучит так по-детски.» Для себя он казался младше своих тринадцати лет и это при условии, что первого августа ему будет четырнадцать. «О чём вообще можно поговорить с ней? Что интересует девочек, а, простите, д-е-в-у-ш-е-к, её типа?»

– Поиграем.

– Во что? – у Коли появились опасения. «Что, если… Нет, нельзя, неправильно!»

– В прятки, например. Там много мест, где можно спрятаться… и не выбраться, – последние слова Лиза сказала «загробным» голосом, а, точнее, хрипящим, писклявым и мало похожим на загробный. Но, тем не менее, Лиза посмеялась. Коля тоже посмеялся, но не видел ничего смешного.

– Пошли.

* * *

Капал противный мелкий дождь, уже не переставая. Наоборот, медленным темпом он усиливался. Капли заметно добавили в объёме, а мокрые точки на песку увеличивались в количестве. Ветер тоже не сдавал позиций, только укреплял.

– Погода, очевидно, портиться. Но маленький Коленька не боится воды с неба, так? Верно ведь? – она легонько, в одну сотую своей и без того невеликой силы, толкнула локтем Коле в живот так, чтобы он почувствовал щекотку. Коля не почувствовал никакой щекотки, только отпрянул и попросил перестать.

– Ну а теперь… ты водишь. Считай до тридцати и ищи. За границы пляжа не выходим. Понял? – Лиза прищурила правый глаз на слове «понял».

– Понял, понял, – «не думал, что она всерьёз говорила про прятки. Ну ладно, раз вышел с ней гулять…» Коля закрыл ладонями глаза и начал считать. Он слышал, как Лиза отбежала за его спину, а потом потревожила кусты. И где-то притихла. На двадцати семи Коля уже открыл глаза и осматривался. Он прекрасно видел лизины следы на песке, уходящие прямо туда, куда ему сначала подсказал звук. Кусты были слегка взъерошены. «Ну, это будет легко.» Поэтому он решил поддаться, пошёл в противоположную сторону от Лизы, поворошил там листву, потом подошёл к реке, поискал плоский камень, чтобы сделать блинчик. Нашёл, запульнул, получилось только два, на третьем камень ровно вошёл под воду с зловещим «бульк», ко дну. Коля поплёлся ближе к месту, куда спряталась Лиза. Для вида крикнул:

– Да где же ты? Никогда я тебя не найду, – звучало далеко не естественно, для полной драматизации не хватало слёз. Коля всё давно выплакал в своё время. «Мамина кровь течёт по маминому лицу.» Наконец, он подошёл к тому месту, где пряталась Лиза. Листья, листья, коричневые сучки, тёмные прожилки и больше ничего. Коля зашёл внутрь. Куст был мягким, легко ломался и создавал ощущение, что это просто высокая трава. Промятые ветви указывали путь, куда пошла Лиза. А пошла она… Коля вышел из куста больше никаких подсказок не было. Лиза будто в прямом смысле испарилась. На солнце? Из-за серых складок туч выглянули улыбающиеся солнечные лучики. «Или её похитили, как Софию.» Краем уха Коля слышит шорох из-за двух деревьев-соседей, растущие из одного корня или сплетений двух корней, похож на шорох травы, когда по ней идёшь. Расстояние – метров двадцать. «Она сказала, что прятаться ТОЛЬКО на территории пляжа. А могла ли она нарушить своё же правило? Наверно…» Коля начал красться к источнику звука, медленно и осторожно. «…могла бы.» Он старался переступать как можно шире, чтобы меньше беспокоить подсушенную летним солнцем траву, но потом перешёл на небольшую полоску песка, шагать по которой было почти не слышно (эта полоска и служила границей пляжа, сейчас они оба её нарушили). Если Лиза прячется там, надо подкрасться и… напугать. Хотя бы постараться. Для Коли в этом и был весь смысл игры. Он был уверен, что Лиза попросит его снова поискать её, как только в своем укрытии от волнения захихикает или ещё каким-нибудь глупым образом выдаст себя. И Коля согласиться, это будет для него второй попыткой напугать её, и как только он воспользуется своим шансом… за обнимающимися шершавыми стволами никого не было. Издалека ещё можно было предположить, что здесь можно как-то согнуться, лечь на землю и видно не будет, но теперь понятно, что это невозможно. Даже трёхлетний ребёнок смог бы здесь с трудом засесть.

Дальше виднелись сумерки леса, лишь местами в глубине проглядывались солнечные пятна, как островки в бескрайнем море. И по этому морю проносится далёкий, визгливый женский крик о помощи, до смешного жалкий и настолько высокий, что он больше походил на девчачий. «Помоги, …» И показалось, что предложение не закончилось, после «помоги» должно было прозвучать ещё что-то, чьё-то имя, но жертве насильно заткнули рот.

(Платок с хлороформом)

Только одной девочке мог принадлежать этот крик – Лизе. «Она там. В глубине. Он нашёл её. Тот, который похитил Софию. Почему именно сейчас и именно её?» Коля стоял в оцепенении и смотрел в тушу леса. Он чувствовал, как в груди всё замерло и напряглось, дышать стало трудновато. Случай с Софией напугал его далеко не так, как с Лизой. «Всего два дня. Два дня назад пропала София, и теперь он похитил Лизу. Никто так быстро не расправлялся с людьми, даже самые отбитые от понятия моральных или хотя бы со своими причудами нормальных. Таких попросту нет.» Его страх равнялся ужасу, а как сейчас страшно Лизе, если она ещё жива. Голову била мысль: «Он так близко… но Лиза к нему ещё ближе…» Коля подошёл к окраине леса. В начале он проходимый, из-за недостатка света трава была здесь не слишком высокой и частично выедалась коровами. Кроны деревьев качались, как старые маятники часов. Недружелюбно. Просвистел ветер, и что-то промеж ветвей двинулось. Сгусток чего-то тёмного бесшумно и плавно сдвинулось, а когда оно вышло на световой «остров», Коле показалось, что вдалеке, сквозь ветки и листья, он видит высокого человека, метр девяносто пять – не меньше. Человек смотрел прямо в глаза мальчику, но его собственные были прикрыты тенью из-за густых бровей. «Это он. Тот, кто забрал Софию и собирается сделать то же самое с Лизой.» Похититель стоял слегка согнуто, будто что-то или кого-то тащил волоком по земле. «Лиза!» Он двинулся вглубь леса и Коля убедился, что незнакомец что-то держал в руках.

– Стой! – Коля побежал за ним и прекрасно понимал, что это благородно, но не благоразумно. Страх никуда не исчез, но с пониманием, что Коля движется, возможно, прямо к логову маньяка, он усилился. Спустя полминуты Коля оказался в этом светлом пятнышке, где стоял похититель. Сейчас его уже не было. Остались следы, будто кого-то, понятно кого, тащили по земле, и они уводили дальше во тьму леса, куда Коля точно идти не собирался. Сзади послышались тихие шаги и что-то похожее на каркающий смех. Коля, не оборачиваясь, побежал обратно со всех оставшихся сил, пару раз столкнулся с деревом, а перед самым выходом споткнулся о торчащий корень дуба и поцарапал скулу. Но старался не сбавлять скорости и на четвереньках вышел на свет. Он посмотрел назад. Человек снова стоял на том месте, где был прежде, и где Коля видел его до этого. На этот раз он ничего не держал, руки висели плетью. Но тут он кинулся бежать в сторону Коли. Мальчик вскочил на ноги и побежал в посёлок без оглядки. Он, естественно, не мог знать насколько быстр в беге преследователь, но если предположить, что он бежит по скользкой от дождя траве быстрее Коли, то… «мне конец.» Эта мысль только добавила адреналина в кровь, и Коля побежал быстрее, через метров пятьдесят начал скользить и не успевать перебирать ноги. Он добежал до какого-то шаткого забора у заброшенного участка и посмотрел назад в ожидании, что вот-вот его схватят за горло толстые руки и сожмут с такой силой, что из Коли выйдет вся жидкость. И он оставит на Земле Таню, совсем одну без родной крови, и встретится с родителями где-нибудь там, куда попадают после смерти люди. Или же он просто будет падать во тьме. Но ни первого, ни второго не произошло – Коля стоял абсолютно один, прекрасно видел окраину леса, откуда сломя голову рванул три минуты назад. Преследователя нигде не было. «Он напугал, чтобы я не вмешивался. Не вмешивался в его, неодобряемые обществом, дела. А что я должен был сделать? Бежать и спасать? Рискуя своей шкурой? Если после смерти и существует ад, то я попаду минимум в пятый котёл или шестой.» Коля отдышался, ещё раз посмотрел на стену потемневшего леса из-за пришедших с юго-запада туч и поторопился вернуться домой, рассказать Тане, что случилось. Она скажет, что делать. Она совершеннолетняя, а значит всегда знает и будет знать, что делать (Коля на подсознательном уровне был убеждён, что Таня всегда знает, что делать, и сам не знал почему. Да, как только Коля вернётся, расскажет вкратце, что было, может быть, схлопочет из-за того, что нарушил наказ Тани не ходить на речку, потом они пойдут к участковому и дадут показания. Таня в этом случае вполне чётко знала, что делать, но далеко не всегда знала, что делать во всех случаях жизни. И скоро она это поймёт).

От мысли, что сейчас делается с Лизой там, в лесу или уже в убежище этого больного психопата, как он её пытает, потом убивает, вешает на крыльце, как стиранную одежду, своего ветхого жилища, Колю передёрнуло. Он побежал. «Чем быстрее всё случится здесь, тем вероятнее, что ничего особенно плохого не случится там.» Появились первые жилые дома, а с правой стороны в отдалении у обочины низкорослых осин стоял дом дяди Вани…

* * *

– Где именно ты его видел? – участковый, Виктор Игоревич, смотрел прямо в лицо Коле и вытащил из его рта за всё время допроса время происшествия и очень краткое описание внешности похитителя. И всё равно такое описание было неудовлетворительным: «Он тёмный и высокий.»

– Где-то в той стороне, – Коля указал слегка дрожащей рукой в лес, казалось в случайную сторону. Солнце закатывалось за горизонт, как мячик по склону холма, лес стал ещё темнее, а Коля плоховато запомнил место, где видел ЕГО – это достаточно усложняло задачу «конкретизировать место происшествия». Ещё в полицейском участке его попросили показать место, где они играли, а именно, где он видел похитителя, Коле не хотелось возвращаться, но выбора у него не было. А по пути начинались сумерки, и Коле казалось, что некоторых деревьев и пней в этом месте днём не было. «Надо было или раньше или позже остановится. Но лес-то тот, и солнце вставало справа о меня, а сейчас заходит слева – значит это случилось где-то здесь.»

Участковый глянул по направлению руки Коли. «Этот мальчик показал таким жестом, будто сам не имеет ни малейшего понятия, где украли девочку и куда её унесли.» Затем протёр глаза и вздохнул.

– Хорошо. Коля, может, ты вспомнил что-то ещё из внешности человека, который похитил твою подругу? Может, в какую одежду он был одет или необычная походка, что-нибудь отличительное от обычных людей? – Виктор Игоревич постарался улыбнуться, но вспомнил, что разговаривает с тринадцатилетним пацаном, а не с пятилеткой, друг которого, такой же сопляк, ушёл за руку с незнакомым человеком, когда они играли на детской площадке. Это в самом деле было, давно, ещё до того, как его перевели работать в Заречном. Виктору Игоревичу пришлось конфетками и игрушками разговорить ту малышку, которая, казалось, даже чуть-чуть не скучала по своему другу. «Это был мальчик, лет пяти-шести. Они играли вдвоём на детской площадке и следила за ними мать девочки. Она сказала своей дочке, что пойдёт ненадолго в магазин и скоро вернётся. Ушла. Со слов девочки, подходит дяденька в плаще, с седеющей бородкой, и приглашает их пойти в гости. Говорит, что у него есть двое котят, и он хочет подарить их им. Девочка, на своё благо, отказывается, а вот мальчик думает. Дяденька обещает подарить мальчику двух котят, а его подружке ничего не достанется, потому что она боится. Мальчик соглашается, его берут за руку и уводят. Больше не видели ни дяденьку, ни мальчика. Когда мать вернулась, девочка ей всё рассказала, и женщина написала заявление в полицию. Следствие шло недолго, девочка ничего не сказала более того, что дяденька был в плаще и с «белой, как у Деда Мороза» бородой. Мальчика признали без вести пропавшим. И до сих пор никто не знает, где он.»

Коля посмотрел через плечо на замолчавшего участкового. Тот о чём-то задумался, может быть, что-то вспомнил – его лицо выдало печаль. «У НЕГО были большие брови, из-за них не видно глаз, когда свет падает на НЕГО сверху.» Таня стояла сзади переминалась с ноги на ногу, рядом с помощником участкового. Она смотрела на Колю с сочувствием и с желанием, чтобы он ещё что-нибудь вспомнил. В обычных ситуациях, когда Коля что-то скрывает, она шантажирует его убавкой карманных денег и, если он сознаётся, то секрет всегда оказывается почти невинным, а если продолжает молчать – от него ничего больше не добьёшься. Помощник участкового, нахмурившись, смотрел в сторону, куда указал Коля. Смотрел так, будто вот-вот найдёт ответ на загадку, самостоятельно раскроет дело – и для этого только всмотревшись в тёмную прорезь между деревьями.

– Нет. Больше я ничего не смог разглядеть, – Коля услышал ещё один тяжёлый вдох участкового. Но этот звучал обречённо и говорил, что «мы никогда её не найдем, даже не стоит пытаться.» Но Виктор Игоревич напоследок сказал:

– Завтра начнём поиски. Обойдём с собаками ближайший участок леса и привлечём следователя… – он продолжал что-то говорить, но Коля не слушал. «Завтра она может уже быть мертва. Надо искать сейчас!»

– А, вдруг, она не доживёт до завтра? Надо искать прямо сейчас. Завтра её может уже не быть в… – Таня осекла Колю с выводами:

– Успокойся, всё будет хорошо. Я тебе обещаю, вы ещё с ней встретитесь.

«… вы ещё с ней встретитесь.»

– А если нет? – Коля посмотрел на Виктора Игоревича.

«Если – нет, то… я без понятия, что дальше ты будешь делать, юноша.»

– Тебе пора отдохнуть. Слишком много ты пережил за один день. Если будут новости, я обязательно сообщу, – участковый слабо улыбнулся и отвернулся к помощнику. «Его не волнует, что её нет. Никого не волнует!»

Коля вздрогнул, когда его обняла Таня. Её теплая рука на плече давала до жалости маленькую надежду. А когда она позвала идти домой и перестала обнимать – кроме пустоты внутри ничего не было. И ещё желание искать. Коля мог прямо сейчас развернуться и уйти в лес на поиски – он хотел это сделать. Сделать не столько ради Лизы, сколько ради себя. Мама с папой оставили его одного – умерли прямо на глазах, теперь также подло с ним поступает Лиза… А он разворачивается к ней спиной, когда он вполне себе может её найти… Потому что всем всё равно… На неё… На него.

«Почему жизнь хочет снова кого-то у меня отобрать?»

* * *

«Почему жизнь хочет снова кого-то у меня отобрать? Может ей лучше вместо кого-то предложить себя? Она этого хочет? Да, она ждёт, когда я пойму, что от меня хотят. Что ж… я всё понял, хотя должен был ещё семь лет назад…»

Коля пересмотрел все вещи в рюкзаке: фонарик, запасная к нему батарейка, верёвка, спички и бумага для костра на всякий случай, два ножа, один за пояс, другой в потайной карман рюкзака.

«… это я должен был умереть тогда в машине, тогда мама и папа были бы живы. И тогда было бы всё хорошо…»

Коля почувствовал в глазах накопившиеся слёзы. Он нащупал в кармане бумажку, на которой начиркал послание Тане, что если всё-таки пропадёт, то хотя бы будут знать, где искать. Но положить или не положить ей на на прикроватный столик он не мог решиться: гордость и осторожность не могли поделить первое место в списке приоритетов. В конце концов он просто кинул её себе на кровать, выбрав нечто среднее.

«… но я слишком испугался и хотел жить. Они пожертвовали собой ради меня, потому что не боялись.»

Он застегнул и повесил рюкзак за спину. Нащупал рукой рукоятку ножа на ремне. Погладил.

«… я исправлюсь. Либо найду Лизу и вернусь с ней, либо… умру сам, как и должно было случиться семь лет назад.»

Таня спала – дверь её спальни была открыта, и оттуда доносилось её беспокойное сопение. Ей снилось, как она бежит по темноте, а за ней кто-то гонится. Она не видела кто или что её преследует, она из последних сил бежала, иногда падала, потом снова бежала. Но знала, что её настигают… Она перевернулась на другой бок, под нею заскрипели пружины. Коля замер. Снова тишина, только далёкий лай собаки, тикание часов из кухни и сбивчивое дыхание. «Когда я ЕГО найду, я постараюсь сделать так, чтобы он поплатился за то, что сделал. ОН будет…» На чердаке прошуршала мышь, но внизу послышалось, будто пробежал бизон. Колени задрожали. Укол волнения и страха вонзился в сердце. «Она мертва… НЕТ! НЕТ! НЕТ! Жива, ЖИВА!»

Коля медленно закрыл дверь, просеменил до входной двери, обулся, потом медленно и аккуратно, будто взламывает сейф, крутил по часовой стрелке колёсико врезного замка, щелчок, и раздался тихий, противный скрип незакреплённой доски в полу. Он замер. На чердаке опять прошуршала своими маленькими когтями по дереву мышь, но в другом конце дома. Коля вышел на крыльцо, закрыл дверь, опять щелчок – ригели замка вошли в свои отверстия. Появилось ощущение, что Таня проснулась, Коля метнулся по мокрой тропе от вечернего ливня, который сиганул с неба как раз в тот момент, как они вернулись с места преступления, но длился не более пяти минут. Залитая асфальтом дорога в Заречном была только одна, въездная, остальные, грунтовые с увесистой долей земли, превратились в кашу, а в ямках холодно сверкали лужи. Коля пошёл тем же путём на реку, что ходил до этого и один и с Лизой и этим же путём он возвращался без неё – пешком всегда занимает почти сорок минут, кроме последнего случая, тогда он добежал минут за двадцать. «Что может с ней случиться за сорок минут? А за двадцать? Чёрт, всё что угодно!» Он ускорил шаг.

Знакомые кусты, пляж, два древесных ствола, растущих из одного корня. Он здесь. На том самом месте, где исчезла Лиза. Выходит, он дал ложные показания участковому, и Лизу будут искать не там. «Плевать! Главное, пусть и не с первой попытки, я вернулся сюда.» Коля слышал таинственный, ночной шум реки, а потом плюх, будто туда кто-то что-то скинул. Будто ОН сплавил по реке труп Лизы. Коля, оставаясь в тени кустов, прокрался к пляжу, ожидал увидеть большую чёрную фигуру по колено в воде с огромным тесаком в руке, которая провожала взглядом маленькое окровавленное тело, но ничего из этого ни явилось, ни даже почудилось. «Может, просто чайка ловит рыбу?»

Коля прошёлся вдоль пляжа, смотрел вокруг себя, и отовсюду, казалось, на него смотрят. Отовсюду за ним наблюдает ОН. Перебирает в руках подготовленную петлю, а на ЕГО ремне поблёскивает лезвие ножа длиной с предплечье. Ждёт подходящего момента, чтобы… Коля вернулся к тому месту, откуда вышел. Подошёл к дереву с двумя стволами, оглянулся назад. Порыв ветра сломал и сбросил с верхушки тополя полутораметровую ветвь, та с треском врезалась в землю. Десяток листьев опали с лохматого ствола, похожего на огромное пугало. Коля смотрел на место, откуда отвалилась ветвь и начал спиной отступать к лесу. Левая нога запуталась в вязкой полусухой траве, затем вылезший из земли корень дерева не дал найти хорошую точку опоры правой, и Коля повалился на спину. Между лопаток ступила тупая боль, хрящевые диски между позвонков хрустнули. Воздух со сбитым стоном вышел из лёгких. Страх, стоявший холодным колом в горле, скатился в живот. Сердце учащённо билось, давило на трахею. Растянутое сухожилие болело при движении. Но несмотря на это Коля поднялся и облокотился на один из стволов разветвлённого дерева, присел и начал массировать лодыжку – больновато, но приятные повторяющиеся движения смягчали боль. И боязнь постепенно начала отступать.

Шорох… Где-то сзади… За спиной… Примерно, в пяти шагах…

«Вот ОН. Это точно Он.» Сердце в этот момент выпрыгнуло бы, если бы могло.

Коля обернулся, но отсутствие хоть какого-нибудь света не давало разглядеть предмет и в шаге от себя. Темнота непроглядным куполом окружала его, не давала выйти, но зайти в него мог кто угодно. В том числе и тот, кто шуршал стеблями травы. «Если только это не был я сам.» Коля направил фонарь в сторону, откуда, как ему показалось, исходил звук. Дрожащий кружок света прошёлся по колючей осоке, по тёмно-зелёной листве непонятных деревьев. Тени, силуэты, крик чаек. Над головой Коли беззвучно прохлопала крыльями летучая мышь, Коля её не заметил, но наверняка она бы заставила его передумать искать Лизу. «Насколько это тупо: идти в лес ночью с одним фонариком и ножичком, зная, что здесь бродит маньяк-психопат, похищающий людей. Но один из этих людей оказался тем, кому можно доверять и поведать секрет (что я успешно уже сделал), поэтому всё, наверное, оправдано.» Как бы сейчас хотелось либо фонарь помощнее, либо тепловизор, но ничего подобного не было и в перспективе приобрести. Коля со всей силы сжимал нож на ремне, пытаясь успокоиться. Он понимал, что в данной ситуации у него не будет выхода, кроме как достать его и применить. Но нож, наоборот, только нагонял тревогу, и отпустить его могло бы быть последней глупой идеей. Только его хватка на рукоятке ослабнет – что-то произойдёт, что-то плохое, необратимое. «Необратимое, как смерть.» Ещё несколько минут Коля озирался по сторонам, светил фонариком во все стороны, мозг придумывал несуществующие звуки хлюпанья, шороха, шагов, зевков, дыхания. Кровь, как на американских горках, каталась по телу, разбрасывала адреналин во всевозможные углы, давая возможность рвануть молнией обратно в деревню, домой. Но последний барьер чувства или вины, или долга не позволял отступать. Столько уже всего сделано – страха не было; а сейчас просто разыгралось воображение и только из-за этого останавливаться?

…подкрался так тихо и незаметно, долго ждал, пока этот мелкий дурачок перестанет махать фонарем и повернётся спиной. Смоченный в хлороформе платок в правой руке немного подсох, но ещё оставался действенным. Только подойти, схватить за шею, чтобы не дал дёру, и прислонить платок к рту и носу – всё просто, он уже так делал.

«А если здесь никого нет? Может, я зря это делаю…»

От нетерпения рука сжалась в кулак. Он настолько близко к этому, как в первый раз… Главное – чтобы ветер не стих, а пока этого не случилось, он дезориентирует мальчика – а это только на руку. Ладони от волнения вспотели, он старался как можно тише дышать ртом, потому что носом дышалось трудно и шумно, будто он и вправду изголодавшейся волк, глотающий слюну при виде этого хрупкого, беззащитного ягнёнка. «Так и есть. Я – волк, он – ягнёнок. Всё так, как и должно быть. Прямо как в басне.» Мальчик перестал смотреть в одну точку и повернул фонарь немного правее, так что стал виден профиль его лица. Напуганные карие глаза, приоткрытый от настороженности рот, дрожь в руках и частый вдох-выдох. И ещё рукоять ножа, в которую он вцепился мёртвой хваткой, так что костяшки побелели. С этим нужно быть поосторожнее…

Тень металась вокруг Коли, прыгая в метрах десяти от него то в одну сторону, то обратно. Он почти успел осветить её фонарём, но она упала в заросли травы и исчезла, то есть даже если это что-то и было настоящим, то в мгновение ока превратилось в воздух. И почему так темно? Почему именно сегодня луна была за облаками? Или почему именно сейчас ему приспичило идти в лес с очень небольшим шансом вернуться живым? На самом деле прежняя решительность давно покинуло не только Колю, но и ближайшие несколько километров вокруг. От осознания неуверенности она накатывала ещё сильнее, так дело не пойдёт, надо бы возвращаться. «ОН сто процентов здесь, наблюдает, а если я пойду, то ОН пойдёт за мной. ОН куда лучше знает эти места, с закрытыми глазами сможет найти меня.» Сзади кто-то вновь прошуршал. «Ладно, это будет в последний раз.»

Коля резким поворотом на сто восемьдесят градусов осветил фонарём длинное увесистое тело. Тёмно-синяя поношенная заводская ХБ куртка, под ней чёрный то ли свитер, то ли футболка, зашитые во многих местах зелёные штаны на лямках, руки в чёрный перчатках и до боли знакомое лицо с густыми бровями и нечёсаной, местами седой, бородой по кадык. «Это ОН! ОН!» Коля всем сердцем хотел рвануть в любом направлении отсюда, но остолбенел, и сильная крестьянская рука схватила за воротник куртки, затем подтолкнула к себе, схватила за горло так, что скорее лёгкие лопнут, чем воздух выйдет привычным путём. Тут же хватка ослабилась, Коля выдохнул, начал вдыхать и его лицо перекрыл плотный, слегка влажный сладко-пахнущий платок, от этого запаха глаза смыкались. Коля напрочь забыл о ноже на ремне, фонарик выпал у него из руки, тело вскоре ослабло и повисло на руках душителя.

– Вот и ты попался, дружок. Твоя подружка уже у меня в гостях, пойдём, провожу.

Мужчина подобрал фонарь, спрятал за пазухой вместе с платком, взял на руки мальчика и пошёл вглубь леса. «Следует его сразу унести в сарай. После третьего они точно прокурора или следователя вызовут. Как это они ещё медлят с двумя пропавшими? А с тремя точно будут обнюхивать лес, реку и наверняка могут найти мою землянку. Нужно её закопать, а как только всё устаканиться, снова вырыть. Какая же она удобная, чёрт возьми.» Маньяк прищурил глаз. «Надо ещё по округе пройтись, чтобы убедиться, что следов никаких нет. Был один свидетель, да только он теперь без сознания и у меня в руках. Он был единственным следом. И больше не осталось. Больше не могло остаться.»

* * *

Коля проснулся под милое хрюканье поросёнка. Его влажный пятак с налипшими какими-то опилками тыкался в щёку мальчика, будто что-то выпрашивал. За тонкой стенкой слышалось такое же хрюканье свиней пяти-шести. Они были явно обеспокоены, что самый маленький из них находился не с ними, а где-то за гранями их поросячьего мира, загона. Коля слегка отпихнул малыша и попытался встать, проржавевший браслет на его руке не дал ему этого сделать. Браслет крепился на не менее ржавую цепь, а та держалась за кольцо, влитое в бетонный пол. Цепь тянулась на сантиметров пятнадцать. Однако такая конструкция не совсем надёжная, потому что…

– Привет, Коля.

В комнатушке где-то три на четыре метра был ещё кто-то. Её обе руки (судя по девчачьему сильно охрипшему голосу) связаны такой же конструкцией, как и у Коли, только цепи шли к двум сваям, и девочка будто висела на них. А на голове был мешок из полипропилена, в таких обычно хранят сахар, только по вместимости этот был намного меньше. Оказалось, он был снизу обрезан. В мешке проделана шилом отверстие где-то около левого глаза. Кто бы это не был, она могла видеть через дырку Колю, а Коля отражающееся жёлтый свет от её роговицы. Мешок крепился на её посиневшей шее туго завязанной бечёвкой так, что вены вздулись и выпирали под кожей. Из-под мешка с правой стороны шеи шла дорожка крови… На её голых руках красовались синяки и ссадины, а ещё на локте была рана, похоже, сделанная ножом и другим острым предметом. Или она сама поцарапалась? Только как?

Кровь капала и стекала в трещины в полу.

– Что же ты молчишь? – снова голос из мешка.

Коля, к своему ужасу, узнавал этот голос. Лиза. Её голос сильно охрип, но писклявость всё же была слышимой.

– Лиза, это ты? – у Коли не было слов. Ей определённо нужна была помощь, хотя бы первая экстренная. Но Коля даже дотянуться не мог, два раза попытался дотронуться до руки девочки, но та специально отпрянула.

– Со мной всё в порядке, не бойся. И с тобой тоже будет всё хорошо, – если бы Коля видел её улыбку в этот момент, то, наверное, получил бы новую фобию.

– У тебя кровь… на руке, – упоминать кровь из-под мешка Коля не стал – слишком страшно узнать ответ. Тут он услышал тихий смех Лизы. – Почему ты смеёшься?

Не дождавшись окончания вопроса, громкость смеха возросла до максимума, будто Лиза сначала сдерживалась. «Сошла с ума. Что ОН с ней делал?» ОН. Колю прошибло в холодный пот, стук в груди участился. Он совсем забыл про НЕГО, из-за которого это всё началось. Из-за которого он теперь, скорее всего, умрёт. И Лиза тоже. И кто-нибудь ещё.

Всё, что Коля обдумывал перед тем, как уйти в лес, всплыло в памяти. То были настоящие мысли суицидника, только такого, который хотел умереть непривычным способом. В памяти всплыла роковая авария шестилетней давности, образ мамы, её могила, гроб… «Мама! Мамочка! Как же ты далеко сейчас от меня!» Появилась влажность в глазах.

– Не плачь. Зато увидишь своих родителей. Да, сестра будет грустить, но ничего. Её тоже когда-нибудь заберут. Тогда вы все будете снова вместе. ХА-ХА-ХА!

– Ты рехнулась, – после её слов у Коли душа ушла в пятки, но при этом накатил приступ гнева, испепеливший слёзы и грустные воспоминания. Захотелось сорвать с неё этот тупой мешок и ударить. Но он прекрасно понимал своё положение и, если дать эмоциям волю, то всё может закончиться плохо. «Тем более я сам вызвался её найти и спасти, а не найти и побить.» Осмотревшись, Коля попытался потянуть на себя браслет. Ржавчина оставляла рыжий след на запястье, кожа неприятно растягивалась, но, как он и предполагал, браслет соскальзывает. Он немного велик ему. Как только стальной обруч оказался у основания большого пальца, послышались тяжёлые шаги за стенкой. Поросёнок, дружелюбно махая хвостиком, подошёл к двери. Свиньи хором захрюкали и завизжали. «Есть хотят.» В двери не было врезного замка, только петли торчали около деревянной, покрытой лаком, новой ручки. Коля услышал, как замок снимают с петель и тут же пинком открывается дверь. Поросёнок, на своё счастье, отошёл в сторону и, увидев знакомые сапоги, завизжал.

– Опа, ты что тут делаешь? Ну-ка иди к своему братишке, – дядя Ваня поднял поросёнка и поставил его за полутораметровым забором загона, рядом с другим розовым карапузом. Затем зашёл в комнатушку, свободной рукой закрыл дверь (в другой он держал рюкзак, именно с этим рюкзаком Коля вышел накануне в лес) и повесил замок, который до этого висел снаружи, на петли. Щёлкнув, закрыл.

– Привет, Коля, – ОН улыбнулся и по взгляду можно сказать, что ОН действительно рад видеть мальчика. Дядя Ваня посмотрел на Лизу, улыбка сделалась шире, а глаза стали как у голодного волка, увидевшего раненую косулю. – О, и ты здравствуй.

Коля не мог поверить происходившему сейчас. И тогда, когда он согласился пойти за ежевикой к НЕМУ, тоже не мог поверить.

– Здравствуйте, дядя Ваня. Как всё прошло? Надеюсь, у вас не возникло проблем, пока вы закапывали землянку, – в голосе не было ни грамма страха, наоборот, слышалось дружелюбие. «Это не дружелюбие. Это самое настоящее безумие. Бедная Лиза. Если мы выберемся отсюда живыми, то вернёшься ли ты в реальный мир?»

– Нет, не возникло, – ОН кинул рюкзак на пол, подошёл к Лизе и начал перетирать большой и указательный пальцы, будто в нетерпении чего-то ждал. -Слу-у-ушай, а ты уже показывала своё преображение нашему новому гостю? Ты непременно должна показать, пусть удивится и, может… обрадуется за тебя.

Колю глубоко внутри начала раздражать эта театральность, но в то же время неплохо так пугала. Разум, напитавшийся адреналином, может либо вообще не работать, либо работать на сверхестественном для себя уровне. Сейчас он был ближе ко второму. «Этого ОН и хочет. В этом и есть смысл этого представления. ЕМУ надо напугать меня зрелищем, и, если я не оправдаю ЕГО ожидания, то скорее всего умру. Если ОН сейчас сдёрнет мешок с Лизы, то надо быть готовым ЕМУ подыграть. Хотя оно может и не понадобится…»

– Нет, не показывала. Простите, совсем забыла. Помогите снять, – она опустила голову для удобства и наклонилась вперёд. – Мне уже не терпится ему показать.

– Ты довольно удобно устроилась. Если бы сейчас пришло время, то я бы отрубил тебе голову.

На Лизу снова накатил приступ смеха, обычного, не вызывающего подозрений, смеха. «Это не Лиза смеётся! Это смеётся кто-угодно, но не Лиза… Нет. Она не станет прежней.»

ОН развязал узел на шее Лизы, развернул бечёвку, кинул на пол и медленно снял мешок. Один глаз был полностью нормальный, а на месте другого под которым шла вниз полусухая дорожка крови, красовалась ярко-красная дыра из мяса, в глубине проглядывала розоватая гладкая кость. Кожа вокруг была срезана до бровей, глаз или вырван рукой, или подковырен чем-то, но его не было. Казалось, пол-литра крови вытекло через глазницу, водопадом шла вниз и окрасила красным место, где бечёвка соприкасалась с шеей. Получился кровавый полуободок.

– Как тебе, Коль? Коля? Тебе нравится? – Лиза продолжала улыбаться как ни в чём не бывало. Будто она ничего не чувствовала.

– Я думаю, он оценил, – дядя Ваня наклонился к рюкзаку, дёрнул бегунок из чёрного пластика, засунул внутрь руку и вытащил нож, тот, который Коля нацепил когда-то на пояс. Ручка из светлого, не обработанного ничем, дерева, блестящее наточенное лезвие отражало свет жёлтых ламп, как зеркало.

– Итак, – продолжил дядя Ваня, подойдя в упор к Лизе. – Лизочка, я, кажется, нашёл то, что тебе придётся по душе. Ты же этого хотела? Кстати, его Коля принёс. Поблагодари его.

– Спасибо, Коля! Это прям-таки подарок, как на дне рождения. Я рада, – у Лизы поехала крыша. Она пугала, даже сильно пугала, остаться с ней один на один Коля бы точно не решился, но при этом он её жалел. Неизвестно какие силы перебороли страх открыть рот:

– Что… ты с ней делал?

Дядя Ваня ждал этого вопроса и, видимо, очень гордился тем, что его старания заметили.

–Показал пару фокусов. С ней интересней, чем с Софией, та быстро сдулась и её пришлось убрать. Но эта… её мозг решил, что лучше находить во всём этом развлечение, чем ужас, поэтому она стала такой. Я не психиатр, но за те два часа, проведённые вместе, понял лишь это.

Лиза всё время с непритворным интересом смотрела на нож, даже приоткрыла рот. Она тяжело задышала, мышцы на челюсти напрягались, пытаясь в очередной раз улыбнуться, но возникало какое-то сопротивление – последние следы разума давали пытались взять контроль над телом.

– Она орала, когда я перекрутил на её глазах ногу Софии, у которой был шанс уйти, но она не воспользовалась им. Потом она звала маму, папу и даже тебя. И вот ты здесь, новый друг. А если есть новый, то тогда на какой х** мне сдался старый?

И вдруг, неожиданно для всех, даже, возможно, для НЕГО, нож метко наполовину вошёл в плоть между животом и грудной клеткой. Лиза вскрикнула с еле слышным хрипом. Кровь обволокла область вокруг новой дыры вместе с металлом. ОН смотрел на это и ухмылялся. Коля же во всех подробностях не рассмотрел участок поражения из-за большущей руки дяди Вани, хотя у него было такое лицо, будто он всё прекрасно видел. Спустя минуту рука надавила вперёд, проталкивая нож глубже внутрь и прижав девочку к стене. Кровь с трудом толчками выходила наружу. Лиза издавала непонятные звуки, будто у неё сработал рвотный рефлекс. Пытаясь взять побольше воздуха, она закашлялась и начала отхаркивать слюну. Не успев как следует отдышаться, нож вышел из неё, но с новой силой вошёл опять, в сантиметре от блещущего красным гейзера. Действие повторилось снова. Потом снова и снова. Может, двадцать раз или тридцать. Чёрно-белая футболка Лизы стала красно-чёрной, по крайней мере спереди. Из её приоткрытого рта вытекла одна единственная капля крови.

Запыхавшийся дядя Ваня, у которого одна рука с ножом была полностью испачкана кровью, вторая, державшая шею девочки, только у указательного и большого пальца. ОН всем своим видом выражал удовольствие от результата, довольно глядел на месиво между едва налившимися грудями Лизы. Вытерев чистой ладонью нос, ОН обратился к Коле:

– Видишь, Николай, как красиво получается! Прям глаз нарадоваться не может. И, представь себе, она сама хотела, что это было сделано именно ножом. Ну и что мне оставалось делать? Исполнить просьбу на высочайшем уровне, – ОН небрежно с маху воткнул нож в стол. Четыре миллиметра лезвия пронзили тугое дерево, кровь стекала прямо на белый пожелтевший кусок клеёнки, а деревянная рукоятка ножа впитывала неизвестную доселе ей жидкость. – Эх-х, а ведь позавчера вы у меня ежевику брали…

Дядя Ваня облокотился о стену и скрестил руки. Потом быстро отставил их от себя и поглядел на замаранную рубашку.

– Б****, забыл переодеть, так спешил к вам. Ладно, Коленька, пойду я. Ещё свидимся, я думаю. Веселись! – ОН подобрал рюкзак, мешок, служивший маской Лизе, и сел на корты перед мальчиком. Дёрнул цепь да так, что дёрнулся весь Коля.

– Я это делаю, чтобы ты зря не мучился. Она тоже сначала хотела выбраться, но только содрала кожу. Теперь ты сам видишь, что это бесполезно.

Коля не смог разобрать как следует его слов. Его мозг пытался переварить то, что видел в полутора метра от себя. «Лиза. Это Лиза. Прости, я не… смог…» Коля не плакал, шок не позволял ему. «Это я виноват. Во всём виноват только я!»

Дядя Ваня заметил слёзы, через силу наливавшиеся в глазах мальчика. И улыбнулся. «Предсказуемо, он такой же, как и остальные. А это забавно выглядит!»

– Оставлю вас наедине. Вам многое нужно обсудить, – ОН снял замок с петель, исчез за дверью и закрыл с другой стороны, совсем забыв о ноже (хотя он вспомнит о нём немного позже, но особо не забеспокоится, надеясь на верность цепи). Тяжёлые шаги отдалялись, свиньи снова захрюкали, но через минуту затихли. Слышался только беспокойный топот копыт.

Коля закричал. Он знал, что это отнимет силы и абсолютно ничем не поможет. Все два человека, бывавшие до него здесь, уже так делали и теперь они мертвы. И один из них висит прямо перед ним. Коля одновременно боялся его и чувствовал очередную вину. Он ненавидел это чувство. Оно поглощало, пропитывала собой, как вода тряпку. Коля познал за свою жизнь вину, поэтому боялся, что всё пережившее вплывёт, станет ясным, повториться, и он ничего не сможет сделать.

…и сейчас оно как-то обострилось, но в другом свете. Вернулось вместе с дикой ненавистью к нему, к его тупым свиньям, к его ежевике, дому, хлеву, ко всему. Всё здесь было им пропитано, его больной головой, его ножами, чужой кровью. Коля глянул на Лизу. «Я ещё не закончил. То, что ты говорила в свои последние минуты – неправда. Это он тебя заставил. Напугал и заставил. Это всё он!» Как ни странно, теперь Коля смотрел на Лизу без страха и без вины, ему просто было её жаль. «Прожить всего-то тринадцать лет и умереть таким образом, ты этого просто не заслужила. И та девушка, вроде как, София тоже не заслужила.» Колю взяло сомнение, что его мысли могут быть вызваны помутнением рассудка. «Да даже если и так, это не отменяет того факта, что он должен заплатить.» Всего где-то десять минут назад (на самом деле прошёл час) этот псих ушёл, а он твёрдо решил убить его. «ОН – единственный, кто заслужил смерть. Даже тот сраный дед за рулём не заслужил, а этот… просто обязан сдохнуть.»

* * *

Таня смотрела в потолок. Уже минут пятнадцать как она проснулась из-за очередного кошмара и чувствовала себя также, как всякий раз просыпалась после этого сна, будто внутри неё ничего не осталось. Но этот был немного другим. За ней, как обычно, гонятся, а, когда она оборачивается, видит огромную чёрную стену пропасти, пустоты, в которой исчезает всё, что в неё попадает. Она никогда не могла отдалиться от неё, но при этом она не давала ей себя догнать. И на этом всё заканчивалось до сегодняшнего случая. Прозрачный пол под Таней стал мягким и начал провалиться, будто желе или смола, и в итоге вообще разлетается в пыль. А когда картинка перед глазами снова стала различимой, Таня поняла, что находиться в космосе. Вокруг неё плавают сине-зелёные облака туманностей, словно по земному небу, рассыпанная пыльца звёзд сияет белыми, синими, красными огнями сквозь многомиллионную нить времени, а прямо перед девушкой небольшая, с твёрдой поверхностью оранжевая с коричневыми пятнами планета. «Пятна – это цепи гор. И все они намного выше Эвереста.» Таня моргает, и вот она уже на поверхности планеты. Пустыни из ржавого песка сливаются с тёмно-синим небом в горизонт, кое-где из недр планеты вырастают в каменные гиганты горные хребты, стачивающиеся в закалённые ветрами пики. Странно то, что на планете было светло, хотя близких звёзд к ней не наблюдалось. «Здесь была жизнь, но несколько тысячелетий назад метеорит всю её уничтожил. Теперь здесь только горы, пески и небо.» Неизвестно, откуда Таня это знала, но не обращала на эту мелочь внимания. Она чувствовала что-то вроде сигнала, доносившегося с планеты под тоннами песка, и отзывавшегося внутри девушки. Сигнал был слабым, но стабильным, и сон закончился.

Таня глянула на часы – второй час ночи. «Всё равно такое ощущение, будто я должна идти. Будто на планете остался кто-то живой, и он посылает знак о помощи.» Таня села в кровати и уткнулась головой в ладони. Протёрла глаза. «Да что такое?! Странное состояние.» Посидев так минут пять, она встала и пошла к двери. Зайдя на кухню, Таня набрала из-под крана стакан воды и маленькими глотками осушила. Она не хотела пить, но хотелось верить, что это поможет заснуть. Посмотрела в окно. Увидела вдоль забора анютины глазки, которых каждый год здесь становилось всё больше и больше. Они этой весной проросли даже на протоптанной тропе, так что пришлось заставить Колю их убирать. «Коля.» Имя резонансом ответило тому маленькому сигналу на далёкой вымершей планете. Таня не придала этому значения, к тому же она не была суеверной, и пошла к себе. Проходя мимо комнаты Коли, она «на всякий случай» дернула за ручку его двери. Дверь поддалась, что удивительно. Таня сделала маленькую щёлочку и прислушалась – сопения не слышно, но это уже не удивительно (Коля мог спокойно ночевать на втором этаже сарая, где у него есть подготовленное место. Но всё-таки чаще предпочитает спать дома). Немного было видно, что на заправленной кровати никто не лежал. Но почему дверь открыта? Таня проверила замок – исправен. «Быть такого не может, чтобы он забыл закрыть дверь.» Это, конечно, прекрасный шанс, чтобы проверить его комнату на наличие чего-либо нежелательного (она прекрасно знала, что в таком возрасте мальчики могут скрывать), но не стала. Во-первых, если она всё-таки что-то найдёт, то не сможет удержаться либо от смеха, либо от вопросов, и то и другое Коле не понравится, а он ведь обязательно узнает, что его вещи трогали. Во-вторых, она сама просит его ценить личное пространство, что он безукоризненно делает. Но тут её взгляд упал на вещицу на кровати. Тонкий, похожий на бумагу, уголок одиноко лежал, будто специально его так оставили, чтобы привлекал внимание. У Тани появились опасения. «Он не мог на открытом месте оставить. Хотя, возможно, он думал, что комната закрыта, поэтому какая разница.» За такую неосмотрительность Таня его не простит. Она крадучись подошла к краю кровати, сцапнула квадратик и тихонько вышла. Наощупь это, казалось, обычная тетрадная бумага. Таня села на свою кровать, включила прикроватную лампу и увидела у себя в руках линованный листочек, сложенный вчетверо. Она раскрыла его, уже понимая, что это записка. Интрига в пульсирующей щекотке сжала сердце Тани. Вот и «красивый» колин почерк. Он писал: «Ушёл в лес 26 июня в 01:24. Если к утру не вернусь, звоните сами знаете куда.»

У Тани не было слов. Она с минуту тупо пялилась на буквы, перечитывала, хотя и знала, что с первого раза прочитала правильно.

– К утру он, б****, не вернётся, – Таня очень редко материлась, и никогда не стыдилась, когда себе позволяла, потому что всегда найдётся куча оправданий в её пользу.

Таня знала, что розыгрышем и не пахнет, Коля не шутил. Она включила свет, начала одеваться, а голове у неё зрел план. «Здешняя полиция вряд ли начнёт быстро действовать. Сколько они уже ищут тех девок, с одной из которых сдружился мой братец-идиот?» Она позвонила Виктору Игоревичу, участковому. Тот не сразу взял, а когда взял, то Таня уже вышла из дома и стремительно шла к дежурной части. На столбе с отклеившимся уголком на ветру, как флаг, веяла листовка с пропавшей Софией.

Всё это произошло час спустя, как Коля покинул дом и…

* * *

…умерла Лиза. В комнате к основному запаху свиного дерьма прибавился железный запах крови и какая-то ещё затхлая вонь, будто из старого, покрытого плесенью, подвала весной, в конце марта, когда весь растаявший снег впитывается в землю. Голова работает тяжело, да ещё сон начал одолевать. Но уснуть значит обрести себя на страдания и мучительную смерть в этой человеческой скотобойне. Надо выбираться.

Коля хотел последний раз посмотреть на Лизу, но вовремя понял, что не стоит. «Она бы не хотела, чтобы её видели распятой на двух сваях посреди собственной крови. Как жертва для б******** культского ритуала.» Коля второй раз попытался стянуть обруч с запястья. Обруч состоял из двух половинок, скреплённых с одной стороны шурупом и гайкой, а с другой звеном цепи. Вся конструкция хорошенько проржавела, но отменно выполняла свою функцию, и без инструментов открутить гайку было невозможно. Но стянуть вполне себе…

За стеной бахнула дверь. Сердце Коли на секунду остановилось, и тело, наверное, охладилось на целый градус. Но когда еле слышный «тук» снова раздался в замершей груди, свиньи громко и радостно завизжали – принесли еду, что слышно по стуку ведра и вываливающегося его содержимого. Там было что-то жидкое и что-то мягкое, упавшее в свинячье корыто с противным «плюх». Дверь снова бахнула – закрылась. Коля ещё минут пять прислушивался к шорохам (из-за мышей на чердаке их было много), пытаясь услышать за дверью дыхание, шаги или вообще хоть что-то, что может представлять угрозу. Но слышалось только довольное чавканье поросят. Коля вдохами и выдохами начал успокаивать своё бешено колотящееся сердце – это приносило плоды. Коля вернулся к своему побегу, взялся свободной рукой за обруч. «Если достаточно сильно потянуть, то начнёт соскальзывать. Только нужно время, которое, слава Богу, есть.» Но тут в дверь чем-то стукнули… Колю передёрнуло, цепь зазвенела. Прямо за дверью послышался издевательский хохот, затем шаги и скрип петель.

На этот раз Коля приходил в себя минут десять. Если бы дядя Ваня зашёл, увидел, как его «наручник» ловко обманул школьник, но, скорее всего, сразу бы ему зарядил молотком по голове. Но ум, ставший в этот раз здравым от адреналина, подсказал, что второй раз он поджидать не будет. «Всё. Он получил, то что хотел. Хотел, чтобы я испугался, и это случилось. Теперь он точно ушёл.» Коля схватился за браслет, потянул от себя, и через полминуты был свободен. «Если бы всё было так просто.» Оставалось самое сложно – выбраться из бетонно-деревянной коробки при условии, что тебя в ней запер псих-маньяк. Прежде чем Коля начал придумывать план его взгляд упал на оставленный дядей Ваней ножом. Лезвие и рукоятка были в крови. «В её крови.» Коля сдержал порыв посмотреть на Лизу. «Он должен поплатиться. Должен.» В голове это звучало слишком пафосно, но какая разница. Факт остаётся фактом, он заплатит за всё. Рано или поздно.

Коля схватил нож, насколько мог очистил его и… сел на стол, рядом с полу-засохшей кровью Лизы. Теперь надо просто ждать. И постараться не уснуть. «Это должно сработать. Это единственное, что имеет шанс сработать здесь. И если сработает, и я выберусь отсюда, то… что потом?» Коля понимал, что жизнь не будет прежней. По крайней мере первое время. Он будет просыпаться не так, как просыпался до этого, путь в школу будет не таким, каким был всегда. Всё будет по-другому. Он сам станет другим. У него будет история, которую просто так не расскажешь. Даже семье или оставшееся её части. «Хотя нет. Таня должна знать, что он сделал. Все должны знать, что он тут делал и кого убил.» Вспомнилась мама, но странно то, что память насильно стирала кровь, будто ластиком, с её лица. Коля всё ещё мог представить в голове старую картинку, но на это теперь требовалось усилие, которого раньше не возникало. Вот чистое бледноватое лицо… «слегка улыбается, кажется.»

Коля чувствовал себя, как выжатый лимон. Новой волной набрела дрёма. Отвратительный запах уже почти не чувствовался. По комнатушке зажужжала муха и через минуту затихла. Чтобы отвлечься, Коля начал водить глазами по стенам и потолку, ища маленькую крылатую черную точку. От усталости у него начало двоиться в глазах. Встряхнув голову и помассировав веки, он боковым зрением заметил блестящее зелёное тельце на груди Лизы. «Трупная муха. Скоро будут ещё.» Муха лакомилась каплями крови вокруг ямки, похожую на щель, из плоти. Через какое-то время она подползла ближе к ней, принюхалась и залезла внутрь. Послышалось сбитое глухое жужжание, будто насекомое к чему-то прилипло. Скоро наступила полная тишина, даже свиньи за стеной не давали о себе знать. Коля сдался, запрокинул голову назад и засопел.

* * *

– Подхожу к участку.

По пути сюда Таня рассказала участковому всё, что знала, а знала она немного: куда и когда ушёл, во что предположительно был одет, что мог с собой взять. Она, конечно, записку взяла с собой.

– Хорошо. Ждите. Подъеду через минут пятнадцать-двадцать.

Звук завершения звонка. Радовало то, что хотя бы участковый быстро подъедет, если учитывать, что он едет с города за пятьдесят километров отсюда.

Таня прошла сквозь дико скрипучие деревянные двери. Под потолком висели две люстры с четырьмя плафонами из коричневого стекла. Одна из них не горела, другая тускло освещала кабинку дежурного, который, облокотившись о стол, преспокойно спал. Вдоль стен простаивали железные жёсткие скамьи, упирающиеся в железную решётку, за которой был проход, ведущий вглубь здания.

Таня подошла к кабинке. На бейджике написанными от руки кривыми буковками читалось: Часов Трофим Олегович. Раньше, когда Таня приходила с зарёванным Колей по поводу Лизы, здесь сидел какой-то Дмитрий.

– Эй. Эй! Проснитесь, Трофим… Олегович, – Тане сложновато назвать по имени и отчеству человека, который был всего-то на два-три года старше её. – У меня заявление о пропаже!

Трофим Олегович явно уже не спавший, и которому, видимо, до фонаря, что к нему обращаются с ироничным уважением, лениво потянулся, достал какую-то откуда-то бумагу и всучил Тане.

– Заполняйте.

Таня взяла листовку и постучала ногтем по столу.

– Будьте добры ручку…

– Да, да… – дежурный потянулся к корзине с канцелярией, порылся в ней и дал Тане требуемое.

Спустя пятнадцать минут приехал Виктор Игоревич. Таня уже отдала заполненную бумагу дежурному, а тот куда-то ушёл, ничего не сказав. Девушка сидела на скамейке примерно так же подперев голову, как и спавший семнадцать минут назад Трофим. Участковый подошёл к Тане.

– Написали заявление?

– Написала, – не двинувшись ответила Таня.

– Давно?

– Только что.

Участковый сел рядом с Таней и вздохнул.

– Я позвонил поисковым службам, тем, к которым мы уже обращались, сообщил обо всём, те собирают людей с соседних областей. Договорился с городским прокурором, он всё организует… – Виктор Игоревич вздохнул. – Трое пропавших меньше, чем за неделю, это п*****.

Последнее слово было сказано шёпотом, но Таня его всё равно услышала и подняла голову.

– Такой экспресс живёт в нашей округе. И он свалился мне на плечи… – участковый продолжал причитать что-то в этом духе, но уже не Тане, а себе самому. Да и Таня его не слушала. Её это не беспокоило. Её беспокоили даже не мрачные мысли о судьбе Коли, но тот самый слабый сигнал с заброшенной планеты внутри неё что-то ещё шевелил в её душе. Он хоть и слабо, но пульсировал. Эта пульсация давала что-то в роде веры в хороший конец, в конец, который породит начало новой жизни без скорби, которая пожирала её, тянула в свой омут все шесть лет со смерти родителей. Но у неё были не только родители… «у меня ведь ещё есть брат.»

– Трофим, ты скоро? – Виктор Игоревич крикнул в сторону двери, в которой дежурный совсем недавно исчез. Неизвестно, сколько бы его ещё пришлось ждать, если бы Виктор Игоревич его не позвал. – Подай свою зарядку от телефона, мой разрядился. И ещё… найди ту старую тетрадь оперативного дежурного.

– Зачем?

– Выполнять поручения старшего участкового ты должен выполнять без вопросов.

Через минуту Трофим выбежал. В руках он держал пыльную картонную папку с бумагами. Положив рядом с грязной кофейной кружкой папку, он выдвинул ящик, взял провод и протянул его участковому.

Виктор Игоревич поставил телефон заряжаться, взял папку и медленно раскрыл. Помощник стоял по другую сторону стола, стучал по нему пальцем и косился на содержимое папки. Несколько бумаг Виктор Игоревич пролистал, среди них достал белый, засаленный журнал с надписью «Тетрадь для записей дежурного» и отложил папку. Затем пролистал две страницы и с датой на две тысячи пятый год остановился. Заложенную как закладка помятую фотографию арестанта участковый показал её Тане.

– Узнаёте?

Таня усталыми глазами рассмотрела побритое налысо лицо мужчины с морщинами и мутным взглядом. Самое тревожное было то, будто она его уже где-то видела.

– По-моему я его уже где-то видела.

– Где?

В памяти было только лицо, где и когда Таня его видела были и оставались вопросами.

– Не знаю. Не помню.

– Попробуете вспомнить хоть что-то? Это очень может помочь в поисках вашего брата.

– А кто это вообще? Как этот мужик поможет?

Виктор Игоревич посмотрел в глаза Тане. «Я не обязан тебе ничего объяснять.» Во взгляде читались его мысли. Но ртом он сказал другое:

– Восемнадцать лет назад в Заречном произошло то, о чём не принято говорить. В одном из домов раздался скандал, кричали пожилая женщина и мужчина, которого ты видела на фотке и которого я прошу тебя вспомнить.

Таня слушала и смотрела в глаза Виктору Игоревичу. Тот продолжал:

– Так вот скандал быстро утих, как на выключатель нажали. В некотором смысле так и было, только в роли выключателя выступил нож.

Участковый замолчал. Он понимал, что Таня уже сама догадалась обо всём. Но кое-какие детали он всё же ей выдал:

– Этот мужик – сын той старухи, которую он зарезал. И не просто зарезал, он её распотрошил и растаскал куски тела по дому… И… и я там был… пришлось выблевать свой обед. Так вот, я думаю, что, возможно, это его рук дела, так как в суде он кричал, что вернётся.

Таня закрыла рот рукой. «Это животное похитило Колю! Софию! Лизу! И он всех убил!» Таня не сдержала слёз. «Дождалась. Сначала мама с папой. Потом бабушка. Теперь добилась смерти брата. Всё ждала, когда он сам повзрослеет. Дождалась, ты осталась одна, навсегда и насовсем.» (Тане ни в одном глазу не вспомнились бабушка и дедушка, преспокойно живущие сейчас в Германии). Мысли будто вышли из-под контроля.

– Потом его вроде увезли в психбольницу, благодаря адвокату. Я подозреваю, что в суде ошиблись по поводу наказания, но никто не сказал ни слова, всех устроил приговор. Кстати, других родственников убийцы в зале суда не было.

Таня его не слышала. Она слышала только свои мысли.

У участкового зазвонил телефон.

* * *

Что-то упало, ударилось сначала о деревянный стол, потом со звоном о бетонный пол. Коля передёрнулся так, как иногда дёргаешься, когда засыпаешь. Рука, в которой он держал нож, опустела. Коля тихо спрыгнул на пол, прислушиваясь к звукам за дверью, взял упавший свой шанс на побег и потёр лезвие в руках. Немного шершавое, скользкое от пота и чуть-чуть затупившееся на кончике. «Что я собираюсь делать с этим?» Такой вопрос в неудобное время застал бы врасплох, потому что грудь сдавило внезапным волнением. «И куда я буду бить, когда он зайдёт?» Решимость как рукой сняло. «Нет, нет, НЕТ. Нужна ярость! Нужна ненависть!» Ни первого, ни второго не оказалось в запасе. Хотя ненависть не ушла, но больше не придавала сил держать себя в руках и здраво действовать.

– С***! – достаточно громко выругался Коля и кинул нож в противоположный угол комнаты. «Зря. Всё зря.» Коля сел на пол и от бессилия сжал руками лицо так, что красные пятна долго будут проходить. «Твою мать, сдохну здесь как…» За стенкой заскрипела дверь.

Коля с испугу интуитивно метнулся к ножу, взял его и забежал за дверь так, чтобы, когда она откроется, мальчика не было видно. И тогда он ударит ножом туда, куда попадёт и выбежит. «Всё сработает. Это лучшее, что я могу здесь сделать. Если только он не закроет наружную дверь.» Послышались знакомые тяжелые шаги. С каждым новым «бух» в груди Коли, где пятнадцать секунд назад всё плыло волнами, качка успокаивалась, её место занимало смирение. И вот шаги прекратились у самого порога. В замок вошёл ключ. Провернулся первый раз. Второй. Замок сняли. Толкнули дверь.

Ещё два шага. Он в комнате. Но из-за открытой двери его физиономии не видно. Он прошёл ещё немного вперёд. Теперь Коля его видел. Он уже целился, куда прыгнуть…

…«Разве она не прекрасна? Висит себе, да висит. Покачивается. Всё ничего, но где же этот мальчишка?» Обруч, в который дядя Ваня заковал Колю, был пуст. Не сломал, не вырван, а будто его просто сняли. «Что за х****?»

Резкая боль в лопатке прервал безмятежный поток мыслей. По спине потекла тёплая кровь, а внутри чувствовался небольшой холодный кусок металла. Комаров сдержал крик, схватился за лопатку и обернулся. Он увидел мёртвые глаза пацана. В них не было страха, даже малейшего волнения, только полная холодность и… жестокость. Его рука удерживала рукоятку, торчащую из дяди Вани. И тут эта рука дернула вниз – новый раскат боли прошёлся по спине. Стало тепло и мокро, Комаров потянулся к шее мальчика, тот дал стрекача к выходу из хлева. «Подожди, пацан. Я тебе знаешь какой подарок после этого сделаю? Тебя, б****, мать после такого не узнает.» Он, побежав вслед за пацаном, удивился своей скорости, несмотря на боль. «Ворота, надеюсь, не быстро откроет.» Но его надеждам не удалось сбыться, Коля с полпинка открыл воротину и последний раз глянул на преследователя. Дядя Ваня в свете фонаря, висевшего над входом в хлев, обратил на его красное лицо, будто пацан его царапал. И тут лицо исчезло.

– Стой! – слова дяди Вани утонули в ночной тиши. Только сверчки где-то мирно стрекотали. – Стой…

Он доковылял до ворот под тревожное хрюканье свиней. Улицу освещала аккуратная половинка луны и фонарь над головой Комарова, но все равно этого мало. Пацана и след простыл. Не было ни единственного намёка, куда он мог побежать.

Внутри похолодело. Дядя Ваня упал на колени, будто от сильной усталости. «Что произошло? Что он наделал? Куда дёру дал?» В непонимании своих действий он сжал в кулаки комья земли и зашвырнул их в случайную сторону, как вдогонку Коле. Повторяя это несколько раз, он кричал что-то неразборчивое и вытирал глаза от попавшей земляной пыли. В конце концов он упал на колени и закрыл лицо чёрными от земли руками. «Этого не может быть. Не верю! Не верю!» Он некоторое время сидел так не шевелясь, скаля от злости зубы. Он знал, куда пацан убежал, но ни за что в жизни ему его не догнать. «Всё. Для меня это всё.» Опираясь о стену хлева, он встал и пошатываясь побрёл в сторону дома. Боль от ножа притупилась, её что-то затмило. Что-то гигантское и по значению своему бессмысленное.

* * *

Виктор Игоревич взял трубку, с опаской глянув на Таню. Её состояние удручающе, как у человека, теряющего всё кроме своей жизни, хотя на деле почти так и было. Девушка опустила голову, вцепилась за волосы и медленно гладила пальцами голову, будто она пыталась сдержать нервный срыв.

Таня погрузилась в себя. Она сама того не желая представляла тело брата в тени деревьев. С распоротым животом и растасканными кусками мяса по лесу. «Животное! Такое не мог сделать человек, только зверь.» Её разум перенёсся на момент аварии. Снова те же лица. Снова тот ужас. Таня чувствовала, что сходит с ума. Смерть взмахивает косой, бьёт её по самым больным местам, по её рассудку, но пока ещё тыльной стороной.

– Татьяна Владимировна, вас к телефону… – участковый протянул свой телефон Тане. – Это прокурор, который может вас кое-чем успокоить.

Таня посмотрела на Виктора Игоревича таким взглядом, что участковый побледнел и опустил руку с мобильником. На него глядели глаза сумасшедшей или близкой к этому. Тут она резковато встала, сделала несколько глубоких вдохов, поправила волосы и уже потянула руку к телефону, как слева от неё скрипнула дверь…

* * *

Коле уже несколько раз приходилось так бегать, не чувствуя ограничения в скорости и выносливости. Казалось, что бежать можно бесконечно, по планетам, по всей Вселенной. И сопутствовала вера в то, что никогда не устанешь. Прекрасное ощущение, если бы только такой бег не возникал от страха, и ноги бы не сдавливали пульсирующие кровью артерии. А причиной именно такого бега всегда был только он.

«Если я сейчас направлюсь к дому – избегу лишних вопросов и напутствий.» Коля представлял, как на вопрос, где он был, его тут же закапают в могилу ужаса и нечаянно вернут в ту комнату с Лизой и хрюканьем поросят за стеной. Он видел такое в фильмах, у сбежавшей от маньяка жертвы спрашивают, что делали с её друзьями и с ней (традиционно сбегает девушка), у неё начинается приступ безумства вкупе с криками и чрезмерной самозащитой. «Такого меня только в дурдом, вместе с дядей Ваней. И это произойдёт, если я пойду в полицию. А если не пойду..?» Перед Колей возникла развилка, направо пойдёшь – к дому придёшь. «Налево рискнёшь – безумством сверкнёшь.» Вопреки всей здравой реальности, ноги сами побежали налево. Именно там двумя желтыми огоньками в конце улицы виднелась дежурная часть. «Насрать на здравомыслие. Этот урод должен поплатиться за всех по полной.»

Ни в одном доме по сторонам не горел свет. Тишину нарушали лишь едва слышимый шелест листьев нескольких кустарниковых деревьев, посаженных равномерно вдоль дороги, и топот колиных ног. И будто бы ещё чьих-то. Через две секунды после напряженного вслушивания точно можно было расслышать топотание сзади в считанных метрах. И ещё дыхание, очень частое, словно погоня длилась с того момента, как Коля шмыгнул от хлева. И оно настигало. «Это не может быть он. Он ранен и не может так быстро бежать. Он просто не в состоянии!» Если оглянуться, то это может стать точно последней ошибкой в жизни, которую он каким-то чудом до сих пор не совершил. Остаётся бежать до самых дверей. И осталось всего-то метров сто. «Чем я рискую, если оглянусь сейчас?» Пятьдесят метров. «Он меня схватит за ворот или за горло?» В десяти метрах он остановился и всем телом повернулся на сто восемьдесят градусов. Без страха и сожалений.

Дворняга размером с небольшую тачку тоже притормозила в метре от Коли. Она была похоже на волка, но ниже в холке и с добрыми жёлтыми глазами. Собака облизнула свой чёрный блестящий нос. Коля хотел почесать её за ухом, но с брезгливостью отдёрнул руку, как только увидел в приподнятой серой шерсти блох. Расстроенный пёс сам почесал себе за ухом и пошёл в обратную сторону, откуда гнался за Колей.

Мальчик минуты три стоял, провожая собаку, пока та не скрылась в тёмном переулке. «А если бы это всё-таки был он?» Не найдя, что ответить на свой же вопрос, он развернулся и подошёл к одной и створок входа. Та открылась с противным скрипом.

Внутри всё было устроено так, будто Колю давно ждали. Посреди тускло освещённого помещения стоял знакомый участковый, имя которого он успешно забыл. А рядом с ним свою сестру, которая что-то брала из рук полицейского. За деревянным столом мельком было видно, что стоял какой-то парень в форме. Коля встретился взглядом с Таней. «Видимо, моя записка существовала не просто так. Она пришла сюда по мою душу.» Коля ринулся к Тане и не задумываясь её обнял. Та немного ещё пыталась понять происходящее, и тоже прижала к себе холодного, вероятно, замёрзшего брата. Но грудь его была горяча, как после бега.

Они ни о чём не думали. Только чувствовали себя так, будто их давнейшие мечты исполнились. И теперь им обоим больше ничего не было нужно. У них всё есть.

– Виктор Игоревич, я забираю заявление, – говоря это, Таня проронила слезу, и та упала на волосы Коле.

– Я это уже понял, но я хочу задать всего один вопрос. Николай, ты где был? – Виктор Игоревич тщетно пытался скрыть своё удивление от такой развязки, но в глубине души он гордился тем, что ему посчастливилось увидеть так много запоминающегося в своей жизни.

Коля к своему удивлению и вопреки своим опасениям по такому вопросу ответил спокойно:

– В хлеву на Космодемьянской улице. Там дом в отдалении стоит у самого луга. Советую вам посмотреть особенно кладовую в хлеву. Именно там я был.

После этого они ушли в обнимку. И шли всю дорогу до дома, обнимаясь и плача от счастья. А как пришли, Таня осмотрела и накормила Колю, легли вместе в большую постель Тани, по-прежнему пыхтя от слёз. Засыпая, Таня обняла брата за плечи, тот притиснулся к ней поближе, и девушка поняла, что никого так никогда не любила, как его, даже родители были на втором плане, а Коля на первом. Даже тот парень с института был не таким замечательным, как этот, которого она прямо сейчас обнимает. Смерть родителей в её жизни вместо прежнего пробела стоял восклицательный знак и в скобках: «Оно началось, длилось и кончилось. Зачем оттягивать конец?» На такой ноте она окунулась в мир сновидений, а Коля уснул ещё раньше неё.

В коридоре заскрипели половицы. Грязные сапоги оставляли на старом ковре большие следы зверя. Он не крался, а спокойно шёл за тем, что был должен забрать. Потому что игры не кончились. Он позволил себя ранить, сбежать, оттянуть финал этой истории, чтобы дать умереть счастливыми. Над ним прошуршала мышь, и слышал он её очень хорошо, его голова находилась прямо под потолком. Он у двери в спальню, вытащил из ремня обоюдоострый кинжал.

– Ты удивишься своему преображению. Для тебя специально приготовил. Ну, полчаса раньше или позже ничего не меняет. Твоя сестра оценит, отвечаю, – хрипящий шёпот прошёлся по комнате и никто, кроме его создателя, его не слышал.

Он у кровати. Бок, откуда совсем недавно торчал нож, забинтован. А сам он улыбался. Наметив место для поражения, он поднял руку…

Дрожа Коля проснулся в ледяном поту. В комнату через окно пробирались первые лучи солнца, а сзади слышалось дыхание сестры.

* * *

Виктор Игоревич, естественно, обзвонил всю полицию соседнего города, рассказал об изменившимся деле, о новых показаниях парня, а те пообещали прислать помощь. После высказанных предположений о том, что речь идёт о возможном маньяке, пообещали прислать ещё следователя и собак. По их прибытии Виктор Игоревич показал нужный дом, и его отправили обратно в дежурную часть. Тот облегчённо вздохнул. «Хорошо, что я не компетентен этим заниматься. Меньше знаешь, крепче спишь… Особенно, если не хочешь вспоминать прошлое.» Именно в том доме, за спиной Виктора Игоревича, начался ужас, скрывающемся в человеческом мозге. «Да, именно здесь это произошло. По-моему, в те кусты я блевал. Целых десять лет пролетело, обалдеть! Нет, надо увольняться. Пятнадцать лет на пенсии заниматься правонарушениями – это слишком. И уезжать надо на хрен отсюда.» И он действительно уедет через две недели в город, там у него дети и пару внуков. Но перед этим узнает от знакомого мента, что в том доме, где когда-то умерла мать психа, умер и её сын. Повесившись на люстре.