Читать книгу: «Сквозь метель 3»

Глава 1

Крепостью они назвали заброшенную городскую котельную на самой окраине, где умирающий Петербург переходил в промерзшее поле. Без иронии. За три недели, что они здесь обитали, это стало и домом, и крепостью, и ловушкой одновременно.

Вадим отшвырнул пустой баллон от монтажной пены. Глухой лязг отозвался по бетону. Он вытер перчаткой пот со лба, хотя мороз стоял такой, что дыхание серебрилось инеем.

– Вроде готово, – хрипло произнес он, отступая на шаг и осматривая работу.

Дверь – тяжелый стальной прямоугольник, ведущий в небольшой тамбур, а оттуда – на волю, была завешена изнутри двумя снятыми с какого-то кабинета коврами. Щели по периметру Борис тщательно законопатил остатками пены. Работали молча, экономя силы. Слова были лишней тратой энергии, а ее и так не хватало.

Борис кивнул, прислонившись к холодной стене. Лицо старика, изборожденное морщинами, казалось вырезанным из старого дерева. Он тяжело дышал, пар вырывался изо рта частыми клубами.

– Тяжело дышать, – просто констатировал он. – Воздух тяжелый. Углекислота.

– Буржуйка жрет кислород, – отозвался Вадим, снимая промерзшие насквозь перчатки. – Надо будет щель в трубе оставить. Или чаще проветривать.

– Проветривать, – усмехнулся Борис беззвучно, уголок его рта дернулся. – Хорошая шутка.

Вадим не стал спорить. Проветривать означало открывать дверь и выпускать драгоценное тепло, на добычу которого уходили часы. Вечный компромисс: задохнуться или замерзнуть.

Он перевел взгляд вглубь помещения. Основной зал котельной был огромным, темным, с засыпанными снегом через разбитые где-то наверху окна пролетами. Они обжили лишь малую его часть – бывшую диспетчерскую, отгородив ее кусками фанеры и шифера. Там было чуть уютнее. Если это слово вообще можно было тут применять.

У слабого, чадящего огня в буржуйке сидела Катя. Она была закутана в несколько слоев одежды, поверх которых накинуто одеяло. На коленях у нее лежал потрепанный, промокший когда-то и теперь высохший жесткой коркой блокнот. В руке – карандаш, короткий, отточенный ножом. Она что-то писала. Ее лицо, освещенное снизу неровным пламенем, казалось сосредоточенным и отстраненным одновременно. Ученый в аду, продолжающий вести наблюдения.

Вадим подошел ближе, проверить, не надо ли подкинуть в печь одно из тех сырых, полугнилых поленьев, что они натаскали из развалин соседнего склада. Но Катя, не глядя на него, отрицательно мотнула головой.

– Хватит еще на двадцать минут, – сказала она тихо, голос хрипловатый от холода и долгого молчания. – Экономить надо.

Он кивнул, сел рядом на ящик из-под оборудования. Усталость навалилась тяжелой, теплой волной. Он закрыл глаза на секунду, и перед ними поплыли картины: снег, тоннель, лица, обвал, побег. Ясное, свинцовое небо над Невой и уходящие на юг вертолеты. Они на них не смотрели. Никто не смотрел.

Он встряхнулся, открыл глаза. Бежать от воспоминаний было бесполезно. Они были тут, в этом ледяном коконе, частью реальности.

Из-за фанерной перегородки донесся слабый стон. Потом голос Ирины, тихий, убаюкивающий, но с явной трещиной страха внутри.

– Тихо, Алешенька, тихо. Сейчас, сынок, сейчас…

Вадим встретился взглядом с Катей. Та перестала писать, прислушиваясь. Ее лицо стало напряженным.

– Температура? – спросил Вадим так же тихо.

Катя пожала плечами.

– Сбивает, чем может. Аспирина нет. Парацетамола нет. Чай из последней ромашки. Эффекта нет.

– Он сильный, – пробормотал Борис, подходя к ним и опускаясь на другой ящик с тихим стоном. – Пацан крепкий. Держался же все эти месяцы.

– Держался, – согласился Вадим, но в его голосе не было уверенности.

Они все держались. Пока не переставали. Как Борис сейчас. Старик дышал все чаще и поверхностнее.

Катя снова наклонилась над блокнотом. Вадим заглянул через ее плечо. Четкий, ровный почерк, строки, полные бесстрастных данных, которые читались как приговор.

*«День 107 после начала аномалии. Условная дата – 26 марта. Наружная температура: -18°С по остаткам уличного термометра. Ветер северо-восточный, слабый. Снежный покров не тает, новых осадков не зафиксировано. Солнце – бледное, почти белое пятно, не дающее тепла. Гидрологический цикл остановился. Испарения нет. Конденсации нет. Это не зима. Это остановка атмосферы. Замерзание в стазис. Вывод: прогноз о смене режима на "вечную зиму" подтверждается. Биологические наблюдения: следов птиц или грызунов не обнаружено. Последнюю ворону видела 12 дней назад. Она была мертва.»*

Она поставила точку и откинулась назад, закрывая блокнот.

– Остановка, – повторил Вадим. – А мы в ней – последние электрические импульсы в мозгу.

– Примерно так, – Катя сунула карандаш и блокнот в свой рюкзак. – Пока импульсы есть, есть шанс.

– На что? – раздался голос Бориса. Он сидел, уставившись в слабый огонь. – Вы слышали ту запись. «Оказание помощи… признано нецелесообразным». Они всех, кого считали нужным, уже вывезли. Нас здесь не было. Мы – мусор. Ошибка системы, которую система предпочла замести под снег.

– Не говори так, – резко сказала Катя, но в ее голосе не было силы для настоящего гнева. Только усталость.

– Почему? Это правда. Я стар. Я видел блокаду. Это… это похоже. Только тогда был враг. Было понятно, против кого держаться. А сейчас? Против воздуха? Против неба? Против законов физики, которые взяли и изменились? – Борис кашлянул, судорожно, и ему потребовалось время, чтобы отдышаться. – Держаться можно, когда есть надежда дождаться своих. А своих нет. Их не будет.

В диспетчерской воцарилось тяжелое молчание. Шипели дрова в буржуйке. Снаружи, где-то далеко, завывал ветер, пробуя на прочность их закупоренную дверь.

– Мы живы, – наконец сказал Вадим. – Пока живы – есть шанс. На что – не знаю. Может, просто на еще один день. Но и это уже что-то.

Он встал, кости затрещали. Подошел к небольшому запасу, сложенному у стены: несколько банок тушенки, пара пачек сухарей, пластиковая бутылка с желтой водой, растопленной из снега. Все. Результат последнего рискованного выхода три дня назад. Тогда им повезло – наткнулись на засыпанный снегом фургончик с остатками товара какого-то мелкого оптовика. Повезло, что не наткнулись ни на кого другого.

– Завтра надо идти, – сказал он, глядя на этот жалкий скарб. – Топливо для снегоходов почти на нуле. Еды – на пару дней, если экономить. Дров – еще на три вечера.

– Куда? – спросила Катя. – Окрестности обшарены. Дальше идти – риск. Могут быть другие. Как Вован.

Имя, произнесенное вслух, повисло в воздухе тяжелой глыбой. Гоша, ушедший назад, в метро, к нему. Их пути разошлись навсегда, разделенные не только расстоянием, но и выбором. Гоша выбрал жестокий, но понятный порядок силы. Они выбрали этот холодный, непредсказуемый ад на поверхности. Кто из них был прав, покажет только время. Если оно у кого-то еще было.

– Надо рисковать, – упрямо повторил Вадим. – Иначе просто сядем здесь и будем ждать конца. Я не хочу ждать.

– Никто не хочет, – Катя тоже поднялась. Она была худая, ее черты заострились, глаза казались огромными на бледном лице. Но в них еще горел тот самый научный, цепкий огонек, что не давал ей опустить руки. – Но нужен план. Не просто "пойти". Куда? За чем? С какой целью?

– Цель – выжить, – бросил Борис из своего угла. – Детская цель. Простая.

– Не такая уж и простая, – проворчал Вадим.

Он подошел к зарешеченному, покрытому толстым слоем инея окну, выходящему во внутренний двор котельной. Протер стекло рукавицей. Снаружи лежал мир белого безмолвия. Сугробы, наметенные до уровня первых этажей. Остовы машин. Тишина, такая плотная, что от нее звенело в ушах

И вдруг он вздрогнул. Ему показалось… Нет, не показалось. Напротив, у торца другого корпуса, что-то мелькнуло. Тень. Быстрое, низкое движение. Не ветром снег сдуло. Слишком целенаправленно.

– Катя, – тихо, но четко позвал он. – Сюда.

Она мгновенно оказалась рядом. Борис насторожился, прислушиваясь.

– Что?

– Там. У дальнего корпуса. Что-то шевельнулось.

Они вдвоем вглядывались в белую мглу. Секунды тянулись, как минуты. Ничего.

– Может, зрение подводит, – пробормотала Катя. – От усталости, от недоедания…

– Нет, – перебил ее Вадим. – Я видел. Животное. Или…

Он не договорил. Или человек.

Сердце начало глухо и тяжело биться где-то в горле. Если люди… Кто? Другие беженцы, такие же отчаявшиеся и голодные? Или что-то похуже? Те, кто решил, что в новом мире правила пишутся стволом и кулаком?

Они продолжали смотреть. Но больше ничего не двигалось. Только ветер гнал по верху сугробов поземку, вздымая холодную, колкую пыль.

– Надо проверить, – сказал Вадим, уже поворачиваясь от окна.

– Ты с ума сошел? – Катя схватила его за рукав. – Стемнеет через пару часов. Температура упадет. Ты выйдешь один?

– Я тихо. Посмотрю. Если там кто-то есть, нам лучше знать об этом сейчас. Пока у нас есть хоть какое-то преимущество – мы знаем местность, у нас есть укрытие. Если они нас найдут первыми… – Он не стал продолжать.

Борис медленно поднялся.

– Я с тобой.

– Нет, – резко отказал Вадим. – Тебе дышать тяжело. Ты шумишь. Оставайся здесь. С Ириной. Катя, ты тоже.

– Я пойду, – заявила Катя. – Двоим проще. И я меньше шумлю, чем ты думаешь.

Вадим хотел было возразить, но увидел ее взгляд. Спорить было бесполезно. Он кивнул.

– Хорошо. Но тихо. И быстро. Только разведка. Никаких контактов.

Они стали готовиться. Надели все, что было: по две пары носков, термобелье, свитера, куртки, поверх – белые маскхалаты, снятые с убитых, которых нашли в первые дни скитаний. Вадим проверил обрез – единственное более-менее исправное оружие, что у них было. Патронов – обойма и еще три в кармане. Катя взяла длинный, тяжелый монтировку. Холодное оружие было надежнее в ближнем бою, если до него дойдет.

Подойдя к двери, Вадим прислушался. Снаружи – только вой ветра. Он кивнул Борису. Старик осторожно отодвинул приваленный к двери ящик, который служил дополнительной подпоркой. Затем Вадим потянул на себя тяжелую дверь.

Ворвался ледяной воздух, обжигающий легкие. Он выдохнул, ступил в тамбур, а затем и наружу. Катя последовала за ним. Борис тут же начал закрывать дверь изнутри. Щелкнул замок. Теперь они были одни, в белом, беззвучном мире.

Холод обрушился на них, пробивая все слои одежды. Вадим махнул рукой, указывая направление – в обход, через груду старых труб, чтобы подойти к тому корпусу сбоку, не попадая в поле зрения того окна, откуда он заметил движение.

Они двинулись, проваливаясь по колено в рыхлый снег. Каждый шаг давался с трудом. Дышать было больно. Воздух резал горло.

Через пять минут они достигли укрытия – груды кирпича и бетонных плит. Отсюда был виден торец корпуса и пространство перед ним.

Никого.

Только ровная, нетронутая снежная гладь.

– Может, и правда показалось, – прошептала Катя прямо ему в ухо, ее губы почти касались его заиндевевшего капюшона.

Вадим покачал головой. Он был уверен. Он не ошибся. Значит, кто-то или что-то ушло. Или спряталось.

Он осмотрелся. Следов на свежем снегу не было – ветер быстро заметал все. Но вот там, у самого фундамента… Что-то темнело. Не снег.

Он сделал знак Кате остаться, а сам, пригнувшись, короткими перебежками двинулся к тому месту. Сердце колотилось где-то в висках. Обрез был наготове.

Подойдя ближе, он увидел. И замер.

Это была кровь. Небольшое пятно, алое, яркое, кричащее на фоне белизны. Еще не совсем замерзшее. И чуть дальше – обрывок ткани. Что-то серое, похожее на кусок рукава.

Он поднял голову, осматривая стену. И увидел его. Примерно в трех метрах над землей, в небольшой, выбитой когда-то нише для вентиляционной решетки, сидел он.

Глаза, огромные, полные паники и боли, смотрели прямо на Вадима. Это был подросток. Лет пятнадцати, не больше. Лицо синее от холода, губы потрескались. На плече, обмотанном тряпками, проступало темное, мокрое пятно. Он прижимался спиной к бетону, словно пытаясь в него вжаться. В его руке, дрожащей от холода и, вероятно, страха, был зажат нож. Обычный кухонный нож с обломанным кончиком.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Ветер выл, завывал где-то над крышами, но здесь, у стены, стояла почти полная тишина.

– Эй, – тихо сказал Вадим, медленно опуская ствол обреза. – Ты. Откуда?

Подросток не ответил. Его глаза бегали от Вадима к фигуре Кати, замершей у груды кирпича. Он сглотнул, и движение его горла было мучительным.

– Мы не тронем, – продолжал Вадим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он помнил, как в метро Гоша и его ребята могли быть отчаянными и опасными. Этот парень был один. Раненый. И напуганный до смерти. – Ты ранен. И замерзнешь здесь, если останешься.

– У… уходи, – просипел наконец подросток. Голос был хриплым, срывающимся. – Уходи! Я… я не один!

Это была явная блеф. Но Вадим кивнул.

– Хорошо. Не один. Но ты истекаешь кровью. И ночь будет холодной. У нас там, – он кивнул головой в сторону котельной, – есть тепло. Немного. И есть еда. Немного.

Глаза подростка заморгали. Борьба. Страх против инстинкта выживания. Вадим знал эту борьбу. Он сам проходил через нее каждый день.

– Я… я не пойду к вам, – выдавил парень. – Вы… вы такие же, как все. Отберете все и выбросите на мороз.

«Как все». Значит, он уже сталкивался с «такими». Вадим почувствовал тяжелый комок в желудке.

– Мы не такие, – просто сказал он. – Решай сам. Останешься здесь – умрешь. Пойдешь с нами – есть шанс. Я больше ничего предложить не могу.

Он сделал шаг назад, давая тому пространство. Потом повернулся, как будто собираясь уйти.

– Стой! – крикнул подросток. В его голосе была уже не злоба, а отчаянная мольба.

Вадим обернулся.

– Как тебя зовут?

Пауза.

– Костя.

– Ладно, Костя. Спускайся. Осторожно.

Парень, превозмогая боль, начал сползать вниз. Он двигался неуклюже, почти упал, но сумел удержаться. Подошла Катя, молча помогая ему. Она осмотрела его плечо, не касаясь раны.

– Пуля? – тихо спросила она.

Костя кивнул, стиснув зубы.

– Зацепило. Два дня назад.

– Идиоты, – пробормотал Вадим, но было непонятно, кого он имеет в виду – тех, кто стрелял, или самого Костю за то, что болтался тут два дня с такой раной.

– Пойдем, – сказала Катя, беря парня под здоровую руку. – Быстрее. Надо обработать, пока не началась гангрена.

Они пошли назад, к Крепости, оставляя на снегу неровную цепочку следов. Вадим шел последним, постоянно оглядываясь. Если Костя не врал насчет того, что он не один… Тогда они только что поставили на кон все. Свое укрытие. Свои скудные запасы. Свои жизни.

Но другого выбора не было. Оставить его умирать – значило стать такими же, какими стали Вован и его люди. А может, и хуже. Потому что те хотя бы не лицемерили.

Он посмотрел на спину подростка, на его ввалившиеся плечи. Еще один рот. Еще одна проблема. Еще одна слабость в их и так шатком положении.

Но также – еще одна жизнь. В этом мертвом мире это было самым редким и самым хрупким, что оставалось.

Дверь котельной отворилась, впуская их обратно в спертое, дымное тепло. Борис смотрел на них широко раскрытыми глазами. Из-за перегородки выглянула Ирина, бледная, с красными от бессонницы глазами.

– Кто это? – спросил Борис.

– Костя, – ответил Вадим, заглушая двигатель внутри себя, тот, что требовал покоя, требовал думать только о себе. – Он с нами. Теперь.

И, закрывая дверь на щеколду, он поймал взгляд Кати. В ее глазах он прочитал то же самое, что бушевало в нем самом: страх, сомнение, усталость. И слабую, еле теплящуюся искру чего-то, что еще не превратилось в отчаяние.

Начало было положено. Их хрупкое равновесие в Крепости было нарушено. Что принесет с собой этот новый день и этот новый человек, они не знали. Знало только одно: назад дороги нет. Только вперед. Сквозь метель.

Глава 2

Костя не умер ночью. Его рана, после того как Катя промыла ее талой водой и прижгла углем из печки, выглядела страшно, но она перестала кровоточить. Пуля пробила навылет, задев только мышцу. Повезло. Если такое слово еще имело право на существование.

Но удача, как выяснилось, была штукой капризной. Она давала одной рукой и тут же забирала другой.

На рассвете у Алеши начались судороги.

Сначала тихий стон сквозь сон. Потом Ирина вскрикнула – коротко, отрывисто, как от удара. Вадим и Катя сорвались с своих нар, сделанных из снятых с машин сидений и тряпья.

Мальчик лежал, выгнувшись. Его тонкое тело напряглось в дугу, мышцы одеревенели, будто под кожей бился ток. Глаза были закатаны, из сжатых губ вырывалось хриплое, булькающее дыхание. Ирина пыталась его держать, гладила по лицу, шептала что-то бессвязное, но ее руки дрожали.

– Держи его! Не дай прикусить язык! – Катя бросилась к своему рюкзаку, где лежала аптечка, вернее, ее жалкие остатки. Она достала ремень, свернутый в кольцо. – Вот, между зубов!

Вадим помог Ирине, силой разжимая челюсти мальчику и вставляя ремень. Судороги были сильными, волнами. Казалось, его кости вот-вот треснут.

– Что с ним? – голос Ирины был беззвучен от ужаса. – Что? Он же засыпал нормально, температура вроде спала…

Катя положила руку на лоб Алеши. Кожа была сухой и горячей, как печка.

– Спала ненадолго. это наверное инфекция. Пневмония, сепсис, менингит… Может быть все что угодно. Без осмотра и анализов я не знаю. Но судороги при высокой температуре… Это очень плохо, Ира.

– Что делать? – спросил Вадим, все еще держа Лешу за плечи.

– Антибиотики. Широкого спектра. Сейчас. И жаропонижающее, которого у нас нет. Без них… – Катя не стала договаривать. Она посмотрела на Вадима. В ее глазах была констатация факта. – Нужно идти. Искать любое медицинское учреждение. Поликлинику, аптеку или больницу. Куда угодно, где могло что-то остаться из лекарств.

– Там все давно разграблено, – глухо сказал Борис. Он сидел на своем месте, наблюдая за происходящим усталыми, мудрыми глазами. Он видел, к чему это ведет.

– Знаю, – Катя не отводила взгляда от Вадима. – Но мы не можем просто смотреть, как он умирает.

Вадим кивнул. Он уже знал ответ. Еще до того, как она закончила фразу. Он взглянул на Костю. Тот сидел, прижавшись к стене, и смотрел на конвульсии мальчика широко раскрытыми глазами. В них читался собственный, свежий еще страх.

– Собирайся, – сказал Вадим Кате. – Борис, ты остаешься здесь. С Ириной и… с ним. – Он кивнул в сторону Кости. – Дверь не открывать никому. Ни под каким предлогом. Понятно?

Борис тяжело кивнул.

– Понятно.

Ирина не смотрела на них. Она прижимала к себе сына, чье тело постепенно, понемногу, начало отпускать. Судороги стихли, сменившись глубокой, тревожной прострацией. Он дышал часто и поверхностно.

– Мы вернемся, – сказала Катя, кладя руку на плечо Ирины. Та не ответила.

Сборы заняли меньше десяти минут. Те же белые маскхалаты, то же оружие. Вадим взял лом – длинный, тяжелый, надежный. Катя – монтировку и рюкзак для возможной добычи. Они выпили по глотку ледяной воды, запихнули в карманы по куску сухаря. Экипировка солдат ледяного ада.

Костя молча наблюдал за ними. Когда Вадим проходил мимо, парень вдруг произнес, еле слышно:

– Там… в районе пятого километра, есть поликлиника. Кирпичная, трехэтажная. Мы с ребятами… мы хотели туда, но там уже кто-то был. Стреляли.

Вадим остановился, глядя на него.

– Спасибо за информацию.

– Вы… вы правда вернетесь? – в голосе Кости снова прозвучала та детская неуверенность, что была у стены.

– Постараемся, – честно ответил Вадим. Больше он ничего пообещать не мог.

Путь до поликлиники, которую указал Костя, занял три часа. Три часа ада.

Они шли не по улицам – те были непроходимы из-за наметенных до второго этажа сугробов. Они двигались по крышам гаражей, по верхам заборов, по грудам обрушившихся конструкций. Мир стал вертикальным лабиринтом из снега, льда и ржавого железа. Воздух жег легкие, каждый вдох давался с усилием. Солнце, то самое бледное белое пятно, висело в свинцовом небе, не давая ни тепла, ни тени. Оно просто было. Немая лампочка в гигантском морге.

Катя шла за Вадимом, повторяя его движения. Они почти не разговаривали. Только короткие, отрывистые фразы.

– Справа, провал.

– Вижу.

– По трубе, потом на крышу.

– Поняла.

Вадим чувствовал, как сила покидает его с каждым шагом. Не та мышечная усталость, к которой можно было привыкнуть. А какая-то глубинная, клеточная истощенность. Тело съедало само себя, и топлива для этого процесса почти не оставалось.

Наконец, они увидели ее. Кирпичное здание, действительно трехэтажное, с вывеской, полузанесенной снегом. «Городская поликлиника № 12». Окна на первом этаже были разбиты, из темных проемов выглядывал снег. Крыша частично обрушилась. Но здание стояло.

Спуститься с их импровизированной «тропы» и подойти к главному входу было решением глупым и очевидным. Вместо этого Вадим повел их в обход, к торцу здания, где виднелся запасной выход – металлическая дверь, почти полностью скрытая сугробом.

Расчищать лопатой, которую они не взяли, было нечем. Пришлось копать руками. Пять минут тяжелой, изматывающей работы в ледяном крошеве, и они добрались до двери. Она не была заблокирована изнутри. Замок давно сломан. Вадим толкнул ее, и створка со скрежетом подалась, пропуская их в темноту.

Внутри пахло холодом, плесенью и чем-то еще – сладковатым, неприятным запахом разложения, который даже мороз не мог полностью убить. Они оказались в узком коридоре, ведущем, судя по вывескам, в сторону столовой и прачечной. Света не было. Только серый отсвет из разбитых окон в конце коридора.

Катя достала фонарик – небольшой, на динамо-ручке. Его слабый луч выхватывал из мрака обледеневшие стены, разбросанный хлам, сломанную мебель.

– Аптека должна быть на первом этаже, ближе к главному входу, – прошептала она.

– Идем тихо, – приказал Вадим. Он шел первым, лом наготове, слушая каждый шорох. Здание было не просто холодным. Оно было мертвым. И в такой тишине любой звук – скрип снега под собственной ногой, падение крошки штукатурки – казался громом.

Они продвигались по коридору, минуя залы с пустыми регистратурами, кабинеты с вывернутыми ящиками. Все было перевернуто, разграблено, разломано. Здесь уже побывали. Много раз.

Наконец они вышли к более широкому холлу. На стене висела потрепанная схема здания. Катя осветила ее фонариком.

– Вот. Аптечный пункт. Кабинет 114. По этой ветке.

Они свернули в другой коридор. И здесь запах стал сильнее. Тот самый сладковатый, пробивающийся сквозь холод.

Дверь в кабинет 114 была сорвана с петель. Вадим замер на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте внутри. Фонарь Кати скользнул по помещению.

Хаос. Пустые картонные коробки, разбросанные упаковки, пузырьки, битое стекло под ногами. Полки, вывернутые и поваленные. И посреди этого – они.

Двое. Сидели спиной к стене, под разбитой полкой. Мужчина и женщина, в белых халатах, давно посеревших от грязи. Фармацевты. Или просто люди, надевшие халаты для тепла. Они сидели, обнявшись. Голова женщины лежала на плече мужчины. Их лица, сморщенные от мороза, сохранили выражение странного, ледяного покоя. Они замерзли здесь, решив, видимо, что бежать уже некуда. Или просто не имея сил.

Катя ахнула, прикрыв рот рукой. Вадим сжал лом. Смерть была их постоянной спутницей, но эта картина – тихая, отчаянная нежность в самом центре аптечного ада – била по нервам иначе.

– Ищи, – глухо сказал он Кате. – Быстро. Я прикрываю.

Катя кивнула, заставив себя отвести взгляд от мертвой пары. Она принялась методично, но быстро обыскивать помещение. Переворачивала коробки, заглядывала под столы, в разбитые шкафчики. Большинство полок были пусты. Но в углу, за поваленным металлическим стеллажом, она нашла небольшой, опрокинутый холодильник для лекарств. Он был пуст, но под ним, в щели между ним и стеной, завалялась картонная коробка, припорошенная инеем.

Она потянула ее на себя. Коробка была не вскрыта. Надпись стиралась, но читалась: «Азитромицин. Порошок для приготовления суспензии».

– Есть! – выдохнула она. – Но это для детей… это может подойти!

В этот момент Вадим услышал шорох. Тихий, едва различимый. Не из коридора. Из-за стойки аптечного прилавка, что стояла напротив входа.

Он резко поднял руку, предупреждая Катю. Та замолкла, затаив дыхание.

Шорох повторился. И еще. Кто-то там был. Прятался.

Вадим медленно, бесшумно сделал шаг вперед, потом еще один. Лом в его руках казался продолжением тела. Он обошел конец стойки.

И тут из-за нее поднялась фигура.

Высокая, грузная, закутанная в грязные, свалявшиеся меха, с лицом, скрытым шарфом и капюшоном. В руках – монтировка, такая же, как у Кати. Звук, который он издал, не был человеческим. Это было хриплое, животное рычание, полное голода и злобы. Мародер. Стервятник, караулящий последние крохи в этом мертвом месте.

Он не стал кричать, не стал требовать. Он просто бросился в атаку. Но не на Вадима, который был ближе и вооружен. Его целью стала Катя, которая стояла на коленях у стены, с коробкой в руках. Он, видимо, решил, что с ней справится быстрее.

Вадим среагировал мгновенно. Мозг отключился. Включились инстинкты, отточенные за месяцы выживания. Он не думал. Он действовал.

Мародер пробежал мимо него, на полном ходу. Вадим сделал короткий, резкий выпад вперед и в сторону. Лом в его руках со всей силы опустился не на голову, не на корпус, а на ногу нападавшего, чуть выше колена.

Раздался глухой, влажный хруст. Костный. Монтировка выпала из рук мародера. Он издал короткий, вопящий звук и рухнул на пол, схватившись за ногу. Вадим был уже над ним. Он бросил лом, схватил мародера сзади, одной рукой за капюшон, другой зажимая ему рот, чтобы заглушить крики. Он пригнул его голову, прижал к ледяному полу.

– Тихо, – прошипел Вадим прямо в ухо, и его собственный голос показался ему чужим, низким, лишенным всяких эмоций. – Лежи и не шевелись.

Мародер бился в его руках, но перелом ноги лишил его всей силы. Он хрипел, из-под руки Вадима вырывались сдавленные стоны.

– Катя, – не оборачиваясь, сказал Вадим. – Все? Быстро.

– Все, – голос Кати дрожал. Она стояла, прижав коробку к груди, и смотрела на них огромными глазами.

– Тогда уходи. В коридор. Жди меня там.

– Вадим…

– Уходи! – его голос сорвался на приказ, жесткий, не терпящий возражений.

Катя отступила на шаг, потом еще. Потом развернулась и почти выбежала из аптечного пункта.

Вадим остался на коленях, держа мародера. Тот постепенно перестал биться. Шок и боль делали свое дело. Его дыхание стало прерывистым, хриплым.

– Слушай, – тихо, но четко сказал Вадим, наклонившись так, чтобы его слова были слышны. – Мы уйдем. Ты останешься жив. Если, конечно, сможешь выжить с этой ногой. Но если ты посмеешь пойти за нами, если я хоть раз еще тебя увижу, я не буду ломать ногу. Я размозжу тебе голову. Понял?

Из-под его руки донесся не то стон, не то всхлип. Вадим принял это за согласие. Он медленно ослабил хватку, потом отпустил совсем и поднялся. Он поднял свой лом, не сводя глаз с распластанной фигуры. Мародер не двигался. Только смотрел на него снизу вверх. Из-под сдвинутого шарфа виднелась часть лица – обветренная кожа, воспаленные глаза, полные теперь не злобы, а животного страха.

Вадим отступил к выходу, не поворачиваясь спиной. Затем развернулся и вышел в коридор, где его ждала бледная, как снег, Катя.

– Пошли, – сказал он, и его голос снова стал обычным, плоским, усталым.

Обратный путь занял еще три часа. Они шли молча. Катя несла коробку, Вадим – лом. На его рукаве, на перчатке, были темные пятна. Не свои. Он вытер их о снег, но пятна въелись в ткань.

Они вернулись в Крепость затемно. Борис открыл дверь, быстро впустил их. Ирина тут же бросилась к Кате, хватая коробку.

– Это? Это оно?

– Азитромицин. Нужно развести водой, дать по схеме, – Катя говорила автоматически, как запрограммированный робот. – Нужна чистая вода и мерный шприц… в коробке должен быть.

Ирина уже рылась в коробке, доставая флаконы с порошком. Ее руки дрожали, но движения были точными.

Вадим прошел мимо них, сбросил маскхалат, бросил лом в угол и сел на свой ящик. Он снял перчатки, посмотрел на свои руки. Они были красными от холода, с трещинами на костяшках. Чистые. Но ему казалось, что на них все еще есть те пятна. Что они въелись в кожу, глубже кожи.

Он сжал кулаки, потом разжал. Повторил. Просто смотрел на них.

Борис подошел, сел рядом.

– Встретили кого-то? – тихо спросил он.

– Да, – коротко ответил Вадим.

– Пришлось?

– Да.

Борис вздохнул, кивнул. Он все понял и без слов. Он тоже когда-то, давным-давно, в другую блокаду, делал то, что нужно было для выживания. И тоже потом смотрел на свои руки.

– Иначе нельзя было? – спросил он уже совсем тихо, почти шепотом.

Вадим наконец оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на старика.

– Иначе он убил бы Катю. А потом и меня. Или мы его. Так было проще.

«Проще». Сломать человеку ногу и оставить его умирать в холоде было «проще». Логика нового мира. Беспощадная, простая, как удар ломом.

– Алеше, может, поможет, – сказал Борис, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры.

– Может, – согласился Вадим. Он снова уставился в пустоту перед собой. В ушах стоял тот самый хруст. Он слышал его снова и снова. И видел глаза того мародера. Не злые. Испуганные. Животные.

Катя подошла к буржуйке, пытаясь согреть окоченевшие пальцы. Она посмотрела на Вадима. Хотела что-то сказать. Спросить, как он. Но слова не шли. Вместо них в голове стояла картина: Вадим, прижимающий того человека к полу. Его лицо в тот момент. Не злое. Не яростное. Сосредоточенное. Деловитое. Как будто он чинил сломанную машину, а не калечил живого человека.