Читать книгу: «Леший. Царь ледяной пустоши»

© Гедеон А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Пролог

1969 год, спецпоезд Москва – Куприянов-на-Волге

Специальный поезд пролетал все станции без остановок. На дорогу давалась одна ночь. Из Москвы мчал он на Среднюю Волгу, в те далекие привольные края, где хорошо ходить на веслах, ловить щук да судаков, а то и стерлядь, мечтать поймать белугу, здешнего динозавра, чей вой редкими ночами несется по всей великой реке, слушать на закате гармошку, беззаботные песни местных Баянов или грозные казацкие баллады, лазать по легендарным Девьим горам, по тайным пещерам, пить самогон из местных винокурен, влюбляться в ясноглазых красоток с добрыми сердцами, отдыхать от забот. Но ждали там как раз заботы – и такие, что нарочно не придумаешь и только заклятому врагу и пожелаешь.

Все семафоры послушно давали составу зеленый свет, угодливо щелкали стрелки, открывая дорогу. Когда проезжали через города, пассажиры наглухо зашторивали окна вагонов, чтобы ничего не рассмотрели беззаботные путешественники, простые гражданские, дожидавшиеся на вокзалах своих поездов. Такова инструкция с самого верха, прямиком с Лубянки, а может быть, даже из Кремля. Чем необычнее ситуация, тем старательнее надо ее скрывать.

В самом поезде только нарастало тревожное ожидание. Оперативники КГБ разного ранга и рота отборных бойцов должны были встретиться с тем, к чему их никогда не готовили. Напротив, как советским людям, причем лучшим из них, самым патриотичным, идеологически подкованным, наиболее боеспособным, им с самого детства уверенно говорили, что такого быть не может. Потому что это противоречит всем законам марксизма-ленинизма и материалистической теории эволюции человека.

Противоречит, выходит, да не совсем. И вот теперь разбирайся, бери инициативу на себя. Выплывай из черного омута, как сможешь.

В помощь органам в этом же поезде ехал целый штат ученых из Института этнологии и антропологии имени Н. Н. Миклухо-Маклая от Академии наук, археологи и работники Кунсткамеры, успевшие добраться из Ленинграда в Москву.

Одним словом, поезд был в высшей мере специальным, засекреченным и даже опасным для тех, кто решился бы встать у него на пути, хоть каким-то малейшим телодвижением помешать заданию партии и правительства.

В тамбуре курил одну сигарету за другой еще моложавый высокий мужчина в сером гражданском костюме, но с военной выправкой. Разумеется, офицер в штатском. Строгое лицо, впалые щеки, твердые круглые скулы, горящие глаза. В узкое окошко он смотрел на черные весенние степи своей бескрайней родины и думал: что это, подлое издевательство? Розыгрыш? Глумление? Да конечно нет! Кто бы так отважился поиздеваться? За такие шутки – сразу на Колыму. Годков на десять, чтобы отбить охоту шутковать. А прежде бы и к стенке поставили. Или эта страшная аномалия на самом деле хорошо продуманная наглая провокация? Проделки загнивающего капиталистического мира, который ненавидит свободное государство советских трудящихся? Вот и лепит горбатого, да так лепит, что тут и концов не найдешь.

И вновь острый вопрос: а как такое можно было провернуть на глазах у целого большого села? У сотен крестьян-работяг? Как можно было забуриться в землю и там совершить такое? И что самое главное, создать видимость, что эти чудеса в решете длятся уже сотни лет? Разве способны на такое даже изощренные в своих выдумках спецслужбы Запада? Вряд ли. Тогда что остается? Суровая реальность, которой нет объяснений?

Ничего, остались считаные часы – вот он доберется и найдет эти объяснения. Рассвет часа через четыре – они будут в Куприянове-на-Волге через три. Он еще успеет вздремнуть.

Слушая перестук колес, он делал глубокие затяжки, даже не замечая, как быстро тает его очередная сигарета. Родина, еще вчера такая понятная, вдруг повернулась к нему былинной, сказочной стороной. Темные просторы под яркой весенней луной с зеркалами озер теперь казались совсем чужими, даже враждебными…

Отъехала дверь в купейный вагон. Выглянул молодой адъютант.

– Товарищ полковник, вы просили доложить, когда чаек будет. И прочее. Докладываю: все на столе. Водочка и коньячок тоже. И балычок, и шоколад. – Адъютант осклабился: – Все для поддержания энергии и тонуса.

– Хорошо, Семенов, спасибо, – не глядя на него, кивнул начальник. – Сейчас только докурю… Ты иди, Миша, иди…

– Так точно, товарищ полковник.

Дверь за адъютантом закрылась. Полковник раздавил сигарету в железной выдвижной пепельнице, приваренной к стене тамбура и набитой окурками, смрадной и мерзкой, захлопнул ее. Зашел в вагон. Несколько оперативников стояли у окон и, приоткрыв их, дышали прохладным ночным ветром. Увидев его, задержали на суровом начальнике взгляд и отвернулись – сейчас всем было не по себе, и разговор ни у кого толком не клеился.

Семенов мог устроить стол быстро и хорошо. Полковник вспомнил, что забыл помыть руки. Выставил ладони вперед.

– Плесни, – сказал он.

Адъютант аккуратно налил водки в широкие, как лапти, тесно сомкнутые твердые ладони начальника, и тот растер руки.

– Теперь порядок.

– Коньяку, водочки? Григорий Григорьевич?

– Давай коньяку, Миша.

– Так точно.

– Выпей со мной.

– Ага.

Адъютант разлил по серебряным походным стопкам коньяк, они чокнулись и выпили. Закусили балыком. Выпили по второй.

– Ну все, теперь ступай к себе, – распорядился полковник. – Думу буду думать. Вы у кого сидите? – Он вопросительно кивнул: – Чего так смотришь на меня? Сидите же, не спите, а?

– Да никто не спит, – покачал головой адъютант. – У Колзакова сидим.

– Добро, Семенов, добро. Много не пейте. Иди. А я буду думать суровую думу, как мы до такого докатились и чего упустили.

– Так точно, товарищ полковник.

Семенов ушел. Полковник откинулся на спинку дивана. Нет, в купе он курить не будет – потом дышать угаром. Он выпил еще, скромно закусил – все равно, в отличие от коньяка, кусок в горло не лез – и, скинув казенные башмаки, прилег головой к окну на худую казенную подушку. Руки закинул за голову.

Все случилось несколько дней назад. Произошло это на Средней Волге в городе Куприянове, который до революции назывался Царев. В отдаленном областном селе Синий Бор во время паводка вспухло старинное кладбище и пошло к реке. И тут местные жители стали находить одно страшное чудо за другим. С мальчишек все началось – им же до всего есть дело. Мигом всполошились местные органы, затем милиция, потом их КГБ, все мгновенно докатилось до Москвы.

Посылка буквально с ветерком долетела до столицы – на ведомственном самолете.

И вот уже он, полковник Григорий Кривонос, возглавлявший специальный отдел на Лубянке, держал в руках детский череп, один из трех, практически череп младенца, и поверить не мог своим глазам. Он и в руки-то его поначалу брать остерегался, как будто худое могло случиться. Опалит такая черепушка или порчу наведет. Такого быть не могло! Но было. И он смотрел на это страшное чудо. Через час в его кабинет влетели как ошпаренные три пожилых академика и уставились на эту же находку. Бледнее этих трех убеленных сединами мудрецов была только сама смерть.

Как раз по одной черепушке в одни руки.

– И что вы об этом думаете, товарищи?

– Аномалия, фантастическая аномалия, – бормотал один из них, что помоложе.

– Была бы аномалия, – заметил второй, самый пожилой и седобородый, – если бы только один был такой. Но их три!

– Да не три, – заметил полковник. – А больше.

– Насколько больше? – вопросил третий мудрец из академии.

– Намного, товарищи. Намного. И как я понимаю, все они не одного выводка, верно?

– Верно, – кивнул первый ученый. – Один старше лет на пятьдесят как минимум.

Слушая их, полковник кивал:

– А стало быть, это не исключение и не тенденция, а правило. Так у вас говорят в науке?

Три мудреца переглянулись.

– Приблизительно, – кивнул убеленный сединами второй академик.

– Тогда домой за вещами, – распорядился полковник. – Берите только самое необходимое. Собирайтесь и ждите звонка. Едем на место. Да, и сразу же, сейчас же, даете подписку о неразглашении. Трепанетесь, господа ученые, – миролюбиво усмехнулся он, – сами понимаете, мало не покажется. Вы застали те времена, когда смертушка с косой ходила по вашим рядам. Я этого категорически не одобряю, но дело в высшей степени секретное. Самой что ни на есть государственной важности. Смущать умы советских граждан строго запрещено и жестоко наказуемо.

– Мы всё поняли, – кивнул второй из трех мудрецов, самый пожилой и, кажется, самый рассудительный. – Нам не привыкать. Но нас маловато – понадобятся еще археологи. Большой отряд. Придется снимать один пласт грунта за другим. Они знают, как это делается.

– Отлично. Вы будете старшим, профессор. Моим замом по науке. За дело.

Его опергруппа была готова к любому повороту дела. Он лично экстренно отобрал оперативников, на которых мог всецело положиться. Эти прошли огонь и воду. Как и он сам, Венгрию и Чехию в том числе. А кто и фашистов успел добить. На плечи местных гэбэшников он такой груз взвалить не решился. Дело было слишком важным. Необычным и важным. Куприяновские агенты свое уже сделали – запугали местных жителей всеми земными карами, взяли подписку о неразглашении и оцепили район злосчастного кладбища, а заодно и все село. Не въедешь, не уедешь.

К опасности-то он, полковник Кривонос, привык, был смел и находчив, изобретателен, благодаря чему и поднялся так быстро по карьерной лестнице, идеологически подкован, да что там, из стали выплавлен, буквально железным был человеком, но чтобы в таких обстоятельствах оказаться, для которых ни одной инструкции не существовало, а шаг влево и шаг вправо как в пропасть, это первый раз в жизни.

И теперь он вез с собой на Волгу целую армию спецов всех профессий и мастей – охватить, захватить, изучить, запугать, оградить мир от возможной паники и заразы.

В Куприянов они прибыли, как и предполагалось, затемно. Вокзал был предусмотрительно очищен от людей. Куда их дели, бог знает. Метлой вымели. По всему перрону стояли агенты КГБ. Они же караулили и в старинном дореволюционном здании вокзала.

Директор железной дороги, пожилой и важный, из старой номенклатурной гвардии, отродясь не видел такого кипежа. Именно так, метким зоновским словцом он определил то, чему стал свидетелем. Тревожный и зоркий взгляд его, единственного понадобившегося в сложившейся ситуации администратора, так и метался по рядам прибывших. Чтобы военные и гражданские, и в таком числе! Он направился к главному, четко кивнул и дрогнувшим голосом на свой страх и риск тихонько спросил:

– Неужто война будет, товарищ полковник?

– Да, с мировым империализмом, – пошутил тот. – Надо рано или поздно начинать. А то все тянем, тянем. Вы запасной столицей уже были, опыт есть.

Пошутил, конечно. Или не пошутил?

– И все-таки, к чему быть готовым?

– Как всегда, к самому худшему. Ищем опасного преступника, – мрачно объяснил полковник в штатском. – Занятная у вас область, товарищ. Занятная и опасная. Держите нос по ветру. Возможны провокации. Будут задавать вопросы, отвечайте так: хотите, чтобы вас расстреляли вместе со мной? Могу рассказать. Быстро отстанут. А вопросы еще будут, можете мне поверить.

«Будет война, будет», – решил начальник вокзала.

Спецы и важные ученые мужи расселись по машинам, рядовые агенты и научные работники – по автобусам. И все дружно еще затемно рванули вон из города. Как будто на картошку.

Полковнику досталась бежевая «Победа М–72» – полноприводной вездеход, шедевр советского автопрома. Только кузовом автомобиль был похож на обычную «Победу», а на деле – мощный танк. С собой на заднее сиденье полковник усадил новоиспеченного «зама по науке».

– У вас были сутки обо всем подумать, профессор. Посоветоваться с товарищами. Даже пара часов, чтобы провести наскоро экспертизу. Что можете сказать об этих экземплярах?

– Два черепа младенца конца девятнадцатого века, один – конца восемнадцатого, – задумчиво вымолвил седовласый ученый муж. – Так определили наши специалисты.

– О чем это говорит?

– Говорит о том, товарищ полковник, что это не случайность, не аномалия. И не тенденция. А как вы сами изволили заметить – правило или закон. Отчего оторопь и берет.

– Ну, вы с оторопью немного повремените, профессор. Как я понимаю, оторопь нас ждет на месте.

– Да, это восхищает и ужасает. Наши ученые предвкушают великий антропологический пир.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь…

– Могу сказать, что в эти дни мы совершим великий переворот в науке, – заметил седовласый ученый. – Но, как я понимаю, наше открытие останется только нашим?

– Во веки веков, аминь, – глядя в окно автомобиля на волжские перелески, кивнул полковник. – Что не отменяет правительственных наград и щедрых служебных льгот, как то: повышение по службе.

Ближе к полудню автомобильный поезд въезжал в село Синий Бор. Все тянули из машин и автобусов шеи, рассматривая пустые улицы. Как после газовой атаки – разве что трупы по улицам не лежали. И тут местных жителей органы безопасности предусмотрительно разогнали по домам и под угрозой ареста приказали носа не совать на улицу. Впрочем, деревенские жители за десятилетия так были зашуганы советской властью, что с полным смирением и даже некоторым упоением засели у печек.

За них разберутся! Там знают, как быть!

«Победа»-вездеход остановилась у самого ограждения – оно шло вдоль всего старинного кладбища, во время паводка поплывшего вниз к речке. Тут было не счесть охраны, начальников всех мастей из города, потому что все ждали «московских гостей». Полковнику жали руки, заискивающе заглядывали в глаза. Такой «заморский гость», такой варяг слово недоброе скажет про тебя – и вот ты уже полетел из своего высокого кресла, покатился кубарем вниз с той самой горки, на которую лез, а то и полз долгие годы.

Но полковника интересовало только две вещи: во-первых, количество находок, подобных той, что доставили для него в Москву. И во-вторых, проход под землю. Случайно открытый проход на месте склепа бывшего синеборского старосты Губина, который почил еще в конце девятнадцатого века.

Разумеется, склеп вскрыли давным-давно, полвека назад, во время революции, думали отыскать там буржуйское сокровище, все разворотили, ничего не нашли и бросили. Вандализм был тогда делом обычным. Соборы и храмы ломали тысячами, да какие соборы и храмы, залюбуешься, а тут подумаешь – склеп! Да еще на заброшенном кладбище. Тьфу. Какое-то время в этом склепе гостили двое бездомных, пока их не прогнал участковый. Бездомные говорили, что по ночам слышали голоса из-под земли. Ну так алкаши, чего с них взять. Кладбище обветшало, сам склеп тоже выглядел не ахти как, ну как выглядят на просторах Советского Союза общественные туалеты. Но оказалось – только внешне. Когда старинное кладбище во время паводка поплыло вниз к реке, открывая могилы, то обнажился фундамент склепа, и вот что интересно: он слишком глубоко уходил вниз. Приехавшие из Куприянова архитекторы сразу определили, в чем тут дело, – кладка представляла собой широкий квадратный колодец, устремлявшийся вниз. Но куда?

Параллельно с освоением кладбища занялись и склепом и скоро обнаружили ход в полу – это был чугунный люк. Вскрыли: вниз вела такая же старинная винтовая чугунная лестница. Это стало вторым открытием на заброшенном сельском кладбище, куда никто и не совался, потому что по разным причинам боялись и сторонились его.

Но колодец был завален битыми кирпичами, сгнившими досками, его нужно было расчистить, прежде чем спускаться вниз. Когда озадаченные гробокопатели обнаружили этот аварийный колодец, как раз и приехала армия старателей из Москвы.

Битый час полковник в сопровождении седовласого ученого рассматривал в армейской палатке находки. И все были под стать тем, что им привезли в столицу.

– Глазам не верю, глазам не верю, – повторял академик и теребил аккуратно подстриженную седую бороду. – Но как? Откуда?

– Ваше мнение, профессор? – спросил полковник. – Теперь, когда картина имеет куда больший охват?

– Мы это сможем узнать только в одном случае: если начнем поднимать все архивы, что касается прошлого этого кладбища. Одна незадача…

– Да?

Профессор тяжело вздохнул:

– Помните, как поется в старой революционной песне: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…»? Старому миру в новом мире места не оказалось. Вы когда родились, товарищ полковник?

– В двадцать девятом.

– Ну вот, а я ровесник века. И в первый год революции был студентом Московского университета. И все это свершалось на моих глазах. Губернские архивы советская власть бросала в огонь, церкви погибали вместе со своими вековыми записями. Все безжалостно сжигалось и уничтожалось безоглядно. Буквально до основания. Поди поищи сейчас упоминания об этом странном и страшном кладбище.

– Что же вы предлагаете делать дальше? Как двигаться вперед?

– То, что делают в таких случаях археологи. Очертить периметр, да пошире, и разобрать все кладбище по косточкам. Просто снять его с лица земли и перенести в другое место для изучения. Не землю, конечно, а то, что она скрывала все это время.

– Дельное предложение, – кивнул полковник.

– Сколько еще таких черепушек мы откопаем, кто его знает? И не только черепушек. Да еще этот колодец на месте могилы и склепа. Тут кладбище загадок, я вам скажу.

– Вот именно – загадок. Не сами черепушки меня заботят, хотя и они, конечно, а те, кто причастен к их появлению на многострадальном лице нашей планеты, – заметил полковник.

– Да-а, – мрачно согласился профессор. – И подумать об этом страшно. Если бы они были из глины, как все было бы просто! Фантазия художника! Но ведь живыми когда-то были эти, с вашего позволения, детки, и косточки тут же, рядом…

Они смотрели на столы и горы найденных костей. Что-то было уже разложено и пронумеровано на клеенках, а что-то лишь дожидалось в ящиках своего часа.

– И как мы все это утаим от обывателей, Григорий Григорьевич? – доверительно спросил профессор. – Ума не приложу.

– Уж поверьте, профессор, способы есть. Проверенные.

Все эти дни, пока солдаты освобождали колодец, теперь уже столичные оперативники КГБ стращали местных жителей. Заиками их делали. Никто не должен был ни о чем проговориться. Мальчишками, первыми нашедшими «сокровище» на старом кладбище, занялся лично полковник Кривонос. Созвал их и прочитал им такую лекцию, что они вышли из большой армейской палатки сами не свои. Зубы от страха стучали! А затем полковник созвал и родителей и провел с ними душеспасительную беседу. И те вышли из штабной палатки бледные и напуганные. Умела советская власть говорить с народом, знала подход. После этих бесед люди припадочными становились. Русский Север им грезился, где сгинуло за века много бунтарей, да и просто тех, кто под руку подвернулся, Сибирь мерещилась, откуда и совсем не вернешься, суровая Колыма стояла перед глазами. Так что полковник провел беседу с родителями мелких кладоискателей, а те добавили своим деткам. Кого-то и высекли даже, кто под горячую руку попался.

Когда «просветительская программа» была закончена, все свободомыслие жестоко срезано на корню, а народ попрятался по домам, пора было заняться и очищенным колодцем.

Винтовая лестница вела метров на семь в глубину. Все эти купцы просто обожали тайные подвалы и лазы, подо всеми городскими особняками девятнадцатого века в российских городах есть такие подземелья, с кладкой на века, с высокими арочными потолками да с галереями комнат. И если их не обжили крысы или мыши, если их не затопило, не побила вусмерть смертоносная плесень, там устраивали склады. И никто этими подвалами толком не занимался. Пережиток времен.

Придет двадцать первый век, и в таких вот подвалах станут обустраивать рестораны, кафе и бары, даже ночные и стриптиз-клубы, и заживут они новой привольной жизнью, но это будет потом…

Но вот вскрыли и подземную дверь и ударили в эту тьму светом фонарей. Запустили самых боевых оперативников. Свет выхватил длинный коридор, уходящий далеко и теряющийся в темноте. Попытались затащить туда собак, овчарок, но те не пошли. Вырвались. Одна даже укусила своего хозяина, чем привела его в большое замешательство. Он так и сказал псу: «Я тебя пристрелю, Полкан». Но у собак свои резоны. Это насторожило военных, но не отвратило от первоначального замысла.

В подземелье было сыро и пахло плесенью. Коридор прошли, он делился на три рукава, и каждый заканчивался тупиком. Зачем понадобилось прилагать такой труд, чтобы потом заложить все кирпичом? Или все так казалось только на первый взгляд? Стоило простучать все стены, но это было делом ближайшего будущего.

– После обеда составите мне компанию? – спросил военный у своего зама по науке. – Я о том тоннеле, что открыли под склепом этого старосты Губина. Хочу лично осмотреть каждую пядь. Почему пустой? Для чего он? Куда ведет? Сколько вопросов, профессор.

– Я бы с радостью, товарищ полковник, но у меня от сырости спазмы в горле, – поморщился ученый старик. – Давняя история. Возьмите кого-нибудь из моих ассистентов, будьте так любезны.

– Хорошо, профессор, так и сделаю. А вы поберегите себя.

За обедом все оперативники, да и солдаты, и даже ученые перешептывались. Все говорили про какие-то голоса, что слышались из подземелья. До полковника долетел этот слушок, но он только поморщился и отмахнулся. Ему еще мистики не хватало к этим детским черепушкам! Полный букет суеверий, невежества и дикости.

И вот после обеда полковник выкурил свою очередную сигарету на пригорке, разглядывая привольные весенние окрестности и речку Змеевку, а затем приказал показать ему открытое недавно подземелье с хитрой лестницей и тремя загадочными тупиками.

Об ассистентах он забыл сразу, как только увидел ту самую узкую винтовую лестницу, ведущую вниз колодца. Тут ему бойцы были нужны в помощь, крепкие ребята.

– Филигранная работа, – заметил старый усатый мастер из Куприянова, открывавший потайную чугунную дверь. – Я о лестнице; умели эти купчишки обустроить свой буржуазный быт. Я осмотрел ее: не лестница, а произведение искусства. Только эту лестницу, видать, немцы делали – прямо под купеческий заказ.

– Почему немцы? – нахмурился полковник.

– А там печать есть на чугуне – я рассмотрел: «Город Кёльн». Я по-немецки разумею. Служил в Германии сразу после войны. Стало быть, в городе Кёльне ее и смастерили.

– Резонно. Опера и двух автоматчиков мне, – громко распорядился полковник. И когда ему их отрядили, строго предостерег оперативника и солдат: – На пятки мне не наступать. В коридоре никого нет, так что бояться некого.

– Там голоса, Григорий Григорьевич, – осторожно шепнул ему на ухо адъютант. – Вы же слышали от наших.

– Чего там, Семенов? Повтори еще раз.

– Голоса. Все говорят, что слышали бормотание какое-то. Кто уже спускался…

– Ты за обедом коньяку махнул из своей фляги, что я тебе подарил, честно скажи? Или местной самогонки, которая тут уже по рукам ходит?

– Да не пил я, товарищ полковник, – едва не обиделся тот. – Может, соточку и выпил, но это тут при чем? Только говорю же: все об этом уже знают. Все слышали. Словно кто-то бормочет, и не один, и аукаются эти голоса в подземелье. Да и про кладбище про это столько всего уже наговорили. Я сам не спускался, но от нашей охраны, кто ученых сопровождал, за обедом наслушался. Вот так, товарищ полковник, надо бы учесть. И еще, вроде как все эти голоса то расходятся, то опять в один собираются.

– А ты слухи собираешь? Не стыдно, лейтенант? – По званию он называл своего адъютанта, только когда был чем-то раздражен. – Пошли в подземелье, с тыла прикрывать меня будешь. От автоматчиков. А то примут еще за призрака, не ровен час, да пальнут в спину.

И вот он спускался по крученой лестнице вниз. За ним топал молодой ординарец Семенов, следом за тем – опер и два немного робевших автоматчика. Про голоса уже знали все.

– А самогон местный, кстати, ой как хорош, Григорий Григорьевич, – с последней ступени тихонько заметил Семенов. – Я вам на дегустацию принесу. К ужину. Не хуже коньяка.

– Молчи лучше, – бросил шагающий впереди с фонарем полковник. – Дегустатор.

Но когда он ступил в коридор, сырой и мрачный, где пахло сыростью и вековой плесенью, поставил обе ноги на его ровно выложенные камни, когда свет фонарей забегал тревожно по стенам, тут он и услышал. Это и впрямь были отдаленные голоса. Полное ощущение присутствия кого-то в этой темноте, разрываемой лучами фонарей. «Слышь, Петрух?!» – это зашептались за его спиной автоматчики. «Ага, слышу!» – «Покойники!» – «Точно, они!» – «Молчать! – прервал тех опер. – Вы громче призраков бубните! Дайте послушать…»

– Ну так что, слышите? – осторожно спросил ординарец Семенов.

– Слышу, – процедил Кривонос.

– Чертовщина, товарищ полковник, может, не пойдем?

– Пойдем, – сказал тот.

И вдруг он услышал: «Иди один, Гриша! Один иди! Оставь товарищей за спиной! Не нужны они нам!»

– Кто это? – выставив руку с пистолетом вперед, спросил полковник. – Кто там? Отвечать!

«Сюда иди, Гриша! Тебе одному говорю! Только тебе!»

– А что сейчас слышишь, Мишка? – спросил полковник у адъютанта. – Сейчас что-нибудь слышишь?

– Сейчас ничего, только шорохи какие-то, словно помехи по радио…

– Точно?

– Точно.

– Эй вы, рядовые! Что слышите?

– Шипит кто-то! – ответил один из автоматчиков. – Назойливо так!

– Ага, – подтвердил второй.

«Только с тобой говорю, Гриша! – настоятельно повторил голос. – Иди сюда, вперед, ничего с тобой не сделаю, клянусь!»

Полковник вдохнул поглубже.

– Оставаться тут – я пойду вперед один.

– Как это – один?

– Так это.

– Не пущу, Григорий Григорьевич.

– Это приказ. Позову – бегите на помощь. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник, – с сомнением в голосе ответил Семенов. – Вы что-то услышали, да? Особенное?

Но полковник Кривонос не ответил – разрезая светом фонаря тьму, двинулся вперед.

«По прямой иди, Гриша, не сворачивай», – посоветовал голос.

– Хорошо, – вдруг ответил полковник.

– Вы это кому? – уже из-за спины спросил его ординарец.

И вновь Кривонос не ответил – он осторожно шел вперед. Вот левый рукав отошел от центрального коридора, а шагов через десять – правый. Ствол пистолета Стечкина был направлен вперед, в темноту, по которой летал свет фонаря.

– Как вы, Григорий Григорьевич? – уже издалека вопросил Семенов.

– Нормально, – срывающимся голосом ответил полковник. – Ждите приказа!

А сам подумал: такого он еще не переживал в своей жизни. И шпионов ловил, и бандитов, и целились в него, и стреляли, и ранили даже, пару раз было, но тогда если и был страх, то другой. Не такой, как этот! Вот ему и проверка на вшивость. Не может тут быть никого! Коридор сто раз уже проверили работники местного отделения. И вдруг он остановился как вкопанный. А вдруг потайной лаз? Кто-то залез и вылез. Но откуда он знает его, Кривоноса, имя? Его вообще мало кто знал. Или это его собственные страхи говорят с ним? Проклятое подсознание!

«Иди же, иди», – вдруг вновь заговорил вкрадчиво тот же голос. Но теперь уже совсем близко! Рядом! В десяти шагах – буквально!

И он вновь двинулся вперед: «Будь что будет!» Полковник КГБ Григорий Кривонос быстро пролетел светом фонаря по стенам и остановился вновь. Теперь уже почти окаменел! Он четко различил силуэт – длинный высокий мужик в расстегнутом тулупе и шапке стоял в конце каменного коридора с арочным потолком. Черный человек стоял тенью, но можно было различить его мужицкую внешность – длинную бороду, поддевку, шаровары, сапоги с высокими голенищами.

– Деток пришел моих посмотреть? – спросил незнакомец.

«Точно, проник через тайный лаз!» – гудело и стучало в голове у полковника.

– Ты кто такой? – с угрозой спросил Кривонос.

– Ты мне так просто не тыкай, – с насмешкой бросил мужик. – И голос не повышай на меня. Мал еще.

Кривонос вытянул руку с пистолетом Стечкина в направлении незнакомца. Ростом мужик был очень высок – метра в два. Широк в плечах и поджар. Свет фонаря плясал по его лицу, но мужик не морщился, как любой другой поступил бы в темноте, словно и не касался его этот свет, а только таращился на гостя подземелья горящими глазами и склабился.

– Не шути со мной, – процедил Кривонос. – Кто ты?

– Пальнуть хочешь? – снисходительно спросил тот. – Ну пальни.

– И пальну, слышишь? Пальну ведь.

– А потом я пальну. У тебя обычный огонек, дурила, а у меня-то – адский.

– Угрожаешь? Представителю советской власти угрожаешь?!

– Не знаю такой власти, – развел руками мужик в тулупе.

– Кто ты такой, говори! Как тут оказался?!

– Да взял и оказался. Мне это раз плюнуть. Как тебя сюда занесло – другой разговор. Нехорошо это – по могилам-то лазить. Во гробах рыться. Уж коли кто отошел от мирской жизни – сложил косточки во гробе или просто в земле, – оставь его, не тревожь, пусть спит. Так люди сотнями поколений жили, а вы – сразу в могилы лезть. А кто позволил?

– Советское государство.

– Нет для меня такого государства. Я сам себе хозяин. Царь и бог. Ну, может, есть еще один, повыше. Рангом. А так – пониже, если о том, где он проживает, говорить, – рассмеялся бородач. – А слугу моего ты потревожил – зря это.

– Какого еще слугу?

– А того, что в конце левого коридора лежит, за стеной. Там Губин лежит, мой слуга, в склепе он, в саркофаге, ты его не тронь, и своим скажи – пусть отлезут, гады.

– Тот самый Губин?

– Тот самый.

– Так наверху он лежал.

– Не, – покачал головой бородатый мужик. – Наверху – его денщик, так, для вида, тот саркофаг давно дурни разворошили.

И тут Кривонос увидел нечто странное в незнакомце, хотел что-то сказать, но осекся.

– Чего уставился? – спросил мужик в тулупе. – Как баран на новые ворота пялишься на меня. А я знаю, солдатик, чего ты высматриваешь…

– И чего же я пялюсь? Чего высматриваю?

– Ты сходство увидел. Наше с тобой. И не только рост, а ты вон какой каланча, небось метра два, как и я. И лицом мы похожи, но не только. Ты еще злость увидел, ту злость, которой в тебе с избытком. Тьму увидел, что уже давно заполняет твою душу.

– Какую еще тьму?

– Сам знаешь какую. У меня так кроме этой тьмы там, – он положил руку на грудь и скомкал в кулаке рубаху, – ничего и нету. А у тебя еще какой-то лучик пробивается. Но тебе до меня недалеко осталось, Гриша, – рассмеялся он, и колкий мороз побежал при этих словах по спине опытного разведчика. – Шажков десять-двадцать, и войдешь в меня целиком, и останешься там, во тьме, и станет она твоим домом на веки вечные. Слышишь, Гриша? А давай сейчас, а? По своему желанию? Чего тянуть? А я тебе жизнь долгую дам! Золотом осыплю. У меня этого добра сколько хочешь. Сполна награжу!

Гнев и страх заполнили все клеточки полковника Кривоноса. А бояться он не привык. Гневаться – да, и еще как! Но не бояться…

– Еще раз спрашиваю, ты кто такой?

– Я-то? Ветер вольный, – усмехнулся мужик в тулупе, – вот кто я. Ураган!

– А теперь, ураган, иди за мной. Мои люди проводят тебя наверх.

– Не-а, не пойду, – отрицательно покачал головой тот. – И никуда они меня не проводят. Вот я могу кого хошь и куда хошь проводить, а меня – это вряд ли.

– Смотри, ураган, не дразни. Пристрелю. Опыт есть.

– Верю! Ты еще тот стрелок! Только не пальнешь ты в меня, потому что знаешь – не простой я человечек, которого ты можешь к стенке поставить. Именем чего-то там. Могу и ответить – и тебе, и еще таким же остолопам. Только не хочу я тебе причинять вред, солдатик.

– Я полковник.

– Солдатик ты. Так вот, не хочу тебе вредить, потому что мы с тобой делаем одно дело.

– Какое еще дело мы с тобой делаем?

– А такое, важное. Господином всех господ заповеданное.

– Каким еще господином?

– А ты догадайся… Говорю же, мы с тобой и внешне схожи, и нутром, и голосом даже. Неужто не видишь? Не слышишь? Приглядись, солдатик, прислушайся… Ведь ты – это я, только двадцать шагов сделай… Ну?

Тут замелькали лучи фонарей, они разрастались.

– А вон и твои идут, – кивнул мужик за спину Кривоносу. – Архаровцы бестолковые. Сейчас угрожать мне будут. Но это только поначалу. Всегда с ними так.

Полковник тем временем оглянулся – сюда из темноты осторожно продвигались Семенов, опер и два автоматчика.

– Товарищ полковник, вы с кем тут гуторите?! – окликнул его ординарец. – Опля! – увидел он собеседника своего начальника. – Ребята, мы тут не одни! Ешкин кот – мужик…

«Мужик! Мужик!» – залопотали автоматчики.

– Осторожнее, – предупредил всех опер. – Знаем мы таких – лесных братьев.

– Кто он, товарищ полковник? – спросил Семенов. – Как сюда попал?

– А бес его знает, как он сюда попал, – ответил Кривонос.

Присутствие охраны его немного успокоило. Да и бородатый мужик, спокойно стоявший у стены, был не то чтобы агрессивен – говорил только много всякого непонятного. Но сила от него исходила еще какая – темная, грозная, свинцовая!..

– Ну, и чё теперь делать будете? – спросил мужик. – Со мной-то? Или, может, я пойду уже? Тебя, Гриша, я предупредил: хватит могилы рыть, оставь покойников в покое, дай им отдохнуть. Собирайте манатки и езжайте откуда приехали.

– Почему он вас по имени и на «ты»? – спросил адъютант Семенов.

– А ты у него спроси, Миша. Такой вот он, незнакомец из подземелья. Повторяю, сейчас идешь с нами наверх, – сказал Кривонос, но уже без прежней уверенности. Почему-то он уже понял, что не послушается его незнакомец. Просто останется здесь стоять – и все тут. Но что-то предпринять было надо. – Дашь показания.

– Наручники надо было взять, – посетовал Семенов.

– У меня есть, – выходя вперед, сказал опер. – Скуем подлеца?

– Подлецом меня называешь, холоп? – усмехнулся бородатый мужик.

– Я тебе зубы-то повыбиваю! – рявкнул бывалый опер. – Узнаешь, кто здесь холоп. Мне это раз плюнуть.

– Знаю, Жабкин, знаю, что по чужим зубам ты спец, – рассмеялся мужик.

– Откуда знаешь, как меня зовут?

– Капитан, не дразните его, – вдруг попросил полковник. – Не стоит.

– А-а, уже чуешь, Гриша, да? – глядя на Кривоноса, спросил незнакомец. – Что будет сейчас?

Капитан вырвал из кобуры «макаров». Из-за спины полковника вышли и солдаты с автоматами. И все нацелились на незнакомца.

– Как раз у стены и стоит – удобно, – мрачно пошутил опер.

– Вот вы какие шустрые, – рассмеялся мужик с бородой. – Автоматчики, пистолетчики, молодчики! Каждому достанется!

Никто не успел сообразить, что пора готовиться к бою, никто не успел выстрелить в мужика в тулупе и с бородой. Потому что не был тот ничем вооружен, только своими горящими, как пылающие уголья, глазами. А незнакомец в тулупе вдруг сделал угрожающий шаг к ним и, чуть припав на выставленную ногу, стремительно выбросил в их же сторону широченные руки с растопыренными пальцами. И тут случилось невиданное и страшное – ординарец Мишка Степанов, опер и два автоматчика застыли, дрогнули, стали серыми, как высохшая земля, пошли трещинами и буквально посыпались кусками той земли и пыли прямо на глазах у полковника Кривоноса. Даже закричать не успели! Только зажженные фонари их упали тут же на пол.

– Из праха в прах! – рассмеялся бородатый мужик. – Так, кажись, Бог вам, дуракам, заповедовал, а?!

Это было явью! Так и остались четверо служивых песком и пылью лежать на сыром каменном полу подземелья. Ничего от них не осталось! Но полковник Кривонос выстоял – он стрелял из своего громоздкого убойного «стечкина» прямо в грудь и в лицо бородатому мужику в расстегнутом тулупе. Ему так казалось, что он стрелял в него! Но мужик не был уже тем незнакомцем, в образе которого предстал в самом начале. Случилось еще одно чудо – бородатый мужик на глазах превратился в узкий тесный ураган, в вихрь от пола до потолка. Ни одна пуля не взяла его! Зато пыль ударила в лицо Кривоносу, забила рот, застила глаза.

– Долго будешь жить, Гриша! – рванув в его сторону и сбив его с ног, гулко прогудел ураган, в контурах которого все еще читался бородатый незнакомец и его расстегнутый, превратившийся в горбатые крылья летающий тулуп.

У полковника Кривоноса стремительно закружилась голова, страх сковал его, но он приподнялся на локтях и, глядя на безумный ураган перед собой, нашел силы спросить:

– Кто ты?!

– Тот, кто однажды придет за тобой! – донеслось из небольшого узкого смерча, где все еще читались то линии рук и ног, то искаженное злобой бородатое лицо незнакомца. – Зря ты в меня стрелял, зря! И зря не пошел со мной! Еще сочтемся, Гриша!

Ураган влетел в стену и скрылся в ней. Гневный голос все еще носился по коридору, аукался по стенам, когда полковник Кривонос потерял сознание и тьма поглотила его.

Часть первая
Возвращение хозяина

Глава первая
Блаженная Агафья

1

Краевед Афиноген Петрович Суровцев достал из пачки сигарету и под взглядами двух журналистов прошелся по своему загроможденному книжным, картографическим и журнально-газетным барахлом кабинету. Подошел к открытому окну, чиркнул спичкой и закурил, выпустив в теплый летний день четкую струю сизого дыма. Гости терпеливо ждали. Рыжеволосая девушка в джинсовом костюме скромно поморщилась. Дешевое курево – едкий дым.

Гости глаз не сводили с тяжелого профиля здешнего мудреца. Небрежно одетый, уже немолодой, с плохо расчесанной копной седеющих волос, в роговых очках, тем не менее он хранил на себе печать крутой местечковой силы. Такие самобытные экземпляры иногда попадаются на отдаленных от больших городов участках, в самой глубинке. Вот как здесь, в селе городского типа Синий Бор.

– А история-то жуткая, молодые люди, – многозначительно произнес он, глядя из окна второго этажа в цветущий сад. – Ой, страшная история…

– Мы как раз такие и любим, – сказала рыжая журналистка, сидящая на старом продавленном диване бок о бок с ладным взрослым крепышом.

– Нам других и не надо, – подтвердил тот, в джинсах, майке и легкой кожаной куртке. – И слушать бы не стали. Нам только ужасы подавай.

– Ладно, пусть будет по-вашему, – сказал краевед, всем корпусом повернулся к двум гостям и деловито присел на подоконник. – Как-то вышла наша речка Змеевка из берегов и затопила округу. Давно это было, но помню как сейчас. Шли дожди, как будто всемирный потоп надвигался, тогда и Волга поднялась, с ней и Самара, а с Самарой – Бузина, а с Бузиной и наша Змеевка. И размыло старое кладбище на склоне, где уже давным-давно никого не хоронили. Помню, оно было старинной оградой обнесено так крепко, как будто запечатано. И кресты, и ограда сама наполовину в землю ушли, если не глубже. Поглотила земля их, спрятала, схоронила. И не ходил туда никто – некому было. Считалось то кладбище плохим, ну, по старым поверьям; хоронили там в прежние времена душегубцев, да, молодые люди, – кивнул краевед, – и такое бывало, округа-то наша ой лихая всегда была, и самоубийц, у самой оградки, запойных бобылей, кто от самогонки окочурился, и пришлых каких, кто дальше Синего Бора не пошел и здесь помер, и баб с нехорошим прошлым, ну, кто колдовать любил. Ворожей всяких.

– Ясно, – кивнул крепыш. – Такие дела нам понятны. Не впервой слышать.

– Тем более, если вы по этому профилю, – с энтузиазмом подхватил краевед, указав на гостей пальцами с плотно зажатым смердящим окурком.

Едкий дым от дешевой сигареты уже щедро рассыпался обрывками по кабинету.

– По нему самому, – морщась, оживленно кивнула рыжеволосая красотка с пылающим от веснушек лицом. – Нравятся нам такие темы. И читатели ценят этот профиль. Журнал в руки и сразу в самый конец – за тайнами!

– Ох мне эти читатели-ценители, – задумчиво и отчасти с небрежением пробормотал краевед Суровцев. – Этим только острого и подавай, да еще колбасу с водкой и солеными огурцами. Ну так будет им острого, молодые люди, еще как будет. Напомните еще разок, как вас зовут? – Он раздавил окурок в жестяной пепельнице, стоящей тут же на подоконнике. – И откуда вы? – Краевед поморщился: – Голова своим забита – с первого раза никогда имена не запоминаю.

– Андрей Петрович Крымов, – представился крепыш. – Можно просто Андрей.

– Кассандра Лопухина. Мы из журнала «Царев сегодня».

– Да-да, вспоминаю. У нас в библиотеке есть подборка ваших журналов. Толковые, помню, статьи мне попадались. – Сказав это, он с особым интересом взглянул на рыжеволосую гостью. – Ну так вот, подмыло старое кладбище и пошло оно вниз, прямо к реке, с грунтом и сгнившими гробами. А гробы-то сами открываются, разваливаются на глазах. Ну, как это бывает в таких случаях, мальчишки тут как тут, черепа ищут, с костями бегают, швыряются. Им-то что – у них вся жизнь впереди. Смерти нет. Взрослые их гоняют, а они все за свое. Да еще парочка гробокопателей появилась, а вдруг, мол, чего ценного в том или ином гробу сохранилось? Кладбище-то еще с далеких дореволюционных времен существовало, все село только и перешептывалось: а вдруг клад какой есть? Там же могила была знаменитого купца старосты Ануфрия Даниловича Губина. Он салом и дубленой кожей торговал поначалу. Потом целебной водой, и помогала ведь та водичка. Разбогател сукин сын! А потом уже, заматерев, из Персии товары возил: парчу и шелка, золото-брильянты. Женщинами баловался. Целый гарем, опять же, как говорили, содержал в Сараевске. Это наш районный город. Размордел купчина ужасно. Вроде как болен чем-то был. А еще, как говорили, Губин с нечистой силой якшался, якобы она ему и помогала, и много тайн унес с собой в могилу.

– А в каком году это было, простите? – спросил крепыш. – Когда кладбище размыло?

Суровцев достал из пачки еще одну сигарету, сунул ее в рот, вновь чиркнул спичкой и закурил. Теперь уже дым густо расползался по его кабинету, и рыжеволосая девушка, сидевшая на диване, морщилась все активнее.

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом. В застойное время при советской власти. И все бы ничего, но вот один из мальчишек и принес домой подарочек – череп. Детский череп. С два кулака. А на черепе том – рожки. И не то чтобы шишки, а рожки! Родители в ужасе, дедка с бабкой взвыли: адову голову нашли! Чертенка откопали! А потом второй такой появился, черепок в смысле, третий, десятый…

– Ого, – вырвалось у Андрея Крымова.

– Вот именно: ого. Вызвали милицию. Та, если говорить честно, охренела. И вызвала партийные органы. Материалисты, мать их за ногу, ужаснулись и вызвали ученых и попутно другие органы. То бишь КГБ. Вот тогда и появился тут тот самый комитетчик, в черном кожаном плаще, в шляпе, с горящими глазами. Видел я его – жуть! Кладбище огородили, опечатали и закрыли. Привезли целый батальон солдат для охраны. Притащили группу ученых. Отряд комитетчиков за всем следил. Все кладбище перерыли, да так, что грунт сняли на два метра, а то и поболее. У нас-то на Руси глубоко хоронят, не как на Западе. Все кладбище как ножом срезали. Даже ограду забрали. Забили останки в деревянные ящики, а их оказалось штук пятьдесят, обошли весь Синий Бор, со всех взяли подписку о неразглашении, запугали увольнениями с работы и даже тюрьмой и уехали. А просочившуюся в прессу информацию объявили розыгрышем. Еще пару материалов в центральной прессе дали: вот, мол, смехачи какие эти синеборцы, так нас и назвали, кстати. В «Крокодиле» даже пропечатали: синеборцы, мол, искали вход в ад, а нашли купеческий винный погреб, и тот пустой. А потом еще долго за всеми нами следили, несколько лет, так мы тише воды и ниже травы все были. Даже мальчишки, запуганные и родителями, и учителями, держали за зубами языки.

– Да, запугать мальчишек – это надо было постараться, – заметил доброжелательный крепыш. – Такое только у тайной полиции и могло получиться. Милиция бы не потянула.

– Это точно, – с улыбкой кивнул Суровцев и раздавил в пепельнице второй окурок. – А ведь там у них кое-что случилось… В подземелье.

– Кое-что? – нахмурился Андрей Крымов. – В подземелье?

– Ну да. У них там опера пропали и солдатики. Слухи-то все равно просачиваются. На ровном месте. Прямо в воздухе испарились. И якобы встретили они там кого-то, под землей.

– Кого именно?

Суровцев усмехнулся, потом закашлялся дымом.

– Ну, ангелы под землей не водятся, это точно. Вот и думайте кого. Этот страшный комитетчик потом еще два раза приезжал. Последний раз – старый и седой. Я его хорошо запомнил. Все искал что-то.

– Информация что надо, – оценил Андрей Крымов. – Что скажешь, красотка?

Рыжая девушка кивнула:

– Супер.

И только когда от дешевой сигареты пошел совсем уже едкий дым, краевед цепко посмотрел на двух симпатичных гостей из городской прессы.

– А потому вопрос: вы с этой информацией что собираетесь делать, молодые люди?

– Статью напишем, – ответил Крымов. – Большую.

– А то и очерк, – подхватила его спутница.

Краевед нарочито многозначительно кивнул:

– Да, очерк как минимум. Но тема-то на большую научную работу тянет.

– В сущности, если все это правда, то да, – согласился крепыш журналист. – Что скажешь, Касси?

– Однозначно, – поддержала его спутница.

– А еще на документальный фильм, – многозначительно добавил краевед. – На целый сериал.

Гости из журнала переглянулись.

– Вы это к чему, Афиноген Петрович? – спросил любознательный Крымов.

– А я это к тому, что если вы решите развернуть, так сказать, тему, то я хочу выступить научным консультантом.

– Но ведь это просто страшная история? – сказала рыжеволосая журналистка. – Для научных фильмов нужны факты.

– А если эти факты существуют? – прищурил один глаз Суровцев.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Крымов и нетерпеливо поморщился: – Вы как-то все огородами к нам подбираетесь…

– Ну, это вы пришли ко мне, а не я к вам, – заметил краевед.

– Резонно, – согласился Крымов.

– Так возьмете, если дело будет того стоить? Если будут факты? А то ведь я вам только присказку подбросил.

И вновь два журналиста переглянулись, но теперь уже иначе – новая интрига захватила их.

– Возьмем, – переглянувшись в третий раз, хором ответили они.

– Хорошо, – кивнул краевед Суровцев. – А все дело в том, что не все экспонаты эти умники из прошлого собрали и увезли. – Он едко усмехнулся: – Кое-что осталось тут, в Синем Бору.

– Опаньки, – вырвалось у Крымова.

– Вот именно – опаньки, – согласился краевед.

– В земле?

– Не в земле, – покачал головой Суровцев.

Иные нотки разом зазвучали в голосе крепыша журналиста:

– Говорите, будем соавторами.

– Вы на чем приехали?

– На моей тачке.

– Отлично, тогда поехали.

Они покинули скромный краеведческий музей Синего Бора, забрались в старенький «Форд» Крымова и рванули по центральной улице поселка городского типа.

– А вообще, чем славится ваш музей? – спросила рыжеволосая журналистка. – Мы как-то сразу про кладбище. А так и не поинтересовались…

Мимо пролетали сельские домишки за оградами и зелеными садиками, магазин «Продукты» и другой – «Всё для дома. Грабли, косы, садовые ножницы».

– А кладбищами и славится, – ответил краевед.

Он сидел рядом с водителем, девушка оказалась сзади.

– Как это? – спросил Крымов.

– А так это. У нас же территория древних захоронений и вечных раскопок. Тут тысячи лет назад скифы жили, курганы опять же по всей территории края разбросаны. Земля наша родная вся, как коврами, кладбищами укрыта. И ковров этих – сотни. Ото всех эпох. То одни кости из земли вылезут, то другие. За исключением Ледяной пустоши, это к востоку, к татарам и казахам. Бескрайние степи – холодный край. И одни только каменные истуканы, а вернее то, что от них осталось. Жуткие рыла. Нечеловечьи. Тысячи лет им. И осколки алтарей. Были там?

– Проезжал, – кивнул Крымов. – Там еще сайгаков немерено – носятся быстрее ветра.

– Это верно. На них с вертолетов охотятся. А они веером в стороны. Но курганы поинтереснее будут. Черные археологи рыщут, все норовят в них порыться. Одних выгонят, а то и дело административное заведут, другие объявятся. Всем хочется до скифского золотишка добраться. О скифском золоте, конечно, слышали?

– Разумеется, – ответил водитель.

– Это чудо! – подхватила девушка. – Особенно пектораль.

– Да, она хороша! Так вот, порыться в этих курганах – кто еще знает, что можно найти. Закурить в машине можно? – уже вытаскивая из нагрудного кармана пиджака пачку сигарет, спросил Суровцев.

– Нет. – Кассандра очень быстро потянулась к его сиденью. – Простите. У меня на табак аллергия.

Крымов с улыбкой пожал плечами:

– Слово дамы – закон.

– Жаль, – ответил Суровцев. – Я когда о деле говорю, всегда курю. Такая вот привычка. Могли бы в кабинете сказать – я бы повременил.

– Я постеснялась, – ответила девушка.

– А еще лет десять назад студенты из Царева череп мамонта у нас нашли, – сказал краевед.

– Ого, – отреагировал Крымов.

– И ведь сохранился. Как новенький был. Но нам его не отдали – забрали, подлецы. В столицу, наверное.

– А куда мы едем, Афиноген Петрович? – спросила Кассандра.

– Ко мне домой. Улица Колхозников, двадцать восемь.

– А вы нам не расскажете, зачем?

– Нет, – покачал головой краевед. – Вы всё должны увидеть своими глазами.

– Ладно, – заинтригованно ответила журналистка.

Скоро «Форд» Крымова остановился на улице Колхозников у одноэтажного кирпичного дома с очень высокой крышей и окошком на верхнем ярусе. Чердак явно числился тут вторым этажом. Дом стоял за выкрашенной в зеленый цвет оградой и нехитрым ухоженным садиком. Они вышли, Суровцев открыл калитку и все направились по дорожке к дому. По пути, следуя за хозяином, крепыш и рыжая девушка то и дело переглядывались.

– Попрошу заметить, – сказал Суровцев, указав на деревянный люк справа, – тут погреб. Он будет частью рассказа.

– Понятно, – отреагировал Крымов.

Они поднялись по ступенькам на крыльцо, где стояли два старых деревянных кресла и круглый столик, потом зашли за хозяином в дом. И снаружи, и внутри было видно, что Суровцев бережет свой нехитрый быт. Все было выметено, чисто, очень скромно, по-деревенски тепло.

– А сколько тут комнат? – спросила рыжеволосая Кассандра.

– Три. Гостиная, мой кабинет и спальня. Гостиную мы уже прошли. Ну и кухонька, конечно, с пятачок.

– Тут и печка есть?

– Есть конечно, но кто ею будет пользоваться? Все на электричестве и газе. Цивилизация. Лезем на чердак, – сказал Суровцев. – Там я все чудеса храню. Говорю это вам, потому что доверяю. Чувствую я людей, чего греха таить.

Крутая винтообразная деревянная лестница вела на заветный чердак. По ней два гостя и двинулись за хозяином. И вот они оказались на чердаке, который, скорее, представлял собой второй этаж дома, с диваном, обшарпанным рабочим столом, полками, старым сервантом и много еще чем, в том числе и лубочной картиной на стене.

– Вот и мое гнездышко, – сказал Суровцев. – Мой скворечник, мой бункер, моя отдельная планета на самом краю вселенной.

В окошко, занавешенное салатной задергушкой, падал неяркий зеленоватый спокойный свет. Последнее, что разглядели тут гости, – сундук в дальнем углу. К нему и направился Суровцев.

– Чудеса в сундуке? – в шутку спросил Крымов.

– Почти, – ответил краевед.

Вытащил из кармана ключи и отпер сундук. Гости заглянули внутрь. Ничего там не было, кроме старых книг. И вновь переглянулись гость и гостья: чего ждать от этого странного местного ученого? А тот вытащил из глубины книгу еще советского печатного производства, какую-то дребедень про строительство пионерлагерей, сунул палец за корешок и вытащил оттуда ключик.

– Вот он, – сказал Суровцев, – теперь и вы знаете тайну моего сундука. Но мне скрывать больше нечего – сейчас эта тайна вашей станет, и еще неизвестно, обрадуетесь вы моему подарку или нет. – Он обернулся к ним. – Потому что ваша находка и обузой может стать, и проклятием.

– Утешили, – оптимистично заметил Крымов.

– А старатели, молодые люди, не об утешении грезят, а о бурях. Кому утешение нужно, тот дома сидит да чай с пряниками пьет, задом в табурет врастает. А скажи ему, что за углом его ужас ждет, обделается. – Краевед направился к стене. – А ужас-то всегда за углом ждет, только мы не знаем за каким. – Обернувшись, хозяин дома мрачно рассмеялся.

Как-то очень быстро этот Суровцев превратился совсем в другого персонажа. Об этом одновременно подумали и Крымов, и его очаровательная рыжеволосая спутница с лицом, горевшим от веснушек.

Афиноген Петрович снял неумело написанный пейзаж в раме и уставился перед собой. Не сразу гости разглядели отверстие в стене – несомненно, это была замочная скважина. В нее и вставил ключ загадочный краевед Суровцев и провернул его два раза, а затем потянул на себя дверцу, которую так искусно вмонтировали в стену, что и распознать ее было практически невозможно. Мастер подгонял!

В проеме таился фанерный ящичек, похожий на посылку, его и вытащил хозяин дома и вскоре аккуратно поставил на совсем уже старый обшарпанный стол, за которым работал, когда сбегал от мира.

– А вы смотрите, смотрите, не просто так я прятал свое сокровище столько лет.

– Мы смотрим, – заверила его рыжеволосая девушка.

Ящик и впрямь был когда-то посылочным, на нем еще остались синие чернильные штампы и сургучный отпечаток. Краевед достал из кармана перочинный нож, открыл его и осторожно поддел крышку с двух концов. Она неровно пошла вверх.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал он тоном иллюзиониста, который готовится вытянуть за уши из волшебного черного ящика белоснежного кролика.

Он отложил крышку в сторону, и гости заглянули в ящик – кролика там, кажется, не было. Зато хранилось что-то плотно завернутое в старое покрывало. Это что-то, совсем уже осторожно, краевед Суровцев также вытащил из ящика и положил на стол.

– Ну, готовы? – спросил он.

– Готовы, – ответил Крымов, уже догадываясь, что сейчас увидит, и еще не веря в такую удачу.

Он даже переглянулся с рыжеволосой спутницей – кажется, она думала о том же. Потому что веснушчатое лицо ее пылало с удвоенной силой.

Суровцев развернул перед двумя гостями из областного центра покрывало…

Да, это было то самое! Невероятное, чудесное и страшное одновременно.

– Мама рóдная, – пробормотал Крымов.

Перед ними лежал детский череп. Но совсем не обычный! Потому что над хрупкими височными костями четко выступали рожки. Человеческие детки такими точно не родятся. И на череп инопланетянина, у которого могли расти антенны, он тоже никак не походил. Это было другое. Совсем другое. Это была черепушка маленького нелюдя. Сатаненка.

– Андрей, глазам не верю, – прошептала Кассандра. – Чудеса в решете…

– Страшные чудеса, – подтвердил ее спутник.

– А вот и на закуску, – сказал Суровцев, достал из ящика еще что-то, завернутое также в тряпицу, развернул и положил перед молодыми людьми осколки другого детского черепа.

Разложил их – и на том были почти такие же, только чуть кривоватые, рожки.

– И таких черепушек, я вам скажу, на нашем кладбище было десятка два, если не три. Целое захоронение! Кто их туда прикопал? Когда? Почему именно туда? Вопрос на вопросе.

– Да уж, – осторожно взяв черепушку с рожками, пробормотал Крымов. – Находка. Вот бы экспертизу сделать.

– Заберете находку и сделаете, – ответил Суровцев. – Вам и карты в руки. Я был одним из тех мальчишек, как вы уже догадались. Я уже сказал, что столкнулся с тем самым угрюмым полковником, который руководил раскопками и увез все находки.

– Вы не говорили, что он полковник, – заметил Крымов.

– Нет? – переспросил Суровцев.

Андрей взглянул на спутницу. Кассандра тоже отрицательно покачал головой:

– Нет, не говорили.

– Значит, говорю теперь. Его все так называли: «товарищ полковник». До сих помню, как он выстроил нас, сельских мальчишек, и сказал: «За вами теперь следить будут днем и ночью. Из-за каждого дерева, из каждого колодца. Шагу ступить не сможете просто так. И если мне донесут, что кто-то укрыл из вас хоть одну косточку, знаете, что будет?» – «Что будет?» – спросил Коля Блинчиков. Был у нас рыжий баламут. Мой приятель. Рядом со мной стоял. «Всех вас увезут на край земли, в ледники, и вы никогда не увидите своих родителей. Будете колоть лед и мерзнуть всю оставшуюся жизнь – и так от холода и сдохнете. За одного шалопая, – он обвел всех нас пальцем, – ответят все. А родителей ваших сошлют в шахты добывать уголь, и они никогда не увидят белого света. Вымрет ваша деревня. Подчистую. Так что лучше говорите сразу, кто что утаил. Кто сознается прямо сейчас, не сходя с этого места, того я прощу. И родителей прощу». Он проходил тогда мимо нас и остановился напротив меня. И так посмотрел мне в глаза, что у меня ноги подкосились. До сих пор помню, как я похолодел, чуть без сознания не упал. Ох и страшная физиономия была у него. – Краевед покачал головой. – Худой, жилистый, скулы вперед, щеки впали, а глаза глубоко сидели в глазницах. Так и жалил взгляд. А какой высоченный он был! На голову выше всех остальных. Каланча. Я стоял, замерев от ужаса. А ведь я уже тогда все это нашел, – кивнул он на черепки на своем столе, – и спрятал в старый дедушкин валенок, а тот был в погребе, в том самом, во дворе, вы мимо него проходили. Пара наших ребят сознались, что унесли черепки, было дело, вернули, с их родителями полковник долго говорил. Вышли они от него как смерть бледные. Одного из наших пацанов отец потом высек до полусмерти…

– Как вы заиками не остались после такой беседы?

– Зря смеетесь, тот паренек, которого высекли, заикаться потом стал. – Суровцев вытащил пачку сигарет, но вспомнил о просьбе девушки, кивнул самому себе и спрятал курево обратно в карман. – Я с вами не просто так откровенен, молодые люди, – вдруг сообщил краевед. – И не просто так решил вам доверить свою тайну.

Крымов многозначительно кивнул:

– Мы это уже поняли.

– Хорошо. Как я уже сказал, я читал статьи в вашем журнале «Царев сегодня» по интересующей меня тематике. Краеведческие, разумеется. И были они с изюминкой, с ершинкой, с вызовом всем, забористые. – Он покачал головой, лукаво улыбнулся: – И запомнил имя-фамилию под ними: «Кассандра Лопухина».

– Ой, спасибочки. – Девушка даже руку к груди приложила.

– Слава опережает тебя, – подмигнул Крымов спутнице.

Та подняла брови:

– Прямо не шутите, Афиноген Петрович?

– Отчего же мне шутить? Иные не могут заглянуть туда, куда мы с вами можем, – многозначительно добавил он. – Небось крутили некоторые пальцем у виска, когда вас читали?

– Еще как крутили! – подтвердила Кассандра.

– К тому же вы рыжая, – усмехнулся краевед, – тут все сходится.

– И здесь вы правы, Афиноген Петрович. За свою особенность плачу всю жизнь. Расплачиваюсь, точнее.

– Рыжим искони не доверяли. Боялись. Сторонились. Дурачье набитое. Но я продолжаю. Прочитал я с десяток ваших статей и подумал: вот бы кто сумел раскрыть мою тему. Сам вам хотел позвонить, Кассандра, в редакцию и рассказать об этом деле. Очень хотел. Потому что прочитал вас и понял – мой человек. Этот сделает все как надо.

– Сделаем, – кивнула Кассандра. – Как надо. На все сто.

– А вот вашу фамилию, Андрей Петрович, я по журналу не помню. Отчего так? Хотя фамилия звучная: Крымов.

– Я больше расследователь, если честно. Сам не пишу – у меня нюх и опыт.

– Да скажи уже человеку, кто ты, – ткнула его локтем Кассандра. – Он вон как перед нами открылся.

Андрей усмехнулся.

– Я частный детектив, помогаю Кассандре. – Подумал и добавил: – В самых сложных делах.

– Благородно и полезно. Любознательной девушке нужна защита.

– А потому, как следователь, наученный во всех явлениях искать первопричину, и задам вам этот вопрос, Афиноген Петрович: как вы объясняете появление на вашем кладбище этих вот детских черепков с рожками? Вы историк, краевед, и у вас точно должны быть какие-то догадки, версии, предположения. Без этого никак. Уверен, вы голову сломали, всю жизнь прожив с этими тайнами.

– Все верно. – Суровцев подошел к чердачному окну, отвел занавеску, и золотой солнечный луч располосовал пол чердака. – Денек-то какой. Сейчас упакуем ваше приобретение, спустимся на кухню, и за чаем я открою вам одну тайну. Недаром же вы тортик мне привезли. А у меня свежие баранки и варенье будут.

– Баранки – это здорово, – подхватила Кассандра.

Глядя на улицу, Суровцев кивнул:

– У нас отличные баранки пекут…

– А нас еще одно ваше чудо привлекло, – вдруг за его спиной сказал детектив. – Ваше Синеборье просто кладезь для таких, как мы. Старателей! Ваша новоиспеченная пифия, ваша пророчица – Агафья Скороходова. Три пожара предсказала. На первое предсказание никто не отреагировал, второе тоже упустили, а вот третий уже предотвратить сумели.

– Не поверите: вот и она, наша пифия, легка на помине, – кивнул за окно Суровцев и отвел занавеску еще пошире, дав солнцу разгуляться по чердаку. – Жить будет долго.

Крымов и Кассандра поспешно встали и подошли к окну. По середине улицы топала молодая беременная женщина в просторном ситцевом платье до пят, с распущенными русыми волосами; шла, поддерживая живот. Если бы не это пузо, она была бы хоть куда – ладная, стройная, с формами, белокожая, с открытым красивым лицом. Только вид у нее был немного странный – она шла по самой середине улицы походкой зачарованного лунатика, иногда поглядывая вверх словно ослепшими глазами и безмятежно улыбаясь.

– Идет на Медвежью горку Агафьюшка, блаженная наша, – договорил краевед.

– И как это с ней приключилось? – спросил Крымов. – Как она стала блаженной?

– А вот как забеременела, так и стала. И прежде была та еще артистка, – усмехнулся Суровцев. – Куролесила.

– В каком смысле – артистка?

– С выкрутасами бабенка. Да и не бабенка – молодуха еще. Сколько ей лет-то? Двадцать пять, я так думаю. – Беременная Агафья тем временем уходила все дальше по улице направо. – От кого забеременела? Загадка. Впрочем, за ней многие увивались. А как понесла, чудить стала. На имя не откликается, подойдешь к ней, она мимо смотрит. И улыбается только. Я-то сам не подходил – так про нее наши бабы говорят. С ней и здороваться перестали. Что толку? А другие все липнут: вопросы задают, расскажи да расскажи. А она все дальше от мира. И глаза совсем воздушные у девахи стали.

– Как это – воздушные? – поинтересовалась журналистка.

– Не от мира сего. Пройдет через полсела, взойдет на Медвежью горку, есть у нас такая достопримечательность за селом, и смотрит на речушку нашу – Змеевку. На то самое место, где прежде кладбище было. Ну, то самое, о котором я вам рассказывал.

Агафья скрылась, краевед отпустил салатную занавеску, и широкий золотой луч улетучился с дощатого пола.

– А почему смотрит именно туда?

– А вот и спросите у нее. Чего ей надо? Все ждут рождения ее дитяти, всем хочется узнать, на кого оно похоже будет. На Ваньку Семенова, или на Кольку Барбарыкина, или на Пашку Румянцева. Или на пришлого кого, о ком и село ничего не знает.

– Как вы умудрились ее ухажеров запомнить? – удивился Андрей.

– Когда бабки днями напролет языками чешут, поневоле запомнишь, а у меня память – любой компьютер позавидует. Тем более, все трое пацанами у меня в школе географии учились. Бестолковые были. И Агафья тоже училась, а вот она толковой была. Ну так что, упаковываем наш клад и спускаемся вниз?

Скоро они сели пить чай на кухоньке Суровцева. С подарочным тортом, с баранками и вареньем. А за разговором смотрели на ту же самую улицу Колхозников.

– Наше Синеборье испокон веку славилось своими тайнами, – заговорил краевед. – Есть даже книга – «Тайны заволжского Синеборья. Легенды и предания». Заволжского, потому что если от Москвы смотреть, то вся наша сторона – далекое степное Заволжье. И все речки наши из далекой Великой степи текут. А потом уже в Бузину, в Самару и Волгу. Так вот, наш Синий Бор – последняя крепкая лесная полоса. А за нашей Змеевкой все и меняется, там откроется Синеборская лесостепь, за ней пойдут земли калмыков, они, как известно, прямые потомки чингизидовых орд, воинственный народ. У них там степи и степи. На сотни километров во все стороны света. Через те земли еще монголы проходили, когда на Русь шли. А еще там скифские курганы, о которых я говорил. Но гробокопателей местные не любят. Они эти курганы чтут. Но вот и степи закончатся, и откроется тогда она, Ледяная пустошь.

– А почему Ледяная? – откусывая пряник, спросила Кассандра. – Не лед же там круглый год?

– Нет, конечно, – усмехнулся Суровцев. – Там какой-то климатический излом. Летом сушь и жара – окажешься без фляги с водой – сдохнешь. Ничего не растет – одни колючки. Туда даже сайгаки не забегают и птицы там гнезд не вьют. А зимой там – страшные вьюги, с ног сбивают, и лютый холод. Укрыться негде. Почитать историю, ее даже монголы обходили стороной. В Ледяную пустошь добрые большевички семьи несчастных зажиточных крестьян, названных кулаками, свозили, чтобы те попросту подыхали там. Бросали с тем, что те на себе унесли: выживайте, сколько сможете. Те, кто был там, говорят, что по ночам видели призраков – тех, кто сгинул в этой пустоши от голода и холода.

– Жутковато, – передернула плечами рыжая журналистка. – Да, Андрей?

– Ага, даже для нас, бывалых разведчиков. А сами были там, Афиноген Петрович, видели чего?

Суровцев усмехнулся:

– И был, и видел. А может, и померещилось. Воображение разыгралось. Но сейчас не об этом. Есть и в Ледяной пустоши три кургана – и вот тут уже быль переходит в небыль, или в предания и легенды. Тут и начинается сказка. Те три кургана не могилы скифских вождей и великих степных воинов – они принадлежат другому миру.

– Вот даже как? – поднял брови детектив.

– Все так, – кивнул знаток здешнего края. – В книге «Тайны заволжского Синеборья» упомянута древняя легенда. Этих легенд немало, говорю об одной из них. Якобы где-то есть это предание в полном пересказе, но найти его мои коллеги так и не смогли, как ни искали. А суть такова, что в тех курганах спят до срока сотнями лет три брата, три демона – хозяева этих земель от Волги и до Средней Азии. Одним словом, на тысячи километров. Рождены они были самой землей в те времена, когда и людей не было. Брали они себе в жены таких же, как и они сами, уродливых демонесс, но те не могли родить им никого. Бог не мог допустить такого кощунства. Но вот появились люди, и три демона, три брата, стали брать в жены обычных женщин. Дикарок. Поначалу-то. И те стали беременеть от них. Только либо умирали во время родов дети, либо оказывались мертворожденными. И такое кощунство не мог допустить Бог. Потом пришли новые времена, и ангелы заставили трех демонов потесниться и уйти восвояси – в подземное царство. Но по легенде, приходит срок и демоны выбираются на свет божий – охотятся за новыми невестами. А еще они умеют изменять внешность. Могут превратиться в красавцев. Что их выдает, так это смердящий запах жженой плоти. Потому что когда они превращаются в нечто новое, то сгорают и рождаются заново.

– Как интересно, – поставив чашку на блюдце, со знанием дела покачал головой детектив Крымов. – Все та же история об инкубах, только в новой обложке. Синеборской.

– А что вы хотите, господин сыщик? – тоже со знанием дела пожал плечами Суровцев. – Подобные легенды вы найдете у народов всего мира. И не оттого ли, что все переживали одно и то же в свое время и были участниками одних и тех же явлений? Боги, дающие человеку огонь, злые демоны, великаны, маги – одни из главных архетипов всех легенд у всех народов мира.

– Я с вами полностью согласна, – кивнула журналистка. – Даже исключений нет, чтобы сказать: исключение подтверждает правило. У всех одно и то же. А скажите, никто не пытался устроить раскопки этих трех курганов в Ледяной пустоши?

– Пытались, конечно. Еще как пытались. Скифские курганы оберегали калмыки, они верили, что там похоронены их предки, не знали, что до их предков, монголов, тут жили тысячи лет другие народы. Все, кто проходил из Азии через эти места. Скифы, сарматы, а задолго до новой эры – арии. Ну да ладно – калмыки, темная степь, куда деваться. Но вот кто охранял те три кургана, что встали в Ледяной пустоши, тут прямых ответов нет. Но кто-то их оберегал точно и мстил черным кладоискателям. Ведь в том же поверье, в той легенде о трех братьях, сыновьях матери-земли, сказано, что несметные сокровища хранятся в трех курганах. И кто уходил за ними – никто не вернулся. Почти никто. Один спасся, выбрел. Сейчас он в психушке годы свои коротает, все еще жив, насколько мне известно.

Крымов взглянул на спутницу, затем на краеведа.

– И в какой, интересно?

– В областной клинике имени профессора Корсакова, в отделении для помешанных.

– Вот бы с ним поговорить, с этим кладоискателем.

– Не тратьте время впустую – бесполезно.

– Уже пытались?

– Пытались, – кивнул Суровцев.

– Неужели вы? – хитро, но очень серьезно прищурил глаза детектив.

– Ага, угадали. Именно я. Как с котом разговаривать. Ноль эффекта. Качается на стуле и в небо смотрит. И более ничего. Его без паспорта обнаружили, потерянного. Он еще от людей прятался. Выкрикивал: «Сюда не ходить! Прочь! Прочь!» – мрачно рассмеялся Суровцев. – «Я стою на страже, Марагадон!»

– Марагадон, а кто это?

– Понятия не имею. Ни один справочник мне об этом Марагадоне не рассказал.

– И как фамилия несчастного?

– Коломойкин. Никто его не хватился. Уже пятый год пошел.

– Откуда знаете такие подробности?

– Звоню иногда. А вдруг прояснится в голове у бедолаги. Но кой-чего он из того кургана спер. Среди его вещей в сумке нашлась безделушка одна, глиняная. Всякого было мусора, но эта меня заинтересовала. Примитивная, слепленная руками древнего человека. Трехглавый дракон, что-то вроде того. Я показывал специалистам, они подтвердили мои догадки: вещь ровнехонько из палеолита залетела.

– Покажете?

– Конечно. – Суровцев поднялся, отправился в кабинет и скоро вернулся с коробочкой. Открыл ее и поставил на стол между вазочкой с вареньем и тарелкой с пряниками глиняную безделушку, выполненную самым примитивным образом. – Вот сия находка того несчастного.

Это был почти трехглавый дракон, но не совсем. Головы являлись подобием человеческих, но с рогами и кудлатыми волосами. И объединяло их не общее туловище с когтистыми лапами и крыльями, а скорее просто одна глиняная масса, немного расплющенная, словно они вышли из нее, родились из этого куска глины.

– Все три – сыновья Геи, матери-земли, хтонические существа, – пояснил краевед. – Все три – демоны. Уверен, что им поклонялись на той территории, где и была совершена находка. Не веками – тысячелетиями поклонялись. А еще уверен, что там залежи подобных артефактов. Гробницы египетских фараонов, когда их открыли, оказались буквально уставлены всевозможными богами, коих у древних египтян было великое множество.

– Только там они из золотишка были, – добавил Крымов.

– Верно.

– И как же она досталась вам, эта находка?

– Я украл ее, – улыбнулся краевед.

– Украли? – удивленно подняла брови Кассандра.

– Да, мне показали его вещи, и я спер эту безделушку, никто и не заметил. Барахла было много. Кому нужен этот кусок глины?

– Смело, – кивнул детектив. – Но вот вопрос, почему ее показали вам? С какой стати?

– А я назвался местным этнографом, что было очень близко к истине. Сказал, что у нас из музея пропали важные артефакты и что я готов провести экспертизу. Я и правда внештатный сотрудник краеведческого музея районного города Сарайска. Им нужны специалисты на местах – я отвечаю за находки в Синеборье.

– То есть дух авантюризма вас не обошел стороной, – улыбнулся Крымов.

– Выходит, что так, – пожал плечами краевед.

– Я бы поступила точно так же, – допивая чай, смело улыбнулась рыжеволосая Кассандра.

Крымов пригляделся к трем глиняным головам, закаленным в огне тысячи лет назад. У левого монстра на лбу был выведен ромб, вытянутый вертикально, у правого – горизонтально. У среднего на лбу полукруг – условно перевернутый месяц рогами вверх.

– Что означают эти знаки на их головах? – спросил Крымов.

– Для тех, кто их ставил, они означали очень многое.

Слушая его, Андрей Крымов согласно кивал.

– Думаете, эти морды – суть три демона всей той округи, от Волги до Средней Азии?

Суровцев внимательно разглядывал свою давнюю находку:

– Даже не сомневаюсь в этом. Три детища земли, охраняющие этот край и повелевающие им.

– А вы не предполагали, что одного из трех этих демонов как раз и могут звать Марагадон?

– Тысячи раз. Но говорю же, подтверждений нет. Но кого-то Коломойкин, видать, увидел перед тем как спятить, а? Может, это как раз и повлияло? Я бы не удивился. Вспомните Древнюю Грецию: случайные путники, увидевшие горгону Медузу, превращались в камень.

– Вот если бы копнуть под этими курганами, – задумчиво предположил детектив. – А? Набраться смелости…

Суровцев усмехнулся:

– Да, если копнуть, уверен, вопросов стало бы еще больше. Только в психушку вот не хочется. Вы этого беднягу Коломойкина не видели. Я поэтому и позваниваю в дурдом, как он там, а вдруг? Очнулся бы – многое рассказал.

– Фигурку монстра на время не дадите нам? – попросил Крымов. – К черепкам до кучи. Покажем и ее кому следует.

– Разумеется, берите.

Надежно упаковав черепки, они договорились поддерживать связь на каждом этапе расследования.

– Первым делом проведем экспертизу ДНК этих черепков, – уже на крыльце сказал Крымов. – Узнаем, чем они отличаются от костей обычного человека. И от этого будем плясать.

– Согласен, – кивнул Суровцев.

Они попрощались.

2

Уже в машине Крымов спросил:

– Ну что, Касси, сразу обратно с гостинцем для Антона Антоновича или заскочим на Медвежью горку? Посмотреть на блаженную.

– Да! Хочу посмотреть на блаженную, – сразу отреагировала Кассандра Лопухина. – Сама хотела предложить.

– Тогда поторопимся.

Они ехали по центральной асфальтовой дороге в том направлении, куда полчаса назад уходила беременная Агафья. Впереди справа вдоль обочины неторопливо шла молодая женщина в легком платье, с подвижными бедрами, с белыми икрами, в шлепанцах. С длинными темными волосами, забранными назад и перехваченными резинкой. В руках она несла небольшую корзинку. Идиллическая картинка.

Рядом с ней, чуть обогнав, Андрей и притормозил.

– А где ваша Медвежья горка, девушка, не подскажете? – спросила в окошко Кассандра.

Молодая женщина остановилась и с любопытством уставилась на городскую. Симпатичная местная с дивными воловьими глазами чуть навыкат смотрела очень странно – и на двух незнакомцев, и через них. Так выглядят немного заторможенные люди, которые всегда живут в себе и мало обращают внимания на окружающий мир. Немного настораживал яркий от природы большой приоткрытый рот. Было в ней что-то не от мира сего, какой-то легкий изъян, пока что неуловимый для двух залетных журналистов.

– Может, глухонемая? – подсказал Андрей.

– Я не глухонемая, – как ни в чем не бывало заметила местная, как оказалось, имевшая острый слух. – Я как раз туда иду – на Медвежью горку – подвезете?

– Подвезем? – спросила у водителя его спутница.

– Конечно.

– Садитесь, – кивнула назад Кассандра.

Местная открыла дверцу, забралась в салон машины, поставила корзинку на сведенные круглые, совсем не тронутые загаром колени. Содержимое корзинки аккуратно укрывало расшитое белое полотенце.

– Меня Катериной зовут, – сразу представилась она.

Не такая уж она и закрытая.

– Очень приятно, Андрей, – газанув, сказал водитель, разглядывая в лобовое зеркало пассажирку. – За глухонемую простите.

– Да ничего, – равнодушно откликнулась та.

– Кассандра, – представилась в ответ спутница крепыша. – А она высокая, ваша Медвежья горка?

– Вполне.

– За селом? – поинтересовался детектив.

– Ага. Вы городские?

– Они самые.

– И зачем вам понадобилась наша горка?

– Сказали, местная достопримечательность.

– Ну да, так и поверила.

– В смысле, Катерина? – не понял водитель.

– Чего просто на холм-то смотреть? Чего в нем интересного может быть? Вы же приехали на нашу блаженную глянуть, верно? – вдруг хитро спросила женщина. – На Агафьюшку нашу спятившую, на пророчицу нашу. Недаром о ней уже повсюду растрезвонили. «Синеборский феномен».

Крымов и Кассандра даже не сразу нашлись что ответить. Эта странная Катерина как будто мысли их читала.

– А вдруг так оно и есть?

– Да не вдруг, а так и есть, – глядя в окно машины на убегающее назад село, откликнулась та.

До самого края села они ехали молча. Только тут Андрей Крымов спросил:

– Мы правильно едем, Катерина?

– Ага. Скоро на месте будем. Еще один поворот налево. Сразу перед лесочком, в чистом поле. Да вон она, горка, а вон и Агафья стоит…

Все было так – и горка посреди чистого поля, и молодая женщина в длинном ситцевом платье; как и ее волосы, цветастое платье трепал теплый летний ветер. Стояла она и, поддерживая огромный круглый живот, смотрела в ту сторону, где, по словам краеведа Суровцева, простиралась за лесами и за долами, а все чаще за степями, укрытыми могильниками скифов, ее величество Ледяная пустошь. С тремя загадочными курганами, под которыми, по поверьям здешних диких мест, покоились три демона, рожденные матерью-землей тогда, когда и о самом человеке-то никто не слышал.

– Близко совсем не подъезжайте, – посоветовала пассажирка.

– Почему – напугаем?

– Что-то вроде того. Нарушите совершенную тишину этих мест. И беседу Агафьюшки с небесами прервать можете…

– Ладно, – кивнул водитель.

Андрей остановил «Форд» метрах в пятидесяти от холма.

– Касси, взгляни, – сказал он.

– Куда?

– На горку.

– И что в ней такого?

– Никаких догадок?

Катерина первой вышла из машины, за ней – Кассандра, потом Крымов.

– Эта Медвежья горка – тот же самый скифский могильник, – пояснил Крымов.

– А ведь точно, – согласилась журналистка.

– Зимой тут наши мальчишки ой как резвятся: на санках с нее гоняют, двое расшиблись едва не до смерти, в царя горы играют. Сейчас я нашей чудиле корзинку отнесу и вернусь, – сказала как ни в чем не бывало Катерина и двинулась вперед, – чтоб с голоду не померла, бедолажка.

– Так вы знакомы? – спросила ей в спину Кассандра.

– Мы лучшие подруги, – не оборачиваясь, ответила та.

– Надо же, – покачал головой детектив. – Интересный поворот.

Скоро Катерина поднималась наверх по протоптанной годами тропинке. Дошла до самого верха – беременная не обернулась на нее, как будто и не услышала. Катерина что-то сказала подруге, поставила корзинку, постояла рядом и стала спускаться вниз.

Вернулась к туристам.

– Главное, чтобы корзинку тут не забыла, и так бывало. Свои не возьмут, а вот бродячие собаки все распотрошат. Ну так что, у вас, конечно, ко мне сто вопросов?

– Как вы догадались? – спросил Андрей.

– Невелика премудрость, – чересчур откровенно глядя на Андрея, ответила та.

Серьезный молодой мужчина ей явно понравился. Сюда такие редко залетали. Понравился так, что глаза ее как магнитом тянуло к нему.

– Хотите, чтобы я вам рассказала о ней, об Агафье? Ну так я и сама вопросы угадать могу. Когда все началось? Как ее способности проявились? Как она в блаженную превратилась? Что люди о ней говорят? А что есть такого, о чем еще никто не знает? Типичные вопросы для журналистов.

– Все верно, – ответил детектив. – Мы охотники за новостями. И вопросы вы задаете очень умелые, кстати. Из вас получился бы отличный внештатный корреспондент.

– Ну, спасибо вам.

– Мы уже немало узнали о вашей блаженной, поэтому и приехали сюда.

– Ничего вы пока не узнали, – покачала головой Катерина.

– Почему?

– Потому что со мной пока не говорили. А я знаю то, чего другие не знают.

– Ну так расскажите.

– Вот так запросто?

– А что такое?

– За так? – рассмеялась молодая женщина. – Только за интерес.

– Какой именно?

– Тостер мне купите новый в нашем магазине.

– Ого! А почему сразу не пылесос?

– Можно и пылесос – у меня он старый.

Крымов взглянул на спутницу, улыбавшуюся этому и впрямь неожиданному повороту. Кассандра просто отводила глаза, так ей было странно и неудобно всё это слушать, потому что Катерина явно не шутила. Местная с корзинкой вдруг оказалась очень практичной и даже в чем-то циничной обывательницей. А ее рассеянный взгляд, такой обманчивый поначалу, разом превращался в проницательный, насмешливый и даже с чувством превосходства. Как будто и впрямь она знала куда больше, чем все остальные.

– Что, слабó? – спросила Катерина.

– Новости должны стоить тостера, – напрямую без обиняков ответил Крымов.

– Уж поверьте, они того стоят.

– Так что вначале: рассказ или тостер?

– Тостер, мил человек, тостер, – глядя ему в глаза, оптимистично ответила Катерина. – А то послушаете меня, а потом раз – и нет вас. А я плакать буду.

– Тогда по коням, – кивнул на машину детектив. – Поехали в ваш магазин, ваше сельпо, купим вам тостер, Катерина. Чтобы вы не плакали. А дальше дело за вами.

До сельпо «Гармоника» они долетели быстро. Катерина сразу подошла к нужной витрине.

– Привет, Анютка, – окликнула она продавщицу, сидевшую в стороне и не отлипавшую от телефона, – как дела-то?

– Чего тебе? – не поднимая головы, тыкая грубым пальцем в клавиши, ответила та вопросом на вопрос.

– Мне вон тот тостер, яичного цвета, пожалуйста.

– На который ты пялишься, как на картину в музее?

– Ага. Родственники из города пожаловали, решили сделать подарок ко дню рождения. Я им сказала: тостер хочу. Еще сказала: хочу пылесос, мол, мой старый, но они ответили: жирно будет.

Мрачная крупная Анютка тяжело вздохнула:

– Чего сразу полцарства не попросила?

– Это в следующий раз.

Продавщица тяжело встала, окинула взглядом гостей и пошлепала к полкам. Достала сверху коробку с тостером и подошла к прилавку, в упор воззрилась на Крымова и Кассандру. Рыжая девушка скромно улыбнулась работнице сельмага, прошептала: «Здрасьте». Мужчина пробормотал: «Добрый день».

– Добрый, добрый, – откликнулась продавщица. – У тебя же день рождения осенью, кажись, – заметила Анютка, – в ноябре?

– А они заранее, – кивнула на мнимых родственников Катерина. – Заботливые. Хоть и скупые немного.

– Мы щедрые, – кивнул Андрей, достал портмоне и отсчитал нужную сумму. – Проездом. Думаем, заскочим к нашей сестренке, осчастливим. А пылесос в следующий приезд.

– Ловлю на слове, Андрей, – заметила Катерина.

– Это с какой же стороны они тебе родственники? – пробивая чек, спросила Анютка. – А ты им сестренка? Со стороны папашки твоего, алкаша, или со стороны мамашки, самогонщицы?

– Тостер давай, – повелительно кивнула Катерина. – Деньги-то получила. Умничает она.

Все трое направились к дверям. На улице, бережно держа коробку, Катерина спросила у Андрея:

– С какой стороны хотите быть? Со стороны папашки-алкаша или со стороны мамашки-самогонщицы?

Детектив поморщился – увертюра затянулись:

– Я, конечно, понимаю, у вас тут каждый залетный – объект для внимания. Но у нас дел по горло. Где разговаривать будем?

– У меня дома, конечно, за чаем. И самогоном, разумеется. Куда без него? А вы, Кассандра, любите самогон? Первачок?

– Дня без него прожить не могу, – когда они садились в машину, бойко ответила рыжая журналистка.

– Значит, подружимся, – кивнула Катерина. – Мне мамашка рецепт завещала, не утаила. В перспективе думаю разбогатеть несметно. Открою спиртовой заводик, пойло назову «Мамочкин букет». Разве не круто?

Буквально через полчаса они пили чай с пряниками в небольшом кирпичном домике, старом, но опрятном, с белыми наличниками и жестяной крышей. И тоже смотрели в открытое окно на сельскую улицу, только на этот раз имени Мичурина. Тут же на столе стояла и бутылка чистейшего ароматного самогона. Крымов и Катерина выпили по рюмочке за знакомство.

– У Агафьи и домик побольше, и банька за домом, – сказала Катерина. – Мы там частенько парились. Наливкой баловались, а то и самогоночкой. Мечтали по-бабьи. – Она подняла глаза с поволокой на Крымова. – Понимаете?

– Догадываюсь, – кивнул тот.

– Это будет важно в моей истории.

– И в это я верю. О большой и светлой любви мечтали? – на всякий случай задал наводящий вопрос детектив. – Угадал?

Катерина усмехнулась:

– А о чем еще двум голым бабам мечтать, как вы думаете? Да выпившим к тому же. О мужиках, конечно. – Катерина замолчала и внимательно посмотрела на Крымова. – А теперь слово мне дайте, что больше положенного вы в своей газете не пропишете.

– У нас журнал, – поправила ее Кассандра.

– Да один бес. Если меры не знаете – допивайте чай, забирайте ваш тостер и уезжайте прямо сейчас.

– Хитрый ход, Катерина, – кивнул детектив.

– Я подругу подставлять не хочу. Да и вам не стала бы советовать – тут такие силы замешаны, что с ними не поспоришь.

– Какие силы? – живо поинтересовалась журналистка.

– Темные. И я не шучу. Я и так за Агафью переживаю. Вам я решила довериться, Андрей, потому что вы, может быть, подскажете, как нам быть. А то срок-то приближается…

– Какой срок?

– Живот моей подруги видели? Скоро как шар будет. Месяца два ей осталось.

– А что же я подсказать должен?

– А это вы сначала мой рассказ послушайте.

Крымов уверенно кивнул:

– Обещаю, что мы не откроем ничего, что повредит вашей подруге.

– Верю. И продолжаю. О многом мы наговорились в ту ночь в баньке, – взволнованно и мечтательно вздохнула она. – И такого бы хотели, и сякого. Да хоть урода, но чтоб зверем был. Ну, вы меня понимаете. Это мне Агафья так сказала. Я-то красавчика загадывала, – она доверительно взглянула на Крымова, – а вот Агафьюшка наша, принцесса русоволосая, зверюгу себе у судьбы потребовала. Заказала – душой и сердцем и плотью. Повело нас от фантазий. Хотели даже соседа-бобыля завлечь, отставного прапорщика, чтобы он нас веником отходил, первачком увлечь думали, или трех молодых дураков наших затащить, что по Агафье сохнут, да слава богу, окстились. Вот потом стыдоба была бы. Я упарилась совсем, опьянела от самогонки и ушла в дом, а Агафья осталась. И вот что она потом мне рассказала. И рассказала мне так, как будто это сон у нее был…