Читать книгу: «Сказки старого дома»

Пролог

Когда люди покидают дом, он напрягается, как верный пёс, тревожась каждую секунду своего запустения. Что случилось? Люди уехали на лето к легковесным и разноцветным южным пристанищам? А вдруг они готовятся оставить его навсегда, передать новым хозяевам? Дом волнуется, скулит несмазанными дверями, подвывает одиноким ветром, гуляющим по чердаку. Спускается ночь. Люди не возвращаются. Дом тяжело вздыхает и засыпает. Ему снится сон.

Люди вернулись, стены дома снова наполнились шумом и разговорами. Но фразы в этом разговоре обрывистые и громкие, люди, не разуваясь и пыхтя, выносят из дома тяжёлые вещи, напряжённо молчат, укладывая в коробки альбомы и украшения. Ругнувшись, решают оставить железную кровать, не проходящую в двери, забывают снять со стены выбеленную солнцем фотографию в деревянной рамке, которая висит здесь столь же долго, сколько стоит сам дом. Люди покидают дом, и никто не приходит им на смену.

Теперь дом греет бродячих кошек, укрывает от дождя выводок голубей на чердаке. Иногда в дом заходят странные звери, похожие на людей: они ломают дом, выворачивают его деревянные рёбра, бьют подслеповатые стёкла, иногда засыпают, не раздеваясь, на старой кровати. Дом принимает и их. Они всё же немного напоминают его бывших хозяев, и он рад, что хотя бы кому-то его ослабшие стены могут подарить приют.

Однажды к дому с опаской подбираются человеческие детёныши. Поначалу они боятся каждого шороха и подзуживают друг друга – кто первым распахнёт отяжелевшую дверь. Затем, набравшись смелости, изучают покрытые золотой древесной пылью комнаты. Оказывается, прежние хозяева оставили дому самые дорогие сокровища. Дети вскрикивают от удивления, показывают друг другу старые вещи, и дом гордится собой. Дети приходят всё чаще и чаще и приносят дому свои дары: длинные и удобные ветки, разноцветные гладкие камешки, пятнистые одеяла, карманные фонарики, чтобы в сумерках рассказывать страшные истории.

Дом снова чувствует себя нужным. Он внимательно слушает взволнованный шёпот и помогает им как может: то скрипнет крышей, то шурхнет близкой веткой по уцелевшему стеклу, то попросит ухнуть в ночи знакомую сову. Дети визжат, а потом хохочут до изнеможения, когда страх уйдёт. Вечер за вечером дом ждёт своих новых маленьких хозяев и вместе с ними слушает сказки.

Дети приходят в дом каждое лето. Они сами не замечают, что растут едва ли не быстрее, чем ветшает дом. Покрытые загаром и царапками, они переизобретают вселенные и сочиняют легенды. Чаще всего слово берёт смуглая чернявая девчонка, живая как огонь, пляшущий в печке. Она напропалую мешает ужастики из телевизора с собственным выдумками. Вещи дома играют у неё в руках: старая кукла танцует на полу, подкова бряцает по железу кровати, связка чеснока висит на шее как оберег островного шамана. Её чёрные брови стреляют грозой в тех, кто хохочет, когда она надеялась вселить в сердца ужас, но уже через минуту она и сама готова посмеяться с остальными.

Другой, долговязый, с волосами как солома, говорит реже. Ему интереснее пытать страха делом. Первым прыгнуть с тарзанки в пруд, первым поджечь петарду и задержать в руке перед броском. Первым он залез и в погреб старого дома. Когда он начинает говорить, то любая грязная тряпка или ржавый нож кажутся хранителями убийственных тайн. При малышне долговязый вообще отмалчивается: не расскажет историю, сколько ни упрашивай, лишь слушает других и изредка хмыкает.

Есть ещё один, самый верный друг дома, с глазами как жаркое летнее небо. Другие уезжают из деревни, как только начинают желтеть листья, а этот приходит даже зимой: то расчистит снег у просевшего крыльца, то подоткнёт раскисшие окна кусочком ваты, чтобы не отсырел подоконник, то заберётся на чердак и смотрит на звёзды сквозь дырявую крышу. Иногда он ночует здесь, и дом замечает длинные синяки на его руках и ногах. Синеглазый говорит тихо, будто читает книгу, и никак не возьмёт в толк, что рассказы должны пугать. Он исследовал дом до последнего уголка, нашёл на чердаке красную ёлочную звезду и починил в ней фонарик, выудил южную открытку из чудом уцелевшего старого дорожного чемодана. Он приносит с собой в рюкзаке и читает в холодных стенах книги про космос и ещё одну толстую книгу с крестом на обложке. Дом не знает, почему этот мальчик бежит к нему из-под родной крыши. Наверное, он скучает по своим друзьям. Коротая дни вместе с домом, синеглазый ждёт нового лета и новых историй.

Сказки старого дома
Наследство

Аня всматривалась в зеркало, оттягивая пальцами левое веко. Обычно она с лёгкостью нашла бы повод погоревать над узостью глаз или приметила бы бесявую чёрную точку на толстой, как блин, щеке. Или посетовала бы на дуралеев мамку с папкой, родивших на свет такую несуразную и нескладную её – с раскосыми ханскими глазами и славянским щедрым мясом под ними – и даже не чувствующих укоров совести за такое наследство! В шестнадцать лет обычно было бы залиться слезами и по многим другим поводам, увидев своё отражение в зеркале. Но сейчас был случай, когда даже слёзы запутались, как детсадовцы на параде, не зная, куда и по какому поводу им нужно бежать. Можно было бы открыться родителям, но как назло в эти выходные Аня была дома одна. Родители улетели на Алтай на похороны бабушки Карлагаш, маминой мамы.

На радужке левого глаза явно проступали голубые крапинки. Аня могла бы списать это на освещение, но фото на фронталку айфона подтвердило её опасения. Глаз покрывался голубизной, как голыш на морском берегу расцветает пятнышками солёных брызг. «Уродка шизофреническая», – прошептала Аня и тихонько захныкала от досады и страха.

Всё началось с утра. И отнюдь не с голубеющего глаза. Зайдя в метро, Аня вдруг услышала согласный гул. Высокий и противный звук, будто среди привычной какофонии метро кто-то запустил на автомобильной колонке на полную громкость писк комара в душной летней комнате.

Бииииззз… зииииб.

А потом в вагоне Аня вдруг увидела мух. Мухами она окрестила их про себя, но на самом деле вблизи рассмотреть не успела. Мухи были размером со шмеля и похожи на пульсирующие точки из вантаблэка на реалистическом полотне метро. Они метались по вагону от одного человека к другому, и Аня чуть не завизжала, увидев, как густо они облепили лысину пожилого мужчины в синей спецовке, дремавшего на поручне возле двери.

От страха Аня зажмурилась, и вдруг звук ушёл. На всякий случай, она постояла так чуть-чуть, чтобы убедиться в его исчезновении. Приоткрыла глаза – и мухи тут же вернулись на карту будня. Бииииззз… зииииб. Аня их не интересовала – и это придало ей храбрости для небольшого эксперимента. Она закрыла правый глаз. Мухи продолжали роиться в вагоне. Левый. Мухи исчезли, а их зуд в ушах прекратился.

Остаток пути Аня проехала по-пиратски – зажимая левый глаз ладонью. «Ну не бывает же такого, что сходят с ума только одним глазом?» – успокаивала она себя. Ближе к концу серой ветки вагон подосвободился. Аня вышла и окинула взглядом пустеющую платформу. Мухи летели на улицу вслед за людьми, но где-то совсем рядом зудел плотный рой. Аня обернулась. На краю платформы в окружении пульсирующей черноты стояла девушка и напряжённо всматривалась в глубину тоннеля. Аня вздохнула, собралась с силами и подошла. Рой взметнулся и утёк в темноту, когда она спросила:

– Здравствуйте! Всё в порядке? Вам нужна помощь?

– Не, всё нормально, спасибо, – тусклым голосом ответила девушка и, резко перестав ждать поезда, зацокала каблуками к противоположному выходу.

«Вот же ты дура… Так от тебя все на улице будут бегать, если ты со своими глюками к каждому прохожему подходить начнёшь» – вновь утонула в стыде Аня, прокручивая в голове день, и, кажется, строгая воспитательница Печаль всё же построила детсадовцев по парам, так что слёзы уже готовы были политься ручьём. Но вдруг над самым ухом Аня вдруг снова услышала: «Бииииззз… зииииб» – и быстрее, чем даже успела подумать, прихлопнула наугад источник звука.

Ладонь ощутила не жёсткий хитин, а… пух? Аня собрала в кулак прихлопнутое существо и раскрыла ладонь перед собой. На ладони спинкой кверху лежала чёрная птичка. В голове вдруг замелькала и как-то сама перевелась на русский бабушкина сказка: «А с гор Уч-Сумер по весне спускается несчётное число чёрных птиц. Русские говорят: сумерки спустились, – но самих птиц не видят. А имя им – аракуш, горюн-птицы. Летят они на человеческие печали и грустные мысли, ими и питаются. Мы, кам, шаманы, можем их отгонять, но беда тем сёлам и городам, где нет своего шамана, – будут те птицы вечно нести туда печали».

Аня смотрела на чёрное тельце, затаив дыхание, потом повернула ладонь, чтобы взглянуть поближе. У птицы была круглая головка и человеческое лицо, искажённое застывшим плачем. Большие щёки, закрытые алтайские глаза, чёрная смоль волос, изо рта вытекла струйка бурой крови. Аня смотрела на Аню.

Аня взвизгнула и бросила трупик на пол. Едва коснувшись плитки, птица рассыпалась чёрным пеплом, лицо исчезло, и на вершине кучки остался лежать миниатюрный череп, будто с китайского браслетика. Аня застыла, переваривая увиденное, и стояла так минут пять, пока её не вывел из оцепенения звук мобильника.

Звонила мама. Было неловко перебивать её взволнованный монолог: «Аня, Аня, мы насилу выехали от них, спасибо папе, что меня отбил! Всё село на похороны к мамочке собралось, она шаманила там у них, они её хоронили как индейца – всю в перьях, она же Карлагаш – это ласточка – ну ты знаешь. Потом их главный как насел на меня: говорит, ты дочь, ты должна остаться. Вообще! Не слышит ничего, кам да кам, кам да кам. Потом папочка его уже прям оттолкнул, тот так до-о-олго в глаза мне посмотрел и говорит: “Не она!” – и заплакал почему-то. Чудные они!»

Убить вампира

– Просыпайся! —

И ушат воды мне в рожу. Ничего себе тут порядки!

– Пани Хрыстына желает тебя видеть.

Ну пани так пани. Небось скажет своим сердюкам послать меня куда подальше. Вопрос только, чем нагрузит в дорогу – тычком в зубы или стопочкой на посошок.

– Дзень добрый, милостивая пани!

– И тебе! Садись, мил человек, в ногах правды нет.

Обмахивается веерком пани, молодая вдовушка, румянец во всю щёку под чёрной вуалью.

– Солдат, скажи, ты в отставке по возрасту али по немощи какой?

– Не по немощи, а по службе я в отставке. Двадцать лет уж турка воюю – пора и честь знать.

– Вот оно что… То-то я погляжу, ты у нас в деревне покуролесил: девок перещупал, в шинок водку не успевают подвозить.

– Да, имею слабость к питию, милостивая пани.

Ну-кась сейчас дворовым свистнет – и намнут мне бока. Нужно к завтрему уходить, если добром отпустит.

– Простите меня, пани, сегодня же к причастию приду, да и в путь пора. —

Молчит пани Хрыстына, ухмыляется, на меня глядючи. Не отпустит просто так вдовушка – запряжёт в службу.

– А коли ущерб какой вам причинил – отработаю, только скажите.

Что это? Наливает пани стопочку, подвигает мне.

– Скажи, Петро, крест-то на тебе есть? —

Неужто воспитывать меня почала? Богобоязненная барынька? Я перекрестился и хряпнул. Вот тебе мой ответ. А пани продолжила:

– Ты нечистой силы боишься?

Или сказки слушать охотница? Ну это мы завсегда готовы.

– Я-то? Не боюсь. Вот, помню, стояли мы под Чёрной Горой, местные там гутарят не по-нашенски. Старики говорили про вампирей, что кровь сосут…

Пани Хрыстына закивала учтиво, подвинула закуску и вторую стопочку.

– Ага, значит, про упырей слыхал, Петро? Вот здесь-то мне твоя служба и нужна.

– Вам, милостивая пани, услужить завсегда готов.

– Злодей у нас завёлся в округе, крестьяне балачат – упырь. Слухи ходят недобрые, что упырь тот – покойный мой супруг, Мацей Стржимечный.

– Нуте-с…

– Петро, сделай милость, посторожи-ка ты его могилку одну ночь, чтобы слухи развеять, а там я и грошей тебе дам в дорожку. А если вдруг правда упырь – ты человек служивый, кол забей ему в сердце, да и молчок об этом!

С одной стороны, бабкины сказки всё это. С другой, уж больно ласкова барынька, заманивает меня в свои сети. Днём её слуги чуть не батогами меня будили.

А пани уже третью стопочку протягивает. Ну, будьмо!

– Ладно, добрая пани, с вашей наливочкой хоть к чёрту на рога!

Смеётся сдобная вдовушка.

– Приходи завтра, Петро. Расскажешь, что видал.

***

Ночь. Луна висит над кладбищем, как серебряная монета. Каганцом подсвечиваю себе путь до склепа Стржимечных. Тишь и гладь, только косточки потряхивает от холода. Раздвигаю острые колышки в мешке рукой – и вот оно, теплое горлышко паниной сливовой наливки. Итить, ступеньки скользят, не разбить бы сокровище. Ма-це-ус… Вот он, родной, под этим камешком лежит. Ну тут шубу и кину… А не дурак-то Стржимечный был, такую бабочку отхватил. Брови чёрны, глаза смеются, а под платьем… Ай, недолго этой вдовушке безмужней ходить, прелести под чёрным платком прятать.

А коли завтра скажет: «Спасибо тебе, Петро! А вот новая задачка: переночуй-ка теперь в моей барской постели, приголубь меня, родимый, – так чтоб позабыла я печаль-тоску»…

И тут в самом дальнем углу склепа шелохнулась темнота. Боже милостивый, упаси от греха! Мацей, прости мысли грешные, не губи!

Я заорал и выхватил шашку. Звякнула сталь о камень, каганец чудом удержался на крышке саркофага. Брага выплеснулась на овчину шубы, да той не привыкать.

Что шуршит в углу? Мыша летучая, что ли?

Я выставил шашку вперёд и свободной рукой подсветил себе каганцом. В углу лежала старая рогожка – кусок бурой кожи. Я хотел подцепить её кончиком шашки, но тут рогожка сама собой вскинулась – под кожистым крылом блеснули мелкие острые зубки.

– Ааааа! – наотмашь ударил я в темноте. Каганец жалобно хрустнул, упав на пол, шашка свистнула, разрубая темноту. И сверху чугунным ядрышком на меня свалился упырь.

«Боже пресвятый, спаси и сохрани!» – скороговоркой запел в голове попик, а здесь, в душном и тёмном склепе, я хрипел, задыхаясь в кожаном мешке упыриных объятий. Пальцы свело судорогой, и я уронил шашку.

– Тише! Тише! – зашелестел голос, сухой и пронизывающий, как понюх табака.

Захват ослаб, и я задышал как пёс. Живой!

– Не бойся меня, человек. Я не причиню тебе зла… если ты сам не попросишь.

Передо мной, освещённое лунным светом, стояло существо ростом с трёхлетнего ребёнка. Кожаные плотные крылья укрывали небольшое лысое тельце, как будто лишайную кошку поставили на задние лапы и приделали сверху большую змеиную голову. Откашливаясь, я рассматривал нечисть, которая несколько мгновений назад собиралась меня убить.

– Если ты думаешь, что я убить тебя хотел, – ты ошибаешься, – продолжало существо. – Я пришёл на поминки по Мацею.

– Что ты за чудо такое? – прохрипел я.

– Вампир. Только не пугайся. И не шарь рукой по полу – твою саблю я убрал подальше, а то, не дай бог, ещё сам себе навредишь.

В своём ли я уме? Говорю с вампиром, который божится, что вреда мне не причинит?

Вампир деловито поднял разбитый каганец с пола и раздул огонёк. Блеснули глаза – зелёные, с вертикальным зрачком.

– Я не угроза для тебя, человек. Вампир обязан явиться на поминки гибрида – таков древний договор.

– Х-х-х…хибрида? Это что за нечисть ещё?

– Упыри, кровопийцы. Вы, люди, называете так тех, кто заражён нашей слюной. Мацей Стржимечный был упырём, и я должен отслужить обряд.

Экось, у нечисти свои попы бывают! Этот ещё и грамотный, по-учёному говорить мастак.

– Ничего не понимаю. Эт он сейчас встанет, а я ему на заклание, вроде ягнёнка? – глухо спросил я.

Вампир наморщился.

– Что за глупости. Стржимечный мёртв. И никаких человеческих жертв здесь не нужно. Просто прочитать несколько надгробных слов – он вроде как и нашей веры был.

– Что за вера такая нечистая?

– Вот заладили: «нечисть», «нечистая»… Мы, между прочим, вам же помогали. Кто знал, что у вас такие побочные эффекты проявятся?

Ишь, и по-французски знает. Ещё б понять, о чём он толкует.

– Ты змей видел? Вот они – рептилии, да?

Рептилоида… Слово-то какое. Но я вида не подаю.

– Угу.

– Из змеиного яда можно лекарство сделать, а можно и отравиться. Вот я, мой вид, тоже что-то вроде рептилии. И наша слюна на этой планете необычно на вас, людей, подействовала. С одной стороны, повышается выносливость, работоспособность, интеллект – разум то есть, – вампир показал крючковатым пальцем на свою змеиную голову, – с другой – спустя день необратимо отмирают отделы мозга, ответственные за эмпатию, альтруизм, помощь другим.

И по-русски, и не по-русски будто говорит.

– Погоди, то есть ты – как Полоз, змеиный царь?

Вампир вздохнул или мне показалось?

– Да, можно так сказать.

– И когда ты кусаешь людей, они становятся кровопийцами?

– Кровопийцами, упырями, мироедами, куркулями, сквалыгами, выжигами бессовестными – называй, как хочешь.

– И бессмертными?

– Нет, не бессмертными. Живут они, конечно, подольше, чем обычный человек, – так себя любят сильно, что с жизнью расстаться не могут. Иногда, правда, вы же их убиваете раньше времени.

– Так зачем же ты их кусаешь?

– Иначе не могу. Древний договор. Люди сами просят, чтобы я их укусил.

– Что ж это за люди-нелюди такие?

– Много таких. Бедняк, который из грязи в князи пробиться хочет. Учёный, который прознал про нас и тайны необычайные разгадать стремится. Говорят, евреи и каменщики часто к нам обращаются – но это уж вы, люди, наветы возводите. —

Евреи-христопродавцы… Так и знал, что они тут замешаны.

– … и родня умершего упыря, которая тоже хочет денежки копить и жить подольше. Поэтому крестьяне сорок дней за барами глаз да глаз – никого из родных на могилу не пустят. Знают, что и от простого помещика житья нет, а от помещика-упыря – хоть вешайся.

– Зачем же пани Хрыстына меня попросила её Мацея сторожить?

– Чтобы ты меня повстречал и сам в упыря обратился.

– Ах, итить, змеиная душа! – вскрикнул я, осерчав, но тут же осёкся. – Ой, прости, Полоз, не знаю, как тебя величать.

– Да хоть и так. А тебя-то как звать?

– Петром.

– Видишь, Пётр, у меня вера такая: мне вам, людям, врать запрещено. Вроде как в гостях мы у вас.

– Ааааа… Это ты оттудова? – показал я пальцем вниз, под землю.

– Скорее, «оттудова» – грустно усмехнулся Полоз, указывая на луну, которая заглянула в дверцу склепа.

– Зачем же пани меня в упыря превращать?

– Я же рассказал: упырём обратишься – умнее, хитрее, богаче всех станешь. Можешь других в упырей через укус обращать. Но через день люди тебе муравьями начнут казаться – без своей выгоды и пальцем не пошевелишь. Так что после суток уже никого кусать не будешь – зачем же равного себе своими руками лепить? А вот все соки из людей выпьешь – это как пить дать. Но пани этот последний день использует, чтобы новоявленный упырь, то есть ты, её тоже обратил. Знает она ведь про вампиров – не зря замужем за Мацеем была.

Вампир Полоз сложил кожистые крылья, и мы посидели в молчании. Я нащупал рукой сливовку. Большая часть расплескалась мне на шубу, но на дне пузатой бутылки ещё осталось немного.

– Помянем раба божия Мацея? – предложил я.

Полоз пожал своими детскими плечиками.

– А давай!

Я сделал несколько глотков из горла и передал остаток ему. Полоз взял своей кошачьей лапой бутылку, допил и запыхтел от крепости сливовки.

– На огурчик, закуси! – Я пошурудил вслепую в мешке. Рассыпались осиновые колышки. Полоз захрустел огурцом.

– Это… – показал он крылом на колышки, – …для меня?

Эх, вот так выпьешь с нечистью – и уж и стыдно, что чуть не зашиб.

– Да я ж не знал…

– Правильно-правильно, – пьяно замурлыкал Полоз. – Только обязательно осиновые. Или серебро. Для анальгезии. Обезболивания, то иссь!

Вампир икнул и прошелестел что-то – мне послышалось имя Мацей.

– Ну что, Пётр, будешь в упыря превращаться?

Я напрягся.

– А зачем мне? Что за радость-то мне скопидомничать?

Вампир удивлённо взмахнул руками.

– Не знаю. Но обычно люди просят, чтобы я их укусил.

– Вот ещё! Я товарищей не кусаю, и себя кусать не дамся. Мне бы могилы батьков навестить, да и бабоньку найти, которая готова за отставного солдата пойти. Какая ж в моей планиде выгода? Ты ж говоришь, в башке что-то через един ден помирает. А может, и не только в башке… Не хочу упырём быть!

– Человечище ты, Пётр! – шелестнул Полоз. – Вот бы мне тоже эту ношу снять. Устал я тут упырей отпевать.

– И как же тебе помочь?

Глазки вампира сузились, отсвет луны в них погас.

– А убей меня! Возьми колышек – и забей мне в сердце.

Видал я таких: как напьются люди, так и рвётся из них тоска наружу, не ровен час сами на себя руки наложат.

– Да чего ты оплетаешь? Белый свет тебе не мил – лети к своим, развейся, покути!

Полоз смотрел своими змеиными глазами-блюдцами и чуть не плакал.

– Не могу, Пётр, на службе я. Оставили меня и ещё несколько таких же. Говорят, вернёмся за вами, подождите пару тысяч лет. И ничего! Я давно своих не видел, может, я вообще последний!

– Да как же так…

– Ты не бойся, Пётр. Осиновым колышком или серебряной пулей мне – это как комарик укусил. Мы специально так с вами, людьми, договаривались. Дай мне отставку, солдатик!

Только разговорились по-человечески – и вот те на. Вроде и вампир, нечисть, а и жалко его, вон он как лысый кутёнок. И меня не загубил, хотя я с шашкой на него полез.

Полоз потёр глаза кожистым крылом и посмотрел на небо.

– Не серчай, Пётр, если напугал тебя. Рассвет скоро, пора мне.

– Полоз… Если надо – я смогу.

Полоз протянул когтистую лапу. Я пожал её: сухая горячая ладошка утонула в моей ручище.

– Ты не думай, Пётр, что меня убиваешь. Ты мне вольную даёшь.

***

Деревня на бледной заре затаилась, как турок в засаде. Дом пани Хрыстыны огромный, зелёный, ни дворни, ни скота не видать – все под засовами спят.

– Петро! Петро! – громким шёпотом кто-то.

Так это ж сама пани. Перевесилась через окно, манит рукой: лезь. Под ночным платьем груди белые бесстыдно колышутся.

Ох, Мацей, недолго вдова по тебе тосковала, упокой Господь твою упырью душу!

Пани Хрыстына, горячая ото сна, ластится, словно кошка.

– Что, Петро, посторожил ты гроб Мацея?

Лежат на столе закуски – соленья разные, наливочек целый ряд. С вечера пани готовилась и брови сурьмила не зря. Валится всем телом, к постели пуховой меня теснит.

– Ну, поцелуй меня в губки вишнёвые! Укуси меня за шейку белую!

– Э, добрая пани, что ж я, змий какой, за шею кусаться?

Оттолкнула меня пани – краска в лицо!

– Солдат, не врёшь ли? Был ты на кладбище или в канаве пьяным лежал?

– Был на кладбище, сторожил всю ночь, с вампиром поминки справлял по твоему Мацею.

Свела брови пани Хрыстына, не поймёт – шучу я или правду говорю. Извивается змеиная душа под мягкой грудью.

– Только не быть тебе, пани Хрыстына, упырихой! Вампир, мой товарищ ночной, всё, того – тю!

Летят в меня веер, бутылки с наливочкой, блюдца серебряные, а я стою, посмеиваюсь. Ещё пуще пошла пани Хрыстына красными пятнами:

– Ну, солдат, берегись!

Не меняя острого и злого взгляда чёрных глаз, завопила пани Хрыстына, высоко да громко. Ожил дом, загремел топот ног в коридоре. За окном уж рассвет – батюшки, все мужики на улице, с топорами, вилами, а кто и с ружьишком!

Вбегают сердюки Хрыстынины. Стоит пани, дышит тяжело:

– С могилы Мацея вернулся, нечисть поганая. Меня укусить хотел.

– Братцы, да вот вам крест, человек я. Хоть к причастию ведите!

Молчат сердюки, шашки наголо. Видать, Мацей тоже и к причастию ходил, и крест носил, а кровь из деревни всю выпил. Играют черти в глазах у пани Хрыстыны. Пани вскидывает руку и жалит последним мстительным взглядом и едким приказом:

– Убить вампира!

Тэцэ

– Илья, Илья, гляди, мебельный! – заверещала жена.

Я и кредитный «логан» фыркнули одновременно.

– Ну чё нам там надо?

– Как «чё там надо»? Ты так и собираешься с бабушкиной мебелью жить?

Я закатил глаза – насколько это было возможно сделать, не отвлекаясь от дороги.

– Давай зайдём посмотрим?

– Зай, ну конец недели, завтра выходной…

– Тем более – можно не торопиться, прицениться. Ну Люлюююш…

Господи, порой сам не замечаешь, как вдруг попадаешь в несмешной выпуск «Аншлага» про мужей, жён, ипотеку, заек-котиков и илюш-люлюш. Ну разве для этого меня мама рожала?

– Окееей, ну тока по-бырому.

А то потом все выходные будет дуться.

Ненавижу торговые центры. Прибежище слоняющихся идиотов, пялящихся на китайское барахло в витринах. Мужички жмутся кастрированными бычками к стеклянным бордюрам у входов в очередное стойло с красными тряпками, уныло отмахиваясь карточкой от похожих на оводов жён. Подростки ржут и хрюкают, валяясь на затёртых диванчиках в кафе кинотеатра, или наедают себе прыщи в загонах фудкортов. Если город – большой организм, то торговый центр – его жопа, куда в качестве финальной точки отправляется на радость мухам конечный продукт массового производства.

Ну чё там? Красные буквы хвастливо сообщали «Остров Мебели – крупнейший мебельный центр от поставщиков Черноземья». Как тебе такое, Робинзон? Мне кажется, Робинзон погиб бы на таком острове от тоски через неделю. А если бы после смерти угодил в ад, то это был бы какой-нибудь «Мир сумок» или «Империя кофеварок».

Внутри «Острова» царила прохлада и неожиданное безлюдье. Видимо, ТЦ открылся недавно, и сейчас он походил на ИКЕЮ без толп голодных морд, охочих до фрикаделек и плюшевых акул. Ряды диванов, кофейных столиков, мягких кресел с висящими ценниками. Цены обычные – как и везде, но Рита подвзвизгивала от каждой лукавой девяточки на ценнике и стремилась всё пощупать, понюхать и чуть ли не облизнуть. От обилия цифр мне поплохело, и я почувствовал на секунду, будто земля уходит из-под ног.

– А где продавцы? Мне вот этот вот диванчик, например, понравился.

– Может, дальше где-то или тоже уже разошлись. Насмотрелась? Поехали домой.

– Ну что ты как маленький? Дай я спрошу, может, каталог возьму какой-нибудь.

Мы углубились лабиринт книжных шкафов. Сотрудников здесь тоже не было, и я начал подозревать неладное.

– Мож он, это, ещё не открылся?

– Ага, а зачем тогда зажигать вывеску и открывать двери?

В самом деле, странно. Даже охранника на входе не припомню. В этот момент мы повернули в ещё одну экспозицию и с противоположного конца вышел пожилой человек неопределённого пола: то ли женщина с короткой стрижкой, то ли мужчина с бабьим лицом.

– У, у, у – заухал человек, расплываясь в улыбке.

– Извините, вы консультант?

Ухая и глядя на нас, человек прошёл мимо и свернул куда-то за нашей спиной.

– Рит, ты дура? Разве это чучело похоже на консультанта?

Жена надула губки.

– Ладно, пойдём отсюда. Фигня какая-то, лучше потом ещё раз заедем.

Вроде можно повернуть налево, тогда как раз сразу будет выход. Из шкафов мы вышли к спальным гарнитурам. Кровати, кровати, кровати – каждая упрятана в лабиринте комодов, прикроватных столиков, гардеробов. Хех, тут можно порнофабрику открывать.

Я присел на кровать и потянул Ритку за собой.

– Илюш, ну ты чё?

– А чё? Давай затестим, тут всё равно никого нет.

– Блин, ты чокнутый, – хихикнула Рита.

Опа, вот и … мягкое бедро. Я начал заваливать Ритку на кровать, и тут из-за гардероба вышло это чучело.

– Блин! Дед…Бабушка, вы чего за нами ходите?

Чучело всхохотнуло и начало нести пургу:

– Любитесь-любитесь, ребятишки, пока тэцэ нас не сожрал. Меня ему жрать невкусно.

– Жрать? Вам денег дать на еду? – встряла, поправляя блузку, смущённая Ритка.

– Тэцэ – это нечисть из космоса. Пригляделся, как людишек заманивать, – и прикидывается то спальней, то жральней. А потом – оп… и слопал, таких как вы, молоденьких, вкусненьких… – бормотало чучело.

– Рит, она не в адеквате, РенТВ пересмотрела. Пойдём-ка отсюда.

Я отодвинул чучело плечом и вышел из спального отдела. Рита поплелась за мной, я прошёл вперёд и направо – и вдруг оказался в отделе сантехники. Чёрная гладкая плитка стен, хромовые сушилки и горделивые толчки. Так, сейчас проходим этот отдел – и за ним должен быть выход. Блин. Я упёрся в стену душевых кабин.

Рита с упрёком посмотрела на меня.

– Сусанин, может, легче было вернуться и пройти тем же путём, что пришли? О, смотри, телефон!

На столике рядом с креслом, походящем на оставленный вахтёром насест, на дурацкой вышитой салфетке с рюшами стоял чёрный дисковый телефон. Таких зверей я уже давно не видел.

– Давай позвоним? Наверное, тут самообслуживание. Илюш, позвони ты, пожааалуйста.

Я начал закипать.

– Да не буду я никуда звонить! Что я скажу? Мы заблудились в шкафах? Нас преследует чокнутая бабка? Пришлите консультанта по мебели в отдел сантехники, будем ждать вас у фаянсового унитаза?

Рита посмотрела на меня с недобрым прищуром. Я со стоном взял телефон – и будто кто-то столкнул меня с ног. Я повалился с трубкой в кресло, не особенно надеясь на успех. Длинные гудки, даже не пришлось крутить диск.

– Остров Мебели, с вами говорит продавец-консультант, чем могу помочь?

Какой-то шум из-за рядов душевых кабин.

– Девушка, можете прислать консультанта в отдел сантехники? Мы с женой смотрели мебель, но потом перешли сюда. Мы рядом с телефоном и с душами.

По стеклянным дверцам прокатилось дребезжание. Смущённый голос в трубке.

– Это мебельный центр, у нас нет отдела сантехники. Подскажите, откуда вы звоните?

Истошный крик и удар изнутри душевой кабины. Я увидел, как к мутному стеклу прижались искажённое лицо и две ладони.

– Илья!

Я бросил телефон, схватил Риту за руку, и мы побежали. Кухни, поворот налево, снова вперёд, огромные столы для большой компании, стулья для столовой, навесы кухонных полок. Отдел сменялся отделом – мы запыхались и остановились у двухэтажных кроватей для детской.

Ритино хорошенькое лицо скривилось от страха.

– Илья, я боюсь. Я хочу в туалет, пойдём отсюда, выведи нас на улицу, пожалуйста.

– Так, спокойно, это, наверное, кричал тот, та чокнутая. Вон туалет, давай сходи, я сейчас узнаю, куда нам двигать.

– Я боюсь…

– Рит, спокойно, всё под контролем. Мне тебя за ручку вести что ли? Иди, всё ок, я на стрёме.

Рита отцепилась от моей руки и недоверчиво открыла дверь в туалет с женским треугольничком на входе. Раковина, унитаз – всё как обычно.

– Я тут, прямо за дверью, не переживай.

Рита зашла и закрыла дверь. Изнутри донёсся её испуганный голос.

– Люлюш, поговори со мной, чтобы я не боялась.

Я услышал шелест одежды и стук ободка.

– Ритусь, ну чё ты разволновалась? Сейчас мы выйдем. Я уже понял: нам надо ещё вперёд через отдел – и мы как раз выйдем к главному входу.

Я вдруг заметил, как дрожит моя рука, прислонённая к косяку двери. Это я дрожу, или земля двигается?

– Рит, ну чё там?

Молчание.

– Рит, хорош, выходи.

Голос сорвался в крик, и я дёрнул на себя дверь. За ней стояла щербатая от подтёков краски подъездная стена.

Я растерянно обернулся. Земля вновь, на этот раз совсем не иллюзорно, задрожала и я увидел, как детская за спиной уезжает, как занавес, куда-то вбок, обнажая бесконечный желтеющий коридор, похожий на горизонтальную шахту лифта. Конец коридора быстро терял свет, будто лифту обрубили тросы, и он летит по шахте выпущенным снарядом. Темнота недобро взглянула на меня, и крик застрял у меня в горле, когда меня захлестнуло чёрной волной.

Стук копыт на заре

По конским спинам били крупные градины. Экипаж завяз в грязи, и Мика, сын хозяина, сквозь окошко наблюдал, как отец ругает кучера и самолично тоненьким хлыстиком нещадно бьёт скотину.

– Н-ну, чего упёрлась, п-паш-ла!

«Фвиу!» – поддакнул хлыст, и отец, с крючковатым носом и горящими глазами, распрямился в своём стянутом портупеями сером френче, пегом от попавших на него градин.

Когда кучер поднажал сзади, а отец ещё раз вдарил по лошадиному крупу, раздались крики, похожие на женские. Кентаврихи задрожали, и Мика почувствовал, что карета пошла вперёд. Кучер вернулся на козлы. Чертыхаясь, мокрый отец залез обратно к Мике. Мика зажмурился, притворившись, что уснул под тёплою дохой. Ему было страшно и от того, как кричали кентаврихи, и от того, что хлыстик всё ещё был у отца в руках, и он боялся почувствовать его жало на себе, разозлив папу неосторожным взглядом или словом.

Когда они подъехали к поместью, град сменился моросью. Взрослые занялись выгрузкой, а Мика подошёл к кентаврихам и украдкой сунул им сахару. Руки кентаврих были привязаны к телу ремнями, а чёрные груди охвачены подпругами. Пристяжная кобыла Ночка с коротко стриженой гривой благодарно потёрлась о руку Мики, и он ощутил, как запотели у неё виски под уздечкой.

Отец взял Мику на ярмарку, чтобы приучать к делу, но Мика не оправдал его надежд. Он смотрел на товар печальными глазами и задавал дурацкие вопросы. Мика отвернулся, застеснявшись, когда отец показывал ему, как по зубам и плюснам выбрать хорошего производителя. Мика путал тягловые и беговые породы, хотя дома отец не раз показывал ему клейма разных стран и областей. И, наконец, Мика заплакал, когда отцу удалось прикупить жеребёнка от аравийской кобылы. Кентаврёнок выглядел совершенным дурачком, тёмные глаза прятались в вороных завитушках волос, но по иноходи и изящным бабкам отец увидел в нём хорошего бегуна. Когда они с купцом ударили по рукам и стали отнимать жеребёнка от матки, кентаврёнок завыл, а вслед за ним разнюнился и Мика. После этого отец ходил мрачный и на обратной дороге, пока они не попали под дождь, смотрел мимо сына.

«В мать-покойницу пошёл характером…» – прошелестел отец, снимая в прихожей длинные, покрытые чёрной грязью сапоги. Мика сжался, как перед ударом, но папа лишь угрюмо бурчал, поминая маму, которую Мика почти не помнил: «Весь в мать, та тоже „жалко их, жалко“, а в город-то небось на их же спинах и ездила! Вот и ты – вот твои сапожки любимые, из чьей шкуры они сделаны?»

Образ отца предательски начинает плыть за влажной пеленой.

– Так, не надо, сырости на сегодня достаточно. Сегодня ужинаешь один, тебе в комнату принесут.

Скинув красные сапожки, Мика пошёл сквозь туман. Стук – ступенька, стук – вторая, хлюп-кап-кап – оступился и уронил две капли на пол. Кап – ступенька, кап – вторая.

Мика поужинал и был переодет в чистое ночное платье. В спальне осталась гореть маленькая керосиновая лампа, чадившая во влажном вечернем воздухе. За окном всё ниже и ниже, прячась, как охотник на кентавров в прерии, клонилось к горизонту солнце. Микины пальцы пахли конским потом и влажным деревом. Нюхая пальцы, Мика рассеянно пролистнул пару страниц из Жюля Верна и уже начал клевать носом – и вдруг услышал стук копыт и тихое ржание.

На границе между сном и явью Мику настиг страх. Он вдруг вспомнил, как купец, продавший им жеребёнка, доверительно шепнул отцу:

– Недалеко от вас бегун один рыщет!

Отец безразлично повёл плечами.

– Дико́й? Если жеребец хороший, нужно отловить.

Купец сделал огромные глаза и прошептал:

– Клеймёный! Уже пару домов пожёг!

Мике почему-то стало не по себе от того, как торговец выпучил глаза и перешёл на шёпот, но папа только взял Мику за плечо и смело ответил:

– А клеймёный – и подавно сам придёт, нужно только суметь встретить.

Окно Микиной комнаты выходило на конюшни. Ему казалось, что кентавры беспокойно лопочут что-то на гортанном языке, бьют копытами о стойла. «А конюхи спать полегли давно!» – тревожно подумал Мика, и ему начал сниться сон.

Он подходит к Ночке, своей вороной любимице. Серая Галтана спит в загоне рядом. Ночка распахивает добрые шоколадные глаза и тихонько ржёт. Мика обнимает Ночку, привставая на цыпочки, и вдруг обнаруживает, что руки кентаврихи развязаны. Лёгкое сознание неправильности происходящего едва тревожит сон Мики, но тут он чувствует, как его обнимают нежные руки, Ночка глядит на него осмысленным взглядом и человеческим голосом запевает колыбельную.

Чёрные лошадки за тобой пришли,

Спрыгивай с кроватки – ножки в сапожки.

На заре копытца стукнут цок-цок-цок,

Развяжи нам ручки, отвори замок.

«Ууу-ууу…» – ласково напевает Ночка, крепко обнимая Мику, и он видит, как Галтана с осовелыми со сна глазами присоединяет свой голос к песне.

Чёрные лошадки ходят на заре,

Цокают копыта в влажной сизой мгле.

Серебро уздечки, чепрака атлас.

Пускай мальчик Мика покатает нас!

«Ууу-ууу…» – Галтана отбивает копытом ритм. Мике становится душно, он пытается оторвать голову от груди Ночки, но та держит его железной хваткой.

Чёрные лошадки за тобой придут,

Маменьку затопчут, папеньку убьют.

Чёрные лошадки, матовый рассвет,

Выйдешь, оглянешься – а тебя уж нет.

Ууу-ууу!

Мика с криком скинул тяжёлое одеяло. Кто-то забрал лампу с прикроватного столика. Простыня была мокрой и горячей – ах, вот бы нянюшка ничего не рассказала отцу!

«Ууу-ууу!» Это на новом месте выл кентаврёнок. Его поставили отдельно от кобыл, чтобы не испортить аллюр. Как сквозь ватное одеяло, через туман донёсся вскрик конюха, посвист хлыста – и вой надорвался тихим плачем.

Мика вывесил вымокшее ночное платье на окно и переоделся в дорожное. По сумеречному небу скакала чубарая луна. Ощупывая руками темноту старого поместья, Мика спустился по лестнице.

Папа ещё не спал – сидел перед тлеющим камином, чистил старую двустволку. «Завтра пойдёт на клеймёного!» – с обожанием подумал Мика. Ему было стыдно за свои слёзы днём и за ночной кошмар.

Отец заметил Мику, поднял на сына цепкий взгляд серых глаз.

– Папа, жё суи дезоле… – скороговоркой пробормотал Мика.

Отец усмехнулся, разгладил чёрные усы и посадил Мику рядом с собой на диван.

– Что, не спится?

Мика робко кивнул.

– Я вот тоже каждый раз после ярмарки не сплю. Знал бы ты, как я боюсь, что эти олухи чего-нибудь напортят: опоят жеребца, перетянут груди тельной кобыле или измордуют иноходца.

Мика знал множество историй о кентаврах, которые рассказывал ему отец. Как папа укротил мустанга на Кавказе, к которому казаки даже подойти боялись. Как папа с учёным Переживальским ходил в экспедицию и открыл новый вид на Алтае. Папины рысаки выиграли гран-при на скачках Его Величества, причём папа сам правил повозкой. Мика, играя, представлял себя на месте отца, но, когда папа был рядом, Мика становился всего лишь глупым плаксивым мальчиком, которому никогда не совершить подвига.

– … а завтра будешь приучать к седлу жеребёнка. Ты у меня славный наездник, мой мальчик.

Мика сонно кивнул, согретый отцовским табачно-мускусным запахом и жаром камина. Но на кромке сознания паслась неясная тревога, и Мика выпалил:

– Папа, а кентавры могут… разговаривать?

Отец вздохнул. Опять глупые вопросы… Ниточка взаимопонимания, протянувшаяся между ними, задрожала, грозя оборваться. Но сегодня Мика пришёл в хорошую минуту.

– Нет, сынок. Обезьянья лапа похожа на человеческую руку, но от этого животное не становится человеком. Кентавр – такое же животное: полезное и сообразительное, если у наездника хватает разума им правильно управлять. Но разговаривать, думать, изобретать кентавр не может. Без человека кентавр – лишь опасный зверь, клубок диких необузданных страстей и самых примитивных желаний. О, да ты уже спишь, мой мальчик…

Окно гостиной вдруг разлетелось стеклянными брызгами. На дворе раздался тяжёлый топот и гортанный крик.

«Клеймёный!» – захолонуло сердце Мики.

Отец встал, оранжево-чёрный, с ружьём наперевес.

– Жди здесь! – бросил он Мике.

Мика свернулся клубочком на диване и, вздрагивая, слушал крики дворни и топот копыт. В сумерках алым пятном вспыхнули конюшни – и Мика заволновался за Ночку с Галтаной. Громом среди ночной тишины прозвучал выстрел.

Мика нашарил у камина сохнущие сапожки. Скоро-скоро папа придёт, покажет ему связанного клеймёного. Но суета не прекращалась: кто-то кричал, ржали кентавры – будто за окном гуляло целое стадо. Ах, эти олухи – вспомнились слова папы – вывели ли они Галтану с Ночкой из горящих конюшен?

Мика побежал к выходу, где-то в поместье вопили перепуганные сенные девки. Как только Мика распахнул дверь на крыльцо, грянул второй выстрел.

В дыму и предрассветном тумане Мика увидел папин профиль с крючковатым носом: отец сидел верхом и перезаряжал ружьё. Он повернулся к Мике, и Мика увидел бронзовые скулы и сжавшиеся в яростные щёлочки глаза – это был не папа, а кентавр!

Мика бросился вниз. В грязи ничком лежал отец, серый френч был истоптан и измазан следами копыт. На спине расплывалось багровое пятно. Клеймёный, раздувая ноздри и взбрыкивая, стоял над телом, ружьё казалось игрушечным в его потных ручищах.

Мика с криком кинулся к зверю, ударил кулачками в конскую грудь. Кентавр двинул наотмашь прикладом, и Мика почувствовал, как взрывается голова и наполняются солёной кровью нос и рот.

Мика упал в грязь. За спиной, страшно недвижимый, лежал отец. Конюшни пылали. Мика увидел, как дядька Захар падает, сбитый с ног ударом с разбега, а потом как Галтана встаёт на дыбы и опускает копыта прямо на голову конюха. На недостижимой высоте ржал клеймёный, тяжёлые, как камни, копыта месили грязь рядом с его, Мики, маленьким перепачканным телом. Хрусть! – ноги пронзила боль. Кентавр заметил красные сапожки и теперь яростно затаптывал Мику.

Мику подхватили нежные мамины руки. Мама подняла его высоко-высоко, бережно придержала сломанные ножки. Мамины руки пахли прямо как Микины – конским потом и деревом, а плечи бороздили розовые, уступчатые следы от ремней. Клеймёный был ещё рядом, но мама гортанным голосом произнесла заклинание – и клеймёный затих. Мама положила Мику на вороную спину, и Мика забылся горячечным сном под стук копыт на заре.

Курятина

– Десять тонн сегодня с цеха должны сдать! – пробасил Андрюха, подкатив ко мне железный контейнер.

Вот уж правда, «ошалелой мотнёшь головой» – или как там ещё чирикалось.

Я проверил пальцем остроту ножа. Как обычно, я встал на разделку тушек. Они приходили с фермы уже потрошёные – нужно было только порезать и разложить по частям: крылышки, грудки, бёдра, ножки. Я тут не первый раз – отработал движения до автоматизма. Просто дзен. Стой да режь себе весь день – не то что в цеху разгрузки-погрузки или на упаковке.

Тушки на вид все одинаковые, но, когда поработаешь, начинаешь по весу и форме различать, где мальчики, где девочки. Так себе секрет, конечно, но когда сотую тушку за день разделываешь – нет-нет да начнёшь развлекаться.

Вот, например, уже по ногам видно, что настоящий мужик. Бегал, небось, пинал всех, отталкивал от кормушки. Спортсменские, выдающиеся – вкуснющие будут ножищи. Всё, дорогой, отбегался! Бёдра летят в один отсек – ножки в другой.

А вот и дамочка, моё почтение. Благородный жирок на спинке, хоть целиком запекай в духовке. Но, простите, у нас тут цех. Выворачиваю суставы, грудки беспощадно разделяю – и кидаю в контейнер одну за одной.

Хотя импортозамещением нам тоже нос прищемило, но мы держимся. Всё равно уже сейчас и технология откорма, и выгул, и потребление ресурсов развитей, чем тогда. Конечно, порода роль играет. Но уже и наши могут похвастаться упругими мышцами, почасовым режимом питания и прочими курортно-санаторными радостями. На кубанских и украинских полях их разгуляли – теперь вот привес почти как у американцев.

Тушки чистенькие, круглые, как детская попка, упитанные. Старожилы говорят, что раньше всё было по-другому. Синюшных и жилистых советских мутантов я не застал – я молодой специалист, пришёл уже на прилично поставленный поток. Разделение труда и тонны мяса с цеха. Ну а я и не против. Вжик!

О, а вот это, видимо, важная птица! Небось гребень был ого-го-го, пока при первичной обработке его не отрезали вместе с башкой. Ты посмотри! И на пальце колечко красуется. Чего ж не сняли? Или вросло в него, как влитое?

Я перевернул тушку и застыл с ножом. Крылышек не было. Опять.

Что их там по дороге псы грызут, что ли? Я нахмурился и разделал тушку до конца, предпочитая не смотреть на пустые бугорки на месте крыльев.

Вот следующая пошла. Кожа какая-то тонкая, будто её надували, как воздушный шарик. На руках следы уколов, вены синеют сизыми канатами.

– Чёрт-тову мать, кто это принимал? – не выдерживаю я. – Один бескрылый, другая обколотая!

Вижу, что в цеху коллеги поднимают рыла, почёсывают копытцами затылки. Тут же ко мне подгребает Андрюха.

– Ну чего ты орёшь-то?

– Да ты сам-то видел, что притащил?

– Ну, тихо, ну подумаешь, бескрылки, – утихомиривает меня Андрюха и дружески поднимает лысый хвост в знак поддержки. – Нам из бухгалтерского отдела говорят, что спрос сейчас на грудку и окорочка. А крылышки уже никто и не ест.

– Я ем, Старшой ест, ты тоже вроде никогда не отказывался, – спорю я.

– Ну так мы цеховые, нам положено, – спокойно произнёс Андрюха, и его совиные глаза блеснули красным пламенем – А на Земле эти крылья никому уже не нужны. Только вес набирать мешают. Скоро, говорят, уже будет порода людишек, которые сразу без крыльев рождаться будут.

Без крыльев?! Оно-то для промышленного масштаба хорошо, но как же вкус недоразвитых крылышек, приправленных терпкой виной, стыдом, мелкими перечными грешками? Человечишки трепыхают этими крылышками всю жизнь, пытаясь взлететь, пробуют встать на крыло своих жалких свобод, но бо́льшая часть закончит у нас в цеху. Это же самое вкусное в человечинке!

– Мне наш охранник Иудушка говорил, что на Земле есть такой же вкус. Он же со Старшим на пару свои собственные крылышки сожрал, прежде чем обратиться. Говорит, похоже на… слово такое красивое…

– Куурятину! – Андрюха вытягивает красные губы трубочкой, растягивая первый слог и потешаясь во все клыки.

– Курятину… – мечтательно вздыхаю я, и рот заполняется слюной.

Андрюха начинает булькающе хохотать, и его зоб раздувается, как у большой красной жабы.

– Срезай крылья сколько найдёшь – вечером пожрём их. Считай, премия от производства!

Люблю свою работу.

Кукла Кэт

– Да, всё отлично. Отлично! Не могу говорить, занят, ты пропадаешь, мам…

Пристанет же со своими дурацкими расспросами. Как ребята, как учёба, как Вышка? Ей же надо непременно всем рассказать: Антошечка то, Антошечка сё, мой Антошечка в Москву уехал учиться!

Пойду прошвырнусь. Учёба, собственно, пока ничего нового не принесла. Ребята получше, чем в Тамбове, хотя эту планку одолеть – раз плюнуть. Даже платники в Вышке лучше, чем бюджетники в Тамбове.

Кажется, я среди будущих лидеров группы, а может быть и курса. Я олимпиадник, всеросник, поэтому мне даже стипендию будут сразу платить повышенную – так в приёмке сказали. Так что можно и отдохнуть, побродить по Москве в пятничную ночь. Нужно изучать город ногами, пока все маршруты в центре не лягут на память прочнее, чем разбег линий лежит на ладони. Красиво, надо записать!

Вот и она, Москва! Я еду в центр в полупустом ночном вагоне, симпатичные девушки-тусовщицы поглядывают на меня. Теперь разговаривают и смеются. Рубашку запачкал? Вроде нет. Наверное, просто запали. Фу, это что за кислятина?

По проходу идёт какой-то бич. В обрамлении блестящих поручней вагона, телевизоров напротив сидений и поблескивающих зелёным USB-зарядок он смотрится анахронизмом. Тусовщицы морщат носик. Я не такой неженка, но терпеть миазмы тоже не испытываю никакого желания – правда, проход дальше по вагону лежит за спиной бомжа. Миную вонючее облако, из которого вдруг доносится:

– Эм-ме, кккэ…

Пьянь, двух слов связать не может. Бомж щерит рот – я вижу обрубок языка. Прохожу мимо и выныриваю на станции, не дожидаясь, пока немой обрыган попросит денег.

Пройдусь по бульварам, подумаю о книге, которую напишу. Та светленькая точно на меня запала. Нужно было улыбнуться ей, а потом отвести взгляд в сторону. Конечно, ничего серьёзного у нас бы с ней не вышло, раз она ночью по клубам шляется, но так, интрижка на одну ночь – почему бы и нет?

Холодновато. Летняя бирюзовая рубашка с выпускного смотрится загадочно и броско, но осенний холодок уже пропускает. И хмарь какая-то на беззвёздном небе. Пойду в «Оранжевую дверь», здесь от Чистых недалеко.

На столбе висит объявление. «Лиза Алерт», пропала девочка, 13 лет. Сбежала из дома, наверное. Я читал, что подростки часто сбегают сами. Если бы я был волонтёром, было бы круто её найти. Тебя снимают на камеру, все вокруг благодарны. Для портфолио волонтерство тоже важно. А вот и «Дверь».

Я прошёл через арку и направился в антикафе.

– Вы на ночь настолок? Сегодня оплата вперёд!

Что за «ночь настолок»? И где они такую старую админиху взяли?

– А можно просто посидеть?

– Библиотека зарезервирована под ночь настолок. А основное помещение на ночь закрыто.

На улице холодает. Ещё и эта зырит. Пробивать будете?

– Хорошо, да, я на ночь настолок. Вот деньги. Как пройти в библиотеку?

– Выйти отсюда – и через дворик налево, за оранжевой дверью.

– Они у вас все оранжевые. Шутка. Я понял.

Настолки я тоже люблю. Только не тупые типа «Манчкина» или «Уно». Я люблю такие, где можно побеждать с помощью своих мозгов. Если там что-то такое, то я могу влиться в компанию и всех удивить.

За оранжевой дверью были ступеньки вниз и полуподвальная комната человек на пятнадцать. Во всю длину стены стоял книжный шкаф. За одним из столов сидел черноволосый узкоглазый пацан в очках, и всё.

– Это ночь настолок?

Парень посмотрел на меня с надеждой.

– Ага. С тобой ещё есть кто-то?

– Нет, я один.

– Блин.

Парень почесал растрёпанные волосы.

– А ты про ночь настолок через группу узнал? Или через объявление?

– Я вообще про неё не знал.

Он растерялся и закопошился в телефоне:

– Вот, тут группа Вк, «Ночь настолок с Орком», добавляйся.

– Что за Орк?

– Ну типа, Орк – это орг, организатор. Я то есть.

Понятно. Этот чудила забронил целый зал, но собрать никого не смог. На экранчике мелькнула группа с нелепой аватаркой орка в очках. «Собираюсь прийти» – пять человек.

– На двоих можно в «Звёздные империи» сыграть, – предложил Орк.

Не тратьте своё время на ненужных людей. Нужно ли мне знакомство с гиком, который даже таких же гиков собрать не сумел? Сомневаюсь.

– Я лучше просто так посижу, – и я подошёл к книжному шкафу, чтобы избежать дальнейшего разговора.

Орк поморщился. Ага, скажи мне тут что-то про ночь настолок. Но он просто грустно вздохнул и снова уткнулся в телефон.

Когда люди страдают из-за собственной тупости, это меня смешит. И кто-то ещё всерьёз полагает, что талантливые менеджеры не нужны. Я тоже вздохнул и повернулся к Орку:

– Ты рассылку делал? Напиши в личку каждому, тогда люди будут знать, что встреча в силе.

Орк недовольно посмотрел на меня, будто бы готовясь буркнуть: «Сам знаю!» – но подчинился. Я посмотрел на экранчик. Раз, два, три, четыре сообщения в синей рамке. Люди офлайн. Все спят.

Орк кликнул на последнего юзера с псевдонимом Copy Cat и котиком на аватарке. Юзер онлайн.

привет

это ночь настолок с орком. Вас ждать сегодня?

прив

да

скоро будем

сколько вас будет?

13

ждите

Орк заметно обрадовался.

– Похоже на троллинг, – сказал я.

– А я думаю, что они придут.

– В следующий раз заранее делай рассылку, – как можно нейтральнее заметил я и вернулся к книгам.

О, «Хребты безумия». Можно полистать, пока здесь не стало слишком шумно.

Компания появилась скоро и разом, как фигурки из коробки. Я оказался в центре гик-секты. Девушка-вамп с синими волосами. Пацан с грязными чёрными паклями, который, видимо, решил превратить баг в фичу и косил под Снейпа. Рыжий с пирсингом на брови в необъятной майке. Дальше глаз замылился. Верховодил самый низенький, зато широкий, как тумбочка, чел с соломенной неопрятной бородой.

– Привет. Ты, что ли, Орк? – пробасил он мне неожиданно низким и сиплым голосом и протянул руку. – Ну а я Гимли тогда.

– Орк – это я. – выскользнул из-за стола Орк.

– А я Ганна, – сказала девушка-вамп. Тонкий и нежный голос, изящное рукопожатие.

– Ну а я Дед. Дед инсайд, дед инсайт, просто дед – кому как, – всхохотнул рыжий.

Клон Снейпа тоже что-то прошелестел, но я не запомнил его кличку.

– Антон.

В этой компании моё имя прозвучало по-дурацки. Орк мерзко хихикнул. Над собой хихикай, чучело, тебя даже за орга никто не считает. Остальная часть компании уже самоорганизовалась и раскладывала карты для игры.

– Во что играем?

– «Каркассон»? – ляпнул Орк.

В «Монополию», блин. Мой взгляд упал на полку с большой чёрной коробкой.

– Может, «Тираны Подземья»? Там про политику, про марионеток тёмных эльфов в подземных царствах…

– Круть! – поддержал меня Дед.

– Тут максимум на четверых, – сообщила Ганна.

Возможно, мне показалось, но Гимли зыркнул на неопрятного волосатика, и тот без слов покинул наш стол, присоединившись к другой компании. Теперь нас пятеро.

– Антон не хотел играть, – съехидничал Орк.

– А сейчас хочу, – осадил я его.

– Вы играйте, а я посмотрю, – сказала Ганна, садясь на стул сбоку от меня.

Завидуй молча, как говорится. Не умеешь быть центром компании – так и не умничай.

Правила не самые простые, но я хорошо объясняю. Берёшь Великий дом дроу – типа твоя партия на игру. Захватываешь новые территории с помощью армий. Параллельно интригуешь против всех остальных.

Первый раунд мы обкатывали механику. На втором уже было понятнее, и, пока кто-то думал над ходом, можно было поболтать. Компания за вторым столом не сильно мешала: они играли во что-то вроде усложнённого покера на десятерых и был слышен только скрип стульев, шелест карт и неразборчивый шёпот.

– Расскажи, где учишься, чем занимаешься? – попросила Ганна.

Я сказал, что учусь на экономике в Вышке. Да, поступил сам, по олимпиаде. Буду стажироваться в консалтинге. Дополнительно отучусь на продакт-менеджера, это сейчас актуально. Нет, никто не подсказывал, я читаю бизнес-блоги и саморазвиваюсь.

То, что я из Тамбова и сейчас живу в общежитии, я упоминать не стал. Все были очарованы, особенно Ганна. Орк сидел с каменным лицом.

– Принести тебе чаю? – предложила Ганна.

– Не откажусь.

– А как же студенческие развлечения? – хмыкнул Дед.

– Я же сейчас с вами развлекаюсь, – отшутился я. – Ещё я раньше модули по ДнД водил.

Бессмысленная трата времени, конечно. Ещё и на весь Тамбов едва ли три человека на мою кампанию нашлось, и ходили нерегулярно.

– А про что там было?

– Да стандартная фигня. У меня была маленькая история. Дварф-кузнец собирался спуститься в подземные царства тёмных эльфов за редким металлом. В таверне нанял панковатого следопыта, который по секрету был полуэльфом и казался молодым, хотя ему было лет семьдесят, что ли. Преодолеть патрули дроу им помогала молодая магичка-клирик. Я даже миньки под них нашёл, начал раскрашивать, но оставил в Там… на квартире у родителей, в общем.

Все помолчали. Дед протянул:

– А вернуться к этому модулю не хочешь?

– Не, нафиг. Может, я сейчас новый буду набирать. Хочу только другой сеттинг, что-то ближе к современности. Может, «Зов Ктулху» в современном городе, со страшными легендами.

– Ого, я бы в такое сыграла. – Ганна подвинула мне кружку с чаем. – А какие легенды?

– Крысы в колбасе, лезвия на поручнях метро, сборища сатанистов в подвалах. Ещё думаю над историей, хочется что-то жуткое и небанальное.

– Знаешь историю про куклу Кэт? – вступил в разговор Гимли.

– Не слышал ни разу.

– Да ладно, её ж все знают!

Гимли обвёл компанию вопросительным взглядом.

«Да!» – ответили все за столом, и только скрипучее «нет» от вечно недовольного Орка перебило гармонию.

И Гимли, сипя, начал рассказывать.

– Одна девочка выросла, но всё ещё жила с родителями. Родители были тупые и отсталые, ничего ей не разрешали, только контролировали: «С кем ты? Что делаешь?» Она решила уйти из дома. К друзьям ехать было нельзя – там её в первую очередь и стали бы искать. Она долго бродила по городу и зашла в безлюдное кафе. Её угостила кофе другая молодая девушка. Сначала девочку напугал её странный, механический голос, но та оказалась приятной собеседницей. Девочка чувствовала себя так, будто встретилась с давней подругой. Девушка хорошо понимала её, пообещала помочь с работой и жильём, даже выслушала обиды на друзей и родителей.

Близился час закрытия кафе, и они решили сходить в туалет. Когда они мыли руки, девушка спросила:

– А у тебя была любимая кукла?

– Да, конечно, большая кукла по имени Кэт.

– А что с ней случилось потом?

– Сейчас уже даже не вспомню. Потерялась на даче или отдали кому-то.

– А что бы ты сказала ей, если бы она вернулась?

Вопрос был странный. Да и предыдущий вообще-то тоже, но этот ввёл девочку в ступор.

Она посмотрела на новую знакомую. В свете туалета кожа девушки казалась оранжевой, пластиковой, а глаза – запавшими и неживыми. Девушка была похожа на выросшую куклу Кэт, которую девочка когда-то любила, а потом потеряла. Девочке стало страшно, и она захотела уйти. Но тут кукла схватила её за горло и вырвала язык.

– Зачем кукле было вырывать ей язык? – откуда-то у меня из-за спины спросил Орк.

– Ей нужен был голос девочки. Поменять внешность – не проблема, люди редко смотрят на внешность других, особенно когда упоены собой. А вот язык для куклы – заветная мечта, с его помощью можно обрести настоящий голос и прийти на место живого человека так, чтобы никто ничего не заметил. Вот и кукла Кэт вырвала язык девочки и вернулась к ней домой вместо неё, – сипло закончил Гимли.

Меня покоробило от его пропитого скрипа, но я, не подавая виду, задумчиво протянул:

– Забааавная байка… Подумаю, может, как-то и сгодится для нового модуля. —

Гимли застывше пялился на меня.

– Ну да, каждая байка должна иметь свою фишку, типа ты тоже кукла, да, я понял.

Я усмехнулся, отметив про себя , что, помимо пропитого голоса, у Гимли и впрямь ввалившиеся глаза – и кожа будто у солдатика, вытащенного со свалки. Идеальное сочетание истории и рассказчика.

В комнате царила тишина. Все заслушались историей и прекратили разговор? Я отвёл взгляд и посмотрел на Ганну, Деда и остальных.

Они молчали, хищно глядя на меня или куда-то мне за спину. Тусклый свет комнаты, отражаясь в кружках с нетронутым чаем, янтарными отблесками ложился на их мертвенную кожу.

– Ага, ну ок, ещё страшнее. Я вас тоже вижу первый раз и тоже уже поверил, что вы хорошие ребята.

Тишина длилась – будто я в кошмарном сне попал на склад списанных манекенов.

– Да ладно, вы прикалываетесь, что ли? Если это не прикол, пусть рыженький меня съест, он мне понравился! – я попытался развеять леденящий страх, но пустил петуха уже на первой фразе.

– Бежим! – заверещал сзади Орк – и бросился к двери. Куклы молча ринулись к нам. Гимли скользнул по моему лицу холодными пальцами, и я, всё ещё внутренне готовый рассмеяться розыгрышу и показать, что я не такой легковерный, как глупый Орк, отшатнулся и тоже заманеврировал к выходу.

Орк, хоть и рыпнулся первым, не успел добежать до выхода. Парень с сальными чёрными волосами плашмя упал между столами – и Орк, конечно же, споткнулся о него.

«Я б перепрыгнул и ещё бы в полёте наподдал этому Снейпу» – успел подумать я, оббегая стол с противоположной стороны.

Орк заорал, пытаясь встать и сделать ещё движение в сторону двери. Боковым зрением я увидел, что Ганна железно опустила руки на плечи визжащего Орка, а Дед обходит нас слева, намереваясь забаррикадировать дверь. Но я был на два шага быстрее.

Вылетая из библиотеки, я обернулся и увидел, что с Орка слетели очки и участники встречи обступили его плотоядной толпой в мёртвой тишине, прерываемой лишь визгами ботаника. Я не струсил – просто вспомнил, как неприятно хихикал надо мной Орк, как он завидовал вниманию, которое полностью досталось мне. Я попятился от наступающего Деда и захлопнул оранжевую дверь.

Я выбежал через пустынный дворик антикафе под арку и постоял в ней, переводя дух. Приглушённые стенами, издалека доносились крики Орка. Пойти к администратору? Ну вообще, она сама могла бы уже услышать эти вопли и как-то разрешить ситуацию. Позвать на помощь, вернуться и спасти его? По-любому это дурацкий розыгрыш. Они все сговорились, чтобы сделать из меня посмешище!

Крики Орка затихли. Вот, устали прикалываться. А вернусь – всё равно засмеют, что я послушал этого задрота и сбежал! Ну уж нет, такого отношения к себе я не потерплю. Я пошёл через арку, тихонечко насвистывая мелодию, – пусть не думают, что я их испугался! Арка присвистнула мне в ответ, и я вдруг подчинился желанию скорее попасть наружу, к свету фонарей, к машинам и к людям.

Министерство

– Проходите сюда, пожалуйста!

Улыбчивый мужчина, чисто выбритый, голубоглазый, в идеально выглаженном сером костюме и с дорогой застёжкой на галстуке, указал журналисту на зелёный коридор с бесчисленным количеством дверей по обеим сторонам. Журналист, полноватый, одетый в коричневую кожаную куртку, последовал за мужчиной в костюме.

– Это новое помещение, в котором сейчас и проходит основная часть работы. Большинство сотрудников не застать в кабинетах – мы не бумажное министерство, наша работа – это люди, люди и ещё раз люди.

Журналист пока не задавал вопросов, только часто вытирал лысину платком и щёлкал фотоаппаратом.

– Смотрите – у каждого кабинета висит не только табличка, но и семейное фото сотрудника. Это помогает обращающимся гражданам осознать: за дверью их ждёт не бездушный чиновник, а такой же, как и они, член нашего общества, связанный узами брака, любящий детей, имеющий домашних животных, заботящийся о благополучии и процветании народа.

Коридор всё не заканчивался. Журналист, запыхавшись, остановился и опёрся о стену. Мужчина в костюме участливо склонился над ним.

– Одышка? Проблемы со здоровьем исправлять надо, мы этим и занимаемся. Только вот до нас ни в одном государстве мира не было службы, учитывающей потребности не только частного человека, но и общества в целом. Не одного поколения, но прошлых поколений и будущих. Как там – «в цепи великой единое звено»? Не единое звено, а все звенья мы смазываем, налаживаем, пускаем эту цепь в работу! – Мужчина в костюме воздел палец к небу. – Министерство Оздоровления! Не «здравоохранения», а активного улучшения общественного здоровья – всеми доступными нам средствами! Вам лучше?

Журналист тихо выдохнул и просипел:

– Лучше…

– Вот и славно! Вы остановились как раз у доски почёта. Тут лучшие работники министерства.

На стенде красовалась и фотография самого мужчины в костюме – в окружении жены и троих детей, с подписью: «Семья Южиных».

Южин зарделся и торопливо стал перечислять ударников: «Вот тут Железнов, Палкин, Гусейнов, другие наши лучшие работники…»

С фотографий смотрели улыбающиеся отцы семейств, окружённые крепкими сыновьями, дочерьми с чистыми лицами, розовощёкими карапузами, обнимающие горделивых жён за тонкие талии.

Журналист в очередной раз вытер со лба испарину и снял на камеру доску почёта.

– Вот нам повезло! Кажется, Фёдор Семёныч сегодня на офисной работе. Сейчас он вам и интервью даст, и оборудование покажет.

Южин распахнул дверь, и из коридора они перешли в просторный белый кабинет со множеством приборов. Навстречу им выдвинулся грузный человек с окладистой бородой и подозрительным взглядом из-под кустистых бровей.

– Знакомьтесь, это Фёдор Семёныч. Фёдор Семёныч, покажите нам свои занятия.

Не говоря ни слова, Фёдор Семёныч махнул рукой в сторону машин. Южин повёл бровями и продолжил объяснять:

– Вот смотрите: недавно завезённое МФУ – многофункциональное устройство. У каждого сотрудника в кабинете такое теперь стоит. За неделю выходит мешок минеральных удобрений, игрушки для детей какие-то, кожаная одежда превосходного качества. Ваша вот курточка не нашего ли производства?

Журналист поёжился, будто от сквозняка, и промолчал.

– Вы не стесняйтесь, здесь же только оформление проходит – вся работа лежит на выездных бригадах. Они оздоравливают на производстве, на улицах, в домах – мало ли где попадётся случай, а здесь один работник всем занимается, правда, Фёдор?

Фёдор угукнул и повёл огромными плечами.

– Ну что, будете брать интервью у ударника производства?

Журналист раскрыл рот, пытаясь произнести какую-то фразу, но закашлялся и схватился за грудь.

– Вам помочь? – Южин учтиво начал хлопать отмахивающегося журналиста по спине. – Воды? Воды, Федя!

Фёдор облизнул губы, двинулся к кашляющему журналисту – и вдруг со всей мощностью необъятной ладони нанёс ему богатырский удар по спине. Журналист упал, но прежде, чем он долетел до пола, Фёдор подхватил его шею возникшей из ниоткуда цепью и под протестующий вопль Южина рванул концы цепи, переломив несчастному шею.

– Федя! Я вам сколько раз объяснял! Уже неделю не можем в «Российской газете» статью о новом здании министерства напечатать! Я же свою репутацию подставляю, и они работников переводят!

Фёдор вжал голову в плечи.

– Дык… Нездоровые они все, писаки…

Южин раздосадованно всплеснул руками.

– Ну вот что с вами разговаривать! Нельзя, что ли, по-человечески это всё делать, подождать, пока статью закончит, – и тихо, без шума? Оборудования сколько нового, а вы всё по старинке. Стыдно должно быть, Фёдор Семёныч! Давайте этого в МФУ, а я пойду с редакцией переговорю.

Южин ушёл, нервно выдыхая воздух. Фёдор, дрожа, потащил тело к МФУ. Он боялся разноса Южина. В Министерстве Оздоровления уважали и боялись Южина. Он занимался высокоточной стратегической работой – травил мышьяком хилых ребятишек в детсадах.

Ярость Квагги

Квагга дал – Квагга взял, огнём подземным покарал!

Небулай, зебулай, пощади нас, внемлю тебе, лягушачий глас!

Теперь влить отвар в котелок и подкармливать им посланника-лягушонка ещё две луны. Потом подняться на вершину и отправить посланника с богатыми дарами к Квагге на пир.

От духоты в хижине ломит кости. Посланник-лягушонок надувает и сдувает брюшко в клетке из прутиков и следит за мной влажным глазом.

– Матео! Матео! Куда тебя духи унесли? Сними отвар с огня!

Матео подбегает ко мне через несколько секунд и помогает управиться с котелком. Расторопный мальчишка… был, пока его тоже не заманили в свои сети железолюбы. А какой мог шаман получиться…

Проклят железный лоб, проклят заморский народ – Квагга сердит, Квагга не пощадит.

Капаю зелье в пищу лягушонку. Боюсь, не успею откормить посланника за две луны.

– Дедушка, я побежал! – кричит Матео – и смуглые пятки уже сверкают на тропинке, уходящей вниз, в деревню.

Лодка железолюбов видна отсюда: стоит-пыхтит серым грязным дымом, оскорбляет взор великого Квагги. Ох, железолюбы, что же вы наделали?

– Почтенный Кусаокан, можно зайти? – кричит кто-то с улицы.

Кто же мог проделать столь длинный путь в гору, кроме Мистера? Мистер – это родовое имя заморского народа, а их прозвища я и не запоминал. Этот Мистер начал подлизываться ко мне, как только выучил первые слова нашего языка. Он что-то вроде шамана у железолюбов, только памяти у него совсем нет. Он всё пытается записать, нарисовать – и совсем не видит духов за своими закорючками.

– Почтенный Кусаокан, передайте великому… – и опять зашелестел листами… – великому Квагге моё подношение.

Перламутровая раковина. Плохо – но лучше, чем ничего. Сейчас Мистер опять начнёт выспрашивать.

Когда железолюбы приплыли на наш остров, мы встретили их по-доброму: дали причалить их лодке, наполнить бурдюки пресной водой. Я попросил Кваггу не травить чужеземцев ядовитой лягушкой, не пугать их кричащей в ночи лягушкой, не смешить их смешной до смерти лягушкой. Но железолюбы не собирались уплывать и через несколько дней. Они разбили лагерь и стали прельщать моих людей своими оскорбительными причудами. Они подарили мужчинам железные топоры, чтобы те рубили деревья и лишали своих внуков и детей добычи, которую Квагга разумно спрятал от человеческой жадности в лесах. Они подарили женщинам бусы и зеркала, чтобы те смеялись и танцевали и чтобы были зарублены железным топором мужа, когда тот вдруг увидит у нового ребёнка голубые глаза чужеземца.

А хитрый Мистер всё ходил и вынюхивал. Едва ли прошла неделя, как он заявился ко мне с визитом и на ломаном языке спросил про наши обычаи. Насколько мог, я рассказал ему про гостеприимство народа островов, про то, как Квагга появился в начале времён и, прыгнув в мировой океан, расплескал острова по морю и звезды по небу. Как победил огненным дыханием воздушного змея Кикапу и лёг отдохнуть после битвы, выставив одну огнедышащую ноздрю наружу. А после я попросил их уплыть, ведь их шумные железные сапоги, рёв огромной лодки и дым курительных трубок могут потревожить Кваггу. А я уже много лун пою ему колыбельные и приношу дары, как и поколения до меня, – чтобы уберечь свой народ. Но железолюбы не послушались. Мистер только разводил руками и лазил по лесам, выискивая что-то.

– Как поживаете, почтенный Кусаокан?

Я смерил чужеземца надменным взглядом, что было непросто, так как он был на голову выше меня.

– Тружусь, Мистер. И снова прошу ваших людей уплыть.

– Опять вы это говорите, – засмеялся Мистер, только голубые глаза оставались настороженными и серьёзными. – Я не хочу вас обижать.

– Вы тревожите могучего Кваггу.

Мистер замялся, достал из кармана курительную трубку, но передумал её зажигать, увидев мой взгляд.

– Могу вас порадовать. Экспе… Наше путешествие закончено. Мы уплывём завтра.

Это радостная новость. Тогда я успею привести народ островов в чувство и отправить Квагге богатые дары. Но вряд ли Мистер пришёл ко мне просто так.

И впрямь – бочком-бочком Мистер подобрался к клетке с лягушонком и поинтересовался:

– Мой друг, я хотел спросить вас, что это за вид. Я не нашёл ни одной другой такой лягушки на островах.

– Это лягушонок-посланник. Я воспитаю его и отправлю к Квагге отмаливать ваши грехи.

– Отправите к Квагге? Но это очень редкая лягушка.

Конечно, очень редкая лягушка, глупый железный лоб! Это же лягушонок-посланник, отмеченный двумя красными полосками на брюшке, которого можно найти только при полной луне, когда в лесу плачет вдовая попугаиха. Но ему этого не объяснить.

– Да, очень редкая.

– Мой друг, это единственная лягушка, которую я здесь ещё не изучил. Продайте её мне.

– Лягушонок-посланник не продаётся, Мистер.

О, Квагга, вразуми железнолобого и отврати его шаги от наших хижин и лодок!

Мистер надулся, покосился глазом в свои записки и предпринял новую попытку:

– Достопочтенный, многоуважаемый Кусаокан, ваше высокошаманство, именем Квагги прошу. Я подарю вам прекрасную лодку. Я подарю вам нож, который никогда не затупится. И огненный лук, вы сможете, несмотря на свой возраст, охотиться и делать так: пиф-пиф!

Мистер изобразил, как надо делать пиф-пиф из его подарка.

– Хватит! Лягушонок-посланник не продаётся. Он принадлежит Квагге, и только ему. Без посланника Квагга рассердится, проснётся и сотрёт нас всех с лица земли.

Мистер еще сильнее насупился, на голубые глаза набежала недобрая волной.

– Мой друг! Во имя науки… Впрочем, о чём я, вы не знаете этого слова. Вот что я вам скажу: сейсмо… Ох… Я хочу сказать, что Квагга не проснётся. Это уснувший вулкан, гора без огня – пуфф…

– Квагга спит, и вы всё ещё целы только благодаря мне. Но вы очень рискуете разгневать Кваггу.

Мистер начал нервно трясти трубкой у меня перед носом, путая от злости слова.

– Почтенный Ку…Ку… Кукаквастам. Все в деревне уже поняли, что вы дурачите их. Отдайте мне бедное животное. Все ваши безумные танцы и сжигания лягушек ничего не значат! Квагги нет!

– Хватит!

Я кинул в него корзиной. Чужеземец хулит Кваггу в моём жилище! Горе нам! Мистер увернулся, но в него тут же полетел корень живоглотки, попавшийся мне под руку.

В хижину зашёл Матео.

– Матео! Прогони его, чтобы духи его сожрали и лодка перевернулась в ветреный день!

Мистер выбежал из хижины под градом проклятий и летевшей в него домашней утвари. Мои руки тряслись от страха.

– Матео, быстрее! Танец просьбы о милости Квагги! Дай мне мой посох!

Квагга, Квагга, острый глаз,

Пощади на этот раз.

Квагга, Квагга, пламя рек,

Я лишь слабый человек.

Квагга, потерпи ещё день. Чужеземцы уедут, а через две луны я пришлю к тебе откормленного посланника с богатыми дарами: всеми их железными топорами, разлучными бусами, гладкими зеркалами, цветными тряпками, поющими коробками, движущимися картинками, огненными лодками и безумными идеями… Старый Кусаокан ещё порадует твою зелёную душу!

К вечеру всё тело болело от молитвы. Матео тоже притомился, бегая по моим поручениям за необходимыми для милости Квагги вещами, которые я раскидал, прогоняя Мистера. Сейчас он спал у потухшего очага, крепко зажав в кулаке какую-то безделицу. Улёгся и я. Сколько работы, сколько забот с незваными гостями…

С утра подул холодный северный ветер – это духи подсказывали мне, что пора угостить отваром посланника-лягушонка. В рассветной полутьме я нащупал горшок с отваром и подошел к клетке.

Клетка была пуста. Прутики были ровно подпилены – срезаны заморским ножом. Проклятый Мистер!

– Матео! Быстрее, беда!

Но постель Матео тоже пустовала, полог отодвинут. Мальчишка сам выкрал посланника и обменял его на чудесный нож! Продал жизнь за рыбью чешую! Глупая моя голова, глухая, старая, никчёмная!

Я ударил себя по макушке и, рыдая, припал к земле и зашептал неистово:

– Квагга! Я найду тебе нового посланника, обещаю. Я отдам тебе в жертву мальчишку-негодяя! Я принесу тебе наглые глаза чужеземца на блюде! Только пощади нас, не уничтожай нас своим гневом!

Но лягушачий гомон был мне ответом. Я выглянул на улицу. В лучах рассветного солнца дети Квагги зелёно-бурой волной кидались в море, спасая свои жизни. Квагга выдохнул столп горячего чёрного дыма, и последним, что я увидел, была огненная волна, помчавшаяся с вершины на старого глупого Кусаокана, на предателя Матео, на забывшую обычаи деревню и на самодовольного и беспечного Мистера со всем его кланом.

Спят усталые игрушки

Часы в старом доме бьют девять раз. Кто их заводит? Может, старик хозяин, навещая квартиру, по привычке поворачивает ключ механизма? Или криворотый кролик лунной ночью заводит бой?

Игрушки выбираются из пыльного кукольного домика. Медвежонок из крепкого плюша, потёртый пёс в матроске, паровоз, бегущий по одному и тому же маршруту. У родителей Оли рука не поднялась разобрать рельсовый круг, ведущий от домика к телевизору, и паровоз заступил на свой вечный пост. Под руки звери ведут старую слепую куклу. Пусть у неё нет глаз, и ноги мягкие и бескостные – кукла сейчас за Олю, у куклы руки почти как у Оли, с розовыми пальчиками и мелкими ноготками.

Игрушки садятся кружком возле телевизора так, как Оля рассаживала их: мишка и пёсик слева и справа по краям, паровозик на станции, рядом с маленьким пустым стулом у телевизора – кукла и кролик. Раньше с Олей они смотрели картинки и слушали истории о других детях и других игрушках, о разных заморских царствах. Сейчас криворотый кролик по привычке подключает экран, и игрушки смотрят, как по экрану бегут чёрно-белые помехи. Каждый смотрит на волны помех и вспоминает своё.

Пёс в матроске вспоминает, как Оля таскала его купаться. Как он измазался мыльной пеной и упал в таз с грязной водой, а Оля отстирывала его под смех мамы.

Мишку Оля приглашала на чаепитие. Усаживала в кресло и пачкала ему мордочку настоящим сладким мёдом. «Мишки любят мёд», – шепчет он про себя голосом Оли.

Кролик улыбается в темноту. Когда Оля сильно похудела, он подолгу лежал рядом с ней на одеяле. Одним вечером Оля посадила его на часы и завела серьёзный разговор:

– Чего ты? Боишься укола? Глупый кролик! Это пык – и всё.

У кролика тогда не было улыбки, было только вечно испуганное выражение на мордочке.

– Почему боишься? Думаешь, умрёшь? – со слезами допытывалась Оля. – Не умрёшь, вот улыбнись мне!

Чёрным фломастером Оля начала вырисовывать ему улыбку – и не дорисовала, упала на пол. Родители подбежали, уложили Олю в кроватку, а улыбка кролика так и осталась недорисованной, страшной, кривой.

Когда истории по телевизору заканчивались, то слышался мелодичный перезвон и пелась песня про них, про игрушки. Кролик нашёл где-то маленький колокольчик и научился звонить так же, как звенел телевизор, когда сначала Оля укладывала игрушки по местам, а потом родители укладывали Олю спать.

Теперь кукла накрывает медвежонка и пёсика, когда все они возвращаются в домик, а кролик звонит в свой маленький колокольчик. Кукла бережётся, она никогда не встаёт днём сама, ведь только у неё есть ручки, чтобы подштопать и починить старые игрушки. Единственная обязанность, от которой ей не отказаться, – накрыть их, так как накрывала Оля, а кролику – прозвенеть в колокольчик.

Что такое «умрёшь»? Кролик долго думал и, кажется, понял. Но игрушки этого не знают. Только кукла понимает криворотого кролика. Куклу Оля везде брала с собой – взяла и тогда, когда уехала из дома совсем надолго.

И когда старый врач запихивал её в мешок вместе с остальными Олиными вещами, чтобы отдать родителям, у куклы разом отвалились и потерялись в суете оба её прекрасных голубых глаза. Кукла не жалеет о глазах – она жалеет, что они не потерялись ещё раньше, до Олиной больницы.

Кукла засыпает под перезвоны, и ночь, ритуал игрушек, воспоминания повторяются снова и снова. Она не видит, но хорошо представляет себе, как криворотый кролик с безумной улыбкой звонит и звонит в свой колокольчик, глядя во тьму, а потом устало опускает пушистую лапу и испуганно прячется в старых часах.

Персональная выставка

Коркин распахнул дверь не своей квартиры.

Он был единственным приглашённым. Можно расценивать это как признание.

Коркин стоял в прихожей квартиры художника Поносова (ударение на первый слог, как известно всем в артсреде!). Коркин разгромил в печати три выставки Поносова, а четвёртый проект и вовсе раздавил в зародыше, подтянув связи в мэрии Москвы.

«ДОСТАЛИНОЕВСКИЙ » – красные неоновые буквы и стрелка налево светились в темноте над заваленным рухлядью коридором.

– Очередная фантазия на коленке. Неоригинальное повторение бородатого анекдота, – включил диктофон в телефоне Коркин.

Коркин зашёл в первую комнату. В центре комнаты в гробу лежал Достоевский. Вокруг него были расставлены стеклянные бюстики советских и постсоветских вождей, в которые урчащие насосы будто бы перекачивали из Достоевского красную жидкость.

– Итерация идеи культурного заимствования через сравнение с вампиризмом. Уже ушедшее в масскульт благодаря “Empire V” Пелевина, “Пищеблок” Иванова и попсовых «Вампиров средней полосы». Сентиментальная, но никому не нужная, кроме самого автора, меморабилия первой совместной с питерским акционистом Иваном Х-ровым выставки Поносова “Дискурсососы”, – надиктовал Коркин. Отдельное удовольствие доставляло осознание того, что художник сейчас где-то рядом и наблюдает за произведённым эффектом.

На двери во вторую комнату висел плакат «О СТАЛИНО».

– О Сталине. Городе Сталине, – язвительно поправил Коркин, хотя и сам сомневался.

Разбитый продавленный диван, пустые банки оранжевой, чёрной, красной краски. Узор на стенах складывается то в жуков, то во всполохи огня из обугленных зданий, завершаясь усатым портретом вождя из прорисованных ягод шелковицы. На стенах развешаны архивные фотографии Сталино-Донецка, хаотично измазанные остатками краски.

«На самом деле, неплохо», – подумал Коркин, но вслух сказал:

– Пережёвывание «Gesamkunstwerk Сталин» Гройса. Вызывает интерес попытка провести линию преемственности к «Курьёзам» Арчимбольдо, но скромные художественные способности автора не позволяют замыслу раскрыться в полной мере.

У Коркина не было личных счётов с Поносовым, как утверждают злые языки. Похвалой не вырастишь талант. Коркин лишь стремился помочь донецкому художнику преодолеть вторичность и провинциализм – как хороший логопед чистит речь пациента от гхэканий и шоканья. Поносову, конечно, знать это было необязательно – иначе бы весь терапевтический эффект пропал.

Кровавые буквы на чёрной двери: «НОЕВ СК».

Манекен омоновца в вороньей маске, с клювом как у чумного доктора. На жёстком стуле лежит тушка изрезанного, выпотрошенного голубя. В окно вставлено чёрное стекло, создающее иллюзию камеры-обскуры, застенка для допросов. За стеклом еле заметно движется кто-то, нагнетая страх.

Коркин хмыкнул.

Хлёстко! И пытки символа мира, и гнетущая атмосфера – несомненный плюс, политическое высказывание. Только вот…

– … Использование чучел животных в предыдущей персональной выставке Поносова привело к её преждевременному закрытию. Проект «Неживые» выставлялся один день. Как мы видим, художник не извлёк из этого необходимого урока.

Коркин размяк, прокручивая в голове воспоминания о «Неживых». Скандал масштабов Гриши Брускина и Яна Фабра – для кого, для никому ещё год назад не известного чудика из Донецка! Один день, но какой! Лучшие зрители в первый и единственный день выставки, разнос Поносова по всем федеральным каналам. Коркин был удивлён, что Поносов тогда не уехал с триумфом на Запад, как ему наверняка предлагали. Замкнулся, замолк, не поняв, что вот: Коркин ему на блюдечке с голубой каёмочкой поднёс блистательную мировую карьеру. Коркин украдкой смахнул слезу. Не всегда те, о ком мы заботимся, это ценят.

Последняя комната называлась «ДОСТАЛИ».

Огромный холст обрамлял тёмное помещение. Если застыть на пороге, то создавалась идеальная иллюзия, будто стоишь перед «Чёрным квадратом» Малевича.

Чернота притягивала и манила. Коркин шагнул внутрь холста.

Дзынькнул прожектор и подсветил чёрный стул в центре.

Под стулом были постелены газетные вырезки. Коркин наклонился, чтобы их рассмотреть.

Среди бульварной макулатуры с заголовками типа «Шоу для живодеров: в Москве отменили выставку современного художника», «Поношение Поносова: арт-критик Коркин объясняет, почему это – не современное искусство» и прочей белиберды лежали распечатанные «Снежные роботы Афганистана» и «Копикэт отлетевшей эпохи» – это всё статьи Коркина, где он проходился по творчеству Поносова. Приятно видеть, что твоя критика важна для творца. О, и «Флуоресцирующие хризалиды» здесь! Это в ней Коркин саморазоблачил свой звонок в мэрию Москвы по поводу «Неживых». Коркин присел на край стула с засаленной распечаткой «Хризалид», снова скользя взглядом по любовно взвешенным фразам: «…и как флуоресцирующие хризалиды – зародыши будущих творцов, они летят со всех медвежьих углов на огни большой Москвы, не видя за её сиянием всё той же ловушки консерватизма и вторичности».

Коркину приходилось сдерживаться, чтобы не выдать себя. Не перехвалить, не перехвалить…

– Достойная игра с пространством света и тьмы, но здесь нужно иное. Другой цвет, яркий контраст, сногсшибательная идея, придающая смысл.

Сногсшибательная… Не то слово, надо будет перезаписать.

За спиной Коркина скрипнула половица, и он непроизвольно вздрогнул.

«Перформанс, – удовлетворённо догадался Коркин. – Видимо, сейчас должен появиться хозяин и придать композиции завершённость».

Удар топором по голове прервал его размышления. В глаза брызнуло красным.

«Убийственная идея», – подумал Коркин и почему-то улыбнулся.

Последний

Сегодня состоится заключительное заседание. Они наконец поймали меня и не откажут себе в удовольствии превратить процесс в шоу. Неужели я действительно последний?

Сторож разблокировал дверь взглядом и пригласил меня на выход. Я вижу по его глазам, что толпа беснуется, предвкушая скорую расправу. Они считают, что я преступник, эгоист, односоставный выродок. Но они хотят ещё и закрепить это законным путём, уничтожить меня на глазах у всего мира неотвратимо и по своей справедливости.

В чём я виноват? Лишь в том, что выбрал остаться собой – единственным собой в мире, где каждый превратился в общежитие душ. Они смотрят на меня с завистью и ненавистью, как на короля, разбившего дворец среди многоэтажных человейников. Уверяют самих себя, что я аномалия, урод, сбой в их прекрасной системе.

Но ещё не так давно таких, как я, было множество. Я не застал мир односоставных – я родился в мире, уже поделённом на касты. Односоставным, таким, как я, доставалась только примитивная физическая работа, которой день ото дня становилось всё меньше. Полианты постепенно вытеснили Односоставных из университетов, психологических ассоциаций, медицины (психиатрии в первую очередь), судов, руководства технологических корпораций и политических партий – из всех мест, где две головы всегда лучше, чем одна. А что, если голов не две, а два десятка, две сотни, две тысячи?

Я прошёл по коридору под согласное жужжание камер, в этот момент передающих во всех ракурсах и подробностях мой переход из изолятора в зал суда. Со стороны могло показаться, что судят меня такие же существа, как я, но это было такой же иллюзией, как и моё внешне свободное положение – в случае любого проявления агрессии в зале суда или попытки бегства металлический браслет, надетый на руку, немедленно бы усмирил любого опасного преступника, даже такого дерзкого и изворотливого – как они уверяли в медиа – как я.

Я с вызовом взглянул на судейскую коллегию. По крайней мере, они знают, что всегда имеют дело с одним и тем же человеком. Моё тело – храм, сознание – алтарь, и их страшит моя несовременность, старомодность, ставящая на вид убожество их проходных халуп.

«Сегодня коллегия судей вынесет приговор Лару Сингу, обвиняемому по статьям…»

Я уставился на расплывчатую гримасу главного судьи. Его лицо прямо распирало от гордости, ещё бы – пробубнить исторический приговор последнему односоставному, какая честь!

Всё-таки правосудие прежнего мира было снисходительнее к полиантам. Сейчас они слагают легенды о первых мучениках, которые были призваны возвестить приход нового человека. Их судили, всех вместе, за убийство, совершённое телом-носителем под контролем одной из идентичностей, и заточили в психиатрической лечебнице, пытаясь уничтожить и изолировать даже тех, кто хотел помочь следствию! Неслыханный, первый достоверно известный акт полицида! Уродливое детище старого мира, где люди были жестоки к полиантам, не уважали права идентичностей, за преступление одного репрессировали всех!

«…а именно в полифобии, потенциальном полициде, поддержке моноархата, уклонении от уплаты налога на роскошь односоставности и сбора за экологическую избыточность…»

Раньше я тоже верил, тоже сочувствовал первомученикам, писал письма «моему другу и наставнику Билли». Но в какой-то момент терпимость превратилась в диктат, а жертвы стали преследователями.

Первой пала психологическая экспертиза. Увеличивающееся число случаев множественной идентичности поставило под сомнение «ненормальность» этого явления. Более того, исследования подтвердили принципиальную разность сознаний идентичностей, населяющих тело. В двадцатом веке тело – носитель семейства святого Билла было оправдано, но семейство не избежало наказания психиатрическими экзекуциями. В начале двадцать первого века семейство святой Дженни впервые выступило, в роли коллективных обвинителей и свидетелей в суде, и их показания были учтены, хотя это был ещё «примитивный» и «мракобесный» суд односоставных.

В середине двадцать первого века докторка Лера Щепнис, одна из идентичностей тела-носителя, которое было известно в мире односоставных как светило в области психиатрии, доказала бóльшую когнитивную одарённость, экологическую эффективность и вместе с этим правовую ущемлённость antropos polimentalis, или полиантов, дав начало движению за равные права. Я до сих пор помню эти имена, потому что даже в спецшколах для односоставных мы учили их, чтобы помочь полиантам пережить травму угнетения и не распространять впоследствии полифобию, моноархат и прочие репрессивные практики, которые – на этом месте учительница сокрушённо качала головой – односоставные биологически и статистически так склонны некритично воспроизводить.

«Подсудимый, признаёте ли вы себя виновным по данным статьям?»

«Нет».

В начале нашего века быть полифобом стало просто стыдно. Идентичности получили всю полноту гражданских прав и оказалось, что существующие институты сплошь поддерживают моноархат. Возьмём, например, брак. Разве справедливо лишать права на любовь идентичности, делящие общее тело? А если нет, то разве может брак быть лишь привилегией односоставных? Каждая идентичность должна иметь право на брак, даже если для физического тела-носителя этот брак будет вторым, десятым, сотым. А измена? Если одна из идентичностей пользуется телом-носителем, чтобы насладиться любовью со своим партнёром, разве имеет право односоставный супруг или односоставная супруга устраивать сцену ревности идентичности, с которой состоит в браке, проявляя грубую полислепоту, неготовность замечать и признавать иные идентичности в теле-носителе?

Неудивительно, что полианты предпочли создавать семьи-поликулы с себе подобными, а односоставный мир тонул в обскурантизме и невежестве. Полианты легко избирались в представительные органы, в одночасье став большинством, их физические тела потребляли меньше энергии в пересчёте на душу населения, в которое наконец были равноправно включены все полианты. Идентичности совокупно успевали узнавать и делать больше, чем самые одарённые из односоставных. Население Земли увеличилось до пятисот миллиардов личностей, при шестнадцати миллиардах тел-носителей и односоставных – число, немыслимое ранее, ввиду отсталости и экономической неэффективности моноархата.

Не стоял на месте и технический прогресс. В середине века изобретательница-биотехнологиня Вахида аль-Инфисам совершила прорыв, изменивший историю мира. Она изобрела нейроразгрузки – мозговые интерфейсы для идентичностей, не пользующихся в данный момент телом-носителем. Теперь для связи с внешним миром им даже не приходилось договариваться об очерёдности управления. Технологический сдвиг вызвал информационный взрыв – теперь все идентичности полноценно участвовали в жизни общества, оставаясь на связи 24/7.

Нахождение в теле-носителе уподобилось добровольной общественной работе. Один или несколько дней в году каждая из идентичностей заступала на пост и следила за здоровьем, питанием и режимом «биосервера», как они часто называли исправно служащие им тела.

Однако структура мозга продолжала связывать их воедино, и перспектива массовой гибели сделала полиантов максимально осторожными. Полианты не работали в условиях, где им могла грозить хоть малейшая опасность, а всякие угрожающие удовольствия: путешествия, секс, пробу экзотической еды, сильные эмоции – перенесли в онлайн. Философы полиантов говорили, что цифровые переживания, транслируемые на нейроразгрузки, ощущаются гораздо сильнее, чем на нервах низменного, биологического и несовершенного тела-носителя. Электронные сигналы безопасно кодировали и передавали любые ощущения. Электрохимики и нейросети трудились над новыми рецептами, электрические наркотики разбегались по проводам быстрее, чем инъекция героина по кровеносной системе.

Конечно, односоставные не могли понять и пережить такие возвышенные и сложные переживания. Наши переживания тоже были односоставными. Текст любимой книги для нас был тихим ветром над полем мысли, полианты же парили в его цифровых усиленных потоках, как в аэротрубе. Наши воспоминания походили на исцветшую ветошь – к услугам полиантов был бесконечный царский гардероб воспоминаний, которые можно было примерять с полным погружением в текстуру того самого момента. Взрыв оргазма был детской хлопушкой у односоставных, и ядерной бомбой у полиантов. Вялые мысли и сонное оцепенение односоставных, органическое несовершенство структуры их мозга вели к агрессивности по отношению к полиантам, что, однако, не извиняет социально сконструированного моноархата, который позволял некоторым легкомысленно игнорировать полиантичность.

Всё это утверждалось в книге Джен Ваардамет «Счастье полиантичности», которая выпустила её после перехода. Джен утверждала, что переход позволил ей «выйти из пещеры» – открыть для себя счастье жизни в коллективе и даже найти вторую половинку – одна из проявившихся в её теле-носителе идентичностей стала супругом Джен.

Переход, или Расщепление, изобретённый Нилом Питерсом, чинамериканским инженером, существенно поменял баланс сил. До какого-то момента односоставные, вытесненные в сферы физических и опасных работ, ещё удерживали паритет хотя бы по количеству биологических тел. Конечно, повсеместно действовала поддержанная Советом объединённых наций программа «Счастливый полиребёнок», которая повышала шансы рождения полианта у односоставных родителей. Но даже наиболее эффективная эмбрионная обработка по методу Го Ци – Лимонова давала не более десяти процентов полиантичных детей у односоставных родителей. После изобретения Нила Питерса сделать полиантами оказалось возможно всех односоставных – и программа «Счастливый полиребёнок» переросла в программу «Счастливое поличеловечество». Политики рапортовали об успехах кампании, и полипозитивные односоставные с удовольствием прошли процедуру перехода. Мы все должны были быть полипозитивными – так обязывал закон, но степень активности этой полипозитивности явно варьировалась, потому что на добровольный переход согласилось едва ли два-три процента всех односоставных, несмотря на очевидные преимущества, которые давала полиантичность.

Добровольный переход к счастливому поличеловечеству начал сбоить – и политики решили действовать активнее. Сначала появился налог на роскошь односоставности – конечно, с научным обоснованием избыточности экологического следа, которое оставляет тело, носящее в себе только одну личность. Потом принудительному расщеплению могли быть подвергнуты уголовники, а также явные пособники моноархата, демонстрировавшие ненависть и вражду к полиантам. Процент полиантичных тел-носителей медленно пополз вверх, но, когда национальные правительства почти синхронно приняли закон об изъятии детей из недостаточно полипозитивных семей для прохождения перехода, то грянул первый бунт. Односоставные устроили погромы. Сопротивлялись при задержании, а в ответ на гибель двух сотен протестующих ответили неадекватным полицидом: убили более трёх тысяч полиантов. Три тысячи полиантов были убиты, когда толпа ворвалась в кабинет к мэру, который хотел защитить себя и начал стрелять по односоставным из пистолета. Когда его попытались разоружить, в суматохе кто-то свернул шею телу-носителю – и три тысячи идентичностей, заключённых в нём, разом потухли.

После этого полианты поняли, что воинствующий моноархат не оставляет им никакого выхода, кроме принудительного расщепления. Я сразу понимал, что на стороне полиантов технологии и армии, и я выбрал бегство. Какая ирония: символом сопротивления стали не вожди, погибшие в первых рядах, а я, трус, выбравший скрыться в лесах и затаиться на долгие годы. Но сейчас, выйдя из леса, я понимаю, что двадцать лет назад нужно было бороться, потому что я вернулся в города, где от подобных мне уже не осталось и следа.

«Лар Синг приговаривается судом к перевоспитанию и расщеплению, с последующим отбыванием наказания, соразмерного жестокости содеянного, на тот срок, который посчитают справедливым идентичности, подавленные им. Заседание продолжится после процедуры расщепления. У вас есть право на последнее раскаяние, мистер Синг».

Я услышал за спиной шаги одетого в рясу с миллионами глаз дюжего полианта. Не дожидаясь моего согласия, священник развернул на стене голографический экран. По центру располагалось изображение белого мужчины в просторных одеждах, с каштановыми волосами, аккуратными усами и бородой, со светлыми и добрыми глазами. На груди он держал табличку с надписью «БМ». Как в восточных церквях, за ним располагался иконостас меньших святых, устремляющих к нему руки. Это были первомученики, похожие друг на друга, как братья и сёстры от одного отца. Все выдержали паузу, полагавшуюся мне, чтобы покаяться в грехе полифобии, но я демонстративно отвернулся от их иконы.

Взгляд священника вдруг посуровел, и я понял, что это тело удачно делят идентичности исповедника и палача. Палач навёл иглу расщепителя на мой затылок и нажал на курок. Невыносимый луч металлического холода пронзил мой череп, проникая разом во все клеточки мозга, разбивая их, освобождая их боль, запевшую миллионом голосов.

***

Гулкий скрежет разнёсся над выцветшей осенней равниной. Гром? Нет, это прошумел ледник, белой стеной нависающий над горизонтом. Холодное небо окрасило отражения в озёрах и на гладком льду серыми и тёмно-синими цветами. Сухие ржавые травы торчали из земли там и сям.

Лар Синг встал и инстинктивно провёл рукой по голове. Ни шрама, ни даже малюсенькой дырочки. Может, расщепление не удалось и они бросили его умирать в каком-то заповеднике на Аляске? Он выбирался из передряг и покрупнее – всё же десять лет жизни в лесу хорошо научили его выживанию.

Лар Синг попытался ответить на вопросы, которые первым делом следует задать, оказавшись в незнакомой местности: где можно найти укрытие? сколько времени осталось до заката? какие опасные или полезные животные и растения тут водятся? Но место молчало. Жизнь будто застыла – или её здесь и вовсе не было, – сообщая равнине тревожный, мертвенный покой. Лар Синг напряжённо вслушивался в тишину.

Уже отчаявшись уловить хоть что-то, Лар Синг вдруг уловил на периферии восприятия еле различимые голоса. Группа людей громко и агрессивно спорила, и, судя по всему, двигалась в сторону Лара Синга. Все последние разы встречи с незнакомцами ни к чему хорошему не приводили, и Лар Синг, приняв расщелину в леднике за ориентир, направился к нему, сначала шагом, а затем всё быстрее и быстрее.

Путь к леднику шёл в горку. Спустя минут десять Лар Синг обернулся – и увидел своих преследователей. Небольшая группа, человек семь, виднелась вдали. Даже издалека было заметно, как слаженно и быстро они двигаются, точно с той же скоростью – или даже едва ли не быстрее, чем сам Лар Синг. Они были уже рядом с тем местом, где он очнулся, и явно шли туда не случайно. Радость чудесного спасения от расщепления умерла, не успев родиться. Всё это судилище было не взаправду – они просто устроили шоу, а теперь хотят загнать его, как зверя, и убить при попытке к бегству.

Расщелина была всё ближе. При доле везения ему удастся спрятаться в кавернах или устроить охотникам ловушку. Лар Синг не ошибся в своих расчётах. Ледяное брюхо было изрезано червоточинами, одна из которых могла привести его к спасению. Он нырнул в ледяную пещеру и побежал в синей полутьме в поисках укрытия. Гулкие своды возвращали ему эхо собственных шагов, и на очередном повороте он замер, прислушиваясь, нет ли звуков погони. Эхо услужливо подсказало: охотники идут прямо за тобой, ты в опасности, не надейся, что тебе удалось скрыться. Чёрт! Может, на нём стоит радиомаячок, а он не догадался сбросить его? Только сейчас Лар Синг осознал, что одежда, привычная ему, исчезла – весь этот путь он проделал в грубых кожаных мокасинах на голую ногу и в чёрной шкуре, прилегающей к телу, как вторая кожа.

Что за игры? С долбаных полиантов станется – нарядить его последним неандертальцем Европы толпам на потеху! Они доминируют – мораль и хороший вкус здесь можно и отбросить. По крайней мере, на этом шутовском наряде нет маячка. Но охотники всё ближе! Почти в панике Лар Синг бросился в узкий проход, за которым ему открылся ледяной зал. Когда-то в прошлой жизни Лар Синг залюбовался бы им. Солнце растопило вершину ледника, заливая светом пустоты. В низкой части зала собралось небольшое озерцо – может, солёность воды не давала ему замёрзнуть. Над входом образовалась причудливая арка, будто вылепленная мастером специально для украшения интерьера. Дальше, в глубине, виднелся новый проход.

Но сейчас времени любоваться не было. Уже даже не надо было вслушиваться, чтобы эхо донесло до Лара Синга громкие голоса охотников. Арка выглядела хлипкой: лёд был подплавлен и выеден солями – значит, можно попробовать её обрушить. Лар Синг наподдал по одной из опор плечом – раз, два. Ударил кулаком по жёсткой и острой выщербине. На едва покачнувшейся арке остался кровавый след. За поворотом зазвучали посвист и улюлюканье погони.

Понимая, что скрываться больше нет смысла, Лар Синг с криком ещё раз всем весом бросился на опору. Фигура охотника показалась в лазу, но в следующее же мгновение арка белой лавиной отсекла вход. Голоса за ледяной стеной испуганно вскрикнули. Лар Синг бросил взгляд на руку с длинным мощным большим пальцем, дёрнувшимся в агонии под завалом, и побежал прочь из зала.

Везение закончилось через считаные секунды. То, что показалось Лару Сингу выходом, было лишь углублением в стене, тупиком. Голоса за стеной больше не спорили. В зале стало светлее: это охотники плавили лёд горелками, чтобы попасть внутрь. Лар Синг уже видел, как мелькают за стеной искажённые игрой света и льда высокие человеческие фигуры с вытянутыми головами. Что делать? Попытаться вылезть через дыру в потолке? До неё не добраться по отвесным стенам. Нырнуть в озеро – и надеяться, что, пока охотники дойдут до тупика, можно будет выскочить из воды и выбежать через образовавшийся проход? Но ледяная вода и бег в вымокшей насквозь одежде – это верная смерть. Лар Синг дёрнулся к кромке озерца и оцепенел – загнанный зверь, смирившийся со своей судьбой.

Лар Синг уже видел за дырами от горелок очертания охотников. От страха казалось, что за стеной роятся монстры, лишь отдалённо напоминающие людей. Фигуры надавили на ослабленную глыбу – и стена обрушилась, образуя проход. Охотники вышли в зал, и в тусклом свете Лар Синг увидел страшно изменённые лица. Мелкая челюсть, лысые длинные головы, тонкие носы. Будто общая болезнь исказила их черты одинаковым образом и они перестали быть похожи на нормальных людей. Или…

Лар Синг понял, как он попал в эту долину. Она часто снилась ему. Иногда он представлял её спокойным и красивым местом, где он хотел бы закончить свою жизнь – в походе, в борьбе, на свободе. Расщепление случилось. Полианты внутри него пришли добить своего последнего угнетателя.

Новые люди окружали дикаря, пятившегося к холодному озеру. Жалкое создание. Его примитивные интересы лишали новых людей пространства для жизни. Его животная злоба убила одного из самых достойных воинов, живших в этих скудных землях. От его убогого тела зависела не одна жизнь – все их жизни. Он был их самым всесильным богом и самым ужасным тираном. Его час настал. Охотники вскинули горелки и направили струю пламени в лицо дикаря. Лар Синг вскрикнул и бросился к воде, чтобы сбить огонь. Старший вскинул пистолет, и дротик вонзился в затылок уродливого и жестокого божества. Тело в чёрной шкуре упало в воду. И в этот миг человечество родилось заново.

Байки из погреба

Игры старого дома

Кристина повертелась перед зеркалом, сунула ноги в резиновые сапоги и выбежала со двора. Мать лежала в постели, разбитая вчерашней пьянкой, так что предупреждать её о своём уходе было бессмысленно. Да она и ненадолго.

Кристина направлялась на свиданку с Колей. Коля был старше на год – заиметь жениха четырнадцати лет было круто и почётно. Кристина сразу почувствовала, как поднялся её статус в тусовке: на дискотеке она больше не жалась в углу среди малолеток, а смело выходила на танцпол на свою любимую «А ты такая сладкая, хубба-бубба…» и уходила с него под руку с Колей. Ей нравилось быть взрослой, чувствовать горячий пот, текущий по впадинке позвоночника, и руку Коли на своём бедре, когда они вместе прыгали под «Я выпью тебя всю, как кока-колу». Она замечала, как пацаны якобы случайно задевают её в танце по самым неприличным местам, зажигалась от ревнивых одёргиваний своего парня, и ей казалось, что она похожа на звезду из клипов по телевизору.

По крайней мере пару раз она ловила на себе взгляды больших ребят, которые сопровождались восхищённым присвистом и словом «шлюха», пущенными вслед. Теперь она знала, зачем мама приводит к себе выпить мужиков с работы. Вместе с Коленькой они попробовали это, играя в брошенном доме с провалившейся крышей.

Сначала было страшновато – тяжесть и боль внизу внутри, цыплячьи плечики Коленьки, зелёные ветки в грязном окошке, скрипучие пружины кровати – трик-трак, трик-трак. Во второй раз она, что называется, словила кайф, ну а сегодня, в третий, уже сама хотела зазвать его поиграться в старый дом.

Коленька ждал её на краю села. В его глазах горел нетерпеливый огонёк, и, видимо, кувыркались те же мысли, что и у Кристины. Для проформы они пожрали малины с куста, поболтали о школе и тупой училке матеши, пульнули камнем в злобного, как и его хозяйка тётка Стеша, бобика на привязи. Справа показалась тропинка, ведущая в знакомые заросли.

– Пойдём? – хрипловато спросил Коля.

– Давай, – откликнулась Кристина, и, держась за руки, они свернули с дороги.

Обходя крапивные заслоны, по вытоптанным местам дошли до желтостенной развалюхи с тёмными глазницами окон. Раньше Кристина ни за какие коврижки не забралась бы туда, но, когда Коля в первый раз пригласил её покурить в «тайное место» и она, переборов страх ради любви, с замиранием сердца шагнула в низкую дверь, всё оказалось не так уж и страшно. За низкой дверью прятался коридорчик, отделявший жилую часть справа от кладовых с каким-то хламом и допотопными бочками слева. Внутри же, в доме, всё было нормально – только пусто и пыльно: большая печка, старая кровать с пружинами (там даже имелся матрасик, на который Коля по-джентльменски стелил майку), старые отсыревшие кухонные тумбы. Кровать, таившаяся в углу, была главным местом для игры.

Сегодня всё пошло по уже накатанной колее. Сидя на матрасе, они немного пообжимались и поцеловались малиновыми губами, потом Коля завалил её и стал гладить везде руками, а она извивалась и постанывала как в том ролике, который показала со своего телефона Лёлька. Лёлька научила её всяким хитростям: как нужно сгибать ноги, чтобы было кайфовей, как можно руками и ртом, – и рассказала ей про резинки – поле вечной битвы между парнями и девчонками. Слава богу, Кристине попался не самый упёртый пацан, и уже на второй раз она, вместе с сигаретами стащив у маминых кавалеров квадратный пакетик, настояла на снаряжении Коленьки как надо, по-взрослому.

Было прикольно, но до обидного коротко. Коля забился в судороге над нею, приобнял, и они лежали, соприкасаясь худыми потными телами, пока не стало невыносимо жарко. Улика любви была безжалостно заброшена в тёмное чрево печки. Они оделись и начали готовиться ко второй совместной тайне – куреву. Коленька зашуршал в кармане пачкой, когда вдруг где-то за пределами комнаты послышался ещё какой-то шорох.

Кристина и Коля насторожились.

– Может, ветка? – неуверенно протянул Коленька.

Но шорох доносился со стороны коридора, где кусты ещё не успели разрастись, и явно действовал независимо от порывов ветра.

Кристина почувствовала, как липкий страх хватает её за желудок. Коля тоже явно перепугался, но, чтобы не терять лица, сказал:

– Да похрен. Небось, наши проследили и решили прикольнуться. Пойдём посмотрим?

Что-то мешало Кристине принять эту простую, как три копейки, версию, и её передёрнуло – будто от озноба. Коля деланно бодро подошёл к двери и открыл её.

За дверью стояла старуха. Её замызганное платье цвета мешковины, старческие сухие тонкие и жёлтые руки делали её похожей на сам дом – будто кто-то забыл здесь эту страшную ненужную куклу. Кристина таращилась на бабку, поражённая сложным сравнением, забравшимся ей в голову, а потом вдруг хихикнула: «Интересно, а крыша у неё тоже проваленная?»

– Детишки, ашшо ж вы тута делаити? – прошамкала старуха.

Коля так и стоял столбом перед распахнутой дверью. Кристина перевела взгляд на лицо старухи и увидела крючковатый нос, глаза цвета стоячей воды, на один из которых наползло бельмо и сухую балку беззубого рта.

Приняв их молчание за враждебность, старуха засуетилась: «Да тож бабы Тощи был дом – вы знаити баб Тощю-покойниччу? – я её щещтра. Я тут дребедень вщякую в щенцях держу – думаю, вдруг человек злой залез».

Коля наконец отвис, усвоив, что старуха не опасна, перестроил лицо, как будто готовился отвечать затверженный урок в школе, и тихо начал:

– Здравствуйте! А мы ничего плохого не делали, просто дом старый, нам интересно стало.

–Аааа… Вот оно що, а я думала – человек злой… Верю, щенок, верю! – протянула старуха.

Кристина хихикнула, так как заметила, как Колю назвали щенком вместо сынка, и решила подтрунить над ним сразу после этого случая. Когда старуха тянула своё «аааа» Кристина разглядела одинокую опору внутри белёсой старухиной челюсти – снизу притулился единственный коричневый зуб. «Фу…» – подумала про себя Кристина и скривилась.

– Хорошая, вещёлая девощка! – забулькала старуха. – Детишки, подмогните мне зерно забрать, я одна не выташшу.

Коля с Кристиной переглянулись. Ещё зерно какое-то тащить, но и отказывать неловко – всё же в чужой дом забрались.

– Хорошо, ща поможем! – решительно отозвался Коля. – Где ваше зерно?

– Тута, в щенцях, – старуха проворно распахнула дверь напротив. Из зёва пахнуло гнилью и сырым деревом.

Коля осторожно, сдерживая чертыхания, зашёл внутрь. Кристина поначалу встала в проходе, как бы рядом со старухой, но, испытывая омерзение от близости к ней, тоже на сделала шажок в «щенци».

– Где зерно-то? – обернулся Коля.

– Сами поищете! – неожиданно чётко произнесла развалина и захлопнула за ними дверь.

Взвыв от страха, Кристина кинулась к двери и заколотила в неё кулаками. Где-то в темноте, то и дело натыкаясь на деревянный хлам, материл старуху Коля. Спустя несколько мгновений за запястье Кристины ухватилась рука, она взвизгнула, но тут же осознала, что это Коленька. Вместе они грязно поносили старуху, угрожая ей всеми мыслимыми и немыслимыми расправами, и наваливались на дверь, но тщетно. Дверь сидела в коробке вплотную, как крышка саркофага, и ни лучика света не пробиралось в первобытную темноту. За дверью была тишина – будто старуха внимательно слушала их или исчезла так же внезапно, как и появилась.

Кристина захныкала.

– Не реви! – сурово одёрнул её Коля. – Ща…

Он зашуршал карманом, и вскоре в неверном свете спички они смогли увидеть испуганные лица друг друга. Зрелище было настолько жалким, что Коля быстро задул спичку и не сразу зажёг новую.

– Найдут нас, – уверенно хмыкнул Коля. – Вон в тот раз ты тоже с дискотеки задержалась – мать орала дуриком.

Кристина предпочла умолчать, что приступы такого родительского внимания случаются у мамы примерно раз в сезон и дай бог она вспомнит о существовании дочки через неделю, когда помойное ведро будет шибать крепким духом. Вместо этого она робко спросила:

– А твои чего?

– Ну батя на вахте, мамка в городе, а бабка лежачая. Да ничё, твоя мамка хватится.

«Что ж мы тогда не у тебя, а в заброшке телепались? Пофиг бы на бабку», – подумала Кристинка и задрожала от злости и страха. Страха, что никто и не хватится – ну подумаешь, не пришли на дискотеку, может, родаки не отпустили или в кустах где-нибудь зажимаются. Мамка будет пить, Колькина бабка еле слышно вопить от голода и нечистот, а они будут сидеть здесь, без еды и воды. К тому же в сырости и темноте кофточка уже не спасала от озноба.

– Давай поищем другой выход, – робко предложила она.

– Ок. Ща, погоди, – Коля зажёг ещё одну спичку и пошёл вдоль стены в поисках лаза или вывороченного кирпича. В свете спички из темноты выплывала всякая деревянная рухлядь: бочки, ящики с перегнившим содержимым, кадки, полки и просто доски, наваленные тут и сям. Стена же выглядела крепкой, как и низкий потолок пристройки, но вдруг, после двух или трёх спичек от стены напротив двери донёсся голос Коленьки.

– Гля!

Посередине пол уходил под уклон. Хлипкая дверца, которую можно было принять за прислонённый к стене деревянный поддон, скрывала ещё один ход. Коля отворил дверцу, и за ней обнаружились ступеньки, уводившие прямо под землю.

– Спустимся? – предложил Коленька. – Вдруг с той стороны вылезти можно.

Кристина была уверена, что ничего хорошего за этой дверцей они не найдут, но сидеть одной в темноте и ждать Коленьку тоже было бы страшно, так что пришлось согласиться. Согнувшись, как радикулитная тётка Стеша, она шагнула в проход вслед за Колей.

Они долго пробирались сквозь темень, поминутно останавливаясь и тратя спички, касаясь влажных и плотных земляных стен. Кристине казалось, что шли они целую вечность, так что успела затечь спина. Ход петлял, то поднимаясь, то вновь уводя вниз. «Может, во время войны тут партизаны прятались?» – с неожиданным интересом подумала Кристина.

Коля впереди издал неясный возглас. Судя по всему, они наконец куда-то вышли. Всполох спички осветил рыжую, суглинистую землю. Ноги ступали по мягкому перегною, с каждым шагом высвобождая из-под корки на полу душную вековую вонь. Кристина зажала нос рукой.

– Погреб, что ли? Наверное, картошку здесь хранили, – неуверенно протянул Коля, зажигая новую спичку. Для погреба пространство казалось чересчур гигантским. Потолка будто и вовсе не было, а стены расходились полукругом. Задняя же стена даже не мелькала в свете спички, как будто они были в огромной тёмной зале, где эхо скрадывалось плотностью земляных сводов.

Коля сделал несколько шагов вглубь зловонного помещения.

– Ай-ля! – чертыхнулся он, уронив спичку. – Коленом ударился. Что это за фигня?

Кристина осторожно пошла на голос, боясь заблудиться. Коля зажёг новую спичку и склонился над предметом.

– Пень какой-то. Или камень коричневый. Фу, тут слизь… ну и вонища!

«Фу…» – снова подумала Кристина – коричневый камень, рыжевато-красные сводчатые стены… – и вдруг что-то поняла.

«Коля!» – закричала она что есть сил, прежде чем стены задрожали и сдвинулись.

Старуха сомкнула челюсти и начала медленно перетирать гнилыми дёснами свежее мясо.

Сны категории Б

Я выхожу на пригорок и вижу вдалеке медленно плывущую красную, словно лавовую, реку. Кажется, что её берега усыпаны мелкой белой галькой, а за рекой люльку низкого серого неба качает вершинами ржавый лес.

– Лёшка, опять заснул?

Я отворачиваюсь от леса и вижу за спиной зелёную лампу ординаторской, и белый халат, небрежно брошенный на вешалку. Чувствую неясный силуэт медсестрички Зои, но не могу проснуться. Пытаюсь по опробованной схеме пошевелить хотя бы пальцем. Хочу сказать что-то осмысленное, отшутиться, но издаю лишь немые стоны.

Зоя трогает меня за плечо, и реальность раскладывается как телескоп, когда я просыпаюсь.

Зоя хихикает.

– Опять говоришь во сне. Некогда спать, труба зовёт. Вывози категорию Б из гнойного, там машина приехала.

Утираю украдкой рот от слюны и разминаю затёкшую шею. Синяя шапочка свалилась под стол – неуклюжими со сна пальцами пытаюсь её нацепить. Отходы из гнойного отделения – не подарок: запах бинтов, пусть и отлежавших положенный срок в ведре с дезинфекцией, пробивается даже сквозь маску и пакеты. Но после мертвецкой прозектора Вараввы запахами меня не напугать.

Послушно тащу контейнер через отделение, на выход, к мусоровозу. На смене опять Геннадий.

– О, Алексей, снова ты? Ты у них один санитар на всю больницу, что ли?

– Один за всех, и все за одного.

Смотрю, как мусоровоз неторопливо засасывает жёлтые пакеты в своё нутро. Геннадий уверяет, что мусор внутри сам сортируется, не смешиваясь с другими фракциями, но что-то буро-зелёное брюхо отечественного автопрома не внушает мне доверия. Ладно, я сгрузил – дальше не моё дело.

Когда мусоровоз отъезжает, я понимаю, что вечерняя смена плавно перетекла в утреннюю, а утренняя – в дневную. Нужно у Тихона Петровича отпроситься, не такой же он садист, чтобы меня вторые сутки без сна держать? Заворачиваю по дороге к Тихону Петровичу. Тихон Петрович сидит над бумагами, зарывшись в них, как старый толстый змей.

– Тихон Петрович, можно я пойду? Вчера меня попросили остаться помочь, но мне завтра тоже к восьми.

Тихон Петрович отрывается от документов и морщит брови. Порой кажется, что зав уже всех позабыл и оттого вечно подозревает подвох даже в самом невинном вопросе. Лысый высокий лоб цвета старой бумаги наливается розовым, как будто готовясь излить накопленный яд ярости.

– И кто же тебя просил остаться?

– Так вы же и просили, я уже сутки отработал.

– Отработал? А Зоя говорила, что ты дрыхнешь в ординаторской! – не по делу разгорается Тихий Ужас. Ох уж эта Зоя…

– Тихон Петрович, я провёл уборку во всех закреплённых за мной кабинетах, и Света, которая должна была сегодня выйти с утра, я уверен, уже здесь. Отпустите меня, пожалуйста, я завтра же к восьми буду.

Тихому Ужасу хочется порасходиться, но он глядит на синяки под моими глазами, начинает что-то вспоминать и наконец буркает:

– Ну иди. Чтобы завтра без опозданий!

«Господи, от этих его присказок вечных уже тошнит», – думается в электричке Ховрино – Клин. Будто я хоть раз опоздал. Правду говорят: психиатры в конце концов становятся такими же психованными, как и их пациенты. Одна радость: у него в кабинете обычно нечего убирать.

Когда я вышел на станции, осеннее солнце уже сияло алкашьим глазом на горизонте. Я добрался до дома, съел холодных куриных ножек из холодильника и вырубился, едва добравшись до разложенного дивана.

Красная река лениво катится вдали. Пологие берега встречают ногу хрустом гальки. Мелкие камушки разных цветов – белые, жёлтые, чёрные, некоторые с вкраплениями красного – лениво переносят вес друг на друга и массируют ногу через подошву однообразными зубцами. Я зачерпываю рукой горстку и вижу, что это зубы – здоровые белые, красные выбитые, рассыпавшиеся чёрные, обтёсанные временем и водою. От зубов и от реки несёт гнилью, и я поневоле морщусь и перестаю дышать на минуту, как в морге, когда Варавва затягивает со вскрытием и труп успевает потечь.

«У меня тут автосалон, а ты пассажиров распугиваешь», – с холодной усмешечкой говорит Варавва. Как зовут Варавву, гадает весь медперсонал, когда-либо помогавший ему «прокатить грузовичок» (так он называет столы с толстяками) или «бензинчик подтереть». Сам патологоанатом человек приятный, всегда предельно учтив, а мертвецкую по крайней мере мы со Светой называем «санаторием». Варавва умеет убеждать Тихона Петровича гипнотическим взглядом своих серых глаз, и санитаров в горячие дни забирает под своё крыло надёжно и отпускает ровно в срок. Ну а трупы и запахи можно и потерпеть.

Я смотрю на Варавву внимательно – как всегда, когда не хочется опускать взгляд на секционный стол. Сегодня он «подвозит» молодую кавказскую по виду женщину с сиренью прижизненного синяка на правой стороне лица. Сирийские глаза Вараввы печальны, даже когда он шутит, седина красиво оттеняет черноту волос, как у Акелы из книжки, руки с длинными пальцами двигаются чётко и изящно, как у виртуоза-пианиста.

– Говоришь, второй раз за месяц один и тот же сон? И замираешь при пробуждении? Похоже на сонный паралич.

– Сонный паралич?

Варавва продолжает спокойно зашивать большими стежками труп и объясняет мне как маленькому:

– Да, бабушка бы тебе сказала, домовой душит, если у вас в Клине… в Клину ещё домовые не перевелись. Но мы с тобой, Алексей, люди хоть и бочком, нахлёстом к медицине привязанные, наверное, сошлись бы на сонном параличе.

– И насколько это опасно?

– Не знаю, но я бы рекомендовал тебе сердечко всё же проверить и спать побольше и получше. Тихон Петрович, светило наше, порой жарит слишком нещадно, а я коллег в автомобильчики закатывать патологически не люблю. – Варавва удовлетворённо осмотрел результат своей работы и между делом заметил: – У нас тут был анекдотический случай. Кардиолог, товарищ Амелин, даром что имя ого-го-го носил – Добрыня, Тихону Петровичу перечить не смел. Скончался от сердечного приступа прямо на рабочем месте. Так что ты, Алексей, будь повнимательнее и посмелее.

По пути до дома я предвкушаю долгий сон с утра. Вечером завариваю себе чаю со смородиновым листом и вполуха слежу за болтовнёй президента по телевизору, шлёпающего языком про выплаты медикам, запрет переработок и переоборудование больниц. Болтушка Зоя, может быть, и получит премию за соглядатайство, а вот мне отмена смен по двадцать четыре не грозит – я всё равно что-то типа разнорабочего, по недоразумению надевшего медхалат.

Телевизор ещё что-то невнятно шипит, но его шум перекрывает река, медленно грохочущая под ногами. От неё идёт жаркое зловоние, человечье тепло, как от печи недалеко от морга, а тяжёлые волны создают впечатление, что по ним можно пройти, если знать дорогу, как по болоту. Но мне неведомы неприметные опоры – остаётся только следить, как река, словно оползень, несёт за горизонт пепел, прах, непрогоревшие куски мяса с подкожным жиром и фрагменты костей. Вдруг ноги мне пачкает внезапный всплеск, и о ботинки медузой ударяется тот самый, первый пакет из абортария.

Под собственное громкое мычание и вялое рычание я слежу за цветными пятнами телевизора, за бликами от проезжающих автомобилей на потолке, режущими пространство комнаты, как пирог. Мне кажется, что мне удаётся встать на неуклюже ватных ногах и будто даже пройти несколько шагов по рассыпающейся слоями комнате, но в итоге я всё ещё здесь, на этом диване, и когда я наконец по-настоящему просыпаюсь, то часы показывают три ноль две. Телевизор до сих пор несёт дребедень, а я пропитал насквозь по́том домашнюю майку, в которой заснул. Выключаю поочерёдно – телевизор, свет в комнате, себя на холодных, но чистых простынях.

Света снова убегает к сыну – паренёк постоянно чем-то болеет. С одной стороны, и не меняться бы с ней, график и так ни к чёрту, с другой – хоть её сынок дополучит любви и заботы. Я в детдоме, когда болел, всегда мечтал, чтобы мама пришла. Мысли прерывает Зоя.

– Лёшка, чего встал, там судна готовы к плаванью. – И хихикает, будто что-то невообразимо умное сказала.

Забытые и несчастные старики похожи на смирных младенцев: тихо гадят под себя, терпят неласковые обтирания чужих рук, вдыхают запах собственных нечистот часами, пока я не обойду всех. Белоручка Зоя брезгует таким заниматься. Но старик Колыванов, одними и теми же шутками развлекающий сопалатников, полуслепой и длинный Горин, вечно сжимающий в руках заламинированный образок, из женских палат – бездомная бабушка-якутка Василиса – все они, надолго прописавшиеся в Ховринке, мне роднее и дороже, чем Тихий Ужас и его свора.

Я несу судна и сливаю их содержимое в туалет. Я мысленно раздеваю нашу больницу до несущих конструкций и трубопроводов и представляю, как кровавые и каловые водопады стекают по ней в заточённую в коллектор Воробьёвку или какую-то другую речку, крася её жёлтым, бурым, красным.

Лес призывно скрипит из-за зловонной реки. За ржавыми вершинами, я знаю, скрываются чистые родники, бегущие в голубое озеро. Но переправа через красную реку лишь одна, похожая на игрушечную запруду гигантского ребёнка. Это гора человеческого навоза, сбитого в плотную кучу. Кал хлюпает и испускает миазмы, когда я наступаю на начало моста. Стараюсь не оступиться, взбираясь словно по вывороченному экскаватором и вымоченному дождём глинозёму. Внезапно я слышу грохот.

Га-дам! Покрытая седыми волосами ладонь опускается со всего размаху на стол перед моими глазами, и я выныриваю из сна моментально, не успев зависнуть в междумирье.

Тихий Ужас кричит, капли слюны с посиневших губ летят прямо на его плеснево-зелёный халат. Сзади змеёй-доносчицей маячит Зоя.

– Попов! Какого чёрта контейнер с отходами Б не уехал сегодня? Я буду этим мясом собак кормить, что ли? Или вы с Вараввой опять в кочегарке на всю округу вони наведёте?

Что за контейнер? Да, Света говорила, прежде чем убежать к ребёнку, что из хирургии нужно Б вывезти. Проспал Генку? Ну а что ж меня не толкнули?

– Догоняй мусоровоз, хоть что делай, я не знаю, – мне твоя вонь здесь не нужна.

– Ваша вонь.

– Что-о-о? – лоб Тихого Ужаса багровеет, глаза лезут из орбит, и мне кажется, что сейчас его хватит удар.

Слова слетают легко, будто на санках с горки.

– Увольняйте. По собственному желанию. Заели.

Когда я на автомате, как пьяный, иду до станции, мне хочется заснуть прямо на асфальте. Пускай. Разве, кроме Ховринки, мало мест, где, по сути, за кров и еду тебе позволят утилизировать человечину, чистить вечный влажный след от этой жареной, резаной, колотой, травленой, но всё ещё извивающейся гусеницы?

Я сел в электричку до Клина, выставил пять, нет, десять будильников, чтобы проснуться и доползти до дома. За окном сумрак, жёлтый свет электрички моет уставшие глаза пригорожан. Электричный горе-музыкант под неодобрительные зырканья начинает шепеляво перепевать какой-то старый шлягер:

Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали…

Напротив меня садится женщина с базедовой болезнью. Из-за болезни кажется, что её поражает моё внеурочное нахождение здесь, внезапный отпор, который я дал Тихону. На зобу золотой змейкой кокетливо блестит цепочка крестика. Она смотрит в окно, я слежу за её взглядом и вижу грозно нависшие над городом терриконы Левобережной свалки.

В самой высокой точке земля начинает осыпаться и проваливаться. Я вижу, как растёт дыра, в которую проваливается почва. Вдруг дыра сокращается, обнажая жёлтые и склизкие зубы, заглатывает навоз и, выползает чешуйчатым розовым телом наружу. Земляная змея извивается марсианским растением, неохватное тело в струпьях поднимается над кучей, как шея морского чудища, грозя обвалить мост.

Безглазый сиреневый змей нависает надо мной, и я чувствую, что он видит мои намерения. Я с тоской пытаюсь разглядеть проход к лесу, но змей раскачивается туда и сюда, издевательски перекрывая все пути с этого смрадного берега.

«О, если б кто мог бы туда заглянуть, – шипит змей, угрожающе раскачиваясь над кровавой рекой, и навозные пары шипят вместе с ним, словно тысячи его собратьев».

Он не пустит меня к родникам без боя, и я набираюсь сил, чтобы рвануть и оттолкнуться от склизкого сизого тела. Раз, два – вперёд. Ноги вязнут в хлюпающей переправе, змей дёргается, прерывая мой бег, и опускает жёлтозубое рыло прямо напротив меня.

«Ты, вахты не кончив, не должен бросать!» – шипит он голосом Тихого Ужаса.

Я вижу за телом змея проносящуюся мимо электричку. В ней музыкант продолжает шепелявить забытый мотив, я мычу, пытаясь проснуться, и роняю слюни на куртку, базедовая женщина изумлённо таращится и пересаживается от меня подальше. На миг я почти выныриваю и вижу ослепительный свет, слышу объявление станции, шум пассажиров. Бросок! Змей смял картинку электрички, как бесполезную упаковку, раскрыл жадную зловонную пасть и присосался к моему сердцу.

Усомнившийся

Когда мне впервые пришла в голову эта мысль, я еле мог пошевелиться от боли. С утра на работе перекусил куриным роллом из автомата. К вечеру ролл и всё перехваченное за день и уложенное сверху раздули мне кишки, сковали болью поясницу и теперь немилосердно рвались наружу.

Наверное, кто-то думал, что я увижу реальность боли и отступлюсь. Но я не отступил.

– О чём задумался, милый? – спросила Фима.

Ей пока рано знать. Есть ли хоть кто-то, кто не осмеёт, а осознает? А осознав, не устрашится?

Нет. Не вижу таких рядом.

Когда истина явилась мне через ролл, Фима, конечно, помогла мне. Жалела меня, сбегала за таблетками, отговорила идти на работу.

– Может, мы и посиделки отменим? – предложила Фима.

– Не надо, – сморщившись, сказал я. – Только стол накрывать не будем. Если захотят перекусить, поедите на кухне.

Вечером пришли наши друзья. Пришли, скинув ребёнка на бабушку, Гуля с Данилом, пришла Даша. Последним, как всегда, добежал Родион.

– Прошу меня извинить, но я сегодня полулёжа и в роли пассивного наблюдателя, – объяснил я им положение.

– Отравился… – смущённо вставила Фима.

– Не твоей стряпнёй, я надеюсь! – натужно пошутил Данила. Гуля не так часто вытаскивала его к нам, потому что он не особо любил настолки, особенно сложные, не выкупал всех шуток и во многих больших играх оказывался шестым лишним.

Фима вежливо усмехнулась. Гуля закатила глаза.

Они разложили карты на «Манчкин» и стали играть впятером. Я лежал в позе скорбного философа, стараясь не расплескать мысль, которая занимала меня всё больше и больше с каждой секундой. Фима периодически опускала под стол свои карты и тихонько показывала мне, что она припасла на конец игры.

На очередном круге пришла пора действовать. Родион, которому в этой игре очень везло, выложил перед собой слабого монстра, намереваясь добить его и закончить партию. Фима тут же выпустила на стол дракона, и после ожесточённых попыток намахать систему Родиону всё же пришлось бежать.

– Провалил смывку… Это что, получается, я умер? – вздохнул Родион под смех компании, растаскивающей к себе в запасы его богатые шмотки.

«Умер» ударило меня под дых. Мой ослабший желудок выпустил в рот струю горечи, а затем я услышал свой голос:

– А вы вообще замечали, что вокруг нас никто не умирает?

Друзья не сразу поняли вопрос.

– В смысле, не умирает? – переспросила Даша.

– В прямом. Сколько вокруг всего происходит: эпидемия, война, другие беды. А мы не умираем, и никто из наших знакомых не умирает.

– А Жирик? А королева британская? – влез в разговор Данила.

– Ну так они что, твои знакомые? Может, их вообще и не существовало никогда – так, заставки по телевизору крутили.

Ребята стали перекрикивать друг друга, не желая признавать очевидного. Я сморщился от шума.

– Вообще, я не рассказывала, но у меня под Новый год бабушка умерла, – сказала Даша, когда все поутихли.

– Соболезную. Ты с ней была, когда она умирала?

– Нет. Мама позвонила, сказала дату похорон. Я в Нижний в конце недели и уехала.

– Тогда не доказательство. Можно и куклу в гроб положить, а человека спрятать.

Все сошлись на том, что я несу какую-то чепуху. Фима погладила Дашу по плечу.

Не готовы. Знал же, а всё равно ляпнул. Но жгучий зверёк внутри меня всё ещё был сильнее, и я ударил козырем:

– И не рождается никто.

– Ну здравствуйте! – возмутилась Гуля. – А наш сын для тебя что, какая-то шутка? Я, как только отошла после анестезии, его на руки взяла…

– Вот!

– Что «вот»?

– После анестезии.

Гуля сердито осеклась. В спор снова ввязался Данила.

– Илюх, ты фигню городишь. Я же тоже там был. Сразу после родов я его увидел.

– А ты видел, как он, ну… рождается?

– Я тебе что, Джигурда?

– Ну тогда это, может быть, и не твой сын.

Гулино лицо вытянулось. Данила покраснел, а потом засмеялся.

– Ну ты даёшь, мужик! Всех нас запарил. Реально, дипломированный философ.

Остальные присоединились к его спасительному гоготу.

– Чаю? – предложила Фима, и друзья ушли с ней на кухню, передразнивая на все лады мои неумолимые аргументы. А я продолжил лежать, красно-зелёный от гнева и от жгущей нутро тошноты.

Потом они ушли, а Фима долго суетилась на кухне. Наверное, курила в форточку, переписывалась в чатике, готовила что-то нейтрально-диетическое для меня на завтра. Я отрубился на какое-то время, потому что мысль была тяжела, и выносить одновременно бремя отравления и поиска истины организм был не в состоянии.

– Пойдём в постель, – выцепил меня из дрёмы голос Фимы. Она была свежая и чистая после душа. Мне даже стыдно стало, что я лежу тут такой бессильный и измаранный душевно и немного физически.

– Илья, ну вот зачем ты так над ними шутил? Ладно, Даша, но Гуля сейчас после родов, ей и так тяжело.

– Я вовсе не шутил.

Фима размазала остатки крема по мягким белым рукам.

– Ты думаешь, если ты своими глазами смерть не видел, то её и нет? Но она есть.

– А я не отрицаю, что она есть. Но не здесь.

– Дурак ты. Радоваться надо, что все вокруг живы. А с детьми ты, конечно, загнул. Не делай так больше. В тридцать лет женщинам очень больно бывает такое слышать.

– Но я и рождений никогда не видел.

– Увидишь ещё, – нежно шепнула Фима и прижалась ко мне всем телом под одеялом.

Конечно, она ничего не предлагала всерьёз. Здесь никто не мог предложить ничего всерьёз.

Фима уже уснула, а я всё думал-думал – и, кажется, даже начинал что-то вспоминать. Кишки снова скрутило, а я всё пытался утвердить в себе эту мысль.

Мы все уже умерли. И Москва, с её бессмысленными праздниками, скучной работой, дешёвыми драмами – это чистилище. Я ни холоден, ни горяч, поэтому угодил сюда на испытательный срок. И все вокруг такие же: неплохие люди, но ни рая, ни ада не заслужившие. Такие полувторогодники, не закрывшие экзамен ни по греху, ни по праведности. Странно, что Фима в этой же компании. Или… – я с подозрением покосился на спящую Фиму – она сама всё знает. Просто не может влиять на мои выборы. Но сколько длится этот испытательный срок?

Совершая пробежки между туалетом и спальней, я всё доискивался ответа. Наверное, я должен показать, что осознал эту систему. Что готов выйти из неё. Что я правда верю и готов к подвигу.

***

С моего отравления прошёл месяц. Я не стал делать скоропалительных выводов. Снова вышел на работу, ездил в метро, высматривая особенно старых людей. Но, как и ожидалось, ни один из них ни разу не умер у меня на глазах. Дряхлые старушенции бойко сражались за свободные места в вагоне, а порой даже бегали по эскалаторам.

Следил я и за Фимой, которая, как обычно, была сама доброта и заботливость. Изредка звонили то мои, то её родители. Снова приходили и уходили друзья. Чистилище ждало от меня решения загадки.

Сначала я подумал, что нужно выучиться на врача и проверить, точно ли я не ошибся. Да, поздновато, да, долго, зато кому, как не врачам, встречаться со смертью глаза в глаза? Когда я поделился этой затеей с Фимой, та отреагировала с подозрительным энтузиазмом, и задумка перестала казаться мне привлекательной. Потратить ещё много лет ради уже понятного мне ответа? Я решил, что так долго ждать я не могу.

Может, подняться на самое высокое здание и шагнуть вниз? Я был почти на сто процентов уверен, что не умру. Но если я всё же где-то просчитался, то я просто совершу смертный грех и попаду в ад. Лишу родителей сына, Фиму – почти что мужа. И сам не успею понять свою ошибку. Я так легко бы шагнул в пропасть, я не боюсь. Но – не вариант.

А что, если… Сначала я долго отбрасывал эту мысль. Но она возвращалась во всей своей жестокой красоте снова и снова.

Дано: чистилище с бессмертными душами, застрявшими между раем и адом. Иллюзия рутины жизни, иллюзия смертей и рождений. Будет ли грехом развеять одну из таких иллюзий? Проверить раз и навсегда прочность этой реальности. Я предполагаю, что, даже если я расстрелял бы из пулемёта случайного прохожего, он бы не умер. Не может же умереть уже умерший.

Но если я не прав, то я подарю случайной, невинно убиенной жертве билет в рай. А сам отправлюсь в ад. Не сразу, конечно, – сначала отмотаю срок за убийство в земной юдоли. Неплохой расклад получится для убитого. Готов ли я поставить на кон свою бессмертную душу ради незнакомца?

Было же что-то… Намёк, подсказка. «Нет больше той любви, как если кто душу свою положит за други своя». Друзья. Если я, чисто теоретически, попытался бы убить кого-то из них, то это было бы высшей формой любви. Естественно, никто из них не умрёт, раз мы уже в чистилище. Но даже если я ошибся – моя жертва получит рай в обмен на мою душу. Разве это не праведно? Разве не подвиг то, что я готов рискнуть своей душой?

На очередных посиделках мы играли в «Бэнг» – игру по типу «Мафии», но в антураже Дикого Запада. Мне досталась роль ренегата, который выигрывает, если погибают все остальные. Поэтому я осторожно поддерживал любые подозрения за столом, а сам внимательно изучал лица друзей.

Данила сразу отпадал. Он мне совсем не нравился – так и убийство незнакомца казалось более привлекательной альтернативой.

Гуля, наверное, тоже. Мы давно общались, но она, в первую очередь, была подругой Фимы. И то, как она порой закатывает глаза на мои реплики, меня давно выбешивало.

Даша? Честно говоря, я иногда вообще сомневался, что она считает нас за друзей. Скрытная, молчаливая, своими новостями поделится раз в пятилетку.

За Родиона, конечно, я бы рискнул душой. Мой верный друг с первого курса универа. Увы, сейчас Родион серьёзно занялся спортом, и мой план мог провалиться чисто по физическим причинам. Да и люблю ли я его впрямь так, чтобы решиться перейти черту?

– Бэнг! – улыбнулась Фима. – Илья, ты убит.

И тут я понял, кому достанется рай.

***

Несколько дней я сживался с планом, прикидывая, когда наступит нужный момент.

– Ну что ты так смотришь? – смеялась Фима, пока я ходил за ней хвостиком, представляя в своей голове сцену решения загадки.

Я перечитал ту часть Библии, где Авраам готовится принести в жертву сына. Как тяжело осознавать, что решение божественных загадок требует от нас таких испытаний! Да, я знаю, что Фима не погибнет, но всё равно как страшно! Сразу в голову лезут невыносимые картинки: нож, кровь, ужасные раны на беззащитном теле, преступника выводят в наручниках на суд, криминальная хроника в телевизоре. Я несколько раз плакал в ванной, когда Фима не видела, гладил её тюбики с кремами, полотенце – атрибуты телесности, которыми чистилище пыталось обмануть меня, предотвратить мою попытку разорвать круг.

Настал вечер воскресенья. Фима, как всегда, подробно пересказывала мне свои планы на новую неделю, где в разных комбинациях повторялось одно и то же: работа, необходимые покупки, встреча с друзьями. Я смотрел, как двигаются её губы, как живо меняется лицо, и любил её больше всего на свете. В глазах у меня стояли слёзы.

– Ты какой-то странный. Ты не заболеваешь? – спросила Фима.

– Нет, задумался о грустном. Ты иди в кровать, я скоро приду.

– Ну ла-а-адно, – протянула Фима. – Я пока полежу, почитаю, может.

Я вышел на кухню. Взял с подставки шеф-нож, который я заточил заранее до звенящей остроты. Из спальни послышалась музыка. Фима залипла в телефоне вместо чтения.

Я зашёл в спальню. Фима лежала в ночном платье поверх одеяла. Голые ноги манили бросить затею, остаться в иллюзии – погладить их и ощутить тёплую телесность Фимы. Фима смотрела в экран, пролистывая ролики большим пальцем.

Что должно случиться? Когда это закончится? Может, я должен замахнуться? Я поднял нож. Во дворе заорала сигнализация чьей-то машины, и тут Фима отложила телефон.

В её глазах мелькнуло непонимание, рот распахнулся. Я ударил один раз, вполсилы, в область сердца. Фима вскрикнула. Я запаниковал и опустил нож ещё раз, уже со всей мочи. Остриё пронзило Фиме шею, она захрипела, и на меня брызнула её кровь, слишком настоящая, слишком ощутимая, чтобы можно было отрицать её реальность.

– Фима, Фимочка! – прошептал я, но нож торчал в горле у Фимы. Её глаза блуждали по мне, не узнавая, а кровь лилась на одеяло, мои руки и белую ночнушку.

Фима умирала. Смерть пришла за ней, и я смотрел смерти прямо в глаза. Я ошибся.

Чёрт, чёрт, чёрт! Вся непрочность мира вдруг снова обрела плотность и со всей силы приложила меня лицом о стену. На кровати лежала убитая Фима. Мои руки были в её крови. Я подарил ей рай.

Был ли смысл жить дальше? Можно отправиться за нею следом, но я вряд ли найду её за границей смерти. Меня ждёт только ад. Стоит ли торопиться в пекло? Не думаю.

Я раскаиваюсь! Бывало же так, что преступник раскаивался и был спасён? Но мысль о вознаграждении за раскаяние была слишком навязчива – я понимал, что таким раскаянием царства небесного не купишь.

Остаётся только жить. Жить! В мире, где наши поступки определяют посмертную награду, я ещё могу сделать что-то хорошее. Вот только Фиму уже не вернуть. Дрожа, я поплёлся в ванную и начал отмывать кровь с рук и лица.

Я не думал, что выйдет так. Я думал, что в последний момент я увижу ангела. Или услышу голос, который меня остановит. Или нож пройдёт сквозь Фиму, не оставив ран, и тогда я брошусь перед ней на колени, и мы вместе попадём в рай. Но оказалось, что я просто псих, который ни с того ни с сего убил свою любимую девушку. Меня будут судить и отправят в тюрьму на кучу лет.

А что, если… Дано: убитая девушка, которая нигде не работает и связывается с друзьями и родными раз в неделю, а то и реже. Если я решу уехать за границу, то успею улететь из страны прежде, чем тело обнаружат. А там можно что-то придумать: сменить внешность, раздобыть поддельный паспорт. Языки я знаю, накопления у меня имеются. И тогда я точно ещё успею раскаяться по-настоящему, сделать что-то хорошее, чтобы исправить свою ошибку. Так я и поступлю. От моего прозябания в тюрьме никому в этом мире лучше не станет.

Я умыл лицо и посмотрел на себя в зеркало. Так и не скажешь, что десять минут назад я убил человека. Нужно собрать сумку и купить билет на завтрашнее утро. Грузия? Или выбраться куда-то подальше – в Израиль, например?

И тут на кухне зашумела вода. Застыв в холодном и липком страхе, я попытался убедить себя, что это шумит сток у соседей, но скоро звук утих. Трясясь всем телом, я резко открыл дверь ванной и повернул на кухню.

На кухне сидела и курила в форточку Фима.

Её ночнушка всё ещё была в кровавых пятнах, но ран на шее и на груди не было. Чистый нож валялся в мойке.

– Дурак ты, Илья, – грустно сказала Фима. – Какой же ты дурак…

Стук моих зубов мешал сосредоточиться.

– Я же за тебя поручилась. Все твои качества – упёртость, пытливость, нетерпеливость – расписала в положительном свете. А ты себя так подвёл… – Фима стряхнула пепел и жалостливо посмотрела на меня. Видок у меня был, верно, неважный. Она продолжила: – Поздравляю. Загадку ты решил. Только вряд ли с положительным исходом. Ты мог бы стать врачом и спасти чью-то жизнь. Мог бы написать книгу о том, что ты открыл. Но нет. Тебе хотелось самого быстрого пути.

Стены кухни поплыли у меня перед глазами. Я чувствовал пол под ногами, но всё остальное растворялось в белом. Окно парадоксальным образом продолжало висеть в пустоте, уже ни к чему не крепясь.

– … рассуждения про «други своя» – та ещё казуистика, но вся эта история с испытанием Авраама смутила немало людей. Как ты мог ударить? Даже сигнализация тебе кричала: брось нож, остановись – тогда бы всё и решилось. – По щекам у Фимы текли слёзы. – И даже когда ты меня убил, я всё надеялась, что ты поймёшь. Илья… Илья, ну ты хоть бы слезинку проронил, поплакал бы надо мной. А ты… Грузия, Израиль…

Я наконец смог выдавить из себя что-то, но меня хватило лишь на два слова:

– Кто ты?

Фима усмехнулась сквозь слёзы:

– Всё понял, а этого додумать не смог? Я твой ангел. Ангел-хранитель.

Мы стояли посреди ничего, где были лишь я, Фима, нелепо висящее в воздухе окно и свет, исходящий из Фимы.

Я услышал шорох за спиной и обернулся. На границе тьмы и света обозначились фигуры двоих красномордых полицейских. Это за мной.

Фима затушила сигарету.

– Да… Но теперь я уже никак не смогу тебе помочь.

Свет потух, и в тот же момент я почувствовал, как две железные лапы упали мне на плечи.

– Фима!

Но Фимы уже не было. Только сигаретный дым вился тонкой струйкой, утекая в приоткрытое окно.

Дичь

Солнце зависло над полуостровом, как глаз пропойцы. От материка его отделял горный хребет, а сам полуостров, поросший редкими перелесками, лениво обступало серое холодное море. Между вершинами виднелись заслоны с колючей проволокой. На западном краю от небольшого строения поднимался чёрный дым и низко стелился над морем.

Море выбрасывало на грязный пляж мусор больших городов. Тут валялись пластиковые бутылки, разноцветные пакеты, похожие на дохлых медуз, джинсовые лохмотья из массмаркета, навсегда умолкшие телефоны с разбегавшимися по стеклу трещинами. Тем страннее было наблюдать спешащий к причалу туристический паром. Его зев был битком набит людьми.

Паром причалил к берегу и кинул свой широкий язык – сходни на берег. Недружной толпой люди начали выбираться наружу, но как-то неуверенно, медленно. Передние ряды притормаживали, шли, еле ковыляя, как больные, но никто не поторапливал их, разве что порой за криками чаек слышались тяжкие вздохи. Паром выгрузил всех пассажиров, сдал задом и поплыл обратно пустой.

Люди бродили по берегу, держась подальше от воды, как бешеные собаки. Сталкиваясь друг с другом, они поворачивали в новом направлении и натыкались на нового соседа. Больше повезло тем, кто пошёл по пляжу дальше. Три-четыре одинокие фигурки откололись от массы и двигались поодиночке вглубь полуострова. Те, кто оказывался с краю толпы, время от времени тоже, будто по наитию, откалывались от толпы и начинали свой путь в сторону перелеска.

Мужчина в грязных оранжевых кроссовках и жёлтой майке, одетый не по погоде, первым добрался до деревьев и хилого кустарника на границе пляжа. Не обращая внимания на ветки, хлещущие по лицу, он сделал ещё пару шагов, и тут из-за дерева показалась женщина в камуфляжной ветровке и с истрёпанной медицинской маской на лице. Мужчина уставился на неё. В его тусклых глазах блеснуло чувство, похожее на радость.

«Зомби!» – вскрикнула женщина, предупреждая кого-то невидимого, и бросилась наутёк. Мужчина дёрнулся, как животное, почуявшее добычу, и с гортанным криком бросился за ней. Другие одиночки должны были услышать его зов. Охота началась.

Мужчину изнутри жёг бег, каждая мышца вдруг ожила, серая кожа налилась кровью, сделав его чуть более похожим на человека, за которым он гнался. Оранжевые кроссовки мягко пружинили от земли – хоть рекламу снимай. Женщина, не тратя силы на крики, вихляла и прыгала через рытвины, но не могла оторваться от преследователя.

Зашумели кусты – в погоню вмешалась ещё одна охотница. Босые ноги натыкались на камни, но она не чувствовала боли. Её лицо – которое вряд ли заденешь взглядом в толпе, лицо кассирши из ночного магазина, лицо сонной смотрительницы элеватора – сияло от радости погони. Сейчас в неё можно было бы влюбиться, не будь она мертва.

С двух сторон они гнались, словно охватывая жертву клещами, как волк и волчица в стае. Ещё один крик – ещё двое, нет, трое охотников взяли след. Женщина в камуфляжной ветровке уже еле выдерживала темп.

Жертва выскочила к строению, из которого валил дым. В бетонной стене не было ни проходов, ни окон, и женщина в отчаянии забарабанила по ней рукой. Стая смыкала кольцо. Без шансов.

Женщина в камуфляжной ветровке повернулась лицом к погоне. От бега маска сбилась под подбородок. На её лице не было страха – только спокойствие и брезгливость.

«Загружай!» – крикнула она куда-то в воздух.

В двух прыжках от жертвы лидер погони, мужчина в оранжевых кроссовках, потерял равновесие. Земля ушла у него из-под ног. Вся стая со стоном провалилась вслед за ним. Женщина в камуфляжной ветровке убедилась, что все зомби попали в подземный коллектор, поправила медицинскую маску, и снова пошла в сторону пляжа.

***

Зомби бессмысленно сгрудились в тёмном помещении. Здесь были не только пятеро провалившихся сейчас – в темноте мелькали ещё туловища, но сосчитать их было невозможно. Пахло застарелой мочой, гниющим мясом, но сильнее всего – гарью. Пол здесь был с наклоном, и он подталкивал толпу в сужающийся коридор под зданием.

Над густой массой тел поднимался разноголосый стон. Так кричат в кошмаре, от которого не могут проснуться. По «крику зомби» врачи быстро научились распознавать инфекцию, требующую немедленной изоляции больного – до наступления фазы амока. Объединив усилия, человечество достаточно быстро справилось с угрозой. Да, первые проявления амока выглядели жутко, будто и впрямь наступил зомби-апокалипсис. Но это была не первая пандемия за XXI век, так что люди быстро усвоили новые правила и получили гигиенические паспорта.

Учитывая огромную общественную опасность, никто особо не церемонился с группами, подверженными риску заражения. Бездомные, бродячие путешественники, жители глухих деревень, антиваксеры с очередными теориями заговора… Конечно, физически их никто не уничтожал – разве что в некоторых недемократических странах и в демократических только по итогам национального референдума. Изучали, пытались помочь, но если вирус попадал в организм, то необратимо менял нервные структуры, и тут уже даже международное гуманитарное право признало, что человек в фазе амока считается мёртвым. Общественно опасным мёртвым. В обыденной речи – зомби.

Но одна деталь всё же ускользнула от внимания учёных. Некому было им подсказать из-за черты, отделявшей зомби от человека. «Стайное мышление» в амоке, видимо, определялось какими-то феромонами. Иначе невозможно объяснить способность к разумному общению без слов между зомби, которое, к сожалению, на самоконтроль, двигательные рефлексы и агрессию никак не влияло.

Мужчина в оранжевых кроссовках глухо и бессмысленно мычал. Но другие зомби слышали: «Что это за фигня? Какого чёрта они нас сюда свозят вместо того, чтобы помочь?»

Сочувствующий тёплый женский голос ответил: «Изолируют от остальных, чтобы мы не навредили им и себе. Потерпим. Наверное, всё образуется». Босоногая зомби-кассирша качнулась к мужчине на неровном полу, будто подбадривая.

«Чёрта с два я теперь поверю, что они нас спасают! Я так боялся, что убью эту девку в камуфляже – а теперь думаю: и поделом бы ей было!»

Зомби-старуха в платье с крупными багровыми цветками и в платке на застёжках зашикала: «Молодой человек, ну не буяньте! Всем сейчас тяжело. Им виднее. Мне в Ватсаппе, до того, как я заболела, подруга писала, что из простой соды на Урале уже сделали вакцину!»

«Ага. Из соды. У меня был гигиенический паспорт. Делал укол зарубежной вакциной».

Зомби неодобрительно загудели. Старуха кинула: «Вот вы и заболели. Потому что зарубежная – шмурдяк. Они ей специально колют, чтобы нас заражать!»

Под страдальческий гул зомби мало-помалу двигались к узкому проходу. В спор вступил высоченный цыган с чёрными усами на бескровном, землистом лице: «А наша будет не шмурдяк? Вы чего такие наивные? Какую вы вакцину ждёте? Нам она уже точняк не пригодится».

«Вас не спрашивали!»

«Вы чего людей пугаете?»

«Зачем нас везли тогда сюда?»

Если бы цыган мог бы хмыкнуть, он бы хмыкнул. Затем сказал:

«Вы дым видели?»

Зомби стонали, но не отвечали на вопрос. Мужик в оранжевых кроссовках откликнулся:

«Я заметил. Думаешь…»

«Ага, именно это и думаю!»

Старуха скрипнула с истерическими нотками:

«Да чего вы тут загадками разговариваете?»

«Убьют нас, бабуль. Трупы сожгут – и дело с концом. Я уже и камеру вижу. Хочешь – не хочешь, ноги меня сейчас туда первым внесут».

«Аааааа!»

Закричали-загомонили все, нельзя было расслышать даже себя. Но со стороны скопление ходячих мертвецов всё так же уныло мычало, двигаясь в сторону душегубки.

«Фашисты! – плакала женщина-кассирша. – Как в концлагерь нас свезли!»

Мужчина в оранжевых кроссовках, наоборот, казалось, успокоился.

«Господи, я думал, что мы просто по острову блуждать будем, пока сами от голода не подохнем. Так даже лучше!»

«Чего лучше? Больно-то как, должно быть!»

Цыган, видимо, почувствовал себя виноватым в том, что посеял панику, и бросился утешать:

«Да я не знаю! Я брякнул, не подумав. Может, там газ усыпляющий пускают. И мы как будто заснём все. Больно нам не будут делать – что они, изверги, что ли?»

Мужчина в оранжевых кроссовках мрачно оппонировал:

«Изверги не изверги, но мы для них давно уже не люди. Одна радость – кончится это всё».

Старуха, голосившая, как и все, суетливо кинулась уточнять:

«Мальчики, вы там поближе стоите, посмотрите! Раздевать-то нас не будут? Или, может, там проходы разные для мужчин, для женщин?»

«Да кому наши тряпки нужны! Нет, комната одна. Вот уже вхожу в неё».

Паника то разгоралась, то утихала. Ловушка сверху падала ещё несколько раз, и в разговор вступали новые голоса.

«Весь путь человечества кричит о том, что это невозможно! Антигуманно!»

«Если бы я мог, я бы передал весточку знакомому журналисту из английской газеты! Они бы точно разоблачили этот ужас!»

«Товарищи, да с чего вы решили, что это правда? Поверили какому-то… проходимцу!»

Те, кто начинал разговор, уже зашли в комнату или были близки к этому.

Мужчина в оранжевых кроссовках обратился к женщине с лицом кассирши:

«Знаете, когда вы бежали, вы были такая красивая!»

Женщина смущённо откликнулась:

«Ой, спасибо! Не часто такие комплименты слышу. Я так боюсь, что будет очень больно!»

«Не переживайте, я думаю, больно не будет!»

Автоматически поднялась невидимая прежде дверь, отсекавшая коллектор от камеры. Пара десятков зомби плотно набилась в комнате. С потолков спустились металлические сопла, изучающе повисели над собравшимися и начали распылять едкий газ.

«Ну вот, газом всё же, не так стра…»

Чиркнул инжектор, как спичкой поджигая аэрозоль, и комната заполыхала.

«Аааааааааа!..»

Он обманул. Было очень больно. Больно, когда вспыхнули, как сухое сено, волосы. Когда все клеточки кожи послали сигналы в мозг. Когда обуглились руки и ноги. Когда подключились ещё не сгоревшие нервы под одеждой. Когда тело надломилось и упало, и мозг наконец тоже вспыхнул, разрушая боль, слух, последние мысли.

Через час заработала подача воды, и пепел был смыт в канавки для отвода отходов по краям комнаты. Потом появился сотрудник в полном защитном костюме и ещё раз прошёлся с воздуходувкой по канавкам, чтобы ничего не мешало течь густой смеси золы и пепла по трубам.

Трубы сбрасывали смесь в большие резервуары с мешалкой, из других каналов туда подавались другие жидкие компоненты. Дальше на конвейере получившуюся смесь розового цвета разливали по изящным стеклянным флакончикам, и машина навинчивала колпачки и клеила этикетки.

На этикетках было написано: «Омолаживающее средство “Нуппеппо”. Японское оборудование. Премиальные, экологически чистые, отечественные компоненты».

Игорёша

Алина вскрикнула, когда в молоко вдруг брызнуло красным, а Розочка дёрнула белой шеей куда-то вбок и жалобно мекнула. Алина быстро зачерпнула рукой кровавый ураганчик, выплеснула его из ведра на землю и успокоила козу. В голове застучали беспокойные молоточки. Алина грузно поднялась, рукой подпирая тяжёлый живот, в другую взяла ведро и пошла в дом.

– Пётр, у козы кровь в молоке, – сказала она с порога.

Муж, чинивший инструмент, свёл брови и, не удивившись, откликнулся:

– Наверное, козлёнок на выпасе зашиб. Я его завтра первым делом свезу, хорош уже держать.

Алина боялась чёрных кошек, дурного глаза и просыпанной соли. Пётр же всегда смотрел на вещи практично. Муж был человеком, что называется, рукастым и, хотя после второй чеченской имел инвалидность и получал выплаты, никогда без дела не сидел. Он занимался починкой инвентаря, делал срубы для бань и беседок на продажу, иногда шабашил на стройках по знакомым в городе.

Сироту Алинушку за одинокого и угрюмого Петра сватали всем селом – не зря же обещала покойная бабка до смерти подыскать ей лучшего жениха. Пётр не пил, не буянил, держал хозяйство, молодую жену не обижал, только иногда диким, придушенным голосом кричал во сне, но и к этому она привыкла. Раньше Алину жалобными охами посреди ночи поднимала бабка, а теперь ей изредка приходилось осторожно гладить по седеющим вискам мужа, чтобы того отпустили ночные кошмары.

Но Алина боялась его, сама не зная почему. Она робела от самых простых слов, никогда не перечила, старалась уходить в хозяйство и домашние заботы. Лишь один раз она расплакалась перед Петром – когда он утопил котят рыжей Мурки, которую Алина забрала с собой из бабкиной избы. Он сделал это прямо дома, в хозяйственном ведре, даже не задумавшись, как это воспримет Алина. Ведро после того дня они выкинули.

– Завтра свезу, – повторил Пётр, гася свет и ложась с нею под одеяло.

В соседней комнате пищали новые котята, и Мурка вылизывала их шершавым языком. В этот раз Пётр чего-то ждал – видимо, не хотел волновать беременную жену.

***

Он уехал затемно, ещё до утренней дойки. Алина вышла на двор. Не было слышно писка котят, не барагозил глупый кудрявый козлёнок. Ноябрьский короткий день веял тревогами, как будто на место знакомых людей и вещей вдруг встали до последней чёрточки на них похожие, но насмешливые и злые двойники.

Беспечная Мурка полезла было к ней на колени, но Алина спихнула её с лавки. Алина подумала о сыне и погладила рукой живот.

Ещё до того, как рассеянная узистка буркнула «Мальчик, кажись», Алина знала, что первым у неё будет сын. «Как назовём?» – робко спросила она у Петра. «Игорем, как моего отца», – не задумываясь, ответил Пётр.

Алина не стала перечить. Ей было без разницы, как называть ребёнка, главное – чтобы был ладным и здоровым. В серых однообразных днях её молодости зажёгся лучик осмысленности и радости – будущий ребёнок, который мог бы быть похожим на одну из тех прекрасных и недоступных кукол с витрин её детства.

– Игорёк мой, Игорёша, – пришёптывала Алина, гладя белой рукой живот.

Вечером Пётр вернулся. Алина услышала гул машины и топот обиваемых от грязи сапог, мягко чавкнула дверца морозильника. Муж кивнул ей, когда она вышла из комнаты.

– Если хочешь помочь, принеси ещё два лёгких пакета из багажника

– Куда котята делись? – осторожно спросила она.

Пётр махнул головой, загружая мясо в холодильник.

– Там, в райцентре друг обещал пристроить.

Алина пошла к машине за оставшимися пакетами. Проходя мимо козлятника, боковым зрением заметила то, что неуловимо заботило её сегодня. Садовый инвентарь у стены стоял в немного изменённом порядке.

В багажнике лежала лопата со свежими комьями земли, и тревожная догадка кольнула сердце Алины.

Когда в постели Пётр дотронулся жёсткой рукой до её живота, Алина сжалась. Её не покидал забравшийся в голову чудной страх: будто никогда не бивший её Пётр примечает место для удара в живот, мощного и резкого, чтобы сын точно не выжил.

Позже в ту ночь начался ливень, который, то разгораясь, то утихая, не прекратился ни завтра, ни на следующий день.

***

Через два дня во время вечерней дойки у Алины вдруг потянуло в животе и будто бы несколько раз настойчиво толкнуло, отдав в спину. Сначала она перепугалась. Потом успокоила себя: переела жареной козлятины. До родов ещё по всем срокам далеко: целых два месяца. Она додоила Розочку, занесла ведро в сенцы и, чавкая под проливным дождём чёрными, блестящими, невыносимо пахнущими резиной сапогами, дошла до туалета.

Теснота деревянного строения обложила Алину со всех сторон. Запах нечистот и душная темнота, норовившая сожрать ненадёжный свет фонаря, заставили Арину пошатнуться при выходе, но она взяла себя в руки, тем более что ей вроде бы действительно стало полегче.

Алина занесла молоко. Перелила его в банку и поставила в холодильник. Негромко нёс глупости телевизор в комнате, Пётр дремал на диване. Алина дошла до кровати. Не раздеваясь, прилегла. Боль вернулась и снова закрутила её в своём водовороте. Так живот у неё не болел ещё никогда.

Минут через пять Алина жалобно окликнула мужа:

– Пётр… Пётр, я, кажется, рожаю…

Пётр осоловело глянул на неё, и тут же вернулся в реальность.

– Как рожаешь? Мы же через месяц только хотели тебя у тётки в городе пристроить?

Алина вновь тихо и виновато повторила:

– Мне кажется, я сейчас рожаю.

Всегда до последней чёрточки собранное лицо Петра на секунду сбило строй.

– От дождя дорогу развезло… На трассу не попасть.

Алина чувствовала неловкость за то, что так неуместно и невовремя затревожилась, и замолчала, глядя на мужа подрагивающими от боли карими глазами.

Пётр глухо произнёс:

– Если рожаешь – нужно выбираться. Скорая сюда не доедет, да и вызвать мы её не сможем. Собирайся.

***

Дорога пожирала машину, увязавшую в чёрных волнах. Ливень отсекал все звуки, запахи и тени. Пётр то суетился снаружи, копал, подкладывал доски, то резко брался за руль и газовал, рывками продираясь через грязевой плен. Алине казалось, что везёт её сам дьявол: чёрный, горячий, мокрый. Уже было не до стыда – от боли и страха она кричала так, что не слышала рокота мотора и шума ливня.

Временами Алина будто проваливалась в сон. Вот она уже в роддоме, суетятся доктора, становится больно-больно, затем боль отходит и ей показывают красивого мальчишечку. «А говорят, страшненькими рождаются», – дивится Алина. Мальчишечка подтягивает взрослое лицо, хитро кривится, будто замыслив шалость, и вдруг как-то изворачивается, срывается с рук и колет её острыми длинными рожками прямо в живот.

– А-а-а-а-а!

Спустя два часа машина вышла на щебневую дорогу. Глушь закончилась – впереди влажно мерцали огнями деревенские дома.

– От Настасьи позвоним! – коротко отрезал муж, не глядя на вздрагивающую в схватках Алину.

Алине было страшно, непонятно и обидно: отчего заранее любимый ею сын решил родиться раньше срока, да ещё и с такою болью?

Дом Настасьи Филипповны уютно сжался под ливнем, отсвечивая витражами цветастых занавесок. Забрехал, но не вылез под дождь из будки чёрный Бобик. На настойчивый стук Петра вышла сама хозяйка.

Настасья Филипповна целую жизнь отработала в сельском ФАПе, а когда тот оптимизировали, стала активной пенсионеркой. Благодаря её жалобам у неё появился и телефон, и интернет, и даже асфальтовую дорогу повели прямо так, как было удобно Настасье Филипповне, – не слишком близко, но и не слишком далеко от въезда в её двор.

Настасья Филипповна вышла вся при параде – в багровом шарфе и чёрном шерстяном платье, будто ждала поздних гостей. Даже седые волосы стояли жёсткою замёрзшей волной, как у строгого школьного завуча.

– Ну? – без приветствий требовательно спросила она.

– Алинка рожает, позвони, Настасья Филипна, в город – выдержав её взгляд ответил Пётр.

– Рожа-ает? А родилки у вас уже выросли, я смотрю? – загуляли бесята в глазах Настасьи. – Ща посмотрю, куда ей там рожать, ещё не срок.

Пётр верил Алине, но правда Настасьи Филипповны была соблазнительней и легче, и он сдался:

– Не знаю, ей кажется чёт, она в машине вон.

Будто услышав Петра, Алина подала долгий, протяжный стон. Бобик забесился и загавкал, звякая цепью.

Настасья Филипповна неспешно надела полуботы и царственно поплыла к машине.

– Ну чего тут, родилица? – Настасья открыла дверь, встретила взгляд Алины и резанула её стыдом, опытным движением задрав намокший подол.

– Етить твою мать! – выдохнула Настасья. – Уже дитя на полпути, вы какого хрена так долго ждали?

Пётр хотел отвоевать своё «кажется» назад, но было уже поздно цепляться к словам.

***

Алина рожала у Настасьи. Она продолжала мучиться, но внутренне уже поверила в то, что куклы, город, доктора – это всё далеко и невзаправду. А взаправду – избушка, жаркая печь, сушёные травы по углам, пар от кастрюли, которую повитуха зачем-то заставила мужа кинуть на огонь, приказы и матершина, похожая на заклинания. На печке вздымался и щерил пасть огненный зверь, евший досыта её стыд и страх, растущий с каждым взглядом, который бросала на него Алина.

Алина вспомнила, как бабушка, когда была ещё ходячей, раз отвезла её в райцентр на кружок спортивной гимнастики. Непонятно, на какой успех рассчитывала бабка и что знала вообще о гимнастике, – скорее повезла, просто чтобы доказать, что может позаботиться об Алинушке, в секцию, например, свозить.

В спортзале местной школы физрук проводил допфизнагрузку для всех желающих детей за скромную прибавку к зарплате. На первом и последнем для Алины занятии он построил чумазую, в царапинах и цыпках армию и начал проводить разминку. Когда размялись, физрук поручил делать выпрыгивания из приседа, но тут на Алинину беду его позвала чья-то мама или учительница.

– Контролируй! – кинул физрук крайнему в ряду, взрослому на вид парню.

Детина был не злобным по натуре, но чересчур исполнительным от небольшого ума. Он заставил их прыгать до изнеможения. Подходил к каждому, кто уже сдавался и падал на пол, требуя прыгать, и прыгать, и прыгать. У Алины текли слёзы и отваливались ноги, вокруг стояли стоны и тяжёлые вздохи. Детина орал и шлёпал плачущих малышей, а за дверью хохотал и увлечённо что-то рассказывал забывший своих солдат на поле боя физрук.

– Твою матушку, девочка, слушай, о чём ты там размечталась? – Алине по щеке прилетел смачный шлепок от Настасьи. – Дышим, как я сказала, а не как кобель на собачьей свадьбе.

Алина утекала вместе со слезами, Алины уже не было – и вместо «А-а-а-а!» вставало скуление, мольба о жалости:

– Иииии… Игорёша мой! Иии, не болиии!

И вдруг всё кончилось. Там, внизу, болело, но больше не рвалось. Лишь хлюпало, будто Алина лежала на разлитой тёплой мясной подливе. «Всё, можно теперь домой!» – с надеждой подумалось Алине, но разум вернулся и требовательно спросил:

– А где ребёнок? – спросила Алина.

Настасья Филипповна не ответила. Только сейчас Алина заметила, что она не оббивает натрудившиеся ладони друг об друга, а шлёпает что-то красное и скрюченное, лежащее между ними. С каким-то прихрюкиванием нечто приоткрыло щёлку рта и, как в телевизоре, с приглушённым звуком, закричало: «Ииии!»

– Бери своего Игорёшу. Все уши мне просвистела им, пока рожала, – беззлобно выложила ей на грудь ребёнка Настасья.

Алине казалось, что на груди у неё лежит слепой котёнок, и лишь усилием ума она возвращала ребёнку человекоподобие: вот ручка, вот бусинки глаз под опухшими веками, вот жадный рот с острыми дёснами, заходящийся в крике. Он еле-еле жамкал грудь – больше кричал, чем ел.

– Игорёша… – удивлённо прошептала Алина.

– Слабенький он совсем, ты погоди привязываться – строго произнесла Настасья. – Давай его мне и иди спать, я тебе в спальне постелила.

Помогая дойти до двери то и дело оборачивающейся на младенца Алине, Настасья Филипповна решила шепнуть что-нибудь подбадривающее:

– Если выкарабкается, у таких обычно дэ-цэ-пэшечка бывает, но тебе даже лучше: сейчас на выплаты за дурачков можно ещё двух здоровых на ноги поднять, а ты молодая ещё.

***

Алина спала неспокойно. Ей чудился разговор Петра с Настасьей Филипповной, шум машины, хождение ещё каких-то людей. Порой хотелось встать и идти к ребёнку, но она не слышала его криков, а тело подводило, и Алина вновь проваливалась в сон. Когда она наконец поднялась, ей показалось, что она вернулась в тот же вечер и день, лишь живот, как опустевший сосуд, напоминал о случившемся.

Рыжий хозяйский кот, огромный, больше её простушки Мурки раза в два и как будто землянистее и мрачнее цветом, смежив веки, подозрительно глядел на постоялицу. Алина захотела дойти до ванной комнаты, чувствуя нечистоту и болезненно стягивавшую тело сухость.

Она прошла на кухню – в бывшую часть той кошмарной ночи, где по-прежнему пахло сухими травами, стыла печь и играла бликами от лампы дверь с тёмным стеклом.

За дверью, ведущей в сенцы, горел свет, и сидели двое. Короткими тихими перестуками звучал голос мужа. Буднично засмеялась чему-то Настасья Филипповна. Алина застыла в нерешительности. Голоса услышали её шаги, заметили её силуэт и затихли. Через десять секунд, прозвучавшие в голове Алины как тревожный бой курантов в новогоднюю ночь, дверь открылась – и на пороге встал Пётр.

Предчувствуя ответ, Алина посмотрела на Петра. Она всё ещё боялась его, но любовь к сыну делала её сильнее и настойчивей.

– Где мой сын? – спросила Алина.

Время стало вязким, словно кисель, Пётр по-дурацки повёл головой вбок, и из его рта на пол начали неумолимо падать слова:

– Мы повезли его в райцентр, но он не выжил, задохнулся. Настасья Филипповна говорит, что роды на таком сроке – это, считай, выкидыш. Я всё сам сделаю, тебе не надо никуда ездить, отдыха… а-ай!

Он не ожидал рывка. Алина бросилась на него и вцепилась ногтями в щёки. Она хотела сорвать личину со злодея.

– Ты его закопал! Ты испугался его, и ты его закопал! – вопила Алина.

На крик вышла Настасья Филипповна. Алина заметила жирный блеск губ и необычно крепкие для пенсионерки зубы, и новая догадка кольнула её сердце.

– Или это ты его съела? Ведьма, съела моего сыночка! – успела прохрипеть Алина прежде, чем её зажали железные руки мужа, оставляя бессильно выть в этом плену.

***

Придя в себя и проплакавшись, Алина пошла в душ. Сквозь плеск воды вновь слышны были перестуки голосов, и смешки Настасьи убедили её в том, что она теперь одна, а они – заодно. Потом Алина сидела, оцепеневшая, принимая в себя плевки угловатых утешений Петра и поток историй о других неудачных родах от Настасьи. Выпила несколько кружек чая, странно наслаждаясь обжигающим рот и пальцы напитком, и закрыла глаза. Она чётко осознавала себя и спать совсем не хотела, но не стала спорить, когда хозяйка заторопила мужа:

– Снова спит. Ну ладно, иди укладывай, утешь там, как сумеешь, только смотри без этого, а то мужики утешают только так, безголовые.

Она не спала, когда прошла снова в спальню, ведомая мужем. Она втянулась в игру и, когда легла на кровать, даже задышала ровней и спокойней, будто забывшись сном. Она умела выжидать. Она ждала и слушала, как разгладилось дыхание Петра, как улёгся на печке кот, как Настасья Филипповна, звякнув графином, приняла на грудь, дошла до печи и тоже легла. Всё покрывалось тьмой и сном, только Алина бодрствовала – неуязвимая, недвижимая, всеслышащая.

Сонное мурчание кота. Охи Настасьи во сне. Хруст камней под шинами поздней машины. Стон Петра. Росчерк ветки по оконному стеклу. Струя дождавшегося свободы пса у заборного столба. Взвизг девки на краю посёлка. Шорох крысы на чердаке. Слабый писк. Писк. Писк. Всхлип. Тихий, как через вату, крик. Крик сына.

Алина осторожно, но уверенно встала. Убийцы спали, думая, что она поверила им. Сын не подвёл её, он вернулся к ней – нужно было только ему помочь. Тихо, крадучись, Алина пошагала через избу. Если бы кот-сторож шевельнулся и выдал её, она бы не задумываясь задушила его, но он тоже спал, проникнувшись ночным спокойствием нечисти.

– Ииии-го… Иии-го… – послышалось ей из сенцев.

«Маленький мой, запомнил своё имя», – с умилением подумала Алина, медленно приоткрывая непокорную скрипучую дверь.

Тёмное стекло задребезжало, пытаясь предупредить ведьму, но было уже поздно. Алина шагнула в сенцы. В широкое окно в половину стены ярко светила луна. На полу лежала белая простынка, а на ней – тельце, от которого исходил одной ей слышный звук.

– Ииии…

– Бедненький мой, чумазенький… – Алина сделала шаг к нему, желая взять на ручки, утешить.

Игорёша был покрыт грязью, его дорожка от двери на простынку оставила чёрные следы на полу. Скорчившись, стоя на четвереньках, он опирался на лоб и недоразвитые конечности. Маленькая спина тряслась в крике, пока кулачки дёргали и грязнили простыню. Алина протянула руку к своему младенчику.

Младенец оторвал лоб от пола и, задирая голову с опухшими веками вверх и назад, до зловещего хруста в шее, раскрыл забитый землёй провал рта. Алина почувствовала, как по ногам у неё снова течёт горячее. Мёртвый Игорёша открыл глаза и пронизывающе, осмысленно посмотрел на мать.

– Игоша-игоша, – прошептал сын, с всхлипом втянул воздух и затянул отчаянный протяжный вой.

– Он плачет! Плачет! – закричала Алина и, обернувшись, увидела за собой Петра и Настасью с мрачными, озабоченными лицами.

А чёрный младенец уже хохотал, с каждым словом разрастаясь и отплёвываясь красноватыми комьями земли на простынку:

– Иииии-гоша! Игоша!

Рассказы с чердака

Воспоминания о лете

На берегу реки сидела пара. На чистом жёлтом песке было постелено одеяло в серую клетку, на котором лежало скромное угощение: несколько варёных яиц, порезанный крупными кусками помидор, узбекская лепёшка, соль в спичечном коробке. Если это и было свиданием, то наверняка свиданием давно женатых людей, которые выбрались за город на выходные.

Женщина встала, сверкнув снежной белизной изящных ног в пейзаже лета, и попросила:

– Отвернись, пожалуйста, я надену купальник.

Мужчина откинулся назад и отвёл взгляд в сторону – на восходящее солнце и заросли рогоза, разбавлявшие безлюдный пляж.

– Ты будешь плавать?

– Я хотел сначала поговорить с тобой.

Мужчина повернулся на голос и увидел непокрытую грудь со сливочным ореолом. Женщина смущённо закрылась рукой, но не вскрикнула и не отвернулась. Мужчина горько усмехнулся и заточил взгляд в серую клетку покрывала. Женщина поправила купальник на груди, накинула лямки и снова села рядом.

– Ну давай поговорим.

– Я очень ждал твоего приезда.

– Ты же знаешь: сын женился, потом мама долго болела, другие дела.

– Но сейчас ты здесь. И если мы до сих пор не вместе, должно быть что-то ещё.

Он взглянул на неё пронзительно и строго, она встретила его взгляд. Вначале жёсткий и испытующий, из-под тёмных широких бровей, мучающий вопросами, взгляд задержался на коралле губ, споткнулся на нежной мочке уха с серебряной серёжкой-лодочкой и пропал, утонул в серых озёрах глаз. Он проиграл, они оба знали это, но победительница милосердно потупила взор и прошептала:

– Захар, зачем ты меня мучаешь? – Он криво улыбнулся и почесал рукою грудь в районе сердца. Там, где кожа не была скрыта под волосами, остались белёсые бороздки от ногтей. – Я хотела, чтобы мы провели этот вечер вместе, как раньше, а потом бы я тебе всё рассказала.

– А я не могу так, потому что с твоей тайной так, как раньше, уже не получится! – горько отозвался мужчина и снова отвёл взгляд.

Она взяла кусок помидора, сдобрила его солью, отломила лепёшку и прервалась на еду, растягивая неловкую паузу. Потом оббила руки о бёдра, словно готовясь прыгнуть в воду или настраиваясь на серьёзную работу, и он внутренне сжался, зная, что за этим последует приговор.

–Ты, наверное, уже понял, что я встретила другого мужчину. Я не хочу никак обидеть тебя или обесценить наше прошлое, но я не могу отказаться от всего, что было без тебя.

«Не надо отказываться! Просто выбери меня, останься со мной!» – закричало сердце, но мужчина хранил суровое молчание. Он вспомнил, как, играя с сыном на речке, мерял, сколько до дна, и, выпустив воздух из лёгких, оловянным солдатиком погружался в зелёную прохладную глубину. Её родное лицо сияло, как солнце, через тёмную толщу речной воды. Но на его беду солнце продолжало ронять слова.

– … да, очень хороший, твоему сыну, знаешь, какую свадьбу сыграл? Наших внуков никогда не делил на моих и своих. И я должна забыть его, отказаться?

Мужчина упавшим голосом произнёс:

– Прости меня, я понимаю тебя, я уже прекрасно понял. Я иногда забываю, что время идёт, а я ждал тебя… мне показалось, три года.

– Тридцать лет.

Он замолчал, поражённый этой цифрой. Сколько всего раньше могло произойти за тридцать лет! Они помолчали. Он потянулся за помидором, она взяла яйцо, их пальцы нечаянно встретились. Она специально продлила это касание, задержав руку, и даже будто погладила его тыльной стороной ладони. Утешительный приз?

– А он тоже здесь? Приехал с тобой? – сказал он, будто чахоточный тихо кашлянул в платок.

Женщина подняла голову и собрала волосы в пучок, смотря на тихую гладь реки.

– Мы приехали вместе, на нашей машине, так получилось.

– Ясно. И где же он?

– Он сейчас где-то ниже по течению, разговаривает со своей бывшей женой. Мы так договорились.

– А вдруг ты ему не нужна! Давай мы всё забудем и начнём сначала! – последний, отчаянный бросок.

– Пожалуйста, не говори так о моём муже! – отрезала она.

Захар запнулся, оцарапавшись о слово «муж». Женщина отвернулась и задумчиво поводила пальцем по повторяющемуся узору покрывала.

– Извини меня, пожалуйста. Конечно, он хороший человек. Каждый заслуживает такой жизни, которой хочет.

Она кивнула, дав знать, что извинения приняты, и оба помолчали. Захар встал и махнул рукой в сторону реки.

– Давай поплаваем.

– Хорошо.

Мужчине теперь не было нужды притворяться и прятать взгляды. Это был парад побеждённых, и его воспоминания и чувства маршировали, сбив строй, по чужому удивительному городу, который когда-то рискнули мысленно называть своим. Сейчас они шли, разинув рты, разбитые в пух и прах, любуясь царственной столицей, тонули в неге от одного взора на мраморную площадь спины, представляли вздохи и укромные поцелуи в переулках локтевых сгибов и меж грудей, украдкой впитывали истому храмовых маковок, чьё священное таинство охранял купальник. А вокруг прыскала со смеху толпа песчинок, водная гладь лоснилась ленивым снисхождением, улюлюкали лилии и грозно качался рогоз.

Захар плыл, то и дело сбиваясь с кроля на собачий плеск, чтобы случайно не обогнать, не упустить, удержать при себе её образ. Его спутница рассекала кромку воды надёжным брассом, высоко держа нежную шею и грудь. Они почти добрались до противоположного берега, утопавшего в зелени, и одновременно схватились за корягу – поваленное дерево, которое, как причал, давало пловцам опору для передышки.

– А помнишь, как мы с Павликом ездили на озеро? Помнишь то лето?

– Помню… – отозвалась она, поднимая поочерёдно к поверхности ноги и будто удивляясь изяществу и ловкости собственного тела.

– Это был первый год после того, как мы проводили папу. Приехали втроём в его старый дом на озере. В старице водилась куча рыбы, и мы всегда задавались вопросом: а рыбы-то хоть понимают, что они уже не в реке?

Она поводила по воде рукой.

– Мы с Павликом ходили с утра рыбалить, хутор стоял будто мёртвый: никто в то лето не приехал. А потом ты приносила нам завтрак: яйца, помидоры, хлеб, – и мы все вместе купались.

Она неясно улыбнулась и, высунув пальцы из воды, пошевелила ими, совсем как тогда.

– В первый день мы ещё не расставили кружки на щуку, но Павлик так хотел опробовать новую удочку, что пошёл один, как взрослый, ловить карасиков. Мы с тобой собирали малину в заросшем бурьяном саду, а когда он ушёл, то больше целовались и смеялись, набрали всего немножко. Потом ты ещё услышала шум ворот, поскорее оделась, вышла, как ни в чём не бывало и … Помнишь?

Она прыснула. Он улыбнулся и продолжил в шутку допытываться.

– Помнишь, что ему сказала?

– Наловил кощейчиков?

Оба громко рассмеялись. Сквозь смех она уморительно оправдывалась:

– Ну они и правда были маленькие… Тощие… В этом ведёрке… Похожи на кощейчиков!

– Павлик тогда весь вечер на тебя дулся. А потом пошло-поехало – мы так и ловили «кощейчиков».

Она раскраснелась от смеха. Он любовно посмотрел на неё, дал смеху раствориться в высоком небе, в плеске воды, а потом грустно и осторожно спросил:

– Как ты думаешь, я забуду это всё? Или в моих воспоминаниях будет сын, но не будет тебя?

Она долго и тоскливо вздохнула. Серая глубина глаз затуманилась слезой, и она, не отвечая, оторвалась от коряги и поплыла обратно. Захар понял: пора.

Нырок, погружение, шёпот воды. Главное – думать о том, что хочешь забыть, сосредоточиться всеми мыслями на ней, и только потом глотнуть. Он боялся сделать что-то не так и лишь в последний момент отпустил узду – река его мыслей текла в русле любви к ней, и отделить от потока какую-то часть казалось воплощённой невозможностью. Он открыл глаза, позволил воде запечатывать уши и заливать глаза – и наконец хлебнул.

Отфыркиваясь и прокашливаясь, мужчина показался над поверхностью и, мощными гребками забирая воду, быстро поплыл к берегу. Женщина вытерлась насухо и сидела на одеяле, ожидая, пока он стряхнёт воду с волос, попрыгает, выгоняя воду из ушей. Захар смущённо присел с краю.

– Что-то не получилось. Я до сих пор тебя помню.

Женщина мягко улыбнулась.

– Подожди, это происходит постепенно. Ты помнишь, как меня зовут?

Захар наморщил лоб, силясь вспомнить. Прилёг на одеяло и выдохнул:

– Нет.

Солнце пекло голову и после воды навевало дрёму. Он вытянул ноги, позволяя песку налипнуть на щиколотки, и попросил:

– Лоб сильно горит. Можешь положить руку?

Женщина положила свою прохладную руку на его горячий лоб, как мать заболевшему сыну. Его прерывистое дыхание разгладилось, и через полминуты он спокойно спал, выдыхая воспоминания о прошедшей любви. Серое одеяло ещё хранило мокрый след её тела и крошки совместной трапезы, но птицы и солнце обещали ей позаботиться обо всём после её ухода.

Она собралась, переодевшись прямо на берегу, и поспешила на станцию. Она успокаивала свою совесть тем, что всё же пожалела Захара, согласилась сохранить память о нём, готова была до последнего вздоха защищать свои воспоминания, что бы ни думал по этому поводу муж. Сердце скулило забытым щенком, а картинка того лета ножом резала разум, но она выдержала, победила, удержалась. Одинокий трамвай, дребезжа стёклами, вынырнул из перспективы рельс сразу же, как только она подошла к остановке.

Трамвай медленно плыл вдоль бесконечных домов и участков, за окошком скользили хаты, избёнки, дачки, дворцы… Улицы посёлка наповал били провинциальной эклектикой прибывающих сюда эстетов и архитекторов. Она вышла на одном из миллиона разъездов и пошла по улице. Этот дом было сложно не узнать. Он был такой же, как тогда, и грел глаз приятной предсказуемостью черт. Оранжевый кирпич, полукруглое высокое крылечко и белые розы, в которых, как в пене, тонули окна. Белые розы? Тревожная догадка кольнула её сердце, когда она поднялась к добротной двери и постучала когда-то в шутку выдуманным именно на такой случай условным стуком.

Стук. Стук-стук. Стук-стук.

Дверь открылась. На пороге стоял муж. Родные черты его лица расплылись в растерянной улыбке.

– Здравствуйте! А кто вы?

Белые розы поднялись девятым валом, грозя поглотить, захлестнуть её с головой.

– Я…

– Кто там, родной? – донёсся женский голос из глубины дома, голос, который она привыкла воображать и уважать, но предпочла бы никогда в своей жизни не слышать.

– Извините, я, наверное, ошиблась домом, – тихо прошептала она и, сдерживая слёзы, спустилась с крыльца.

После митинга

– Ссссуууууки… – выл Вовчик, вцепившись в железные прутья.

– Да ладно, иди уже, – беззлобно отозвался мент Кирюша, отпирая клетку.

– Сссуууки, да за что ж они нас так, Кирюш? – пьяными пальцами поймал лацкан ментовского мундира Вовчик.

– Ну, дядь Володь, надо понимать. Политика, – развёл руками мент. – Иди-иди, и в следующий раз не нарушай.

Политика. Почему-то Вовчик чуял запах жжёной пробки и пыльной крови на ссаженной об асфальт коленке, когда слышал это слово. Вовчик вышел на улицу, сжимая и разжимая задубевшие кулаки. Из-за политики его и загребли, спутали с теми петухами, кто против, а он же за! То есть против – но против них!

Ленка стояла за забором.

– Держите, Илена Марковна, своего супруга, всё с ним в порядке! – лениво улыбнулся Кирюша, вышедший покурить.

Вовчик увидел заплаканные глаза Ленки, отвернулся, пожал руку менту.

– Да нормально всё, ну чё ты? – протянул он, беря Ленку под локоть. И они пошкандыбали из участка до дома по выученному наизусть за тридцать лет маршруту.

Краснокирпичная пятиэтажка, такая же, как десятки других на районе, ждала хозяев, как старый пёс на привязи. Дорожки в дворе были щедро посыпаны красным песком. В песочнице же, наоборот, песка практически не осталось. Ржавая перекладина обозначала место, где раньше стояли качели. Соседний блок смотрел на двор слепыми окнами, в редких ячейках горел свет.

Супруги Извековы вошли в подъезд при тусклом свете лампочки и поднялись в квартиру.

– Ну, намитинговался? – севшим от слёз голосом спросила в коридоре Ленка и, не дожидаясь ответа, пошла на кухню.

Вовчик махнул в спину жене рукой, снял рыжие от пыли сапоги и переместился в зал, на диван. Рядом с диваном на полу валялись обрезки кумача. Это вчера, вспомнив рассказы деда про Первомай, Вовчик решился на «политику». Отрезал себе кусок красного полотна и написал на нём крупными буквами лозунг: «Марс наш!»

Вовчик щёлкнул кнопку телевизора. Там транслировали торжественную встречу с Верховным. Народные избранники вдохновенно пели гимн:

Я со звёздами сдружился дальними!

Не волнуйся обо мне и не грусти.

Покидая нашу Землю, обещали мы,

Что на Марсе будут яблони цвести!

Яблони на Марсе, к сожалению, никак не цвели. Батат – он же картоха, всё едино, – лук, капуста, горох – да. Лет двадцать назад остальное в колонию ещё подвозили. Тогда Кирюша ещё пацаном гонял по двору вместе с Мариком, а вечерами Ленка пекла душистый яблочный пирог. Марик каждый раз с ором «Я сам!» гнал на кухню за ножом и с наслаждением резал пирог на куски. О, как они с сыном трескали этот яблочный, сахарный, сочный, земной и марсианский пирог! Если засахарить батат, то получается немного похоже.

– Ленк, а сделаешь пирог сегодня? Как яблочный? – перекрикивая телевизор, зашумел Вовчик.

– Завтра! – отозвалась с кухни жена.

Вовчик заохал. Болела спина, затёкшая на неудобной лежанке в полицейском отделе. Передавали выступление Верховного.

«Подлые действия земных правительств, поставившие под удар самое ценное, что у нас есть – наших детей! – никогда не будут прощены марсианской нацией».

Вовчик хмыкнул. Потом хмыкнул ещё раз. Волна гнева так же поднималась в груди, но после «несанкционированного митинга» идти на улицу и снова махать красным флагом уже не хотелось.

Пришла Ленка, уютно уткнулась под боком. Дальше шло выступление Президента Земного шара. Слушать эту сюсюкалку не хотелось. Все знают, что на Земле у них – демократия, а значит, толстяки всех стран скидываются деньжишками и выбирают очередную марионетку, которая елейным голоском будет нести всякую ересь.

«К сожалению, проект „Марс 2060“ можно считать закрытым. Колония не выходит на связь. К последнему эвакуационному челноку никто не вышел, поэтому поставки технологий и товаров прекращены. Колония законсервирована и находится под контролем взбунтовавшегося искусственного интеллекта».

«Сам ты искусственный! До сих пор нас колонией считают! Марионетка чёртова!» – зло подумал Вовчик, но не желая тревожить Ленку, только крякнул. Подумать только, Марик сейчас в этом гадюшнике, на Земле. Как в университет уехал, так и не вернулся. Пока была возможность, звонил, но мозги ему там засрали знатно. Нужно было не пускать, но кто ж тогда знал…

«Земная поддержка проекта „Марс 2060“ прекращается. Эмбрионы и потомки колонистов будут распределены между приёмными родителями или выданы эвакуированным с Марса семьям».

Вовчик почувствовал сырость на руке. Ленка тихонько всхлипнула.

– Так, мать, отставить слёзы! Мы ещё им… Мы ещё ого-го!

Угадывая эмоции телезрителей, на экране появился Верховный. На висках белела благородная седина, под костюмом скрывалось постаревшее, но мощное тело бойца – покорителя марсианской пустыни. Наш человек! Вовчик слышал, что телеэкраны подстраивают облик Верховного под вкусы смотрящих, но всё равно чувствовал в нём родню и опору, как в старшем брате, которого у Вовчика отродясь не было.

«Дорогие мои! Понимаю, как вам сейчас нелегко. Земля посылает нам сигнал: мы никогда не признаем вашего права на самостоятельное развитие – и угрожает отнять самое дорогое, что у нас есть, – наших детей».

Дети на Марсе не рождались. Ещё перед великим ковчегом колонисты оставили на Земле замороженные эмбрионы. Это было частью договора. Дозы радиации, неизбежные при освоении новой планеты, вызывали бесплодие, но по договору предусматривалось, что эмбрионам будут найдены суррогатные матери и замещающие семьи на срок, пока те не достигнут возраста, приемлемого для межпланетного полёта. Со своим сыном Мариком Вовчик впервые увиделся, когда тому было восемь лет.

Ничего, поладили. Только вот с дочкой не успели. А Ленка так хотела… Теперь, небось, и Марс Владимирович уже не Владимирович, а какой-нибудь Сюсюкалович. Ну и ладно. Пускай другого батю себе ищет.

«Но мы – не люди второго сорта. У нас есть замечательные врачи, инженеры, преподаватели. – На этом моменте речи Верховного Вовчик погладил Ленку по руке: она ж у него учитель русского языка и литературы. – Мы завершили проект „Занавес жизни“ – и теперь можем не бояться нападения с Земли и губящей всё живое солнечной радиации».

Тут уже очередь Вовчика гордиться: это он своими руками – золотыми, говорит Ленка, – шовчик за шовчиком, стежок за стежком, варил и чинил железный занавес над колонией.

«Потерпите, дорогие мои, и новое поколение марсиан будет жить и процветать… А они, коварные земляне, они просто сдохнут».

Так им! Вовчик уважал Верховного. Это на Земле политика – игра и пыль в глаза. Он помнит, он же там родился. А на Марсе Верховный – это супер-интеллект, такой умище, которого в истории человечества ещё не было! Если он говорит – значит, у него всё просчитано, так всегда и бывает. Только трусы и дураки ему не верят.

Пока Вовчик, покряхтывая, думал эти мысли про себя, Верховный собирался ещё что-то сказать, но на сцену вышел серый человечек со смазанным, неуловимым лицом, щёлкнул переключателем на трибуне – и Верховный исчез. Такой демарш не понравился Вовчику, но тут началась вечерняя юмористическая передача и сгладила неприятное впечатление.

Опускался вечер суетного, беспокойного дня. На разложенном диване ворочалась Ленка, молилась за Марика там, на далёкой враждебной Земле. Вовчик приобнял её и хитро подумал: «А что! Раз Верховный сказал то, может, и правда, мы сами тут справимся!» Потянулся к шее жены и нежно поцеловал. Раз, два, поднялся выше – и замер над седой прядью.

– Ну, чего ты, спи уже… – выдохнула Ленка, которая, видимо, подумала, что ему последний хмель в голову ударил. Но Вовчик был трезв как никогда. Внезапное осознание, что ещё чуть-чуть подождать уже нет времени, что его легконогая Ленка превратилась в грузную и почтенную Илену Марковну, а он сам – в седого, пусть молодящегося и с придурью, но как лунь седого дядю Володю, укололо его, как порыв холодного марсианского ветра, и так же быстро ушло, оставив на его лице выжженные невидимыми ионами морщины.

А потом Вовчик забыл это чувство и уснул. Ему снился Марик, его сын, и маленькая девочка… Не дочка, нет. Наверное, внучка, которая бежала босыми ногами по зелёной и радостной траве.

Считалочка

– Сменщик приехал!

Я махнул рукой вертушке. Если Зигмунд вышел на громкую связь, то, возможно, сейчас он видит меня через камеру дрона. Площадку я подготовил ещё полчаса назад, поэтому мне оставалось только смотреть, как дрон ищет оптимальный баланс на ветру и медленно опускается на наст.

Надеюсь, сменщик не слишком жирный. А то если все сто кэ-гэ груза – это он один, меня явно не порадует такой подарочек.

Дрон приземлился, утихомирились лопасти. Я подошёл к грузовому отсеку, готовясь к формальному приветствию. Пусть человек проверит ещё раз, нет ли зазора между штаниной и сапогом, как следует застегнёт куртку, наденет маску.

Я спокойно ждал минуту. За стенкой было подозрительно тихо. Я переступил с ноги на ногу, потом хмыкнул. Ещё раз хмыкнул – погромче. Шла третья минута. Я постучал по эмалированному боку. Снова ничего.

Может, они ошиблись, и сменщик прибудет следующим рейсом? Но тогда Зигмунд знал бы. Не могут же все на Большой земле впасть в помешательство?

Я дёрнул за ручку.

«Приём груза!» – сказал механический голос и распахнул дверь в грузовой отсек.

Там, притулив голову на ящик с надписью «Дет. №42 СДБА», лежало какое-то чудо в перьях. Это чудо, видимо, притомившись в пути, скинуло с себя флисовый слой, укрылось курткой как одеялом и подложило под голову меховые носки – чтобы мягче было спать. Почувствовав во сне порыв морозного полярного ветра, сменщик поджал толстые розовые пальцы на ногах и недовольно закрыл глаза рукой.

На мгновение я остолбенел. Потом понял, что, пока я офигеваю, этот чудик может получить обморожение ног.

– Вы прибыли! Прошу немедленно подготовиться к высадке! – гаркнул я настолько громко, насколько позволяла маска.

Сменщик распахнул глазюки и испуганно заозирался.

– Да-да! Ой, сейчас!

Я рванул ручку и от злости промахнулся с делением.

«Приём груза закончен!» – отрапортовал механический голос и закрыл дверь.

Может, нафиг его? Пускай летит обратно. Но я вспомнил про детали и, чертыхнувшись, вернул ручку в нейтральное положение.

«Ожидание приёма груза!» – недовольно буркнул механический голос.

Изнутри доносились причитания и охи. Я захрустел снегом, чтобы не слышать этого шума.

– Всё нормально у вас? – снова подключился Зигмунд. – Уже семь минут стоим.

– Извини, увлеклись знакомством, – хмуро бросил я голосовой панели.

Наконец-то дверь открылась изнутри, и мой сменщик предстал передо мной во всей красе. Неумело натянутые чуни торчали из-под сапог, шапка на голове болталась, открывая уши порывам холодного ветра. Чебурашка в ящике с апельсинами. Вот только я не крокодил Гена.

– Бери детали и идём на станцию, быстрее!

***

Когда мы зашли в тёплое помещение станции, мне представился шанс рассмотреть сменщика поближе. Тот скинул сапоги, снял куртку, стянул флисовую поддёвку – всё так же неторопливо, как и при сборах. Так у нас полдня на одевание-раздевание будет уходить! Какая от него помощь? Детский сад!

– Как зовут тебя?

– Огурцов Павел… Александрович.

– А я Семён. Какая по счёту зимовка, Павел… Александрович?

– Я тут в первый раз. Можно просто Паша.

Простокваша! «В первый раз…» Тьфу, они там совсем на Большой земле с ума сошли? Я вкрадчиво спросил:

– Паша, ты, наверное, многообещающий специалист? Ты же знаешь, какой важный проект здесь осуществляется?

Простокваша уже освоился. Потёр переносицу пальцем и, чуть надувшись, откликнулся:

– Конечно! Я изучал архитектуру распределённых сетей, устройство дата-центров, охлаждение серверных… – Ещё зачётку мне свою покажи, ага. – … и все дисциплины были на «отлично». Кроме…

– Что «кроме»?

– Кроме физкультуры. Но это же не особо важно?

То-то ты такой рыхлый и белый. Неважно… Посмотрим, как ты запоёшь, когда на Считалочке будешь детали менять.

– Ну и славно. Сейчас чаю попьем и пойдем посмотрим на серверную.

– Прямо сегодня?

– А чего ждать?

Через полчаса мы с Простоквашей спустились в главную серверную. Несмотря на то, что помещение не отапливалось, температура была почти комнатная. Здесь рядами стояли и охлаждались серваки Считалочки. Я покосился на Пашу, но он не выглядел особенно впечатлённым.

– Важно следить за системой вентиляции, охлаждающей шкафы, и вовремя вводить резервные мощности, если есть необходимость ремонта.

Я повёл Простоквашу по железным мостам в следующую комнату.

– Это радиорубка, отсюда мы двадцать четыре на семь передаём данные системы в радиоформате. Есть дополнительная линия связи, все переговоры по ней тоже записываются диспетчерской на материке.

– А где сам СДБА?

– СДБА? Её так никто здесь не называет. С первых же зимовок, как мне рассказывали, прозвали Считалочкой. И так все и зовут. А эта СДБА я уж забыл, как расшифровывается.

– Суперкомпьютер для диагностики биологической адаптации, – протянул Паша, задумчиво разглядывая панель, на которой отображался лог чисел, передаваемых на материк.

Ну раз так хочет, отчего бы не показать? Теперь нам вместе работать, как-никак.

Мы вошли в самое сердце станции. В оранжевом свете аккумуляторов резервного питания здесь денно и нощно трудилась Считалочка. Кто бы мог подумать, что в этой неуклюжей железной коробке решались судьбы всех жителей Земли! Считалочка анализирует природные предрасположенности всех жителей Земли и ещё до рождения человека предсказывает, какая профессия наилучшим образом подходит ему по физическому и психическому складу.

Я вот с самого детства любил зиму, предпочитал играть в одиночестве и соображал в технике, поэтому ничуть не удивился, когда получил распределение на спеца по техобслуживанию в условиях Крайнего Севера. Набрался опыта в зимовках, а там попал и на саму Считалочку. Поначалу страшно – такая ответственность! – но потом привыкаешь. Хотя от одной мысли, что присматриваешь за «мамой» всей нынешней и будущей цивилизации, всё равно иногда обалдеть можно! Вот и Паша, видимо, не зря ей был посчи….

Шкряб!

– Ты чего творишь?! – рявкнул я.

Наглый Простокваша не слишком расторопно отдёрнул руку.

– Да так, железный корпус. Не самое эффективное решение. Я проверил – греется.

– Не твоего ума дело! Греется – значит, надо! – а сам смотрю на место, где, по корпусу, кажется, расплылось жирное пятно от белой Простоквашиной руки. – Хватит на сегодня. Пойдём, покажу, как данные в Центр пересылать.

Когда Простокваша с большим удовольствием отправился спать, я остался в одиночестве в рубке связи с Большой землёй. Не понимаю, какого чёрта! Я просил помощника, а прислали обузу. Но закладывать Простоквашу с потрохами тоже не хотелось, поэтому я подключил дополнительный канал и пожаловался Зигмунду: «Дурака какого-то прислали. Его всему учить надо».

Пиликнуло ответное сообщение.

«Первая зимовка у парня, Семён. Ты с ним полегче».

Вот успокоил. Видел я тех, кто зимует в первый раз. Порасторопней «старичков», сами на всякую работу просятся. Учатся, слушают, затаив дыхание. А не дрыхнут и не лезут куда ни попадя.

«Точно ошибки нет? Это недоразумение ходячее. Помяни моё слово, он нам ещё доставит проблем».

Телеграф молчал минут пять. Видимо, Зигмунд что-то проверял в своей базе.

«Показатели превосходные. 9,2 по узкоспециализированному тестированию Багстера».

Сердце кольнула зависть. Даже у меня после стольких зимовок было восемь и семь.

«Пока что-то от этого „хения“ никакого толку»

Тут Зигмунд не заставил ждать: «Ему нужен наставник. Попытайтесь найти общий язык».

Весь следующий день я искал общий язык. Совпадений не находилось. Простокваша говорил на каком-то своём, простоквашинском языке: «глянуть сорец», «дебажить и дебажить», «нужны хотфиксы». Вроде бы он что-то делал, но бесило меня это так, что лучше б, честно, не делал. Лез в какие-то вспомогательные системы, когда нужно было разбираться с охлаждающим контуром. Утыкался в ноут, когда было очевидно, что нужно просто поменять деталь. Я умотался с ним больше, чем без сменщика. Радовала только перспектива грядущей ночи – без необходимости вскакивать каждые полчаса для проверки систем.

– Надеюсь, выспался за вчера? – ядовито вставил я, когда стало вечереть.

– Не очень. Серваки гудят, как бешеные.

«Так им и положено гудеть, они всю судьбу твою обсчитывают!» – хотел побурчать я, но сдержался. Перспективный студент. Молодой специалист. Гениальный Простокваша. Нужен наставник – я буду им.

Ещё раз проинструктировал Простоквашу, как поддерживать работоспособность системы ночью и отправлять расчёты на Большую землю. И спать, спааать, спааааааать – теперь моя душа спокойна.

Утро выдалось холодное. Во сне я натянул на себя второе одеяло, чего обычно не случалось. Вставать в прохладу комнаты из нагретой постели не хотелось. Но будильник тренькал сегодня как-то особенно громко. Слишком громко.

Или на станции стало тише. Я вскочил и, одевшись за минуту, как на пожар, побежал в серверную.

В серверной стоял холод. Считалочка не гудела.

Твою мать!

Где этот слизняк? Чего он тут наделал? Вредитель, диверсант, очумелые ручки!

С рёвом я ввалился в рубку.

– Что происходит?!

Покрасневший Простокваша сидел в рубке и яростно лупил по клавишам.

– Ты какого чёрта делаешь? Почему Считалочка не работает?

Простокваша посмотрел на моё злое лицо и поднял руки перед собой, чтобы защититься от возможных ударов. Знает, сволочонок, что что-то натворил!

– Я провёл анализ системы. Сначала сомневался, но ночью было время запустить пару тестов – и оказалось, что я прав. На системе уже давно стоит вирус-майнер.

– Какой ещё усмайнер? Один день! Один день ты тут – и уже всё летит к чертям!

Простокваша осёкся, но затем снова забубнил:

– Самый обычный вирус-майнер. Он и загрузил сервера избыточной работой. Превратил Считалочку в криптоферму.

– И что ты сделал?

– Засёк. Попытался вылечить. Но вирус настолько сросся с системой, что, видимо, повредил часть рабочего алгоритма. Я хотел ребутнуть, но на обновление до базовых стоит механическая заглушка.

Майнеры, криптофермы и ребуты закружились в моей голове. Значит, Считалочка действительно остановилась. И сейчас не кто-то один, а все люди по всей земле узнают о нашем косяке. Координаторы в роддомах не получат данные, кто сегодня появится на свет: будущий учитель, космонавт, а может быть, президент земного шара? На выпускном где-нибудь в Австралии не смогут подгрузить архивные данные и целая толпа молодёжи застынет в недоумении: кем быть, куда идти готовиться к будущей профессии.

– Простокваша, ты хоть понимаешь, что нам кранты?

Простокваша сморщился на слове «Простокваша» и возразил:

– Архив цел, как и расчёты вплоть до момента лечения. Я же не ку-ку, чтобы не забэкапить данные. Из рубки они передаются с задержкой в час. Значит, у нас в запасе ещё есть немного времени. Но мне нужен доступ к ядру Считалочки.

– Слушай, умник, ты уже тут дел наворочал, а теперь ещё в ядро хочешь залезть? Я сейчас сообщаю об инциденте в центр – и завтра тебя забирают отсюда к едрене матери!

– Нет, это ты послушай… вы послушайте, Семён. Во-первых, это вы так запустили станцию! Вирус тут сидел годы, а вы даже у знающих людей не спросили, почему у вас сервера на износ работают. Во-вторых, хотя бы чистите логи! Я извиняюсь, но я ночью делом занимался, а не вас дураком обзывал. Так что давайте решать проблему, а не угрожать тут!

Даже покраснел от натуги. Яростная Простокваша. Ни в сказке сказать, ни пером описать. Но, кажется, он действительно понимает, о чём говорит. И за «дурака» неловко. Я смирился.

– Ох, чёрт с тобой… Что нужно делать?

Простокваша подхватил ноут и двинулся в серверную, я за ним.

– Очевидно, вирус мог имитировать нормальную работу системы и получил доступ к системным процессам, чтобы занять сервера избыточными вычислениями. Поэтому при лечении программа сбилась. Мы откроем корпус Считалочки и вручную перезапустим процесс. Просто как выключить и включить. Запоздание с расчётами не должно быть критичным. Если даже при наличии вируса Считалочка справлялась, то без вируса и подавно сумеет.

Мы вошли в комнату с ядром Считалочки. Вот уж не думал, что когда-то придётся мне это сделать. Тяжко вздохнув, я взялся за прохладный корпус руками и потянул за крышку. Защитный корпус открылся, и тут мы с Простоквашей застыли, увидев то, что поджидало нас внутри.

Первым вышел из оцепенения Простокваша:

– Капеееец. Я не могу… Аналоговый дайсомёт!

И он захохотал, хотя мне пока ничего не было понятно. Под крышкой корпуса на деревянную подложку вылетали игральные кости. Тусклый сканер сверху засвечивал положение костей . Потом доска переворачивалась, кости втягивались в пневмотрубу – и операция повторялась.

– Высокая инженерия… Расчёт биологической адаптации… Хах, тут по ходу этот вирус неслучайно с самого начала сидел.

Простокваша подставил руку, и игральные кости упали ему на ладонь.

– Восстанавливать это сейчас я не буду. Тут нужно с позиционированием сканера повозиться. Но я напишу программку, и мой ноут поработает Считалочкой, пока нам не подвезут деталек.

Я чувствовал себя дедом. Не просто дедом, а прямо старым и тупым дедом. Я хрипло уточнил:

– И что… эта… распределялка всегда работала абсолютно случайно?

Простокваша рассеянно кивнул, а у меня в это время мир уходил из-под ног. А как же судьба? Получается, врачами становятся могут стать те, кому ты и метлы бы не доверил? Политики – это совершенно случайно дорвавшиеся до власти люди? А специалист по техобслуживанию – тут я нервно сглотнул – может ни черта ни соображать в том, что он вообще обслуживает?

– Паш… А как теперь жить-то?

Простокваша удивлённо поднял на меня глаза.

– В смысле?

– Выходит, все мы получаем свою профессию, считай, просто так? Нет никакого просчёта всех вариантов и предрасположенностей?

– Ну и что? – Простокваша пожал плечами. – Веками все так и жили. Да и сейчас, ты думаешь, Считалочке все безоговорочно верят?

– Типа того.

Простокваша сочувственно коснулся моего плеча. Его рука была мягкой, совсем не жирной, приятной. Мне захотелось заплакать.

– Готово! – воскликнул Простокваша. – Можем подключать виртуальный дайсомёт к системе.

Он стянул доску с подставки и водрузил туда ноут. Пока он возился с проводами, мне под ноги вылетела пожелтевшая бумажка. Я поднял её и прочитал:

На златом крыльце сидели

Царь, царевич, король, королевич,

Сапожник, портной.

Кто ты будешь такой?

P. S. Не обижайтесь, нам правда очень был нужен этот грант.

Простокваша кинул кости на доску, те задумчиво громыхнули.

– Семён, ты нарды уважаешь?

– Уважаю. А ты?

– Я тоже. Сыграем?

Солнце Атреи

Красное солнце Атреи медленно начало свой путь по небосклону. Его свет был ласковым и мягким, розово-багряным, как на земной заре или закате. Так говорили старики. Родившиеся на Атрее могли судить об этом только по видеопроекциям. Да и те уже воспринимались как спецэффекты, стилизация под старину.

Утро казалось спокойным: влажно шелестели листья деревьев, под взбрызнутыми искусственным дождём грядками текли ручьи, в садах пищали птицы, холмы, окружавшие поселение, гасили ветер. Но безмолвие белых домов и пустота улиц казались зловещими.

Люди собрались перед экранами и ждали выступления Совета капитанов.

– Папа будет говорить! – Маленькая Гея показала пальчиком на молодого русоволосого мужчину в синем, простроченном золотыми нитями костюме.

Мама Геи отозвалась на фразу рассеянной улыбкой, которую часто бросают ребёнку взрослые, когда детская непосредственность не вполне соответствует моменту. Дедушка подхватил Гею на руки и посадил к себе в кресло.

– Давай внимательно послушаем, что папа скажет.

Мужчина поднялся на трибуну. Камера показала крупным планом его лицо, всплыла подпись: «Алексей Веснин, капитан второго челнока». Мягким приятным голосом мужчина обратился к слушателям на общеатрейском: «Уважаемые атрейцы! К сожалению, гипотеза наших учёных подтвердилась. Колония на Атрее находится в непосредственной близости от формирующейся нейтронной звезды. При отлёте с Земли этот фактор не был учтён. Но мы узнали об опасности вовремя и полностью готовы к эвакуации».

Женщина перед экраном взволнованно вдохнула. Гея болтала ножками, сидя у дедушки на коленях.

Капитан Веснин продолжал: «Мест в челноках достаточно для перевозки всех здоровых жителей и ценного оборудования. Наши героические учёные смогли точно подсчитать количество ресурсов, необходимое для сверхсветового прыжка к ближайшей планете земного типа и постройки новой колонии. Никто не обещает, что это будет легко. Но мы готовы к испытанию, и оно нам по силам».

Женщина нервно выдохнула, пряча слёзы от дочки. Дедушка погладил невестку по плечу.

Капитан нахмурился, готовясь произнести самое тяжёлое: «Сегодня всем необходимо пройти медицинское обследование и получить допуск к сверхсветовому прыжку. Врачи обойдут все дома и дадут дальнейшие инструкции».

Трансляция закончилась, и вещание переключилось на развлекательную рутину, которая шла до заседания. У кого-то продолжил бег герой старого земного фильма, на других экранах засияли пейзажи Атреи, а где-то, вполне соответствуя моменту, закружились семейные хроники: старые фото, любительская домашняя съёмка.

Город будто качнуло подземным толчком. Значит, эвакуация. Раньше ходили слухи о возведении защитных экранов. Иногда говорили, что всех попросят пересидеть выброс под землей и что погибнут только наземные растения. Конечно, были и «упадочники», которые пророчили полную эвакуацией, но так те, бывало, и вовсе договаривались до заявлений, что расчёты ошибочны, а челноки поросли мхом и не способны взлететь и что вообще все обречены. И сейчас эти паникёры оказались правы.

Гея закапризничала. Мама взяла её у дедушки, не проронив ни слова.

– Василика, не бойся, – сказал дед невестке и добавил на греческом, который так и не освоил в совершенстве: – Всё будет хорошо. – Невестка кивнула. Глаза блеснули, но она сдержала слёзы. – Я Лёшу дождусь, а потом к себе пойду. – Дед приласкал притихшую внучку.

***

Алексей Веснин внимательно смотрел на жену и дочку. Василика напряжённо застыла, наблюдая за тем, как врач осматривает Гею. Доктор Ким была давней знакомой, можно сказать, семейным врачом, но в этот раз её шутки и смех Геи, принимавшей всё за весёлую игру, не могли развеять тревожную атмосферу. Закончив все манипуляции, доктор Ким ещё раз проверила показатели приборов и заключила:

– Абсолютно здоровый ребёнок. Хоть завтра готова вылетать.

Василика крепко обняла дочку, Алексей улыбнулся. Он и жена прошли обследование раньше Геи. Все были годны для прыжка.

– Капитан, вы в моих инструкциях не нуждаетесь. Вам и самому всё известно, – грустно сказала Ким, собирая инвентарь.

Алексей кивнул.

– Доктор Ким, а отца вы не проверяли?

– Нет, я на другом участке. Плюс врачебная тайна.

Закрыв за доктором дверь, Алексей попробовал связаться с отцом, но тот не отвечал ни по одному из каналов. Тогда он решил дойти до него сам – до брифинга и выступления по итогам общего обследования ещё оставалось время.

Дом отца был на окраине – дальше только сад и холмы. Алексей шёл по притихшему городу: розовые в дневном свете дома, сверкающие капельные фонари – всё, созданное за сорок лет жизни колонии. Детство, учёба, планы по расширению поселения и исследованию планеты, любовь, дочка, избрание капитаном, космическая угроза, превратившаяся из смутных предположений в реальность. Каково это – бросать всё: привычные лаборатории, обжитые дома, могилы родных? Что скажут ему все эти люди, когда узнают, что его мнение стало решающим в голосовании по эвакуации?

Алексей прошёл последний дом на улице и углубился в сад. Отец был ботаником и предпочитал жить подальше от людей и поближе к растениям. Алексей постучал в дверь со старомодной ручкой в форме льва с кольцом в пасти. Когда-то он видел этот дом огромным, а деревья вокруг маленькими, не выше него самого – давно, когда ещё была жива мама…

Отец не открыл: наверное, возился в саду. Алексей обошёл дом и вышел на аллею. На ветке яблони висела ярко-синяя отцовская куртка. Пахло свежевскопанной землёй. По бокам лежало несколько саженцев, с корнями, обёрнутыми мешковиной. Отец готовил своих питомцев к отлёту. Значит, всё должно быть нормально.

Алексей свернул с главной аллеи и увидел отца. Тот уверенно и спокойно работал лопатой. Голова отца облысела, но в седой бороде пробивался ещё местами молодецкий чёрный волос. Пускай он был из первых поселенцев – в его здоровье Алексей не сомневался. Он ещё поможет обустроить сады на новой планете.

– Я не прошёл комиссию, – буднично произнёс отец, стряхивая землю с рук.

Отец говорил с ним на русском, старом земном языке. Алексей растерялся, будто не понимая, что это значит.

– Не прошёл? Может, они ошиблись?

– Но ты не переживай, Лёш. Ты всё делаешь правильно. Я сам был когда-то капитаном. Знаю, что такие решения не даются легко.

Отец ободряюще похлопал Алексея по плечу.

– Я готовлю саженцы к перевозке. Выбрал самые стойкие – дай бог, переживут прыжок.

– Даже не знаю, что сказать, пап. Я попрошу доктора зайти ещё раз.

– Не надо! – отрезал отец. – Лучше зайди к Сэму, соседу. Он-то старик, мы с ним были готовы к любому раскладу. Но его сына не допустили.

– Я разберусь.

– Всё же красивый сад у меня получился. Вот ту аллею ты мне помогал сажать. А две вишни у дома мы сажали ещё с твоей мамой.

– Знаю, пап.

Капитан Алексей Веснин на секунду потерялся – остался только испуганный Лёшка, которому хотелось разреветься и схватиться за папин рукав.

– Я вечером загляну, хочу напоследок повидаться с внучкой. А пока иди, сынок, тебе ещё много нужно сделать.

***

Вечером в одних домах праздновали, в других – плакали и прощались с близкими. Долгий день на Атрее подходил к концу. Системы безопасности работали на максимуме, чтобы избежать эксцессов.

Ужин у Весниных начался в молчании. Алексей знал, что сейчас его и Совет проклинают на всех живых языках. Да он и сам бы проклинал себя.

– Не надо уныния, дорогие! – поднял бокал отец. – Дети будут спасены, а вы, молодые, позаботитесь о новом доме для них. Давайте этому порадуемся!

Алексей и Василика сконфуженно чокнулись. Гея неуклюже пыталась дотянуться своей кружкой с компотом до бокалов взрослых. Дедушка опустил свой бокал, и Гея удовлетворённо захихикала:

– Дзынь!

Глядя, как отец играется с внучкой, Алексей почувствовал, насколько дико всё происходящее. Будто они устроили поминки по живому. То же самое происходит сейчас во многих домах. Но эта мысль мало спасала. Алексей выскользнул из-за стола.

– Сейчас вернусь. Там по работе…

Из кабинета Алексей вызвал Суад – психолога второго челнока. Суад откликнулась не сразу, но с третьей попытки всё же вышла на экран.

– Я хотел спросить, можем ли мы взять на челнок ещё одного человека. Он не прошёл комиссию, но он ценный специалист.

Суад мягко, но настойчиво, будто перед ней был не капитан, а один из отчаявшихся пациентов, произнесла:

– К сожалению, это невозможно. Сверхсветовой прыжок почти гарантированно приведёт к смерти такого пассажира.

– Почти! – схватился за соломинку Алексей.

– Капитан, вы сами знаете мнение Совета и все соображения, по которым мы его придерживаемся.

Алексей почувствовал, как кровь прилила к лицу, слова застряли в горле.

– А если я… отдам капитанский приказ?

Суад вздохнула.

– Тогда я подчинюсь. Но предупреждаю, что это увеличит вероятность беспорядков на челноке в разы.

– Ясно, – как можно более безразличным тоном произнёс Алексей.

– Подумайте дважды, капитан, – строго посоветовала Суад и отключилась.

Алексей вернулся в гостиную. Жена качала Гею на руках. Отец пристально глядел на внучку. Потом на прощание нежно поцеловал её в лоб и обнял невестку.

Убедившись, что жена и дочь скрылись в спальне, Алексей стыдливо шепнул отцу:

– Пап, ты летишь с нами. Я договорился.

Отец надел синюю куртку, вздохнул и шагнул наружу. Алексей вышел на крыльцо вслед за ним.

Отец посмотрел на него, нахмурившись.

– С кем договорился? Со своей совестью, сынок?

– Чего ты?

– Это ты чего! Ты капитан или мальчишка? Или ты правда веришь тому, что по бумажке читаешь?

Алексей смутился: отец никогда прежде не говорил с ним так грубо.

– Я вёл челнок на эту планету. Я прекрасно знаю его вместимость. И я почему-то был уверен, что годных для прыжка должно быть ровно столько, сколько есть свободных камер.

Алексей покраснел от стыда – второй раз за вечер.

– Я сам отказался от обследования. Это моё решение. Я остаюсь. А моё место сможет занять другой. Выбирай сам, кому нужнее. Я бы рекомендовал сына Сэма, он немногим старше тебя. И он тоже ботаник.

Алексею нечего было ответить – он только стоял, свесив голову, как нашкодивший несмышлёныш. Отец обнял его, и он заплакал, оставляя мокрые пятна на синем воротнике.

– Лёш, у тебя добрая душа. Но поступай как капитан. Поверь, у вас будет достаточно забот. Не веришь мне – спроси Василику, она у тебя анестезиолог. Сколько человек не проснутся после прыжка, даже если абсолютно всё сделать правильно? Так что иди к жене и дочке, Лёш, сейчас ты им нужнее.

Алексей крепко обнял отца, зная, что никогда не забудет эту синюю куртку, запах вишни и земли, седую бороду, подсвеченную красным атрейским солнцем.

– Люблю тебя, сын.

Веснин-старший разомкнул объятия и неловко, по-стариковски махнув рукой на прощание, зашагал прочь.

***

В день эвакуации Юрий Веснин, отставной капитан второго челнока, первопоселенец, в своей неизменной синей куртке работал в саду. Все слёзы были выплаканы, все слова сказаны, и суета сборов сделала избыточными долгие прощания. Город опустел ещё сильнее: с площадей исчезло сложное коммуникационное оборудование, поредели сады, полезные домашние животные погрузились в челноки, как на ковчег. Горстка остающихся стаскивала припасы в общинный дом – не прошедшие медосмотр готовились доживать свои дни вместе. Юрий Веснин собирался присоединиться к ним вечером. Но наблюдать за отлётом он решил из своего сада.

Зашёл Сэм, в своём обычном старомодном пиджаке, радостный, торжественно-спокойный. Сын уже на челноке, врачебная ошибка, такое бывает. Спасибо твоему Алексею, что разобрался. Ну, увидимся, не буду мешать.

Юрий Веснин посмотрел на небо. Скоро полдень – время отлёта. Словно подтверждая его мысли, земля вокруг загудела. Первый, второй… Семь челноков с единообразным гулом разогревали двигатели. На синем фоне красным шаром горело солнце Атреи, провожавшее дорогих, но недолгих гостей. Вспыхнули огни – и холмы, окружавшие город, один за одним поднялись в небо. Челноки покинули Атрею – свой одинокий, но гордый приют. Колонию на краю вселенной, которая скоро превратится в скорбный памятник первой попытке выхода за пределы родной системы. И капитаны, сыновья и внуки первопоселенцев, видели, не через камеры, а наяву, это скромное, незначительное, но поражающе красивое зелёное пятнышко на поверхности пустынной планеты.

Юрий Веснин долго смотрел вслед улетавшим челнокам. Удовлетворённо кивнул, когда, один за другим, они стали настолько малы, что глаз уже не мог разглядеть их.

Он приложил руку к груди. Сердце билось размеренно и спокойно. Тук-тук. Тук-тук. Можно было попробовать. Организм бы выдержал. Но сердце говорило ему нет. И, как и всегда, было право.

Кущи

Когда чувствуешь, что конец неизбежен, то даже не успеваешь испугаться. Попробую вспомнить по порядку: накануне ко мне зашла дочь, вся в слезах, я утешил её как сумел. Сказал пару слов на видео для внуков. Вечером опять приступ, даже неловко было перед докторами и медсёстрами. Утром я почувствовал, что всё.

Но я же ещё продолжаю мыслить, хотя мысль идёт как-то странно, будто в осознанном сне. Значит ли это, что где-то там надо мной колдуют врачи, а я брежу про себя под наркозом?

Вряд ли, конечно. Это как ночь в деревне и ночь в городе. Когда впервые засыпаешь в густой гуашной черноте, спрятанный от шума деревянным одеялом дачного дома. Потом никогда не спутаешь настоящую ночь с её бледным городским отсветом. А если это настоящая ночь, без звуков, без цветных пятен, без лекарств и трубок, ощущаемых языком, значит, я действительно закончился.

Конец. Смерть. Крышка. Распад. Конец… Нет, конец уже был.

И когда будет совсем-совсем уже всё? Долго же догорает мысль – многого мы ещё не знаем о мозге. А если сейчас из темноты появятся облака, какие-нибудь там ворота, ангелы…

«Ага, размечтался!»

Ироничная интонация. И будто тембр не мой. Я кого-то вспоминаю на этой фразе?

«Пожалуй, можно было бы сказать и так, но боюсь, что к самокопанию и воспоминаниям об обесценивающих родителях, школьных хулиганах или равнодушных жёнах я не готов».

Второй голос звучит всё более настойчиво и неконтролируемо. Началось? Я схожу с ума?

«Да, с атеистами и рационализаторами всегда сложнее. Верующие сразу же находятся, как меня назвать».

Да, это, безусловно, не контролируемый мной собеседник. Подсознание? Или…

«Теплее».

Бог?

«Для краткости можно и так».

Значит, верующие всегда были правы, а я заблуждался? И всемогущий Бог действительно знает все наши помыслы и чувства?

«Ну-ну, делать мне больше нечего, как день и ночь следить за вашими мыслишками. Мне хватает краткой выжимки – для этого я и здесь».

А если попробовать сказать что-то? Трудно говорить, не имея рта.

«Это только поначалу, от недостатка воображения».

Я будто снова чувствую толчки языка об нёбо, напряжение голосовых связок.

– Где я? Что будет дальше?

– Ты в собственном сознании, а значит, никакого «дальше» для тебя уже не будет. Сейчас ты проживаешь первую секунду смерти, даже врачи ещё не поняли, что все кончено. Но для тебя эти измерения уже не имеют никакой разницы. Клетки мозга сейчас устроят тебе последнее представление, и оно, с твоей перспективы, будет длиться бесконечно.

– Что вы имеете в виду? – я пытаюсь взмахнуть рукой и вдруг чувствую и вижу её – вот же я, с моим телом, стою на чёрном безграничном стекле.

– Вот об этом я и говорю, – усмехается сверху мой собеседник. – На многое я не надеюсь, но вдруг я пропустил что-то интересное, всегда стоит проверить.

– Я попаду в ад? Я ведь не верил в Бога, то есть в вас.

Я почти вижу, как Бог морщится от моей фразы.

– Можно на «ты», это экономит время. Мне неинтересны человеческие меняющиеся взгляды на жизнь после смерти. Её нет. Ты как ты умираешь, и точка. Тело гниёт в земле, распадается на элементы, и снова становится частью природы. Но ваше чудное сознание никогда не позволит ощутить это в полной мере. Твоё субъективное умирание будет длиться вечно. Если угодно, можешь считать это жизнью после смерти.

– Для добрых и злых – одно и то же? То есть никакой награды за праведную жизнь?

– Абсолютно никакой.

– Никакого рая и ада? Только вот эта бесконечная чернота?

Мои руки и голос начинают дрожать от страха. Кошмара хуже и не придумать.

– Хочу заметить, что момент, когда ты обрёл здесь тело, – это момент полной потери мозгом контроля над всеми органами. А твой страх – это осознание мозгом собственной смерти. И вот сейчас начнётся самое интересное. – Я чувствую лёгкий тёплый ветер на своей коже. Пахнет морем и ещё каким-то интригующе вкусным ароматом. – Бог продолжает свой монолог тоном скучающего лектора: – Видишь ли, если и искать некое подобие рая, то это будут не абстрактные внепространственные кущи, а место в глубине твоей памяти, внутри твоей жизни. Каждый умирающий возвращается в самый значительный и счастливый прожитый им момент. Поэтому я здесь. Если ты изобрёл что-то новое, испытал сладкий миг озарения, познал сложность мира, то сейчас вернулся бы в это мгновение. Но здесь, как я понимаю, всё будет достаточно банально…

Я вспомнил эти запахи. Это Египет, лето, когда мы поехали с женой и дочкой в Сафагу, недалеко от Хургады. Никогда не любил ленивый отдых на море – но я просто раньше не видел Красного моря. Лена уговорила взять тур, я уступил и внутренне приготовился скучать все десять дней. Но с первого дня всё пошло так гладко, так хорошо, что я и сам удивился. Море горячее, сразу можно нырять с головой, а там, в воде – чудеса! Я думал, так только в фильмах про аквалангистов или в туристических буклетах для завлекухи бывает. Стайки разноцветных рыб вокруг кораллов, ускользающие от протянутой руки, морские ежи, пустая раковина, которую мы с Анькой принесли на берег, а потом вдруг заметили, как из неё выросли крохотные ножки рачка-отшельника и потащили раковину обратно в сторону моря. У египтянина из ближайшей лавочки мы втридорога купили маски на всю семью и плавали, плавали, плавали, пока солнце не раскалялось до предела. Потом, оказавшись в приятной прохладе номера, мы разговаривали, смеялись, играли в настолки, и я желал, чтобы этот долгожданный отдых длился целую вечность.

– А чего желать? – засмеялась Лена. – Мы же уже договорились с твоей работой – никаких проблем не будет, если останемся ещё на неделю.

Она уже покрылась бронзовым загаром, и выглядела как кинозвезда в своём зелёном парео и больших тёмных очках. Анька бойко тараторила с аниматором на смеси английского и русского и помахала мне рукой, когда я посмотрел в её сторону.

– Дочь, скоро на обед, закругляйся! – я крикнул ей и показал на воображаемые часы на руке.

– Да ладно, пусть играет, – погладила меня мягко по спине Лена, и я, пока дочь занята, покрепче обнял Лену и поцеловал украдкой.

– Завтра Дрёмовы приедут.

– Да ладно! Прямо сюда?

– Да, я им рассказала, как тут хорошо, и они тут же решили рвануть. Тем более ты Пашку уже сто лет хотел повидать.

«Пашка же вроде умер в позапрошлом году», – скользнула полумысль, и я вспомнил, что я и сам теперь мёртв и вроде говорил с Богом, но Лена лениво растянулась в шезлонге, а издалека доносился смех ещё маленькой Аньки.

– Не ищи логики, ты скоро её позабудешь, – прокомментировал мои сомнения Бог. – Это твои воспоминания – лебединая песнь гибнущего мозга. Здесь могут встретиться все: родители, внуки, старые друзья, неслучившиеся любовники – и всё это будет твоей субъективной бесконечностью. Увы, ты меня не удивил: очень многие остаются навсегда в похожем самом счастливом моменте жизни.

Это самый счастливый момент? После этого тоже было много всего хорошего: свадьба Анечки, рождение внуков, наша последняя поездка в Париж с женой. Хотя, может быть, случай здесь мудрее рациональных прикидок. После нашего египетского путешествия у Лены внезапно сильно сдали оба родителя, было много хлопот. Потом умерла моя мама. Тесть с тёщей прожили подольше, но, когда Аня была на втором курсе университета, ушли и они. Лена очень сильно переживала, что не уследила за отцом. Спустя месяц после смерти жены он пошёл искать её на улицу, заблудился и простудился. Грипп добил его быстрее, чем Альцгеймер, и, хотя мы оба знали, что в каком-то смысле так даже легче, Лена пять лет пыталась оправиться от их смерти. Аня вышла замуж, у нас появился внук, потом они с Никитой то сходились, то расходились, но всё же нажили ещё и дочку. Потом мы помогали Ане с разводом, но она самостоятельная, гордая, всего месяц пожила с нами – и уехала с детьми работать во Францию. И вот уже на пенсии мы съездили к ним, там мне впервые стало плохо на прогулке. Вернулся домой, прошёл обследование – и начались походы по врачам, томограммы и долгое лечение.

– Ошибок здесь не бывает, это биологический механизм. Все самое счастливое будет здесь, как и у всех остальных.

Солнце греет кожу. Лена, не открывая глаз, сжимает мою руку. Аниматор ведёт Аню к нам, скоро нужно покидать пляж и идти обедать. Но я всё же хочу задать последний вопрос.

– А что происходит с убийцами? С насильниками или маньяками? Тиранами, губителями сотен жизней? Неужели им достаётся такой же «рай»? Или хуже – в персональном раю они могут бесконечно наслаждаться своим триумфом, садизмом, кровью?

– Меня не особо заботит ваша мораль, буду честен. Но дело обстоит так, что ваш мозг, даже самый испорченный и извращённый, боится насилия. Да, из-за вашего далёкого травоядного прошлого я ещё не встречал случаев, когда нейрончики работали как-то по-другому, даже у психопатов. Хотя счастье у таких индивидов может выглядеть весьма… своеобразно. Конечно, это не сопоставить с котлами и казнями, которые вы себе выдумываете. Но когда мне доводится заглянуть в гаснущий ум, где будущему властителю судеб раз за разом прилетает пощёчина от какой-то шестнадцатилетней девчонки и он с любовью и тоской переигрывает этот последний момент своей уязвимости и искренности, или увидеть маньяка, перевоплотившегося в ребёнка, которого мать бесконечно лупит тапком за обоссанную постель, а потом дует на «бо-бо», – смотрится это всё крайне безнадёжно и убого.

Я вздрогнул.

– Пап, ты заснул? – спросила Анька. Она в охапку сгребла маску и купальник, Лена рядом поправляла узел парео на талии.

– Да. Мне приснился очень странный сон, но я уже не помню, что меня в нём так напугало. Пойдёмте обратно в отель, мои солнышки.

На горизонте маячил кораблик с белоснежным парусом. Ныряльщик на соседнем шезлонге промывал водой из бутылки запотевшие плавательные очки. Уже знакомый нам Рами, работник турфирмы, зазывал туристов-новичков на незабываемый снорклинг. Впереди была ещё целая неделя отдыха, которая могла показаться бесконечностью.

Космическая скотина

– Давай, Юрик, выходи, приехали!

Юрик вылез из машины. На подъезде к деревне папа разрешил, ему как взрослому, сесть на переднее сиденье, и теперь Юрик старался вести себя соответственно: сам открыл дверцу «лады», которую папа недавно купил вместо иномарки – «жрёт много», – и деловито хлопнул ею, когда вылез.

«Клу-ши-но» – было написано на дорожном знаке, у которого они тогда остановились, чтобы Юрик пересел вперёд. Значит, так называлась деревня, в которой они оказались. Перед папой и Юриком стоял длинный дом, покрытый подоблезшей зелёной краской. На очерченном приземистым заборчиком дворе виднелся сарай с изящными яблонями за ним. Будка, прилепившаяся к забору боком, пару раз глухо тявкнула, но из неё никто не вышел.

– Папа, а где космодро-о-ом? – разочарованно протянул Юрик.

– Будет, погоди немного. – Папа немного постоял в раздумьях над багажником, потом взял Юрика за руку, и вместе они двинулись к крылечку.

Дверь открыла бабушка в красном халате – не Юрика бабушка, а просто, как в автобусе ездят. Она вытерла руки о подол юбки, прищурившись на незваного гостя, и сразу подобрела:

– Семён! Ты что ль? Сколько ж я тебя не видела…

– Я, Глафира Андреевна, я, – развёл руками папа.

– И сына с собой притаранил. – Глафира Андреевна опустила взгляд на Юрика, что при её невысоком росте было несложно. – Ты ж Юрик, верно?

Юрик кивнул, ещё не решив про себя, какая это бабушка – добрая, как его собственная, или злая, как Баба Яга.

– Ну, проходите в дом, раз приехали. – Глафира Андреевна засуетилась, и Юрик сам не заметил, как оказался вместе с папой за накрытым столом. Дымилась свежепожаренная картошечка с укропом, отдельно лежало любимое папой сало, а Глафира Андреевна уже поддевала ложкой помидоры из пузатой банки.

– Настоечки налить? – поинтересовалась Глафира Андреевна.

– Чуть-чуть, – сдержанно ответил папа.

Глафира Андреевна налила немного и себе, но графин на столе не оставила, убрала обратно на одну из полок.

Юрик поморщился. Мама просила следить, чтобы папа не пил, да и сам Юрик не любил, когда от папы плохо пахло и он начинал вести себя по-дурацки. Один раз он так пришёл забрать Юрика со школы, и теперь никто никогда не поверит в то, что его папа – бывший космонавт.

– Ну, за встречу! – чокнулись стопками папа и бабушка.

Юрик с неудовольствием взглянул на Глафиру Андреевну.

Та истолковала его взгляд иначе.

– Варенья хочешь? Доедай поскорей, я тебе чаю налью, с земляничным покушаешь.

Юрик понял, что его принимают за маленького, нахмурился сильнее и дёрнул папу за рукав:

– Пап, а когда уже космос?

– Скоро, Юрик, скоро, – уклончиво ответил папа.

– Да, Юрик, у нас тут в Клушино космическая экспозиция, сходите с папой, прямо в доме-музее Гагарина. Тебя ведь в честь него назвали? – улыбнулась порозовевшая от настойки Глафира Андреевна.

– Я не хочу в музей. Я хочу на космодром, – твёрдо ответил Юрик.

– На космодро-о-ом? – хохотнула Глафира Андреевна. – Ну ладно, покажу тебе космодром. Он у меня на дворе, в козлятнике.

Опять обманул. Юрик почувствовал, что его глаза предательски наполняются слезами. Как в прошлый раз, с каким-то дядькой, тоже типа бывшим космонавтом. Юрик думал, что тот расскажет интересные истории про другие планеты, но они просто пили и о чём-то ругались с папой. А Юрика отвели в другую комнату, играть на компьютере, на котором и игр-то никаких не было.

Но папа был сосредоточен на чём-то другом. Не замечая близких слёз Юрика, он покрутил стопку донышком по столу и наконец выпалил:

– Глафира Андреевна, я по делу. Мне туда надо.

Глафира Андреевна поджала губы, вскрывая банку земляничного варенья. Неспешно налила его в миску с синей звёздочкой, подвинула к Юрику.

– Очень надо. Ради Светки, – продолжал папа.

– Нет, Семён, ну ты всё же просто космическая скотина…

Юрик так был разочарован тем, что папа опять обманул с космодромом, что даже передумал плакать. «Ого, как она его!»

– Светке тяжело. Она мне писала, что от неё этот, геолог её, ушёл. А она уже на шестом месяце. Пока письмо шло, уже и седьмой настал.

– Ну и от меня-то тебе чего? Давай, передам что надо, – жёстко отсекла Глафира Андреевна.

Светка – это сестра Юрика. Только он её никогда не видел, потому что у неё другая мама. Мама Юрика говорит, что эта Светка вертит папой, как хочет. А папа говорит, что Светка живёт на планете в созвездии Скорпиона и передаёт с неё Юрику приветы и подарки.

Маме это не нравится, но Юрик гордится, что у него есть сестра. Папа показывал её фотографии. Она красивая.

– Глафира Андреевна! Я сам хочу к ней. Она одна не справится. У неё там родни, кроме меня, нет.

– Ну а ты чем думал? Ты, когда пил, не знал, что тебя лицензии могут лишить?

Папа опустил рюмку на стол, отодвинул от себя и посмотрел Глафире Андреевне в глаза.

– Мне твой сын, Толик, обещал, что ты поможешь. Я ему свою машину отдал. Его колымага у ворот стоит, её я тоже оставляю. Только отправь меня на Глизе.

Глафира Андреевна тут и правда будто обратилась в Бабу Ягу: подпрыгнула от злости, сердито замельтешила руками, маленькие седые волоски на висках закружились в танце.

– И энтот! Тоже скотина галактических масштабов! Машину чужую взял! Ну вот пускай он и везёт, раз такой умный! За меня пообещал он, ишь!

Папа испытующе смотрел на булькавшую бабульку, взяв Юрика за руку. Глафира Андреевна начала утихать. Причитая, выглянула в окошко на машину и подпустила ещё пару плохих словечек.

– Глафира Андреевна, я ему по работе помог. Наладится всё, и штраф он заплатит. Он же водитель от бога. Без машины сейчас никуда.

Глафира Андреевна снова посмотрела в окошко. Папа сказал что-то важное, что-то, что ей хотелось услышать.

– Ты ему говорил, чтоб он не звонил мне пока? Месяца два точно, а то ему – машину, а я под суд пойду.

Папа кивнул.

– На том и договаривались, не дети. Никто не узнает.

– Когда полетишь? – спросила Глафира Андреевна.

– Прямо сейчас. У меня всё с собой, – сказал папа, энергично вставая с кресла.

Юрик заволновался. Происходило что-то странное, кажется, папа собирался лететь к Светке. Юрик помнил, что, когда мама с папой ругались на кухне, то у них всё время что-то летело: то тарелки на пол, то жизнь в трубу, то Светка куда-то залетела, то папа из-за пьянки с работы вылетел. Намечалось что-то нехорошее.

Папа положил руку ему на плечо.

– Ну что, Юрик, сейчас космодром увидишь.

– Увидишь, только не пугайся, – ворчливо, но по-доброму подтвердила Глафира Андреевна.

Папа с Глафирой Андреевной что-то продолжали обсуждать, но до Юрика их слова долетали как в тумане: «Юрика друг заберёт», «побудет до вечера», «Ольга знает?», «вернётся с работы – прочитает записку»… Всё плыло перед глазами. Сейчас он увидит настоящий космодром. Но папа улетает, и Юрик сам не хотел нюнить, но по щекам побежали слёзы. Тут Глафира Андреевна приобняла его.

– Юрик, пойдём с тобой пару яблочек возьмём. А папа пока подготовится.

Юрик хотел отказаться – какие яблоки, когда его ждёт целый космодром! – но боялся, что если он не будет слушаться, то Глафира Андреевна или папа передумают брать его с собой. Вместе с Глафирой Андреевной он пошарил по траве возле деревьев и, почти не глядя, поднял пару мелких садовых яблок.

– А теперь вот сюда! Только чур не бояться. – Глафира Андреевна взяла его руку в свою и толкнула дверь сарая.

– Мммееее! – закричали козы где-то справа. Приторно пахнуло из ведра у двери. Что он, маленький, коз бояться? Зачем мы сюда? А где косм?.. Юрик не успел закончить мысль – и сжал руку Глафиры Андреевны, замерев на месте. В полумраке козлятника за деревянной загородкой двигалось нечто огромное, розовое, пульсирующее.

– Не бойся, не бойся! Она сама тебя боится, смотри, – распахнула загородку Глафира Андреевна.

Ничего. Огромное пустое и тёмное пространство. Пара подгнивших яблок валяется на сене.

– Не вижу никого, – еле дыша признался Юрик.

– Да, это Зорька тебя боится. Нырнула в свою червоточинку и спряталась. А то вон ты какой грозный, брови нахмурил, кулаки сжал.

Юрик чувствовал спокойную уверенность Глафиры Андреевны и вглядывался в тьму козлятника.

– Это ж вот космодром и есть. Нужно только Зорьку приманить. Попробуй, предложи ей яблочко.

Юрик кинул яблоко в середину козлятника. Несколько секунд яблоко лежало на полу, а потом внезапно исчезло, словно провалившись сквозь доски.

Глафира Андреевна засмеялась.

– Напугалась больше твоего, дура! Не вылазит. Дай-ка я попробую.

Она протянула яблоко пустому пространству и протяжно заголосила:

– Иди сюда, моя хорооошая! Иди-иди, я те яяяблочка дам! Ай кууууснае!

Юрик держал Глафиру Андреевну за руку и заворожённо наблюдал, как из пола начинает расти небольшая розовая и рыхлая пирамидка. На её вершине пульсировал жадный тёмный провал, а пирамидка всё росла и росла, как инопланетное дерево, становясь толще в обхвате.

На Юрика и Глафиру Андреевну медленно выползал огромный дождевой червяк. Юрик червяков не боялся, но этот такой большой… Мама, наверное, уже бы грохнулась в обморок.

– Тихо, Зорька, тихо… На яблочко, – умиротворяюще произнесла Глафира Андреевна. – Она не обидит, Юрик, она сама трусиха.

Юрик увидел, как червяк бережно и робко, словно слон в мультике, взял яблоко с протянутой руки.

– А теперь ты попробуй. Только яблочко на открытой ладошке держи, вот так, – показала Глафира Андреевна.

Юрик протянул Зорьке яблоко и, зажмурившись, почувствовал, как тёплая и немного мокрая большая губа забирает угощение с его ладони.

– Гла… Глафира Андреевна… а где же всё-таки космодром?

– А Зорька и есть космодром. Наш домашний клушинский космодром. Твой папа Зорьке в одно ушко войдёт, в другое выйдет – и окажется на планете Глизе.

Юрик недоверчиво посмотрел на Зорьку. Ушей у Зорьки как-то не наблюдалось. Глафира Андреевна истолковала его взгляд как непонимание и стала объяснять дальше:

– Вот ты знаешь, червячки в яблоке могут жить. Проедают себе там ход. А снаружи и не видно, что яблочко червивое. Представь себе, что наша вселенная – такое же яблочко. Мы можем только по поверхности, по кожурке бегать. А наша Зорька всё яблочко насквозь проходит.

Зорька задумчиво качалась рядом, словно поддакивая Глафире Андреевне.

Глафира Андреевна погладила Зорьку по розовому шершавому боку.

– Нашу Зорьку на Ганимеде нашли. Что-то там выискивала себе на пропитание, худенькая совсем была. Учёные начали её изучать, а она от них лётом, – не даётся. Что-то там облучали, со спутника фотографии делали. А потом мой Толик в экспедиции ее своим рационом стал подкармливать. Прилетает сюда, домой – а Зорька за ним. Ой, сколько крику было! Сколько больших людей понаехало! Толика из космонавтов выгнали – за подвержение земной экосистемы опасности. Они ж не знали, что Зорька ест как воробушек, накрутили страху по всем каналам. А мы с Толиком уже её приручили. Скотина знает, кто её питает. Потом вроде поутихли. Через мою Зорьку на Глизе прорвались, где у неё хвостик. Но Толика так и не восстановили, вот ведь люди…

– Гм-гм… – вежливо прервал рассказ Глафиры Андреевны папа. Он был в оранжевом потёртом космическом комбинезоне и держал под мышкой шлем. – К полёту готов.

Значит, папа и правда улетает! Тут Юрик уже не выдержал и заплакал по-настоящему. Папа опустился на колени и прижался к Юрику колючей щекой.

– Юрик, мужик. Прости меня, но Светке помощь нужна. Наша мама меня не отпускала, но ты сам подумай! Там маленький городок, твоя сестра совсем одна. Скоро у нее ребёночек появится. Ты дядей будешь!

Дядя Юрик чувствовал, как щёки у него становятся тёплыми и мокрыми от слёз, прямо как губа Зорьки. Папа крепко обнял Юрика и протянул ему руку:

– Юрик, ты меня отпускаешь? Я весною вернусь, обещаю.

– Хорошо, лети, папа! – еле дыша, ответил Юрик и пожал протянутую руку.

– А летом уговорим Глафиру Андреевну – и вдвоём на Глизе слетаем, – заговорщицки подмигнул папа.

– Я т-те уговорю… – грозно откликнулась Глафира Андреевна. – Давай, не глупи, хватит ребёнка доводить. Колюще-режущее не перевозим – а то выкинет тебя Зорька в войд, мне грех на душу. По прибытии на Глизе языком не треплем, в графе «Способ прибытия» указываем «Разное», штраф за нелегальный въезд платим в кассу колонии. К переброске приготовсь!

Папа надел шлем и рукавицы, проверил все ремешки. Потом поднял ведро, неприметно стоявшее в углу, и вылил на себя сладкий липкий сироп.

Глафира Андреевна скомандовала:

– На стартовую позицию, руки по швам! Поехали!

И тут же подхватила Юрика.

– Отвернись, не надо на это смотреть.

Но зажатый в плотном объятии Юрик всё равно краем глаза увидел, как папа встал напротив Зорьки. Зорька поднялась и резко нахлобучилась на него сверху, будто чехольчик. Юрик моргнул, а когда открыл глаза, ни папы, ни Зорьки уже не было.

– Ну, с богом! – разжала объятия Глафира Андреевна и покрестила пустой козлятник. – Что, пойдем чай с земляничным вареньем пить?

И Юрик согласился.

В поезде

(по мотивам рассказа Энн Энрайт «Отель»)

Он проснулся от мягкого толчка о бок разделявшей отсеки плацкарта стенки – так бывает, когда локомотив слишком резко начинает набирать скорость, и внутренности поезда сжимаются, как у бегуна на низком старте. Недовольно вздохнула, но не проснулась девушка, из-за толчка верхней частью спины упёршаяся в свой стоявший под вагонным столиком чемодан. Верхние полки пустовали: мрачноватые работяги, видимо, вышли когда-то ночью. Он приоткрыл штору-заслонку и убедился, что огни привокзального посёлка мелькают всё быстрее и быстрее, готовясь смениться серыми в слабом свете утра зимними полями и гравюрами посадок вдоль путей.

В вагоне горело ночное освещение – это значило, что проблему с электричеством решили. Когда вчера в 11:26 он сел в поезд Москва Павелецкий – Назрань и шёл по составу к последнему плацкарту, подсвечивая себе фонариком телефона, то сначала не соотнёс перебой с освещением с отсутствием электричества в вагоне вообще. Сгрузил рюкзак под лавку, поздоровался с соседями, предложил посидеть двум стоявшим в проходе и немногословно выяснявшим порядок смен на стройке парням – пассажирам верхних полок, воткнул зарядку в розетку под столиком. Бесцельно полистал ленту, дожимая последние запасы заряда на телефоне, а когда спохватился, что и с началом движения залившаяся краской батареечка на экране не побелела, то зарядки уже осталось едва пять процентов – как раз позвонить жене, когда приедет, чтобы узнать, встала ли она в такую рань и справилась ли с капризной старушкой-машиной.

Тогда он решил, что попросит проводницу его разбудить и пошёл в темноте к началу вагона. На место проводника взгромоздился прожектор, освещавший шкафчик и мойку двум людям в сером. Один из них, стоявший спиной, получал инструкции по починке перебоя по телефону, другой, увидев, что пассажир кого-то ищет, махнул рукой в направлении тамбура, бросив рукой огромную тень на товарища. Когда он, последовав указанию, пошёл в тамбур, за спиной прозвучало не внушающее уверенности в успехе предприятия «Миха, дело – труба».

В тамбуре стояла красивая женщина в зимней форме, похожей на шинель бойца, и красном берете. Всё её лицо с чёрным разлётом бровей тоже пылало красным, так как она подбрасывала поленья в тамбурную печурку, которую он раньше никогда и не замечал, даже в старых вагонах.

Он описал проводнице своё затруднение, и та заверила, что его разбудят точно в срок. Проводница поинтересовалась, не холодно ли в вагоне, и удовлетворённо кивнула, когда он сказал ей, что в вагоне весьма тепло. Ободрённый её спокойствием, он вернулся на своё место. Честно говоря, ему даже нравилась эта глубокая темнота, прерываемая лишь всполохами фонарей за окнами.

Пассажиры в вагоне сидели тихо, как мышки. Он добрался до своего места, выключил телефон и заснул, даже не успев заправить простыню.

Теперь его благостное ночное спокойствие сменилось отупением, столь же раздражающим, как и жёлтый автоматический свет. Он выглянул в коридор. Электронное табло над туалетами беззастенчиво врало, сообщая, что сейчас 3:19. Лёгкие касания утренней зари за окном говорили ему, что сейчас никак не меньше пяти. Выходить он должен был в 4:20. Проспал!

Он включил телефон. Задумавшись на полминуты, заставка наконец оповестила его, что сейчас 5:05. С каждой минутой он уезжал всё дальше от цели. Ни сообщений, ни пропущенных от жены не было – значит, как он и предполагал, она не вставала и ждёт его с первым автобусом. С досадой он набрал смс: «Проспал. Приеду позже».

Перспектива потерять день на выяснение отношений с РЖД, тряску на автобусе и успокаивание жены с её фрейдистским «Опоздал – значит, не хотел приезжать» его совсем не радовала. Полвоскресенья будет убито на мотню и скандал из-за того, что она ждала, готовилась, договорилась с тёткой, что та возьмёт племяшку-крестницу на один выходной, а он всё испортил, а вторая половина – на слёзные раскаяния, сожаления об упущенном времени и нервные попытки за огрызок дня наверстать упущенное. Он раздражённо выдохнул и решил излить злость на непосредственную виновницу – проводницу.

Вагон спал. Чей-то нос жаловался на судьбу скорбными руладами и, казалось, готов был убежать от своего владельца, как от майора Ковалёва. Негромкий стук в купе проводницы прозвучал слишком вежливо. Он не умел быть напористым и скандальным и злился на себя, предчувствуя неизбежную фальшь положения. Дверка открылась, и за ней показалось заспанное лицо. Женщина без возраста, с жидковатой метёлкой жёлтых волос вопросительно уставилась на него, не понимая, чего он хочет от неё в столь ранний час.

– Здравствуйте! Я настоятельно просил вашу коллегу разбудить меня, так как не смог зарядить вчера телефон. Она пообещала, что это сделает, а я в итоге проспал свою станцию.

Опять слишком вежливо.

– Какую коллегу? Вы с какого места? – в замешательстве переспросила метёлка.

Он добавил раздражения в голос:

– Я с места 33. Я должен был выйти в Грязях и просил второго проводника меня разбудить.

– У нас нет никакого второго проводника, я не знаю, кого вы просили, – женщина подловила его на слове и теперь, освоившись, стала напоминать ему нахальную мышь.

– Ну как же нет, вчера она здесь топила вагон и сказала мне, что меня разбудят!

– Аааа… Так это начальница поезда, к ней все вопросы.

– Ну как это «к ней все вопросы»? Сейчас-то мне что делать? Свою станцию я проехал.

– Ополье следующая, если проехали – там можно выйти.

– Так дело не пойдёт. Где мне найти начальницу поезда?

– Начальница в седьмом вагоне, мы во втором. – Проводница потянула дверь, давая понять, что разговор окончен.

Чертыхаясь про себя, он вернулся на место, надел куртку, рюкзак. Ненадолго задумался, в каком направлении ему идти. Свернул налево и взялся за обжёгшую пальцы холодом металлическую ручку двери между вагонами.

Проходя ещё одно сонное царство, он внутренне был готов ошибиться и увидеть за последней дверью ученическую перспективу путей, исчезающую во тьме, но там был ещё один вагон. Когда он собрался продолжить путь, за спиной из коридора вдруг вышагнула тень.

– Куда вы? – несколько испуганно спросила миниатюрная молодая проводница. Он бы принял её за студентку-пассажирку, если бы ей на плечи не был накинут всё тот же серый бушлат. – Наш вагон последний.

«Да что они меня тут, за дурака все держат?» – подумал он про себя. За дверью в тамбур явственно горел тусклый свет следующего вагона.

– Этот вагон не считается. Это зеки. Нам ночью их прицепили, так что туда не пройти, – доверительно шепнула проводница.

Перепутал конец с началом. Зеки, безответственная начальница, хамка-проводница крутили хоровод гнева в его голове, пока он разворачивался пробирался в обратную сторону – к голове состава. Проходя своё место, он со злобным удовлетворением отметил, как слез на пол и грязнится пододеяльник, как неаккуратно смята сном вагонная подушка – такое подчёркнутое большое «неспасибо» экипажу этого дурацкого поезда.

В третьем вагоне у туалета царил кислый и тошнотворный запах нейтрализованных нечистот. Его стерильность, сохранявшая в себе реминисценции к оригиналу, была ещё хуже, чем бесстыдная откровенность деревенского сортира. Зажав нос пальцами, он пробрался дальше, гадая, как выживают пассажиры с ближайших мест. Разгадка похрапывала на полках в обрамлении висевших по крючкам прикидов хаки. Солдаты даже спали не по-граждански – сурово, вытянув руки по швам поверх одеяла, хмурясь во сне. «Странно, время зимнее, непризывное», – подумалось ему.

Через три купе спящие богатыри закончились и их сменили стариковские кальсоны, свисавшие с верхних полок, вместе со своими морщинистым содержимым. Ноги стариков бесстыдно выпячивались в коридор из-под белых одеял, напоминая о дешёвой комнате страха на ВДНХ с резиновыми трясущимися руками, в которую затащила его дочка в последний приезд. Возможно, какой-то пространственный сдвиг заставил престарелые телеса трястись в двух измерениях, как в игрушке Portal: руками подрабатывать в павильончике в Москве, а зловонными ногами преграждать путь недовольным пассажирам в вагоне № 3. «Только бирок на пальцах не хватает», – чёрно пошутил про себя он, пригибаясь под ногами, как в лимбо.

Вагон был удивительно однороден в своих двух стратах. «Такое чувство, что билеты по дешёвке напополам выкупили служба соцзащиты и военкомат. Хотя и то, и то – защита, может, это даже одно ведомство, – размышлял он про себя, уже даже отпустив злобу и увлекаясь нечаянной ролью социального антрополога. – Что им в этой Назрани, мёдом, что ли, намазано?»

В четвёртом вагоне выяснилось, что в Назрани мёдом было намазано не только старичкам, но и старушкам. Здесь демографический срез общества был уже порепрезентативней, но престарелых изюминок всё равно было больше, чем в среднем. В ближайшем к проводнику купе в масочках для защиты глаз от бьющего из тамбура света лежала пожилая супружеская пара. Сначала ему показалось, что они не спят, а ведут какой-то разговор раздражённым шёпотом. Но, хотя под масками не было видно глаз, через мгновение он убедился, что это лишь парочка сомнамбул. Дневные разговоры и переругивания тянулись нитью от одного к другому, и даже сон не мог разорвать их взаимных претензий, обращённых в никуда.

На новом переходе ему на глаза попался стоп-кран. Красный, демонический рог манил к себе, а проволочка с пломбой, висевшая на нём, смотрелась так же надёжно, как попытка связать шёлковой ленточкой гиппопотама. Он представил, как дёргает стоп-кран и солдатики, старички в кальсонах, проводница-метёлка, сомнамбулики и остальные пассажиры в недоумении летят со своих полок, как чашечки с выбитого из рук подноса. «Имею моральное право!» – мстительно подумал он. Будто испугавшись такого поворота событий, поезд скрипнул тормозами и начал замедлять свой бег.

«Что за станция-то? Как там она говорила… Ополье? В первый раз слышу о такой станции между Грязями и Воронежем – подумал он, вынужденно замедляясь из-за выходящих в Ополье людей. – С другой стороны, ты и в первый раз проезжаешь нужную станцию на поезде Москва – Назрань», – едко напомнил внутренний голос, и он с тоской бросил взгляд наружу, раздумывая, не выйти ли и ему в Ополье.

Из тамбура пятого вагона было видно только кусочек станции, и казалось, что поезд действительно остановился в поле, залитом робким светом утра. Лишь наличие встречающих, неожиданно многочисленных в столь ранний час, говорило о том, что где-то рядом в снежной дымке прячется вокзальчик. Пахло снегом и металлом поезда – особый плацкартный запах, который приходит вместе со скрипом тормозов и под аккомпанемент звякающих в подстаканниках ложечек. Он въедается в майку и волосы, и жена, обнимая с дороги, морщит носик и говорит: «Пахнешь поездом». Погружённый в эти мысли, он вдруг почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд и вздрогнул. Со станции холодным оценивающим взглядом на него смотрел человек с пёсьей головой.

Пёс принюхался, двинул жёсткими стоячими ушами и зевнул, показывая красную пасть. Потом всем корпусом вдруг резко повернулся, перспектива сменилась, и он понял, что это всего лишь какой-то смеющийся дед, расчувствовавшись, взял на руки четвероногого друга. «Нет, всё же не буду выходить – решил он, с завистью глядя на обнимающихся и гомонящих людей снаружи, розовый собачий язык, улыбки детей, которым почему-то не спалось в такую рань. – Из этой глухомани потом не выберешься, а от Воронежа рейсовый автобус до Липецка каждый час ходит».

Остановка была едва ли трёхминутной. Поезд тронулся, когда он проходил следующий вагон, немноголюдный, с приглашающе распахнутым чревом сидушек. Бородатый здоровяк в одном из купе щёлкал кусачками для ногтей и складывал обрезки на широкую оконную резинку.

В конце вагона стоял и смотрел в окно, опёршись костяшками пальцев на полочку рядом с титаном, человек в сером. Человек кивнул ему, будто старому знакомому, и он узнал в человеке вчерашнего электрика.

– Я ищу начальника поезда, – сказал он электрику.

– А, вы тоже? – как-то буднично, но по-доброму откликнулся электрик, поворачиваясь уже всем корпусом. – Тогда пойдёмте, я вам следующую дверь открою, а то там вагон-ресторан, ещё закрыто.

Пока тот открывал дверь своим ключом, он смотрел на спину электрика в сером блестящем ватнике, с резко выступающими горбами лопаток, на скромный и чистый сугробчик снега в межвагонье – и почувствовал кожей морозное утро снаружи.

«Светлый человек», – подумал он и усмехнулся. В вагоне-ресторане было безлюдно и тихо. Он прошёл барную стойку и обнаружил неожиданное препятствие: на лавках спал неопрятного вида мужчина, ноги его висели как мост, как шлагбаум в проходе между сиденьями. На столах рядом с ним лежали бесчисленные коробочки с надписями «Приятного путешествия!». С утра они должны были полететь в люксовые вагоны с завтраком. «Просто „Господин из Сан-Франциско“ – кивнул он про себя. – Кто-то покупает высший сервис, а коробочки собирать будет всё равно неказистый мужичок из забытого вагона-ресторана».

Побеспокоить стража прохода неизбежно пришлось. Мужик сел, осовело огляделся и, судя по всхрапу за спиной, вернулся в исходное положение, как только открылась вторая дверь вагона.

Вагон-ресторан был словно буфером между двумя мирами. Следующие вагонные двери не нужно было дёргать и хлопать, достаточно было нажать кнопку – и створки с шипением разъехались, пуская путника в тамбур, как космонавта в камеру декомпрессии. Бедноватые плацкарты закончились – и начались купе. Они были столь чисты, что присутствие в них пассажиров казалось вовсе не обязательным. Белый яркий свет и красная дорожка придавали комичную торжественность узкому проходу – и он шёл по нему будто на встречу с президентом или будто сам был кинозвездой на фестивале. Где-то рядом, за стенкой спали люди, но в это верилось так же слабо, как в наличие воды на Марсе. «Мене, мене», – жалобно пела ложечка в забытом на столе стакане. Хорошо было бы ухватить такое купе в поездку на море, пусть даже придётся переплатить за одно место сверху, зато можно будет ехать только втроём с женой и дочкой. «Вот и для инвалидов в начале вагона расширенный проход, может, и маму можно вытащить?» – раздумывал он, приближаясь к заветному седьмому вагону.

Оранжевые двери запикали и впустили его. Что-то было не так с этим купе. С удивлением он обнаружил очередь, и, хотя вслух люди ничем не возмущались, в воздухе стояла напряжённая, гудящая тишина. Вдалеке был виден красный берет и слышался спокойный, умиротворяющий голос начальницы поезда. Пока он шёл по вагонам, он успел смириться со своим положением, но сейчас по крупицам собирал раздражение обратно. Толпа недовольных убеждала его в своей правоте, и он было понадеялся, что их присутствие облегчит разговор о компенсации, однако пассажиры и не думали объединяться. Каждый стоял со своей проблемой, в свой черёд подходил к начальнице, что-то ей объяснял, потом отходил и, вежливо вжимаясь в стеночку, шёл вдоль очереди в конец вагона.

За окном мело. Поезд ехал вдоль снежного поля без посадок и строений, и граница между землёй и небом размывалась, будто он летел в абсолютно белом пространстве. Очередь продвигалась быстро, но и не убывала – за ним уже стояло несколько человек, с тем же мрачным напряжением, написанном на лице, что и у него самого.

И вот он шагнул навстречу женщине. Именно её вчера он принял за проводницу. Её чёрные брови, смоляная коса и красный берет казались ещё контрастней и красивей при ярком свете утра за окном в сочетании с белизной тамбура. Она улыбнулась, и он почувствовал, что его решимость казаться злее и настырнее тает под её улыбкой. Но он всё же собрался с силами и сказал – не как возмущается обиженный сервисом клиент, а скорее как ребёнок жалуется маме:

– Вы обещали меня разбудить. Мне нужно было выйти час назад, в Грязях, но меня никто не разбудил, и я проехал свою станцию.

Начальница сочувственно посмотрела на него:

– Я сомневаюсь, что это была ваша станция. Я тщательно проинструктировала проводницу, и она должна предупредить вас перед станцией прибытия. Вы ничего не проехали, ваша станция будет ещё нескоро.

– Но я же точно помню, что прибываю в Грязи в четыре двадцать, а на часах… – он полез проверить время на телефоне, – пять ноль пять! – И тут же смутился, заметив, что часы стоят. Память лениво шевельнулась, будто побеспокоенный поглаживанием толстый кот. С удивлением он вспомнил, что накануне гостил у дочери и играл с внуками, потом вернулся домой и уже засыпал с женою в своей постели. Когда он попал на этот поезд?

Начальница взглянула на свои часы:

– Всё верно, пять минут шестого. Но вы прибываете на станцию назначения на несколько секунд позже. Вернитесь в свой вагон, вы успеваете ещё поспать и выпить чаю.

Он отошёл от неё смущённый, потупив взгляд, стараясь вжиматься в стеночку, чтобы не мешать растущей очереди, которую (сейчас он помнил) когда-то уже прошла его мать. В каком-то ещё неизвестном ему вагоне этого поезда когда-нибудь будут ехать его жена и дочь. А метель за окном будто застыла, и теперь он мог рассмотреть каждую снежинку как под микроскопом – как долго она кружится, гонится за остальными, взмывает к небу и парит, парит, парит, прежде чем устать, медленно спуститься и уснуть под тихой землёй.

Эпилог

Лето текло за летом. Всё выше становились ребята, всё глубже проваливалась крыша старого дома. Дом надеялся ещё немного продержаться, помешать дождям и снегам затопить нутро и положить конец вечерним посиделкам и тайным сказкам. Не все ребята любили посиделки в старом доме, но эти трое всегда встречались тут: когда не рассказывали истории, то играли, пели, читали, собирали ягоды с густо разросшихся кустов малины в бывшем палисаднике. Парни вытянулись, стали шире в плечах. Долговязый и синеглазый оба любили слушать, как поёт чернявая девушка. Потом долговязый месяца на два пропал. Однажды смуглая девушка о чём-то долго говорила с синеглазым наедине, а когда договорила – расплакалась и поцеловала его.

В одну из ночей крыша рухнула. Наутро маленькие хозяева нашли все свои сокровища вымокшими и разбросанными ветром. Дом был виноват перед ними, но ведь он был стар и некому было поддержать его. Он понял их, когда они покинули его навсегда. Сказок больше не было. Дом погрузился в долгий сон, похожий на смерть.

Спустя много месяцев дом проснулся от шума. Люди разбирали мусор и укрепляли стены. Дом рос вширь и ввысь. Когда был надстроен второй этаж, он увидел, кто давал указания рабочим. Высокий мужчина с белыми аккуратными волосами приехал проверить, как идёт стройка. Рядом с ним в дом вошла смуглая черноволосая женщина с большим животом. К зиме дом снова был молод. Впервые за много лет ему было тепло. А в большой комнате у камина стояла детская кроватка, и родители ночью по очереди качали младенца и рассказывали сказки, уже не страшные, а добрые, в которых всё всегда кончается хорошо. И тогда дом вспомнил.

Только синеглазого дом никогда не увидел взрослым. На новой крепкой крыше свил себе гнездо аист. Когда дом начал понимать его язык, аист рассказал ему, что раньше жил на колокольне старой церкви. Синеглазый появлялся там и часто молился, стоя на коленях у брошенного алтаря. В одну из ночей он поднялся на колокольню, и, хотя аист и сам не поверил в то, что увидели его глаза, протянул руку к небу, сделал шаг – и пошёл по воздуху, как по невидимой лестнице, – выше и выше, туда, где горели и улыбались ему яркие звёзды.