Читать книгу: «Не для всех»
Глава 1
ПРОЛОГ
Он приехал на двадцать восемь минут раньше.
Потом, когда всё уже случилось, когда он будет стоять посреди пустого зала с выключенным диктофоном и совершенно бессмысленным блокнотом в руке, он почему-то вспомнит именно эти двадцать восемь минут. Не лицо администратора, не мокрый асфальт в переулке, не странное первое письмо, начинавшееся с оскорбительно школьного слова «Колбаса», а именно их — двадцать восемь минут, отделявшие его от назначенного времени.
Двадцать восемь минут — это не запас. Запас — это десять. Пятнадцать, если человек воспитан нервной матерью и с детства знает, что лучше прийти рано и потом мучиться, чем опоздать и мучить всех остальных.
Двадцать восемь минут — это уже почти признание в слабости.
Артём Синицын слабым себя не считал.
Он считал себя человеком рассудительным, осторожным и в меру циничным. Последнее было особенно важно для профессии. Журналист без цинизма похож на зонтик без ручки: вроде бы предмет узнаваемый, но пользоваться неудобно.
Впрочем, сегодня его цинизм где-то задерживался. Возможно, ехал в другом такси.
Такси высадило его у старого дома в переулке между шумной улицей и бульваром. Дом был из тех, что в Москве умеют выглядеть одновременно усталыми и дорогими. Высокие окна первого этажа светились тёплым янтарным светом, за стеклом двигались тени официантов, на мокром асфальте расплывались красные огни машин. Было начало ноября, тот самый московский вечер, когда город уже понял, что осень окончательно проиграла, но зима ещё не подписала акт приёмки.
Артём поднял воротник пальто и посмотрел на фасад.
Вывеска висела над входом, но разобрать её сразу не получилось. Золотые буквы отражали небо, дождь, фонарь и собственную значительность. Артём не стал всматриваться. Ему было всё равно, как называется ресторан. Он пришёл не есть. Он пришёл брать интервью.
Это звучало солидно.
На самом деле он пришёл бояться.
В письме от помощника было всего три строки:
Адрес.
Время.
И фраза: «Опоздание больше чем на десять минут будет считаться отказом от интервью».
Артём перечитал её тогда три раза. Не потому что не понял. Наоборот, понял прекрасно. Некоторые люди умели ставить точку в конце предложения так, что она выглядела как дверной засов.
Редактор, Марина Львовна, сказала ему утром:
— Не вздумай начинать с успеха.
— А с чего начинать с человеком, который стал известен именно благодаря успеху?
— С молчания, — сказала Марина Львовна.
— Это новый формат интервью?
— Это старый формат выживания. Она терпеть не может, когда её раскладывают по полочкам. Особенно чужие люди. Особенно мужчины. Особенно журналисты.
— То есть шансов у меня нет.
— Шанс есть всегда, Артём. Просто иногда он выглядит как маленькая дырка в бетонной стене. Твоя задача — пролезть и не застрять.
И вот теперь он стоял перед рестораном, где его ждал бетон, дырка и, возможно, профессиональная смерть.
Дверь оказалась тяжёлой, но открылась легко. Внутри пахло кофе, полированным деревом, свежим хлебом и чем-то ещё — неуловимым, дорогим, спокойным. Так, наверное, пахнут места, где человек ещё до меню понимает, что картошку по-деревенски здесь просить не следует.
У стойки администратора стояла молодая женщина в чёрном платье. Лицо у неё было приветливое, но не простое. Такие лица бывают у людей, которые за день видели миллион человеческих капризов и ни одному из них не позволили оставить след.
— Добрый вечер, — сказала она. — Вы к нам?
Артём на секунду задумался, как именно правильно ответить на этот вопрос. «Да» звучало слишком по-гостевому. «На интервью» — слишком самоуверенно. «Меня ждут» — слишком по-киношному.
— Синицын, — сказал он наконец. — На семь часов.
Администратор посмотрела в планшет.
— Да, конечно. Проходите, пожалуйста. Встреча немного задерживается.
Артём внутренне усмехнулся. «Немного задерживается» — великая фраза. В ней может скрываться всё что угодно: от пяти минут до внезапного отъезда в Женеву.
— Насколько немного?
Администратор подняла на него глаза. Очень спокойные глаза.
— Пока не могу сказать точно. Вам будет удобно подождать в зале?
— Конечно.
Это было неправдой. Ему вообще не было удобно. Ни ждать, ни сидеть, ни быть собой.
Но он прошёл за ней.
Зал был ещё закрыт для гостей. Столы стояли ровно, как участники парада. На белых скатертях лежали салфетки, сложенные с такой аккуратностью, что Артём почувствовал себя человеком, который мнёт пространство одним своим присутствием. Бокалы ловили свет, приборы блестели, маленькие вазочки с цветами выглядели так, будто их выбирали не флористы, а психологи.
Его посадили у окна.
— Кофе? Воду?
— Кофе, пожалуйста. И воду.
Он хотел добавить: «И какое-нибудь средство от профессиональной паники», но сдержался.
Когда администратор отошла, Артём достал ноутбук. Потом диктофон. Проверил заряд. Сорок семь процентов. Отлично. Почти половина. Почти жизнь.
Телефон мигнул сообщением от Марины Львовны.
«Ты на месте?»
Артём набрал: «Да».
Ответ пришёл мгновенно.
«Не раздражай её умом. Сначала слушай».
Он посмотрел на сообщение с чувством человека, которому выдали очень полезную инструкцию вроде «при падении с самолёта постарайтесь не разбиться».
«Спасибо», — написал он.
Марина Львовна прислала смайлик. Не весёлый. Хищный.
Кофе принесли в маленькой белой чашке. Рядом поставили стакан воды и крошечное печенье, которое выглядело так, будто его нельзя есть без рекомендации искусствоведа.
Артём сделал глоток. Кофе был прекрасный. Это его почему-то окончательно расстроило. В плохих местах легче работать: там всё объяснимо. Плохой свет, плохой сервис, плохой кофе, плохие люди, плохие ответы. А здесь всё было слишком хорошо. Слишком выверено. Слишком спокойно. Как будто ресторан не принимал гостей, а проверял их на соответствие.
Он открыл почту.
В папке «Входящие» висело десять непрочитанных писем.
Все пришли за последние два дня. Все были ответами на один и тот же запрос, который он разослал неделю назад почти без надежды. Люди вообще плохо отвечают на письма. Особенно если письмо начинается со слов «Я журналист». В этот момент у нормального человека включается инстинкт самосохранения, а у ненормального — желание немедленно рассказать всю правду о соседях, начальстве и бывшем муже.
Марина Львовна назвала это «сбором интонаций».
— Факты она тебе и сама даст, если захочет, — сказала редактор. — А если не захочет, ты их всё равно не получишь. Тут важнее другое.
— Что?
— Как о ней говорят, когда думают, что говорят не о себе.
— А они говорят о себе?
— Всегда, Артём. Люди только этим и занимаются.
Он тогда промолчал, потому что спорить с Мариной Львовной было всё равно что спорить с рентгеном. Можно, конечно, настаивать, что у тебя всё прекрасно, но снимок уже готов.
Артём не стал открывать свой исходящий запрос. Он и так помнил его почти наизусть. Короткий, вежливый, осторожный. Даже слишком осторожный. В таких письмах всегда есть что-то унизительное: ты просишь незнакомых людей впустить тебя в чужую память, а сам обещаешь обращаться с ней бережно, хотя прекрасно понимаешь, что бережность и профессия не всегда живут в одной квартире.
Первое письмо было от Светланы Орловой.
Тема: «Вы спрашивали».
Артём открыл.
«Вы спрашиваете, какой она была.
Смешной вопрос. В школе мы вообще не думали, что она какая-то. Для нас она была просто Колбаса».
Он остановился на второй строке.
Колбаса.
В пустом дорогом ресторане, среди тонких бокалов, белых скатертей и кофе за цену комплексного обеда в приличной столовой, это слово прозвучало совершенно неприлично. Как если бы кто-то поставил тазик с оливье посреди ювелирного салона.
Артём перечитал фразу ещё раз.
«Для нас она была просто Колбаса».
Он поднял глаза.
У стойки администратор что-то тихо объясняла официанту. Официант слушал так внимательно, будто от расстановки бокалов зависела судьба человечества. За стеклом по переулку прошёл мужчина с собакой. Собака посмотрела на ресторан с явным сомнением и потянула хозяина дальше. Умное животное.
Связь между школьной кличкой и сегодняшней встречей казалась сомнительной.
Хотя всё самое интересное в его работе обычно начиналось именно с сомнительного.
Артём снова посмотрел в ноутбук.
«Если вы хотите красивую историю про сильную девочку, которая с детства знала, чего добьётся, то это не ко мне. Я таких девочек в нашей школе не помню. У нас все знали только одно: как бы не получить двойку по геометрии, как бы не сесть рядом с Витькой Рябовым, который плевался через трубочку, и как бы не оказаться крайней на субботнике.
Она была тихая. Не забитая, нет. Это разные вещи. Забитый человек боится, что его заметят. А она, мне кажется, просто не видела в нашем внимании никакой пользы».
Артём чуть улыбнулся.
Это уже было интересно.
Он отпил кофе, поставил чашку на блюдце и начал читать дальше.
ГЛАВА ПЕРВАЯ «КОЛБАСА»
Письмо Светланы Орловой было длинным.
Слишком длинным для человека, который в начале написал: «Я, честно говоря, не знаю, что вам рассказать». Артём давно заметил: именно после этой фразы люди обычно рассказывают всё. Иногда даже то, чего у них не спрашивали, не требовали и, если по совести, лучше бы никогда не знать.
«Я, честно говоря, не знаю, что вам рассказать.
Про школу сейчас все вспоминают либо с умилением, либо с ужасом. Умиление, по-моему, выдумали те, кто плохо помнит. А ужас — те, кто слишком хорошо.
У нас была обычная школа. Не плохая и не хорошая. Пятиэтажная, кирпичная, с вечным запахом мокрой тряпки, столовской капусты и мела. Зимой в раздевалке парили батареи, весной подоконники были заставлены рассадой, которую приносила биологичка, а осенью все писали сочинение “Как я провёл лето”, хотя никому, включая учительницу, не было до этого никакого дела.
Она пришла к нам в пятом классе.
Я помню это потому, что в тот день у меня украли варежку. Одну. Левую. И я очень плакала, хотя сейчас понимаю: если бы в моей жизни всегда исчезали только левые варежки, я была бы счастливейшим человеком.
Её привела завуч. Завуч у нас была маленькая, квадратная и несчастная, как табуретка, которую всё время двигают не туда. Она открыла дверь посреди урока математики и сказала:
— Дети, у нас новенькая.
