Читать книгу: «Грязь»

О книге

Содержание

Пролог. Девятнадцать кресел

Часть первая. Берег

Глава 1. Семеро на песке

Глава 2. Фрэнк Деккер

Глава 3. Мэдисон Коул

Глава 4. Эшли Бреннан

Глава 5. Джош Келлер

Глава 6. Патрик Рид

Глава 7. Валери Кросс

Глава 8. Этан Шоу

Часть вторая. Исчезновения

Глава 9. Нож в песке

Глава 10. Флакон на песке

Глава 11. Осколки зеркала

Глава 12. Пустой гамак

Глава 13. Лист бумаги

Глава 14. Пустая комната

Часть третья. Одна

Глава 15. Последнее бунгало

Глава 16. Вспоминание

Глава 17. Пробуждение

Эпилог. Семь дней спустя

Пролог. Девятнадцать кресел

Частный джет «Gulfstream G650ER» вылетел из Тетерборо, Нью-Джерси, в 22:47 по местному времени. Рейс #GK-817, следующий в Лондон, без промежуточных посадок. Девятнадцать пассажирских кресел, шесть членов экипажа. Два пилота, три бортпроводницы, техник в грузовом отсеке. Тринадцать душ на борту — по документам. В реальности — меньше.

На регистрацию заявились девятнадцать. На борт поднялись семеро.

Остальные двенадцать не явились. Никто не сдавал билеты, не просил перенести рейс, не задерживался в дьюти-фри. Их просто не было. Сотрудник на выходе, сверив посадочные талоны, пожал плечами и закрыл гейт. Пустые кресла в салоне никого не смутили. Пассажиры, пристегнувшие ремни, не думали о тех, кого нет. Они думали о себе.

Бортпроводница Эмма — высокая, с тёмными волосами, стянутыми в тугой узел, — проверила салон перед взлётом. Двое в первом отсеке, трое во втором, двое в хвосте. Она запомнила их лица, но не имена. В её работе важнее лица: кто боится летать, кто попросит добавки виски, кто уснёт до набора высоты. Она двигалась бесшумно, улыбалась дежурной улыбкой и делала всё правильно.

— Виски со льдом, — сказал пассажир в первом отсеке, кресло 1A, даже не подняв головы. У него были хорошие часы и манера говорить так, будто весь салон — его аудитория.

Эмма налила. Он начал рассказывать про контракт на сорок восемь миллионов, про Лондон, про людей, которые его ждут. Эмма кивнула, не запоминая.

В кресле 3C женщина нервно теребила ремень. Эмма заметила это ещё при посадке: бледность, пот на верхней губе, пальцы, которые не могут найти застёжку.

— Всё в порядке? — спросила Эмма.

— Боюсь летать, — ответила женщина. — Всегда боялась. Но в этот раз почему-то сильнее.

Эмма принесла воды. Женщина взяла стакан, но пить не стала — руки дрожали так, что вода пошла через край. Она поставила стакан на подлокотник и больше к нему не притронулась.

Эмма хотела что-то сказать — «всё будет хорошо», «статистика говорит», — но посмотрела в глаза женщины и промолчала. Она не умела утешать. Она умела только разносить напитки и проверять ремни.

Мужчина в кресле 4B спал, отвернувшись к иллюминатору. Крепкий, седой, за пятьдесят. Даже во сне его лицо сохраняло выражение напряжённого ожидания — как будто он ждал, что кто-то нарушит правила, и готов был проснуться в любой момент, чтобы наказать нарушителя.

Девушка в кресле 7A сразу после взлёта ушла в туалетную кабину и провела там пятнадцать минут. Вышла с обновлённым макияжем, поправила волосы, села и достала телефон. Она смотрела на своё отражение в тёмном экране, пока тот не погас, и тогда включила его снова.

Женщина в кресле 8D рассматривала инвентарную карточку меню так, будто читала обвинительное заключение.

— Это всё, что у вас есть? — спросила она, когда Эмма предложила выбрать напиток.

— В этом разделе — да. Но если вы хотите что-то особенное, я могу...

— Шампанское. Не из вашего списка.

Эмма принесла. Женщина сделала глоток и поморщилась:

— Температура на два градуса выше идеальной.

— Принести лёд?

— Лёд испортит вкус.

Эмма стояла с подносом в руках и ждала. Женщина не взяла лёд, не извинилась, не поблагодарила. Она просто отставила бокал и закрыла глаза.

Мужчина в кресле 12C что-то писал в блокноте. На обложке блокнота ничего не было. Он не заказывал напитков, не смотрел в иллюминатор, не спал. Когда Эмма проходила мимо, он поднимал глаза и улыбался — вежливо, но с задержкой на долю секунды, будто оценивал, стоит ли ей доверять. Каждый раз, когда она отворачивалась, он возвращался к блокноту.

В 01:14 по Гринвичу самолёт попал в зону турбулентности. Командир включил табло. Эмма прошла по салону, проверяя ремни. Пассажир в 4B всё ещё спал. Она не стала его будить — у него и так был пристёгнут ремень.

Эмма села в своё кресло у перегородки, пристегнулась и закрыла глаза.

Она думала о том, как устала. Не физически — работа бортпроводницы не была тяжёлой. Она устала от людей. От того, как они смотрят сквозь неё. Как говорят «принесите» и «уберите», не поднимая глаз. Как оставляют мусор в карманах кресел. Как не помнят её имени, даже когда она представилась.

Она думала о том, что сегодняшний рейс странный. Двенадцать пустых кресел. Семеро пассажиров, которые выглядят так, будто они не вместе, но и не порознь. Как будто кто-то выбрал их специально.

Потом тряхнуло.

Не сильно — так, что непристёгнутый пассажир в хвосте ударился плечом о перегородку и выругался. Эмма встала, прошла по салону, проверяя ремни. Все были пристёгнуты.

Через минуту тряхнуло сильнее. Кто-то вскрикнул. Свет мигнул. Кислородные маски упали с панелей и закачались на трубках, как мёртвые медузы.

Эмма не испугалась. Прошла по протоколу: проверила маски, села в кресло, пристегнулась.

Последнее, что она увидела перед ударом, — женщина из 3C. Та смотрела прямо на неё. В глазах женщины был не страх. Был вопрос: «Почему ты не помогла мне?»

Эмма хотела ответить: «Я не умею». Но не успела.

Взрыв. Темнота. Холод.

Последняя мысль Эммы: «Я хочу, чтобы они увидели. Поняли, кто они. Посмотрели на себя».

В 01:17 связь с бортом прервалась.

Спутники зафиксировали резкую потерю высоты. Координаты: 47°09′ северной широты, 39°22′ западной долготы. Северная Атлантика. Глубина в точке исчезновения — около трёх тысяч метров. Поисковая операция, начатая через четыре часа, ничего не нашла. Ни обломков, ни масляных пятен, ни сигнала аварийного маяка.

Семеро пассажиров. Шесть членов экипажа. Тринадцать душ.

На бумаге.

Часть первая. Берег

Глава 1. Семеро на песке

1

Они пришли в себя на белом песке одновременно — будто кто-то осторожно положил их на берег и отошёл. Никаких обломков. Никакого дыма. Никаких следов крушения. Океан молчал, джунгли за спиной стояли стеной — плотной, зелёной, безмолвной. Даже птиц не было слышно.

Семь человек. Все целы. Ни синяков, ни царапин. Одежда — одинаковая у всех: свободные льняные рубашки бледно-серого цвета, простые штаны, мягкая парусиновая обувь. Ни бирок, ни карманов, ни намёка на то, кто эту одежду выбирал.

Вдоль опушки джунглей полукругом стояли семь бунгало. Тёмное дерево, плетёные шторы на окнах, веранды, крыши из пальмовых листьев. Все семь — одинаковые, как отражения одного и того же дома. И все семь дверей были закрыты.

Первым поднялся мужчина с седым ёжиком и тяжёлым подбородком. Он ощупал грудь, бока, проверил ноги — цел. Затем обвёл взглядом берег, бунгало, остальных. Ничего не сказал. Подошёл к ближайшей двери и толкнул плечом. Потом ударил ногой. Дерево не скрипнуло. Ни ручек, ни замочных скважин — дверь казалась частью стены, просто прочерченной щелью.

— Заперто, — произнёс он. — Все.

— Может, оно и к лучшему, — сказал второй мужчина, поднимаясь с песка и отряхивая рубашку. У него было открытое лицо, уверенная улыбка и манера держать голову чуть назад — будто он всё время ждал, что к нему обратятся за советом. — Сначала разберёмся, где мы и что у нас есть. Я, кстати, Патрик. Можно просто Рид.

Седой посмотрел на него с сомнением, но кивнул.

Их было семеро, и к закату они уже знали имена друг друга и почти ничего — о том, что скрывается за именами.

2

Патрик Рид нашёл на берегу камни и предложил сложить очаг. Фрэнк Деккер — тот самый седой, что пробовал двери на прочность, — молча собрал сухие ветки на опушке. Эшли Бреннан, высокая блондинка с волосами, уложенными так, будто она только что вышла из салона, нашла пучок сухой травы для растопки и принесла его, держа двумя пальцами, чтобы не испортить ногти. Мэдисон Коул стояла в стороне и комментировала: «Кострище кривое, ветки сырые, трава колючая». Никто не ответил — все слишком устали.

Потом выяснилось, что у каждого в одежде есть спички. Маленький серый коробок без этикетки. Ровно десять штук внутри — все пересчитали, у всех поровну. Джош Келлер, мужчина в очках, который до этого молча сидел на песке, вдруг оживился:

— Десять. У каждого. Ровно. Это не случайность. Кто-то это рассчитал.

— Кто? — спросила Валери Кросс, темноволосая женщина с тихим голосом.

— Тот, кто нас сюда поместил, — ответил Джош и поправил очки. — Архитектор.

Слово повисло в воздухе. Архитектор. Никто не хотел думать о том, что у этого места мог быть автор. Случайная катастрофа — это страшно, но понятно. Автор — это страшно и непонятно.

Костёр разгорелся. Этан Шоу — мужчина с блокнотом, который он незаметно вытащил из внутреннего кармана рубашки (единственная вещь, отличавшая его одежду от остальных), — поднёс спичку, и пламя охватило сухую траву.

Они сели вокруг огня.

3

— Надо понять, кто мы, — начал Патрик. — Я — бизнес-консультант. Инвестиции, стартапы. Лечу в Лондон на подписание контракта. Сорок восемь миллионов.

— Ты уже говорил, — заметил Джош. — Про контракт.

— Разве? — Патрик улыбнулся. — Не помню. Ну, значит, повторяю. Потому что это важно.

Он откинулся на локти, всем видом показывая, что ситуация под контролем. У него был талант: выглядеть хозяином любого места, в котором он находился. Даже пустого пляжа. Даже перед лицом неизвестности.

— Фрэнк Деккер, — произнёс седой. — Шериф, округ Мэйс, Оклахома. Двадцать два года в должности. Сейчас в отставке. — Он помолчал. — Я знаю, как работают люди в кризисных ситуациях. Без порядка начнётся хаос. А хаос — это смерть.

— Мы поняли, — сказала Мэдисон. — Ты за порядок.

Фрэнк посмотрел на неё тяжёлым взглядом, но она уже отвернулась к огню.

— Эшли Бреннан, — произнесла блондинка, поправляя волосы. — Я бренд-амбассадор. У меня девяносто четыре тысячи подписчиков в Инстаграм. Я лечу в Лондон по контракту с агентством «Vayne & Partners». Фотографии, рекламная съёмка.

— А что именно ты рекламируешь? — спросил Этан.

— Сейчас — линию антивозрастной косметики. Но вообще я — это бренд. Я рекламирую себя.

— И как, покупают? — поинтересовался Джош.

Эшли пожала плечами:

— Девяносто четыре тысячи. Сам посчитай.

— Мэдисон Коул, — сказала вторая женщина, не дожидаясь вопроса. — Моя семья владеет «Cole Hospitality». Это сеть отелей. Пять звёзд. Лечу в Лондон открывать новый.

— Семья владеет или ты владеешь? — спросил Этан.

— Какая разница? — Мэдисон посмотрела на него с лёгким презрением. — Я представляю семью. Это важнее.

— Валери Кросс, — тихо сказала темноволосая. — Я врач. Хирург-ординатор. Почти закончила.

— Почти? — переспросил Фрэнк.

— У меня перерыв. Временный.

Она не стала уточнять. Руки её лежали на коленях, и пальцы мелко дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения.

— Джош Келлер, — произнёс очкарик. — Математик. Специализация — алгоритмические системы. Работал на правительство, потом на частные корпорации. Лечу в Лондон на конференцию. Должен был читать доклад.

— О чём? — спросил Патрик.

— О прогнозировании поведения систем в замкнутой среде.

Он обвёл взглядом берег, бунгало, джунгли и добавил:

— Похоже, у меня теперь есть полигон для исследований.

— Этан Шоу, — сказал последний. — Политконсультант. Помогаю людям договариваться. И сейчас это, вероятно, самая востребованная специальность.

— Почему? — спросила Эшли.

— Потому что нас семеро незнакомцев на необитаемом острове. Мы напуганы. Мы не знаем правил. Обычно в таких условиях люди начинают убивать друг друга. Моя задача — сделать так, чтобы этого не случилось.

Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая — располагающая, почти смущённая. Но Патрик вдруг почувствовал лёгкий укол тревоги — на уровне интуиции. Слишком гладко говорит. Слишком правильные слова.

4

Потом нашли корзины. Семь штук, спрятанные под слоем песка у самой опушки леса. Внутри — еда: плоды, похожие на манго, но с фиолетовой мякотью; лепёшки, ещё тёплые, пахнущие дымом; вяленое мясо, нарезанное тонкими полосками. И семь керамических фляг с пресной водой — холодной, будто только что из родника.

— Семь корзин, — заметил Джош. — Семь фляг. Семь бунгало. Семь спичечных коробков. Семь человек.

— И что? — спросил Фрэнк.

— Я просто фиксирую закономерности. Это моя работа.

Они поели. Еда была вкусной, вода — удивительно чистой. На какое-то время напряжение спало. Эшли нашла в своей корзине кусок ткани, похожий на полотенце, и немедленно протёрла лицо. Мэдисон, покопавшись в своей, извлекла маленький флакон с чем-то, пахнущим лимоном. «Масло для рук. Странно». Она нанесла его на ладони, и запах поплыл над костром — чужеродный, цивилизованный, почти вызывающий.

— Ты серьёзно? — спросила Эшли. — Масло для рук? Здесь?

— А что такого? — Мэдисон пожала плечами. — Если оно здесь — значит, кому-то можно. Мне можно.

Этан сделал незаметную пометку в блокноте. Мэдисон: чувство избранности. Любые привилегии воспринимает как должное.

Они доели. Разговор угас. Костёр потрескивал, искры улетали в чужое небо.

— А где экипаж? — вдруг спросила Валери. — Нас было больше. Пилот, второй пилот, стюардесса. Техник.

Никто не ответил.

— И почему нет обломков? — продолжила она. — Мы летели над океаном. Если самолёт разбился, здесь должно быть поле обломков. Масло на воде. Что-то.

— Может, нас выбросило, а самолёт утонул, — предположила Эшли.

— Джеты не тонут без следа, — сказал Джош. — «Гольфстрим» оставляет пятно на воде размером с футбольное поле. Даже если бы он ушёл на дно целиком — что невозможно при ударе о воду, — остались бы обломки салона. Подушки. Пластик. Что-нибудь.

— И что ты предлагаешь? — спросил Фрэнк. — Искать то, чего нет?

— Я предлагаю признать, что ситуация ненормальна, — ответил Джош. — И действовать, исходя из этого.

— Ненормальна — не значит безнадёжна, — вмешался Патрик. — Нас семеро. Мы целы. У нас есть вода, еда, спички. Завтра осмотрим остров, составим план. Главное — не паниковать.

— Главное — не создавать хаос, — добавил Фрэнк.

— Главное — держаться вместе, — сказал Этан.

Три лидера, три реплики. В воздухе запахло соперничеством — пока ещё лёгким, как дым от костра. Но дым имеет свойство сгущаться.

5

Ночь опустилась быстро, без сумерек — просто солнце ушло за горизонт, и мир стал чёрно-оранжевым от пламени костра. Они лежали на песке, каждый на своём месте, на равном расстоянии друг от друга.

Валери смотрела в небо и думала о том дне в операционной. О том, как замерли её руки. О том, как она сказала медсестре: «Делай ты, я не могу». О том, как написала потом в рапорте совсем другое.

Фрэнк думал о том, что Патрик слишком много говорит. Что люди, которые много говорят, обычно не делают ничего. Что порядок устанавливается не словами, а действиями. И что действия требуют твёрдой руки.

Эшли думала о том, что завтра ей нужно найти пресную воду, чтобы вымыть голову. Морская вода сушит волосы. Она не могла допустить, чтобы её волосы стали как солома.

Джош думал о том, что координаты созвездий не совпадают ни с одним известным полушарием. Он уже просчитал четыре конфигурации. Ни одна не подошла. Это было невозможно — и именно поэтому крайне интересно.

Мэдисон думала о том, что песок жёсткий. Что масло для рук почти закончилось. Что завтра ей нужно получить бунгало — любое, лишь бы с кроватью. Она не для того родилась, чтобы спать на земле.

Патрик думал о том, что Фрэнк слишком агрессивен, а Этан слишком умён. Агрессию можно использовать, ум — опасен. Он ещё не знал, кто из них станет главной проблемой, но знал, что проблема будет. Так всегда бывает в мужских коллективах.

Этан не думал. Он слушал их дыхание. Ждал, пока оно станет ровным. А потом, убедившись, что все спят, достал блокнот и при свете углей написал:

«Ночь первая. Семеро. Равны. Общий страх, общая еда, общий костёр. Баланс. Завтра начнётся дифференциация. Кто получит бунгало первым — тот задаст тон. Наблюдать».

Он закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман.

Где-то в джунглях раздался звук — не то крик, не то скрип, не то смех. Ближе, чем в прошлый раз. Ближе, чем хотелось бы.

А утром, когда солнце поднялось над океаном, одна из семи дверей была открыта.

Глава 2. Фрэнк Деккер

1

Крайнее левое бунгало стояло в тени высокой пальмы — дальше всех от костра, ближе всех к джунглям. Его дверь была распахнута настежь, и в проёме виднелся не песок, не стена листьев, а настоящее помещение. Пол из тёмного дерева. Стены. Край стола.

Фрэнк Деккер поднялся с песка первым — привычка, выработанная годами: просыпаться раньше всех, чтобы никто не застал врасплох. Он увидел открытую дверь и улыбнулся. Не широко, не радостно — скупо, удовлетворённо. Так, как улыбается человек, который знал, что так будет.

Остальные просыпались медленнее. Патрик сел, протёр глаза и тоже заметил дверь. Эшли охнула. Мэдисон поджала губы. Валери вздрогнула, будто открытая дверь была чем-то опасным. Джош надел очки, посмотрел на бунгало, потом на коробок в руке, и сказал: «Одна дверь. Логично».

Этан просто наблюдал.

Фрэнк уже шёл. Он двигался не быстро — он никогда не торопился, потому что уверенный человек не суетится. Суета — признак слабости. Он подошёл к проёму, заглянул внутрь и на секунду замер, осваиваясь с тем, что увидел.

— Здесь есть всё, что нужно, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что именно? — спросил Патрик.

— Кровать. Стол. Еда. Вода. — Фрэнк сделал паузу и добавил тише, почти про себя: — Нож.

Он вошёл внутрь. Долгий вдох, словно он пробовал воздух бунгало на вкус. Воздух был сухим, прохладным, пахнущим деревом и железом.

— Погоди, — сказала Мэдисон, делая шаг вперёд. Патрик тоже шагнул было к бунгало, даже открыл рот.

Фрэнк развернулся в проёме. Солнце было у него за спиной, и лицо его оказалось в тени, но глаза блестели — светлые, холодные, как слюда.

— Первое бунгало — моё. Это ясно?

— Мы вчера договорились решать вместе, — сказал Патрик. Голос его звучал уже не так уверенно, как у костра. — Ты не можешь просто занять его.

— Я не «занимаю», — ответил Фрэнк. — Я беру то, что моё.

— Почему твоё? — спросила Мэдисон.

— Потому что я первый встал. Первый подошёл. И если кто-то хочет спорить — давайте спорить. Я не против.

Он посмотрел на Патрика. Патрик молчал. Перевёл взгляд на Джоша — Джош поправил очки и кашлянул. На Валери — она спрятала руки за спину. На Этана — Этан улыбнулся уголком губ, но промолчал.

— Вот и поговорили, — резюмировал Фрэнк и скрылся в полумраке бунгало.

Дверь осталась открытой.

2

Бунгало изнутри было именно таким, каким Фрэнк хотел его видеть — хотя он не формулировал это желание словами. Тёмное дерево стен, никаких украшений, никакой мягкости. У одной стены — кровать, грубо сколоченная, без матраса, но с натянутой шкурой вместо простыни. У противоположной — стол. На столе — нож в ножнах, моток верёвки, тяжёлая дубинка из тёмного, отполированного до блеска дерева. И еда: крупные куски жареного мяса на глиняной тарелке, полбуханки хлеба, кувшин с водой. Ни фруктов, ни зелени — только то, что можно рвать зубами.

На крюках вдоль стены висели обрывки цепей и ещё верёвки — разной толщины.

Он сел за стол. Взял нож, вытащил из ножен. Лезвие было безупречным — острое, холодное, идеально сбалансированное. Он провёл большим пальцем по кромке и чуть надавил. Кожа разошлась, выступила кровь — ровная тёмная капля.

Фрэнк улыбнулся. Это была хорошая боль. Честная.

Он отрезал кусок мяса и начал есть. За стенами бунгало слышались голоса — приглушённые, встревоженные. Кто-то говорил «несправедливо», кто-то — «а что мы можем сделать». Фрэнк слушал эти голоса и ел. Мясо было сочным, чуть солоноватым. Хлеб — свежим. Вода — ледяной, несмотря на жару снаружи.

Здесь, внутри, он был хозяином. Не потому что дверь открылась. Не потому что остров дал ему этот дом. А потому что он взял его. И никто не посмел остановить.

Впервые за долгое время — может быть, впервые с тех пор, как он вышел в отставку и обнаружил, что никто больше не боится его значка, — Фрэнк Деккер чувствовал себя на своём месте.

3

Ночью, когда бунгало погрузилось в темноту, а голоса снаружи стихли, Фрэнк не спал. Он лежал на жёсткой кровати, сжимая рукоять ножа, и воспоминания пришли сами. Непрошеные. Как всегда.

Ему двадцать три. Он только что закончил академию. Первый выезд — семейная ссора в трейлерном парке. Мужчина в майке без рукавов, с запахом перегара, разбил телефон жены. Жена кричит. Соседи выглядывают из окон. Напарник Фрэнка, старый коп с седыми усами, говорит: «Просто успокой его». Фрэнк заходит внутрь.

Мужчина поворачивается. Он крупный, но не агрессивный — испуганный. «Я не хотел, — говорит он. — Я просто разозлился». Фрэнк смотрит на него и чувствует странное удовлетворение: этот человек боится. Он, Фрэнк, — причина страха. Это ощущение — власть. Он берёт мужчину за плечо, выводит на улицу, надевает наручники. Напарник молчит.

Потом — годы. Мелкие правонарушения. Крупные. Каждый раз — одно и то же: он чувствует, что может делать с этими людьми всё, что захочет. И иногда делает чуть больше, чем разрешено.

А потом — тот случай. Парень, девятнадцать лет, кража из машины. Фрэнк везёт его в участок. Парень всю дорогу молчит, а когда Фрэнк заводит его в камеру, вдруг говорит: «Ты просто старый коп, который никому не нужен. Тебя жена бросила, дочь не разговаривает. Ты поэтому злой».

Фрэнк останавливается. Смотрит на парня. В его голове — тишина. Потом удар. Не кулаком — наручниками. По лицу. Ещё. Ещё.

Съёмка с камеры. Суд. Увольнение. Жена — уже бывшая — говорит в зале: «Я всегда знала». Дочь не приходит.

Фрэнк сидит в пустой квартире, смотрит в стену и повторяет: «Я был прав. Он заслужил». Он повторяет это так часто, что начинает верить.

4

Утром Фрэнк вышел из бунгало с куском мяса в одной руке и ножом в другой. Остальные сидели у потухшего костра, голодные и мрачные. Патрик пытался открыть другие двери — ни одна не поддалась.

— Хороший день, — сказал Фрэнк громко. — Солнечный.

Никто не ответил. Он откусил мясо и медленно прожевал, глядя на остальных.

— Если кто-то хочет попросить воды, — продолжил он, — я готов поделиться. Но не просто так.

— Что значит «не просто так»? — спросил Патрик.

— Значит — в обмен на услугу. Принести дров. Собрать ещё фруктов. Помыть пол в бунгало. — Он улыбнулся. — Ничего унизительного. Просто работа.

— Ты хочешь, чтобы мы на тебя работали? — уточнила Мэдисон.

— А что такого? Вы работаете — я плачу. Чем не экономика?

— Это не экономика. Это феодализм.

— Называй как хочешь.

Фрэнк пожал плечами и вернулся внутрь. Но взгляд его задержался на Джоше — математик сидел под пальмой, чертил палочкой на песке и не поднял головы. Фрэнк не понимал этого равнодушия. Оно бесило его больше, чем открытый вызов.

Вечером, когда стемнело, Фрэнк снова вышел. Остальные говорили о нём вполголоса. «Он не имеет права», «Мы должны дать отпор». Фрэнк усмехнулся. Пусть говорят. Словами не остановить того, у кого нож.

Но Этан, этот тихий человек с блокнотом, сказал: «Фрэнк не умеет договариваться — он умеет принуждать. Если мы уступим сегодня — уступим и завтра. Если дадим отпор — он отступит».

Фрэнк нахмурился. Этот парень его просчитывал. Это было опасно. Он запомнил.

Ночью Фрэнк не спал. Он сидел на веранде и смотрел на джунгли. Оттуда доносился звук — не то смех, не то плач. Фрэнк не боялся. Он ждал.

В джунглях что-то двинулось. Фрэнк встал, сжал нож. Но никто не вышел. Только ветер.

— Выходи, — сказал он в темноту. — Я не боюсь.

Никто не ответил.

На рассвете открылась вторая дверь. Мэдисон вскочила и побежала к ней первой.

— Правильно, девочка, — бросил Фрэнк. — Бери. Кто смел — тот и съел.

— Заткнись, — ответила она, не оборачиваясь.

Фрэнк усмехнулся. Он знал: рано или поздно эти двое — тот, кто с блокнотом, и тот, кто не поднимает головы, — встанут на его пути. И он будет готов.

Глава 3. Мэдисон Коул

1

Вторая дверь открылась на рассвете второго дня. Не крайняя, не та, что рядом с бунгало Фрэнка, а третья справа — с верандой, выходящей прямо на океан. Ветерок с воды залетал в проём и шевелил плетёные шторы. Внутри что-то блеснуло.

Мэдисон вскочила первой.

— Это моё, — сказала она, даже не успев отряхнуть песок с одежды. — Я вчера говорила: жребий или по очереди. Но раз Фрэнк взял силой — я тоже беру.

— Подожди, — начал Патрик.

— Чего ждать? Пока ты произнесёшь речь про равенство? Поздно.

Она пошла к бунгало быстрым шагом, почти бегом. Фрэнк стоял у своего порога и смотрел на это с усмешкой.

— Правильно, девочка, — бросил он ей в спину. — Бери. Кто смел — тот и съел.

— Заткнись, — ответила Мэдисон, не оборачиваясь.

Она зашла внутрь и замерла на пороге. То, что она увидела, заставило её улыбнуться — впервые за всё время на острове. В бунгало стояла широкая кровать с балдахином из полупрозрачной ткани. Туалетный столик с зеркалом. Флаконы с ароматическими маслами. Поднос с фруктами — спелыми, источающими сладкий запах. Графин с водой, в которой плавали дольки лимона. И записка — маленький кремовый конверт, прислонённый к графину.

Она открыла его. Почерк был ровным, каллиграфическим: «Для Вас, мисс Коул. С наилучшими пожеланиями. Персонал».

Мэдисон рассмеялась вслух. Нет, персонала здесь не было. Но то, что кто-то — или что-то — знал, как к ней обращаться, доставило ей почти физическое удовольствие.

Она обернулась к остальным, стоящим у костра, и крикнула:

— Вот это — сервис! Не то что вы все.

И закрыла за собой дверь. Дверь закрылась. Сама. Без скрипа.

2

В бунгало Мэдисон провела остаток дня. Она перебрала все флаконы, нанесла масло на руки, выпила воду с лимоном, съела половину фруктов. Лёжа на кровати с балдахином, она смотрела в потолок и чувствовала, как напряжение уходит. Здесь, внутри, она была в безопасности. Здесь её обслуживали.

Но ночью, когда бунгало погрузилось в темноту, а из джунглей донёсся тот самый звук — смех-кашель, — Мэдисон не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и воспоминания пришли сами. Непрошеные. Болезненные.

Ей двадцать два. Она только что закончила колледж — по специальности «гостиничный менеджмент», которую выбрал за неё отец. Он вызывает её в кабинет. Мэдисон входит — высокие каблуки, идеальная укладка, тонкий слой макияжа, который делает её старше на пять лет. Отец сидит за столом. Ему шестьдесят, но выглядит на семьдесят. Он устал.

— Садись, — говорит он.

Мэдисон садится. Спина прямая, ноги скрещены. Она ждёт комплимента. Она закончила с отличием. Но отец молчит.

— Я принял решение, — говорит он наконец. — Ты не будешь управлять отелем. Ни в Лондоне, ни где-либо ещё.

— Что? — Она не верит ушам.

— Я дал тебе всё. Образование. Деньги. Имя. Ты никогда ни за что не благодарила. Ты берёшь и берёшь. И думаешь, что так и должно быть.

— Ты обязан давать. Я твоя дочь.

Отец смотрит на неё. Долго. Потом произносит фразу, которую она будет помнить всю жизнь:

— Ты не моя дочь. Ты — ошибка, которую я не смог исправить.

Мэдисон встаёт. Не плачет. Не кричит. Она выходит из кабинета, идёт в свою комнату, закрывает дверь. И только там, в тишине, слёзы наконец приходят — злые, горячие, беспомощные.

Она не разговаривала с отцом с тех пор.

Она летела в Лондон не открывать отель. Отель уже открыли без неё. Она летела умолять совет директоров оставить её на номинальной должности — той, которую отец дал ей из жалости и которую отнял на прошлой неделе.

Она не сказала об этом никому. Никогда не сказала бы. Но здесь, на острове, в бунгало, где её порок — избранность без благодарности — лежал перед ней на подносе в виде спелых фруктов, она наконец призналась себе.

— Я просто хотела, чтобы он гордился мной, — прошептала она в пустоту.

Никто не услышал.