Читать книгу: «Жена незнакомца»

Name: Жена незнакомца
Author: Анна-Лу Уэзерли
ISBN: 978-5-04-255133-8

Анна-Лу Уэзерли

Шрифт:

Посвящается К.Б., Д.К. и Л.-Ф. Д.

Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись¹.
У. Шекспир

Anna-Lou Weatherley

THE STRANGER’S WIFE

This edition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd and The Van Lear Agency

* * *

Пролог

Бет

Июнь 2018 года

Что-то не так. В доме – тишина. Слишком густая, почти пугающая. У Лоулеров не бывает тихо, ведь здесь живет четырехлетка, которая носится повсюду, словно маленький смерч. Даже если Лили, утомившись, спит после обеда (перед школой надо будет избавлять ее от этой привычки), всегда есть какие-то посторонние звуки: то бормочет днем телевизор, то играет радио, которому подпевает Марта, то тихонько гудит бытовая техника.

– Эй, есть кто дома? – зовет Бет почти машинально, бросая ключи с сумкой на столик в прихожей и стаскивая с ног кроссовки, хотя была она вовсе не в спортзале. – Марта? Ау-у…

В глубине живота зарождается легкое чувство тревоги: пока еще не страх, но что-то к нему близкое.

– Марта?..

Бет снова зовет домработницу. Впрочем, Марта уже не простая прислуга: она и няня, и подруга в одном лице. Эти обязанности не были прописаны в договоре, но сложились сами собой, за что Бет не перестает благодарить судьбу.

Идея нанять помощницу принадлежала Эвану.

– Я хочу, чтобы ты занималась одной только Лили, – заявил он тогда. – Не хватало еще тратить силы на грязную посуду и уборку. Для черных дел мы можем взять прислугу.

Для большинства женщин такие слова прозвучали бы будто песня. А вот Бет, надо сказать, приуныла. Она мечтала через полгода после родов снова выйти на работу в больницу, хотя бы на полставки.

– Тебе незачем трудиться медсестрой, – сказал Эван, когда она уходила в декрет. – Теперь у тебя будет самая важная и замечательная работа на свете. А в деньгах мы не нуждаемся, правда?

Однако тоска не унималась: Бет скучала и по коллегам из больницы, и по ощущению собственной значимости. Поэтому Марта стала для нее настоящим спасением. Лили росла капризным ребенком: ее постоянно мучили колики, отрыжка и бессонница. Первый год жизни дочери Бет провела как в тумане, сотканном из усталости и раздражения. Без Марты она, наверное, не справилась бы – попросту не выдержала бы нагрузки. Они с Мартой быстро нашли общий язык: добрая умная норвежка с тонким чувством юмора и бесконечным терпением стала для Бет родным человеком. Та доверяла ей безоговорочно, даже поделилась своими самыми потаенными секретами.

Бет снова зовет Марту, но в ответ – лишь холодная звенящая тишина. Коляска стоит в прихожей, «Фиат» Марты – на подъездной дорожке. Странно. Все говорит о том, что что-то не так. Бет, перескакивая через ступеньки, поднимается по лестнице, время от времени выкрикивая имя домработницы. Настоящей тревоги пока нет – только смутное беспокойство.

Дверь в детскую закрыта, и хозяйка дома открывает ее с непривычным волнением. В комнате темно; дорогие шторы ручной работы с рисунком в виде единорога плотно задернуты и не пропускают ни единого лучика света. На цыпочках Бет подходит к кроватке и, заглянув внутрь, с облегчением выдыхает: дочка спит. Лили чуть шевелится, словно почувствовав появление матери, и Бет торопливо отступает. Она разглядывает идеальное личико дочери издалека: глазки у той закрыты, и темные, совсем как у нее самой, ресницы, мягко загнутые кверху, лежат аккуратными галочками. Лили – красивая девочка, все так говорят, и Бет ею очень гордится. Она хочет погладить дочку по голове, но боится разбудить. Волна любви, накатившая при виде спящего ребенка, быстро сменяется мучительным чувством вины, которое терзает ее изнутри, выворачивая желудок наизнанку. Лили ведь простит ее, правда? Ей всего четыре года, она ничего не поймет. А когда вырастет, то во всем разберется. Бет хочет унять свою совесть, однако чувство вины никак не уходит. Такое ощущение, будто она предает родную дочь. Но ведь это вовсе не так…

Бет делает глубокий вдох, избавляясь от гнетущих мыслей, и замечает на пеленальном столике рядом с кроваткой радионяню. Индикаторы не горят. Значит, выключена. Странно. Марта никогда не оставила бы Лили без присмотра: дом слишком большой, и она всегда включает радионяню, чтобы услышать, если девочка вдруг проснется и заплачет.

Тревога внутри растет, оттесняя чувство вины. Бет снова зовет домработницу, уже настойчивей:

– Марта! Ма-ар-р-та! Ты где?

Тишина. Мертвая, звенящая.

Выйдя из детской, Бет заглядывает в ванную – просто так, на всякий случай, – затем в комнату Марты, но и там пусто. Она спускается по лестнице, нервно встряхивая светлыми волосами. С каждым шагом тревога все сильнее.

– Марта!

В гостиной чисто и пахнет моющими средствами, но никого нет. В туалете для гостей – тоже. Недоумение быстро перерастает в панику, и Бет идет в главную комнату дома: просторную кухню-столовую. На дубовом столе – открытый ноутбук, который она оставила утром. На спинке стула висит пестрая сумка Марты, купленная на рынке в Камдене. Домработница не взяла ее с собой. Значит, где-то рядом.

Раздвижные двери в сад открыты. Еще одна странность, ведь на улице прохладно и, несмотря на конец июня, моросит дождь. Бет выходит на порог и оглядывает ухоженный сад – пусто. Она закрывает дверь, поворачивает ключ в замке. Растерянно качает головой. Даже если предположить невероятное – что Марта, например, на пять минут выбежала в магазин, бросив подопечную одну, – она ни за что бы не оставила двери нараспашку. Может, они открыты с самого утра? Бет пытается вспомнить. Нет, когда она уходила, двери были заперты. С чего бы отпирать их потом?

Неожиданно в груди закипает раздражение. Неужели Марта вдруг проявила безответственность? Ей доверили ребенка и дом – все самое дорогое, что есть у Бет, всю ее жизнь, можно сказать!

Бет пытается отогнать нарастающий страх. Может, Марта оставила записку? Однако на кухонном столе пусто. Марта знает ее расписание лучше ее самой. Она в курсе, куда сегодня ездила подруга…

Бет замирает, пытаясь собраться с мыслями. Если бы возникло что-то срочное, Марта позвонила бы… Ее сумка… Там, наверное, есть телефон! Бет заглядывает внутрь, но телефона нет, как и кошелька. Она бежит в прихожую, достает свой мобильный и на ходу набирает номер Марты.

«Набранный вами номер недоступен…»

Черт! Она звонит снова, и ей опять отвечает механический голос. Черт, черт, черт! Почему телефон выключен? Марта никогда его не выключает. Еще ни разу не было такого, чтобы Бет до нее не дозвонилась!

Ее пробирает озноб, словно по затылку скользнула холодная змея. С Мартой явно случилось что-то нехорошее. Она попала в беду.

Пытаясь понять, что делать дальше, Бет вдруг вспоминает, что не проверила еще одну комнату – их с Эваном спальню. Точнее, ее спальню: они с мужем давно уже, с самого рождения дочери, не спят вместе. Может, Марта решила поменять белье, устала, прилегла отдохнуть и задремала? Вряд ли, конечно, но надо же найти хоть какое-то рациональное объяснение!

Преисполнившись надежды, Бет мчится наверх и врывается в спальню. Кровать застелена свежим бельем, на ней стоит корзина с чистыми вещами, часть из которых разбросана рядом: словно Марта складывала их и отвлеклась от дела. А вот самой Марты нет.

В соседней комнате ворочается Лили, и Бет мысленно умоляет дочь поспать еще немножко – сперва нужно понять, что происходит. Раздосадованная, она возвращается на кухню, садится за кухонный стол и велит себе успокоиться. Марта вот-вот вернется. Наверное, возникли срочные дела и ей пришлось уйти. Но это не объясняет, почему она не поехала на машине и оставила сумку на стуле, а телефон с кошельком, наоборот, взяла.

Приложив руку к груди, чтобы унять стук сердца, Бет мысленно представляет, как Марта заходит в дом, торопливо бормоча извинения. Но инстинкты, словно мачете, рубят эти надежды на корню. С Мартой случилось что-то плохое, Бет чувствует это, как зверь чует опасность.

Надо заварить чай… нет, лучше кофе – он поможет собраться с мыслями и сосредоточиться. Еще нужно позвонить в полицию… но там ведь начнут задавать вопросы…

– О господи, Марта, где же ты? – в отчаянии шепчет Бет. – Пожалуйста, найдись.

Сколько нужно ждать, прежде чем заявить о пропаже человека? Час? Два часа? Или лучше потерпеть до утра? Не покажется ли это подозрительным? Марта ведь взрослая женщина, она могла просто уйти на прогулку; скоро вернется, и тогда… Бет понимает, что цепляется за хлипкую надежду, лишь бы не звонить в полицию. Впрочем, у нее есть на то веские причины.

Черт, что же делать? Нужно обязательно сообщить о случившемся… но ведь тогда ей начнут задавать вопросы… Эта мысль пугает ее до дрожи. Может, так и должно быть; вдруг исчезновение Марты – это знак, что пора раскрыть все карты прямо здесь и сейчас?

Бет решает проверить комнату Марты – вдруг та все-таки взяла какие-то вещи. На первый взгляд все на месте. Марта не терпит беспорядка, и ее спальня так же безупречна, как и весь дом в целом. Кровать заправлена, подушки взбиты, косметика аккуратно расставлена на столике. Бет открывает ящик и осторожно перебирает содержимое: ватные диски, предметы гигиены, норвежские кремы… Закрывая комод, она замечает, что дверца шкафа приоткрыта. Заглянув внутрь, видит пустые вешалки… Нет и большой яркой сумки, которую Марта всегда берет с собой в отпуск. Зачем это она ей понадобилась?

Озадаченная, Бет пытается вспомнить, кому из друзей Марты можно позвонить. Родных у той нет, только брат в Норвегии, но его имени она не знает и номера, разумеется, тоже. Может, поискать его в социальных сетях?..

Вернувшись на кухню, Бет кусает губы и смотрит в сад через стеклянные двери. Мысли путаются, сбиваются, рвутся на середине… И вдруг взгляд цепляется за темное пятно на газоне. Поначалу кажется, что это очередной хлам, оставшийся от строителей: сейчас возле дома копают яму под бассейн, и весь сад завален инструментами.

Бет, прищурившись, прижимается носом к стеклу. Машинально открывает двери и выходит наружу. Босиком, в одних носках, торопливо шагает по траве. Дождь сыплет мелкими каплями, лезет в глаза и мочит волосы. Сердце колотится, адреналин придает шагам небывалую легкость. Горло перехватывает тугой, как удавка, страх.

На траве лежит шарф Марты: желтый, из шелка с необычным узором. Ее любимый, она часто его надевала. Что он делает на земле в саду?

Бет наклоняется, чтобы поднять его. Мокрая ткань скользит между пальцами, и внезапно накатывает ужас.

Дождь переходит в ливень, и тяжелые капли больно бьют по плечам.

– Господи… боже мой! Марта!

Бет бросается в дом за телефоном.

1

Дэн

Октябрь 2019 года

Я отлично помню тот день. Мне позвонили в разгар выходного. Я лежал на диване, пытаясь заснуть, и телефон вырвал меня из полудремы. Это было вскоре после того, как Рэйчел и нашего еще не рожденного ребенка убил мерзавец, чье имя я не хочу произносить даже в мыслях. Прошло месяцев шесть или, может, чуть больше, но по ощущениям – всего пара дней. Тогда я застрял на первой стадии скорби, и сон стал для меня зыбким сумраком, в который я то проваливался, то всплывал. С тех пор как моя невеста умерла, я ни разу не спал по-настоящему, только урывками, не дольше пары часов. Уже неплохо по моим меркам. Навык, кстати, пригодится: Фиона вот-вот родит. Точнее, как она говорит, «разрешится от бремени». Терпеть не могу эту фразу. Своего ребенка я бременем не считаю – но кто я такой, чтобы спорить с беременной женщиной? Да и вообще – с любой представительницей слабого пола?

Когда-то я и представить не мог, что окажусь в роли отца – и все благодаря то ли подружке, то ли случайной любовнице, с которой мы переспали однажды, а она взяла и залетела. Но, пожалуй, лучше меня никто не знает, что жизнь не спрашивает, готов ли ты к переменам. Она просто тащит тебя по дороге, маршрут которой никому не известен.

– Шеф, у нас вызов из Бакхерст-Хилл, – сказала Люси Дэвис, запыхавшись так, будто бежала по лестнице. Я тогда подумал: не слишком ли она возбуждена? Дэвис влюблена в работу. Хорошо, что она не успела очерстветь и стать циничной. Надеюсь, она никогда не увидит мир в тех красках, в каких вижу его я. – Звонила женщина, Бет Лоулер. Она вернулась домой и обнаружила, что их нянька, Марта Ларссен, двадцати восьми лет от роду, пропала. По словам хозяйки, она оставила ребенка в доме одного. Задняя дверь была открыта.

Я протер глаза, смахивая остатки сна.

– Записки не было?

– Не было. Ни записки, ни вещей. Сумка на месте, ключи тоже, машина у крыльца… женщина просто исчезла. Говорят, такого за ней прежде не водилось. Очень надежная и никогда бы не оставила ребенка одного даже на пять минут. Дилейни уже выехал.

Я застонал. Только его нам и не хватало. Дэвис прекрасно знает, что я терпеть не могу этого типа, – и есть за что. Он вечно ведет себя так, будто мы с ним соревнуемся и ему кровь из носу нужно доказать свое превосходство.

– Прекрасно.

– Соглашусь, – кивнула Дэвис. – Так что надо ехать, шеф. Скорей!

Я уже напяливал нестираную рубашку, застегивая пуговицы одной рукой, а Дэвис диктовала мне адрес.

Не успел я переступить порог дома Лоулеров, как сразу ощутил давление: воздух вокруг густился туманом, мешая двигаться. Громко и пронзительно плакал ребенок, не давая сосредоточиться на словах свидетельницы. Бет Лоулер тщетно, в панике, пыталась успокоить дочку. Дети все чувствуют. Они как живые детекторы: без развитой речи их эмоции передаются напрямую, через инстинкты. Взрослым надо бы поучиться у них чуткости. В тот день маленькая Лили Лоулер явно чувствовала беду.

– Простите… – сказал я, виновато посмотрев на хозяйку дома, и перевел взгляд на Дэвис, которая напряженно вслушивалась сквозь шум. – Может, поговорим где-нибудь в более спокойной обстановке?

– Это вы простите, – замотала головой Бет. – У нас затянулся кризис трех лет…

Я уловил напряжение в ее голосе.

– Миссис Лоулер… Бет, верно?

Она кивнула, убаюкивая дочку.

– Расскажите, что произошло. С самого начала.

2

Бет

Июнь 2018 года

– Марта. Ее зовут Марта Ларссен. Она из Норвегии. Ей двадцать восемь лет, и…

Бет пытается успокоить Лили. Та извивается, хнычет, то и дело всхлипывает, и Бет никак не может сосредоточиться на вопросах полицейского. Она вообще ни на чем не может сосредоточиться. Единственная мысль сверлит голову: теперь, когда она вызвала полицию, вся правда выплывет наружу. А меньше всего ей хочется, чтобы люди узнали о ее грехах – и уж точно не таким образом. От напряжения она едва не дрожит и мысленно умоляет дочь: «Пожалуйста, замолчи… дай мне подумать!»

– Может, я отведу ее в другую комнату? – предлагает женщина-полицейская с улыбкой. – Поиграю с ней, постараюсь отвлечь. Тогда вы сможете спокойно рассказать детективу Райли все, что знаете, и мы подумаем, куда могла деться Марта. Хорошо?

– Хорошо, – эхом откликается Бет.

Соображает она с трудом: мысли мечутся по кругу и ни одну не удается поймать за хвост.

– Простите, – вдруг спохватывается она. – Вы присядете? Выпьете что-нибудь? Чай, кофе, сок, воду?

– Нет, спасибо.

Детектив садится за стол.

– Когда вы последний раз видели Марту?

Бет сглатывает. Здравый смысл твердит: надо быть честной. Может, если она скажет правду, ее поймут? Но язык словно сковывает морозом. Вдруг Марта найдется сама? Тогда не придется ничего объяснять. Поскорей бы она пришла!

– Утром, когда я собиралась в спортзал.

Она врет. Врет полиции.

– Во сколько это было?

– Я ушла, кажется, без двадцати двенадцать. Обычно прихожу в зал к полудню, а в час заканчиваю.

– Как называется спортзал?

Детектив кивает, записывая.

– «Источник». Это спа и фитнес-клуб на Квинс-роуд.

– Давно вы там занимаетесь?

Бет замирает, не понимая, к чему вопрос. Разве это имеет значение? Наверное, нет. Она сглатывает ком в горле, убеждая себя, что детектив просто соблюдает положенный регламент.

В кухню заходит второй полицейский – тот, что приехал первым. Кажется, Мартин, если она правильно запомнила имя.

– Я проверил весь дом, шеф, – говорит он, качая головой. – Ничего.

– Проверь и двор, – велит детектив. Мартин уходит, и его начальник кивает Бет: – Простите, продолжайте.

– Лет пять, наверное. Я записалась вскоре после того, как мы сюда переехали.

– Мы?

– Да. Я и мой муж, Эван. Он сейчас едет домой.

Она позвонила ему сразу после разговора с полицией. Хотела набрать его первым, но вовремя одумалась.

– Марта пропала.

– Пропала? Что значит пропала?

– Ее нет, Эван, она исчезла. Я вернулась, а дом пустой. Лили спит в кроватке одна. Машина на месте, сумка тоже. Кое-что из вещей тоже пропало, но ни записки, ни сообщений, ничего! Она словно растворилась в воздухе. Я не могу до нее дозвониться. И задние двери были открыты… – Голос Бет срывался, фразы путались, рассказ получился сумбурным.

– Ладно, ладно, успокойся… Она точно не вышла в магазин или на прогулку? Ты пробовала ей звонить?

Он ее не слушает!

– Да, пробовала! Телефон выключен. И кошелек пропал. Но ключи лежат в сумке… Она бы не ушла в магазин без них. И никогда бы не оставила Лили одну. Ни за что. Я до ужаса боюсь, что с ней что-то случилось…

– Ключи дома?

– Да, чтоб тебя, ключи на месте… а ее нет! Она пропала!

– Успокойся, Бет, – устало сказал Эван. – Всему есть свое объяснение, так ведь?

– Я позвонила в полицию.

– Зачем?

Бет еле удержалась от того, чтобы не заорать в трубку.

– Затем, Эван! Они уже едут.

Он на секунду замолк.

– Ты сказала, что вернулась домой, а Марты нет. Где ты была?

– В спортзале, – торопливо ответила она, запоздало добавив: – Как всегда по пятницам. Пожалуйста, приезжай. Я хочу, чтобы ты был здесь, когда прибудет полиция. Мне страшно, Эван. Кажется, с Мартой случилась беда.

– Ерунда, – ответил тот. – Но я скоро приеду. Буду через час, если без пробок. Хорошо?

– Хорошо, – тихо проговорила она.

– Все будет нормально, – сказал Эван и повесил трубку.

– Так во сколько вы вернулись домой, миссис Лоулер? – спрашивает детектив.

Бет чувствует на себе его взгляд, и горло нервно сжимается. Все должно было пройти совсем иначе.

– Зовите меня Бет, пожалуйста, – говорит она, потому что так принято.

Бет откашливается. В соседней комнате Лили играет с кубиками вместе с женщиной-полицейской, а во дворе копается другой детектив.

– Я вернулась в пятнадцать минут второго. Может, чуть позже. Позвала Марту. Думала, она, как всегда, где-то в доме. Та не откликнулась. Я пошла ее искать, заглянула к Лили и…

– Девочка спала в кроватке?

– Да. Она всегда спит днем… знаю, уже большая, пора отучать, но… в общем, я звала Марту, та не отвечала, поэтому…

– Помните, во что она была одета утром?

Бет хочет сосредоточиться, но мысли сплетаются в комок. Все внутри дрожит, как натянутая струна.

– Джинсы… серые, узкие. И, кажется, белая рубашка или майка… сверху кардиган. Горчичный, длинный. И кеды, белые, но изрядно потертые.

В груди колет. В голову вдруг лезет глупая мысль: доведется ли ей еще хоть раз увидеть Марту?

Детектив строчит что-то в блокноте.

– Какого Марта роста? Есть ли свежие фотографии?

– Ох, дайте подумать…

Бет спотыкается на первом слове. «Ох»? Никогда в жизни она так не говорила. Такое чувство, будто она наблюдает за собой со стороны.

– Высокая. Метр семьдесят; может, чуть больше.

Детектив кивает и смотрит на второго полицейского: тот вернулся из сада.

– Все чисто, шеф, – докладывает он.

– Спасибо, Мартин, – коротко отвечает детектив и снова смотрит на Бет.

– Вы не заметили ничего странного, когда вернулись домой? Может, что-то пропало?

– Нет, – отвечает Бет слишком быстро.

От собственного тона становится не по себе. Паранойя обрушивается на плечи холодной волной.

– Хотя да… да, было. Радионяня оказалась выключена. Марта всегда включает ее, когда укладывает Лили спать. Дом большой, и дочка иногда пугается, если никого нет рядом. На Марту это совсем не похоже. Она очень надежная и не могла забыть… Потом я спустилась, снова позвала ее. Машина стояла на месте у крыльца – там, где и сейчас. Я ее не трогала. Сумка… – Бет кивком указывает на стол, – здесь, с ключами. А телефон пропал. Я звонила раз десять, но он выключен. Кажется, она взяла что-то из одежды, но я не уверена… у нее было не так уж много вещей… – К глазам вдруг подступают слезы. – Я обошла весь дом, все комнаты, несколько раз.

– Значит, радионяня была выключена… Что-нибудь еще?

Вопросы заставляют ее нервничать. Неужели полиция тоже считает, что Марта вляпалась в неприятности?

– Задние двери были распахнуты. Почему – не знаю. Строителей сегодня нет, они вернутся только через пару дней. Ключи им не давали. Еще я точно помню, что, когда уходила, двери были заперты.

– У вас стройка?

– Да, мы копаем бассейн. У моего мужа своя фирма – «Лоулер и Ко», строительная компания. Хотим закончить к лету. Лили любит плавать, и…

Детектив кивает. Она вдруг замечает его глаза – серо-голубые, совсем как у Ника. На душе становится чуть спокойнее.

Где же, черт возьми, Эван?

– Значит, двери были открыты? Может, что-нибудь пропало? Ничего не украли?

– Ничего. Я проверила весь дом.

– Украшения? Картины? Другие ценности?

– Нет. Все на месте, замки целы.

– Хорошо. Получается, двери были открыты и вы вышли в сад?..

– Да. Я выглянула, Марты не увидела, но заметила что-то на газоне. Вышла – а там ее шарф. Он лежал на траве, возле бассейна.

Бет показывает на шарф, внезапно осознав, что на нем теперь есть ее ДНК. Она тянется к нему, собираясь отдать детективу.

– Нет! Не трогайте, пожалуйста, – резко говорит он Бет.

Она отдергивает руку.

– Простите, – произносит детектив уже мягче. – Скоро приедут криминалисты, нельзя портить улики. Нам нужно будет забрать вещи Марты: сумку, телефон, возможно, зубную щетку…

– Зубную щетку?

– Да, для анализа ДНК. И машину тоже. И шарф, разумеется.

У Бет учащается пульс.

– А паспорт она взяла? Вы проверяли, он не пропал?

– Я о нем и не вспомнила даже… И не знаю, где он лежит. Простите.

Детектив поднимает руку.

– Нет-нет, не извиняйтесь. Это стандартная процедура, понимаете? Нам нужно понять, ушла ли Марта сама… или ее заставили.

Бет кивает, стараясь выглядеть собранной. Слово «заставили» звучит зловеще.

– Утром, когда вы уходили в спортзал, все было хорошо? В котором это происходило часу, не напомните? Не показалась ли вам Марта взволнованной или расстроенной?

– Нет, ничего подобного. Веселая, как обычно. – Бет пожимает плечами. – Все как всегда.

Детектив снова спрашивает, в какое время она ушла. Не пытается ли поймать ее на лжи?

– Около половины двенадцатого. Где-то так.

Бет соврала уже дважды. Она не отрывает взгляда от ручки, быстро скользящей по блокноту. Внутри все холодеет.

– Может, у Марты была причина внезапно исчезнуть? Ревнивый парень? Трудности в отношениях с семьей? Проблемы с алкоголем или наркотиками? Болезнь, долги? Любая чрезвычайная ситуация, из-за которой ей пришлось все бросить? Вы вообще были близки? Она поделилась бы с вами, случись у нее неприятности?

Вопросы сыплются один за другим, голова гудит. Прежде чем Бет успевает ответить, в кухню наконец-то стремительно заходит Эван.

– Я приехал, как только смог, родная. – Он наклоняется и целует ее в щеку.

Бет вздрагивает. Эван никогда так ее не называл. Она надеялась, что появление мужа немного успокоит ей нервы и принесет облегчение, но выходит наоборот. Эван представляется и пожимает руки детективам.

– Очень приятно.

– Взаимно, мистер Лоулер, – отвечает полицейский.

– Рассказывайте, что произошло.

Эван бросает ключи на стол, становится у Бет за спиной и сжимает ей плечи. Ее накрывает волной тошноты.

– Марта пропала. Исчезла.

Горло перехватывает. Она мысленно умоляет мужа перестать мять ей плечи: раньше он никогда так не делал. «Хватит меня трогать…»

– Уверен, всему найдется объяснение, детектив, – спокойно произносит Эван. – Марта не из тех, кто исчезает просто так.

Бет поражена его хладнокровием. Не слушая мужа, она снова обращается к полицейскому:

– Отвечая на ваши вопросы: нет, Марта не пьет и уж тем более не употребляет наркотики. Она веганка, следит за здоровьем. Парня у нее нет – она бы мне сказала. Мы с ней очень близки.

И вдруг Бет понимает, что, возможно, Марта рассказывала ей далеко не обо всем.

– Да, они у нас лучшие подруги, правда, родная? – перебивает Эван. – Все друг дружке выбалтывают.

Опять это «родная».

– Одно я знаю точно: Марта никогда бы не оставила Лили без присмотра. Ни при каких обстоятельствах. С ней случилась беда, верно?

К глазам подступают слезы. Бет впервые по-настоящему понимает всю серьезность ситуации.

– Господи, что с ней?..

– Пока трудно сказать, – отвечает детектив. – Может, ничего страшного. Но мы обязательно выясним. Хорошо?

Она молча кивает. Слезы медленно текут по щекам. Бет не сомневается, что они выяснят гораздо больше, чем хотелось бы.

3

Бет

Июнь 2018 года

– Эван, нам нужно поговорить.

Три часа спустя полицейские с криминалистами наконец уходят. Ненадолго, наверное: скоро они вернутся и, по всей видимости, в большем составе. Взрослые женщины просто так не исчезают.

– Как думаешь, что с ней случилось? – Эван стоит у раздвижных дверей, пустыми глазами глядя в сад. – По-твоему, полиция подозревает криминал? А детектив тебе как? Мне он показался странным… есть в нем что-то такое…

– Не знаю, – отвечает Бет, вытирая глаза дрожащей рукой. – Господи, Эван, пусть она просто появится, пусть все окажется обычным недоразумением… С Мартой не могло ничего случиться. Только не с моей Мартой.

– Он тебе понравился?.. Тот детектив?

Эван будто не слышит ее, и на Бет накатывает волна раздражения. Какая разница, понравился ей детектив или нет? Почему это вообще его волнует?

– Который из двух?

– Райли. Главный.

– Наверное, да. У него добрые глаза, – говорит она и после паузы добавляет: – А ты как думаешь, Эван, неужели ее правда похитили? Марта не могла просто взять и исчезнуть. Она бы не бросила Лили и нас с тобой, ничего не сказав…

– Ты же сказала, что она взяла с собой вещи и телефон.

– Да, но задние двери были нараспашку… Все это странно.

– Думаешь, ее могли похитить?

– Не знаю… может быть… хотя… ох, не знаю…

Эван бросает на нее странный взгляд, каких она раньше за ним не замечала. Бет не может понять, что в нем читается: тревога или что-то другое. Но от этого взгляда ей становится еще дурнее. Она смотрит на мужа будто впервые.

Память уносит ее в прошлое – в их первую встречу почти семь лет назад, на рождественской вечеринке «Лоулер и Ко». Тогда Бет во время учебы в медицинском колледже подрабатывала секретаршей. К тому времени она проработала в фирме всего несколько дней, но решила пойти на корпоратив. Ей было двадцать шесть. Она удивилась, узнав, что владелец компании старше ее всего на десять лет. Весь вечер он не сводил с нее глаз, а коллеги восторженно подталкивали ее локтями и шептали: «Он при деньгах!»

Бет была не против встречаться с мужчиной постарше: зрелым и надежным, тем, кто сможет о ней позаботиться. Эван был вежлив, обходителен, даже немного старомоден, будто из другой эпохи. Они встречались несколько месяцев, прежде чем их отношения перешли в иную плоскость, и все это время Бет гадала, правда ли он ею интересуется как женщиной или просто ищет дружбы. До него мужчины всегда спешили затащить ее в постель, а Эван, напротив, держался отстраненно. Она не понимала, чего в этом больше – уважения или холодности.

Ухаживал он красиво, хоть и без особой страсти. Оглядываясь назад, Бет не могла вспомнить ни единого разговора, который по-настоящему бы ее тронул.

Эван подходил под все параметры идеального мужчины: привлекательный, умный, амбициозный. Но он никогда не вызывал у нее того чувства, когда тебя будто толкают в живот, сердце начинает бешено колотиться, а мир меняет краски.

Он дал ей то, чего всегда не хватало, – стабильность. Возможно, именно это она и искала в мужчине, сама того не сознавая. Бет рано, в двенадцать лет, потеряла отца. В таком возрасте девочке нужна опора. Возможно, именно поэтому она потянулась к Эвану.

Он тоже рано остался один: мать умерла, когда ему было девять. Его отправили в пансион, и он рос под присмотром чужих людей. Отец умер, когда Эвану исполнилось восемнадцать, оставив его сиротой. Бет знала, что он чувствовал в тот момент: у нее самой, когда умер отец, будто раскололось сердце, и жизнь вдруг стала совсем другой.

Эван был надежным, как и хотелось тогда Бет. Теперь она понимает это задним числом. Наверное, именно поэтому она сказала «да», когда он в Дубае, на роскошном курорте, сделал ей предложение. К тому времени они были вместе всего полтора года, но уже тогда в глубине души Бет чувствовала, что совершает непростительную ошибку. В их отношениях чего-то недоставало – чего-то важного, живого, без чего все остальное не имело смысла. Просто ей не хватило духу признаться в этом ни себе, ни тем более Эвану.

Он обещал ей многое – и почти все исполнил. Дал все, кроме того, в чем она действительно нуждалась.

Бет пыталась убедить себя, что любит мужа, и какое-то время ей это удавалось. Они были счастливы – точнее, не были несчастны. Но она поняла: что одно дело – обманывать окружающих, и совсем другое – себя.

– Думаешь, Марта улетела в Норвегию? Может, с родными что-то случилось, и…

Бет качает головой.

– Марта не уехала бы просто так. Она слишком ответственная. Я знаю ее; она никогда не исчезла бы, ничего не сказав. И не бросила бы Лили.

– Допустим. Но так ли хорошо ты ее знаешь, Бет? – спокойно произносит Эван. – Ты уверена, что она ничего не скрывала? Что у нее не было своих секретов?

– Почему ты так говоришь?

Эван молчит, пристально на нее глядя.

– В конце концов, знаем ли мы кого-то по-настоящему?

Бет растерянно моргает: слишком уж философская это мысль для Эвана. Он ведет себя странно… хотя весь день выдался странным. Она и сама уже не знает, что думать.

– Мне нужно выпить, – говорит она, поднимаясь из-за стола.

– Сиди, я налью, – отвечает муж, открывая холодильник. – У нас только шампанское.

– Нет, не надо. Шампанское – это для праздника. Сейчас оно неуместно. Марта ведь пропала.

– Давай все-таки выпьем, нам обоим не помешает, – говорит муж, выстреливая пробкой.

– Ладно, но тосты произносить не будем, – устало отвечает Бет. Все не так. Все идет наперекосяк. – А если ее похитили? – вырывается у нее. – Если убили, изнасиловали или… или еще что-то? Может, она лежит сейчас где-нибудь в канаве, а мы тут пьем шампанское.

Эван спокойно подносит бокал к губам.

– Она точно не в канаве.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Бет. – Ты ведь смотришь новости! Вдруг в нашем районе появился маньяк? Меня тоже могли похитить… и Лили! – Она делает большой глоток, почти не чувствуя вкуса.

– Успокойся, – отвечает Эван ровно. – У тебя просто разыгралось воображение. Марта скоро объявится. А если тебе так тревожно, поставим в доме еще пару камер и повесим датчики.

Точно! Камеры!

– Господи, Эван! У нас же есть видеонаблюдение! Если кто-то вошел в дом, он должен был попасть на пленку, правда? Полиция ведь скачала записи?

В панике Бет совсем забыла о системе безопасности. Они живут в большом особняке в элитном районе: здесь каждый угол увешан камерами, чтобы защититься от воров.

Эван кивает.

– Да, скачали… Я отдал записи тому детективу – второму, Дилейни.

Бет становится чуть легче. Может, дело в алкоголе – шампанское на пустой желудок быстро ударяет в голову. Но вскоре страх возвращается. Полиция ведь начнет проверять ее алиби. Узнает, что она соврала. Нужно рассказать все Эвану. Иначе никак.

Она залпом допивает шампанское.

– Эван… мне надо кое-что тебе сказать.

Он стоит у окна, смотрит в сад и не оборачивается.

Бет выдерживает долгую паузу, потом глубоко вздыхает, берет себя в руки и произносит тихо, почти шепотом:

– Прости, Эван. Но… я хочу развод.

4

Бет

Июнь 2018 года

Она выпаливает это одним махом: так срывают пластырь, чтобы не чувствовать лишней боли. Эти слова уже давно стоят у нее в горле, и теперь, произнеся их вслух, Бет будто избавляется от гнилого зуба: боль на миг простреливает насквозь, зато потом сразу становится легче.

Эван не отвечает. Даже не оборачивается.

Бет нервно ждет. Хочет налить себе еще шампанского, но боится, что это будет выглядеть неуместно.

– Эван, ты слышал? Я сказала…

– Слышал, Бет. – Голос у него ровный и почти безжизненный. Впрочем, Эван никогда не показывал эмоций: ни на людях, ни дома.

– Эван, может, сядешь? – просит она. – Пожалуйста.

Он не двигается. Бет выдыхает, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, но руки все равно дрожат.

– Я хочу объяснить… чтобы ты понял. Или хотя бы попытался. – Она ловит себя на том, что говорит слишком быстро. – Я несчастна с тобой, Эван. – Слова звучат банально, но по-другому их не сказать. – Мы оба несчастны. И ты тоже это знаешь, правда?

Она столько раз мысленно репетировала этот разговор, что выучила все реплики наизусть, но теперь в голове пусто.

– Между нами пропасть. Ты и сам это видишь. Мы не общаемся, не проводим время вместе… просто живем в одном доме. – Тишина сводит ее с ума, и Бет говорит быстрее, лишь бы заполнить паузу. – Я пыталась наладить наши отношения, но у меня больше нет сил. – Она почти умоляет: – Эван, посмотри на меня. Я хотела поговорить с тобой раньше… понять, почему между нами стена.

Она вспоминает, как еще до беременности чувствовала, что в их браке чего-то не хватает. Рождение Лили стало настоящим чудом: к тому времени близости между супругами почти не осталось. Бет пыталась добавить в их брак хоть капельку страсти красивым бельем и романтичными ужинами, но Эван всегда находил повод, чтобы избежать близости. Его холодность ранила Бет в самое сердце. Она ведь молодая, привлекательная, ухоженная женщина… почему же муж ее не хочет?

– Мы не спим в одной постели с тех пор, как родилась Лили, – говорит она устало. – Да, мы не ссоримся, но это не значит, что у нас все хорошо. Иногда я хотела бы увидеть в тебе немного эмоций: злость, страсть, что угодно… хоть немного жизни.

Бет смотрит ему в спину. Он по-прежнему неподвижен.

– Не говори, что тебя все устраивает, Эван. Это неправда. Мы живем как чужие люди, будто соседи под одной крышей. Ты не знаешь, что я чувствую, не спрашиваешь, чего хочу, даже как прошел мой день. И дочерью никогда не интересуешься. Мы говорим только о твоей работе, о стройке. О стройке, Эван, слышишь! Мы не смотрим вместе фильмы, не слушаем музыку, не…

Он наконец поворачивается к ней и все так же спокойно спрашивает:

– Ты закончила?

Бет моргает, не сразу находя слова. Его тон, холодный и снисходительный, всегда выводил ее из себя.

– Ну… да. То есть нет. Я не хочу делать из тебя чудовище, Эван. Просто…

– Это из-за пропажи Марты, да? Ее исчезновение тебя так завело?

Что значит «завело»? И при чем здесь Марта… Хотя, если подумать, подруга ведь действительно не раз предлагала Бет объясниться с мужем. «Лови момент, Бет! Жизнь – не репетиция!» – любила повторять норвежка. Бет долго откладывала этот разговор, постоянно искала повод промолчать, и теперь, кажется, именно исчезновение Марты вытащило наружу все, что она так старательно прятала. Шок от пропажи домработницы всколыхнул в душе страхи и заставил вспомнить, что она тоже живет во лжи. Испугавшись, что Эван узнает правду не от нее, а от полиции, Бет решила наконец раскрыть все карты.

– А ты умеешь выбирать моменты, да? – сухо говорит Эван.

Бет опускает голову и тихо отвечает:

– Для такого разговора подходящий момент все равно не найти.

Внутри все будто разрывается: больно, остро, до дрожи.

– Разве тебе и Лили чего-то не хватает?

Бет опускает подбородок к груди.

– Нет. Вовсе нет. Но…

– Как ты думаешь, откуда все это? – Эван медленно обводит рукой шикарно обставленную кухню. Голос у него спокоен и невозмутим, что только усиливает ее тревогу. – Благодаря мне. Вот откуда.

– Эван… – выдыхает она. – Дело не в доме, не в машинах и не в отпуске. Дело вообще не в деньгах. Оно в нас. В нас, понимаешь? В том, что никакого «нас» больше нет.

Не верится, что он снова сводит все к материальному. Где его чувства? Где хоть тень эмоций?

– У тебя прекрасная жизнь, Бет, – перебивает Эван. – Я дал тебе все, чего только можно желать.

Внезапно накатывает раздражение. Откуда он может знать, прекрасная ли у нее жизнь? Откуда ему знать, чего она хочет, если он никогда не спрашивает? Ему это попросту неинтересно!

– Может, внешне все и выглядит безупречно, – говорит она, – но я живу с человеком, который меня не любит. С человеком, который видит во мне скорее сестру, нежели супругу. Который вечно на работе, или на гольфе, или в своей чертовой масонской ложе. С человеком, который меня не замечает. Мы ничего не делаем вместе. Мы вообще не живем как семья.

Она понимает, что зашла слишком далеко, но Эван остается неподвижен и холоден, чем лишь подтверждает каждое ее слово. Бет не хочет, чтобы разговор закончился скандалом. Просто кто-то должен сказать правду. Так дальше нельзя.

Лицо Эвана слегка краснеет: впервые за весь день он проявляет эмоции.

– Эван, – говорит она мягче, – я не хочу тебя обидеть. Но ты ведь знаешь, между нами все давно кончено.

Он молчит, внимательно на нее глядя.

– Ладно, – произносит наконец. – Если ты правда этого хочешь.

Эван садится за противоположный край стола: словно нарочно, чтобы подчеркнуть дистанцию между ними. Бет не верит своим ушам. «Ладно»? Это все, что он может ответить?

После долгой гнетущей паузы Эван спрашивает:

– Итак. Ты скажешь, как его зовут?

– Кого? – Она делает вид, будто не понимает.

Но оба знают, о ком идет речь.

– Хватит, Бет, – спокойно говорит Эван. – Я говорю про мужчину, с которым ты спишь. Того, с кем у тебя роман. Интрижка не первый месяц.

Бет съеживается. Несмотря на все сказанное, ей мучительно стыдно. Заводить роман она вовсе не планировала – все случилось само собой. Даже назвать его «интрижкой» не поворачивается язык: слово звучит слишком грязно и мелко, а с ней все было иначе. Это был не секс из банальной скуки ради поиска страстей. Это была любовь – та, которую она не нашла с мужем и которую вдруг обрела с другим мужчиной.

Ник. Ник… Николас, Никки… даже его имя заставляет сердце биться чаще. Он появился в ее жизни внезапно, как молния среди ясного неба. Бет не искала любви – по крайней мере, осознанно. Любовь сама нашла ее. Стоило появиться Нику – и жизнь изменилась. Бет не могла объяснить, что именно с ней произошло: просто все заняло свои места и вмиг стало легко, тепло и живо. Таких чувств она никогда не испытывала. Ни с кем! Ее как будто озарило: «Вот оно. Вот что значит любить по-настоящему».

Бет никогда не была особо набожной, но ей искренне казалось, что их встречу устроили сами небеса: будто кто-то наверху увидел ее тоску, решил: хватит – и столкнул их лбами. Наверное, на свете действительно есть родственные души, с которыми чувствуешь себя как дома. С того дня она словно очнулась. В ней проснулись мечты, желания, вкус к жизни: она будто снова стала собой.

Они оба пытались противостоять тяге, которая сводила их, точно два магнита. Но чувства оказались сильнее. Любое сопротивление рушилось перед восторгом, накрывавшим их с головой. Бет раньше презирала женщин, изменяющих своим мужьям, считала их слабыми и безвольными. Но теперь поняла: мир не делится на черное и белое. Иногда просто не остается выбора.

«Сердце само знает, чего хочет», – говорила когда-то мама. Тогда Бет не понимала, о чем речь. Теперь – поняла. До мельчайших деталей.

Она сглатывает и тянется к бутылке шампанского. Надо сказать правду. Эван имеет право знать.

Он не сводит с нее глаз, и ей отчаянно хочется прочитать его мысли. Что в них – удивление? Обида? Злость? Или – страшно даже подумать – облегчение?

– Прости, Эван, – говорит она. – Я этого не планировала. Никогда не искала любовника, правда. Так вышло случайно.

Она хочет добавить, как одинока и несчастна была все эти годы, но понимает: измену не оправдать. Интересно, что бы почувствовала она сама, услышав подобное признание из уст мужа… Злость? Боль? Предательство? Наверное, все сразу. Пусть даже она ни капельки его не любит.

– Понятно, – произносит Эван, втягивая носом воздух и откидываясь на спинку стула. – И этот мужчина… ты его любишь? По-настоящему?

Голос у него сухой и ровный, как у учителя, задающего вопрос на экзамене.

– Да. Люблю. Прости, Эван. Я перед тобой очень виновата. Но мы оба…

Она осекается. Не время перекладывать ответственность на других. За свои поступки нужно отвечать самой.

– Я знаю, что не должна была так делать. Это неправильно. Но я не хочу тебя обманывать. Ты заслуживаешь честности. Мы оба имеем право быть счастливыми. Как и все люди, наверное, разве не так?

Лицо у него – каменное.

– И давно? – наконец спрашивает Эван.

Уж не затишье ли это перед бурей? Неужели он и впрямь ничего не чувствует?

– Около шести месяцев, – тихо отвечает Бет, готовясь к лавине вопросов: где они познакомились, как часто видятся, кем он работает, давно ли все началось?

Однако Эван молчит. Просто долго смотрит на нее и вдруг произносит:

– Итак, когда ты уходишь?

Он встает из-за стола и ставит бокал из-под шампанского в посудомойку.

Бет таращит глаза, не в силах осознать услышанное: шок, страх, обида и странное облегчение сплетаются в один тугой комок. Она ждала другого – злости, криков, хоть каких-то эмоций. Может, в глубине души надеялась, что муж попросит ее остаться, попытается удержать или хотя бы рассердится. Но это ледяное равнодушие обескураживает – будто она просто уведомила начальника о своем увольнении, а тот не вспомнил, кто она такая.

Подобное равнодушие ранит сильнее, чем любые упреки. Но в то же время подтверждает: Бет все делает правильно.

– Я… не знаю точно… Хотела сначала поговорить с тобой, – мямлит она.

Эван отворачивается.

– Видимо, тебя вынудили обстоятельства, – произносит он. – Врать полиции про алиби… После такого, Бет, могут начаться серьезные проблемы.

– Откуда ты знаешь, что я врала? – Адреналин ударяет в голову, и все плывет перед глазами.

– Просто предположил. – Эван поворачивается и слабо, почти невидимо улыбается.

Бет на миг теряет дар речи.

– Я хочу, чтобы мы расстались по-доброму, ради Лили, – наконец говорит она. – Хочу, чтобы все было честно.

Он кивает.

– Да. Честно. А как, по-твоему, будет честно?

– Э-э… ну, я не знаю… Если насчет Лили – я, конечно, не собираюсь препятствовать вашим встречам. Ни в коем случае… – Бет путается и сбивается с мысли. – Я думала отдать тебе выходные и каникулы… если захочешь. Мы можем разделить опеку пополам, чтобы у нее всегда были и папа, и мама. И ты, наверное, теперь станешь проводить с ней больше времени…

До чего мерзко звучат ее слова. Бет вздрагивает. Эван ведет себя чересчур спокойно – и это пугает; она боится сказать что-то лишнее и невзначай спровоцировать мужа.

– А ты, полагаю, захочешь алименты? – Голос у него начисто лишен эмоций. – Плюс половину всего имущества? Дом, машины, мою пенсию?

Бет не собиралась сейчас говорить о деньгах. Она знала одно: надо сбросить с себя оковы опостылевшего брака, а все остальное решать потом, с адвокатами.

– Я… не знаю… Наверное, лучше обсудить это потом. Я…

Ник предлагал ей с Лили временно пожить у него, и Бет согласилась. Но сказать про свой переезд мужу было страшно. Она понимала, как это будет выглядеть в глазах Эвана, да и всех прочих. Она выставит себя самой бессердечной женщиной в Бакхерст-Хилл.

– Мы поживем у Ника какое-то время… пока все не решится, – тихо произносит она.

– Решится, значит… ясно. – Эван кивает. Непонятно: в знак согласия или с насмешкой. От этого на душе становится еще тревожнее.

– Лили всего четыре года, Эван. Я хочу, чтобы она росла с обоими родителями и знала, как сильно мы ее любим. Лучше расстаться сейчас, пока она еще маленькая и ничего толком не помнит, тогда удастся обойтись без лишних травм.

– Как считаешь нужным, – холодно отвечает он. – Завтра поговорю с адвокатом. Начнем оформление бумаг.

Такого спокойствия Бет не ожидала. Оно пугает сильнее, чем гнев. Вдруг Эван просто не верит, что она готова уйти?

– Ну… хорошо. Спасибо, что понимаешь, – говорит она неловко, не находя слов. – Я просто хочу быть счастливой. И чтобы Лили была счастлива. И чтобы ты тоже обрел свое счастье. Правда.

Он равнодушно смотрит сквозь нее: будто не было семи лет совместной жизни.

– Жаль, что я сделал тебя несчастной, Бет. – Голос у него по-прежнему ровный и бесстрастный. – Я всегда хотел одного: чтобы ты была счастлива.

Ее душит ком в горле; хочется кричать и закатить истерику. Хочется спросить: а как он пытался сделать ее счастливой? Деньгами? Машинами? Дорогими побрякушками, которые Бет терпеть не может? Если бы он хоть немного знал ее, то понял бы. Но объяснять бессмысленно.

– Мне тоже жаль, Эван. – Голос звенит и срывается на шипение, словно тлеющие угли.

Эван выходит из кухни и, проходя мимо, что-то тихо бормочет под нос. Бет не слышит, что именно, но ей кажется, будто он произносит:

– Ты еще пожалеешь…

5

Кэт

Апрель 2019 года

– Кэт… Кэтрин… слышишь меня? Нужно тужиться, милая, давай… на счет три. Сожми мою руку. Готова? Кэтрин, слышишь? Раз…

Акушерка, женщина с круглым добрым лицом и легким ирландским акцентом, нависает над ней так близко, что большая грудь почти касается пересохших губ. Вторая – та, что назвалась Кэрол, с острым вытянутым лицом, – бережно протирает ей лоб влажным полотенцем. Странно, но вместе они почему-то напоминают Кэт героинь из дурацкого ситкома.

От крупной акушерки пахнет потом и дешевым сладковатым парфюмом – кажется, ванилью. Этот запах неожиданно возвращает Кэт мыслями в дом сестры. На миг становится легче.

Она пытается что-то сказать, но голос тонет в боли. В комнате звучат чужие стоны, и не сразу до нее доходит, что на самом деле это ее собственные. Это она низко, по-звериному рычит, срываясь в пронзительный крик. Кэт и не подозревала, что способна издавать такие звуки. Подобной боли она еще не испытывала. С Каем было иначе… или она просто забыла? Может, так и должно быть? А может, это расплата за грехи… За все ошибки, которые она допустила в жизни.

Акушерка снова протягивает маску с закисью азота, предлагая обезболивающее, но Кэт отказывается. Никаких лекарств. Она хочет прочувствовать все: каждую секунду, каждую вспышку боли. Пусть прожигает ее дотла, пусть останется навсегда: как плата за содеянное. Она не смогла защитить своего ребенка. Она не заслуживает права быть матерью.

Жалость акушерок почти осязаема. Воздух полон их тихого сострадания. И все же они действуют спокойно и уверенно, как и подобает настоящим профессионалам.

Дежурный врач, худой мужчина в очках, сообщил ей новости с напускным сочувствием, которое показалось ей фальшивым. В отделение неотложки Кэт попала ночью. Ей досталось гораздо сильнее прежнего. Побои невозможно было скрыть: глаза заплыли, губы лопнули, ребро треснуло, три пальца оказались сломаны – и все потому, что она закрывала живот. Защищала ребенка…

На ней выместили не просто злость, а безумную ярость, которую людям в здравом рассудке не понять. Такую жестокость показывают только в кино: чтобы завороженно смотреть сквозь щелочку между пальцами, не в силах отвернуться.

Врачам она сказала, что попала в аварию. Кажется, ей поверили – травмы вполне могли сойти за последствия ДТП. Кэт пришла к ним вся переломанная, в крови, держась за вздутый живот, в котором находился ребенок на тридцать восьмой неделе, почти готовый появиться на свет. Кэт чувствовала, что с ним что-то не так. Во время побоев он извивался, пытался развернуться внутри нее, уходил от ударов, инстинктивно спасал себя. А потом – затих. В животе воцарилась странная мертвая тишина. Уже тогда, лежа неподвижно на кушетке, Кэт знала, что его больше нет.

– Деточка моя, надо проверить сердцебиение малыша, – мягко сказала акушерка, укладывая Кэт на койку. – А потом мы и тебя осмотрим. Сделаем рентген и все прочее. Но сперва проверим, как чувствует себя кроха.

Говорить было больно. Дышать – тоже. Даже моргать. Она лишь кивнула, оцепенев: тело, как всегда после побоев, будто отключало сознание, притворяясь мертвым. Кэт даже не удивилась, когда акушерка не смогла услышать сердце. Женщина разом побелела, с ее лица схлынули краски. Она попросила Кэт не волноваться, сказала, что позовет коллегу. Кэт снова кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло сжалось тисками. В ушах звенело от ударов. Вытирая с уха засохшую кровь, она нащупала пустую мочку – серьга исчезла. Жалко, ее любимые были…

Акушерка быстро вернулась с напарницей, которая попыталась прослушать у ребенка пульс. На этот раз они не смогли скрыть своих переживаний: унылые гримасы и тревожные взгляды, которыми они обменялись, сказали все без слов.

– Мы не слышим сердцебиения, деточка моя, – наконец произнесла одна из них: кажется, ирландка, Харди. – Нужно дождаться врача. Он сейчас делает кесарево, будет через двадцать минут.

Она взяла Кэт за неповрежденную руку, погладила, легонько сжала. Кэт хотелось кричать, но она боялась: если начнет – то уже не замолкнет. Изнутри ее рвало криками на части.

Ребенок, она это чувствовала, двигался вниз: тело готовилось к родам. Удивительно, что природа продолжает выполнять предписанную ей программу, даже когда в ней больше нет жизни. Организм работал как полагается, будто не зная, что в конце его ждет только пустота и боль.

Сын умер внутри нее. Совершенно здоровый мальчик. Он был ее надеждой, опорой, спасением – единственным смыслом, ради которого стоило жить. Теперь Кэт умирала вместе с ним.

Подобно многим женщинам, пережившим насилие, Кэтрин не понимала, как же так вышло. Она была обычной девочкой из простой семьи. Росла на окраине Бристоля с сестрой и матерью. Отец вскоре после ее рождения ушел из дома. Денег не хватало, но жили они счастливо. Сола она встретила в школе. Высокий темноволосый парень с машиной сводил с ума всех девчонок в округе. Тогда он казался ей очень добрым и ласковым. Поначалу он и впрямь проявлял заботу.

Сол, хоть и был на пять лет старше, сразу положил на нее глаз. Для Кэт же в ее пятнадцать он выглядел героем и почти божеством. Его, красивого, дерзкого, обаятельного, обожали все девчонки. «Нет ничего опаснее мальчишек с харизмой», – говорила бабушка. Кто бы знал, как она права.

Сол называл Кэт самой красивой девушкой на свете, «ангелом во плоти» и не уставал повторять, что увидел ее однажды на скамейке в парке после занятий в школе – и сразу понял: она «та самая», его судьба.

В шестнадцать Кэт забеременела. Мама пришла в ужас, но Сол решил взять на себя ответственность, и матери пришлось смириться. Когда родился Кай, Кэт была на седьмом небе от счастья. Им выделили муниципальную квартиру, и она мечтала превратить ее в уютное гнездышко для двух своих любимых мальчиков. В шестнадцать лет Кэт искренне верила, что впереди ее ждет только счастье. Она никогда не отличалась особым умом, но хотела совсем немногого – просто дом и семью.

Сол подрабатывал где придется: то грузчиком, то разнорабочим – и сына поначалу обожал. Его отец когда-то бросил семью, и Сол поклялся, что никогда не поступит так же. Но вскоре все начало меняться. Прежде всего – он сам. Это происходило постепенно, так незаметно, что сперва Кэт не замечала перепадов в его настроении.

Удивительно, как легко люди оправдывают тех, кого любят. Вспышки злости Кэт списывала на усталость: Солу ведь приходилось много работать, чтобы обеспечивать семью. Ревность и собственнические замашки она принимала за проявление страсти. Жестокость объясняла и стрессом, и любовью. Сол стал ее первым мужчиной, других она не знала, и ей не с кем было сравнивать. Она просто верила, что так и должно быть; что именно так и выглядит любовь.

Теперь, спустя шестнадцать лет, она, конечно, понимает: стоит позволить хоть раз – и дальше будет только хуже. Намного хуже. Но тогда она была воспитана в покорности и не знала другой реальности. А когда наконец узнала, стало уже поздно. Кэт попала в замкнутую петлю эмоциональных качелей: прирученная, зависимая и полностью в чужой власти. Однако, как ни странно, в своей тюрьме, среди унижений и побоев, чувствовала себя в безопасности.

За шестнадцать лет их «совместной» жизни Сол уходил и возвращался столько раз, что Кэт давно перестала считать. Иногда мысль о том, что он уйдет, пугала ее сильнее, чем его появление. Она не могла вырваться из бесконечного круга. Кэт верила, что Сол любит ее, несмотря на все побои, принуждение к сексу, пьянки, наркотики, измены и ложь. И она любила его тоже. Именно так в ее понимании и выглядела настоящая любовь.

– Давай, родная… Осталось чуть-чуть… Ну же, Кэт, еще разочек…

Когда ребенок проходит сквозь ее тело, кажется, что она умирает и рождается заново. Пот стекает по коже холодными каплями. Сквозь слезы и пелену перед глазами Кэт видит, как акушерка осторожно уносит малыша.

– Скоро вам дадут подержать его на руках, – тихо говорит вторая: та, что с заостренным лицом, по имени Лорел.

Кэт не может вымолвить ни слова; внутри сжимает глухая боль, будто вокруг сердца выросла клетка, перекрывшая доступ к душе. Вернется ли к ней вообще дар речи? И если да, то что она скажет?

Проходит целая вечность, прежде чем ребенка приносят обратно. Он аккуратно завернут в тонкое хлопковое одеяльце: такое же, как у всех новорожденных. Когда Кэт берет его на руки, ее охватывает странное, почти нереальное спокойствие. Как и любая мать, она любуется крошечным идеальным личиком. Кончиками здоровых пальцев касается кожи – прохладной, но еще не остывшей. Даже ротик до сих пор розовый, хоть и стремительно бледнеет. Кэт смахивает слезы, упавшие с глаз на пухлые младенческие щечки.

– Три килограмма семьсот шестьдесят граммов, – говорит круглолицая акушерка Харди. – Очень хороший показатель…

Она права. Столько и должен весить здоровый мальчик. Кэт разглядывает идеально круглую головку, покрытую легким персиковым пушком. Склоняется ниже, вдыхая запах. От ее сына пахнет невинностью и чистотой – самой любовью. Ей хочется заключить этот аромат в бутылочку и хранить вечно, чтобы хоть что-то оставить о сыне на память.

Акушерки что-то говорят о фотографиях, об отпечатках ручек и ножек, но она почти не слышит их, слишком поглощенная сыном. Ей хочется смотреть на него, запомнить каждую черточку, каждый миллиметр крошечного тельца. Это ее единственная радость – сохранить в памяти то, чего больше никогда не будет.

Глаза у ее мальчика закрыты, и Кэт мечтает заглянуть в них – чтобы показать сыну, как сильно мамочка его любит.

– Коди… – шепчет она, целуя сына. Тело откликается, готовое кормить ребенка. Кэт уже давно решила, как назовет его, но Солу не рассказывала: он не хотел еще одного мальчика.

– В этом мире и без того хватает членов, – бросил он как-то раз.

Поэтому она солгала: сказала, что не знает пол ребенка, хотя ей сообщили на УЗИ еще в шестнадцать недель. Тогда Кэт была безмерно счастлива – у нее будет сын!

– Прости, Коди, мальчик мой… Прости свою мамочку… Она очень тебя любит… Если бы ты только знал… Прости меня…

Голос хрипит, слова с трудом продираются сквозь горло. Кажется, акушерки плачут. Но больше всего на свете Кэт хочет услышать плач своего сына.

6

Дэн

Октябрь 2019 года

– Судя по результатам предварительного осмотра и степени разложения, он мертв уже около четырех дней, – говорит Вики Лейтон, мой любимый судмедэксперт, чье общество я странным образом нахожу приятным, несмотря на мрачные обстоятельства наших встреч.

Вики стоит слева от кровати, склонившись над телом, и по своей ужасно раздражающей привычке постукивает пальцем по нижней губе.

– Видите ли, детектив Райли, первая стадия разложения тела называется аутолиз… – Она бросает на меня взгляд, прекрасно зная, что из ее лекции я не пойму ни слова. – Или, выражаясь проще, самопереваривание.

Я морщусь.

– И начинается этот процесс сразу после смерти, потому что тело не способно удерживать кислород и выводить токсины. Углекислому газу некуда деваться… – продолжает она, явно забавляясь моей реакцией, – поэтому он накапливается внутри, разрушая клеточные мембраны и высвобождая ферменты, которые начинают разъедать ткани.

Я кривлюсь и прикрываю рот и нос рукой в тщетной попытке не вдохнуть этот ужасный запах.

– То есть покойник, по сути, начал переваривать сам себя? – с отвращением спрашиваю я, мысленно благодаря судьбу за то, что утром, когда поступил вызов, не успел позавтракать.

– Поразительно, правда? – задумчиво произносит Вики, глядя сквозь очки на раздувшийся труп. – Человеческое тело умеет заботиться о себе даже после смерти.

– Нашему приятелю, конечно, от этого намного легче, – говорю я, чувствуя, как к горлу подкатывает рвота.

Вики бросает на меня насмешливый взгляд.

– Это рефлексы, детектив. Непроизвольная реакция. – Она улыбается так ослепительно, что я невольно думаю, не отбеливала ли наш судмедэксперт недавно зубы.

За все годы знакомства я ни разу не видел мисс Лейтон без ее белого халата, и где-то глубоко внутри мне ужасно любопытно, как она выглядит в обычной жизни. Может, я на нее запал? Или это просто профессиональный интерес: какой она становится, когда смывает с себя весь этот флер смерти?

– Рвотный рефлекс у вас из-за газов. Ферменты выделяют их в большом количестве. Бактерии содержат серу – отсюда и запах, который вы чувствуете. Поэтому бедняга почти вдвое увеличился в размерах, а изо рта и носа у него течет пена.

Похоже, Вики нарочно смакует подробности. Я неохотно, с осторожностью приближаюсь к кровати.

– Знаете, Дэн, вам пора бы разбираться в таких вещах. Не первый день работаете в убойном отделе… А насчет брезгливости – интересно, что будет, когда у вас родится ребенок? Уже скоро, да?

Вопрос застает меня врасплох. Вики Лейтон никогда прежде не говорила о личном.

– Нет… еще шесть недель; может, чуть больше, – бормочу я, закрывая рот ладонью. – Фионе кажется, она будет перехаживать.

Вики по-прежнему разглядывает покойника.

– Что ж, стоит прислушаться к ее словам, у матерей очень развита интуиция, детектив Райли.

– А на родах я продержусь без проблем, – говорю я, хотя мы оба прекрасно знаем, что это не так. – Просто не стану в тот день обедать.

Если честно, роды мы с Фионой так и не обсудили: хочет ли она, чтобы я на них присутствовал. Понимаю, что оставлять это решение на последний момент – идея сомнительная. Но и отношения у нас, скажем так, непростые. Мы даже не говорили о том, что будет после рождения ребенка. Пока обстоятельства сложились сами собой: у Фионы дома ремонт, поэтому она временно живет у меня вместе с Лео – своим неугомонным пятилетним сыном, чей папаша давно исчез с горизонта. Я решил, что беременной женщине вредно дышать краской, поэтому предложил переехать ко мне. Странно, конечно… да и, честно говоря, тесновато: нас трое, а скоро станет четверо. Мне всегда казалось, что в моей квартире будем жить мы с Рэйчел и нашим ребенком…

«Жизнь течет своим чередом, пока ты строишь грандиозные планы, Дэнни», – любил повторять отец, изрядно меня раздражая. Все должно было сложиться совсем иначе. Но не сложилось. Поэтому через шесть недель я стану отцом, хотя совершенно к этому не готов: ни умом, ни сердцем. Да и как к такому подготовиться?

Впрочем, утешаю себя мыслью, что я человек довольно современный, раз решился завести ребенка со случайной подружкой. По крайней мере, сам воспринимаю ситуацию именно так. Хотя, честно говоря, до сих пор не понимаю, кем мы с Фионой приходимся друг другу. Пока просто стараюсь поступать правильно: забочусь о матери своего ребенка, делаю ей массаж стоп, заказываю еду и учу Лео играть на приставке – правда, он в свои пять лет каждый раз меня обыгрывает.

– Жертву застрелили в голову. Не в упор, но с довольно близкого расстояния, – продолжает Вики. – Пуля вошла с правой стороны, прямо над глазом, прошла через переднюю кору головного мозга и вышла под правым же ухом, ближе к основанию шеи. Один выстрел, мгновенная смерть.

– Оружие не нашли?

– Пока нет, шеф, – говорит Дэвис. – И гильз тоже.

– Организуйте тщательный обыск, – велю я. – И внутри, и снаружи. Закройте здание, оцепите район. Найдите оружие. И постарайтесь не подпускать журналистов, хотя бы временно.

– Есть, шеф, – кивает Дэвис, доставая телефон.

– Экспертиза определит, из какого оружия стреляли, – говорит Вики. – Следов борьбы на теле не вижу: ни ссадин, ни порезов, ни синяков. Похоже, убитый не сопротивлялся.

– Он был в постели, когда все случилось? Тело не трогали?

Вики качает головой.

– Похоже, не трогали. И, судя по следам крови на изголовье, застрелили его прямо здесь.

В комнату заходят криминалисты и, словно гигантские зефирки, заполняют все пространство.

– Дэвис, узнали, кто он такой?

Вместе с криминалистами приехала Кэрри Митчелл – новенькая в нашем отделе, но весьма толковая особа. Она здоровается:

– Доброе утро, шеф.

– А, детектив-констебль Митчелл, – киваю я. – Что у вас?

– Эван Лоулер, сорок пять лет. Проживал по адресу Чейни-Гарденс, дом шесть, район Бакхерст-Хилл.

– И что же он делает здесь?

Я оглядываю безупречно чистые апартаменты. Квартира-студия оформлена в духе дорогих отелей, которые так любят состоятельные бизнесмены: роскошная высотка на севере Лондона, шикарный интерьер в урбанистическом стиле, панорамные окна от пола до потолка, хромированная техника. Когда мне было лет двадцать, я бы душу отдал за подобное жилье, чтобы произвести впечатление на женщин.

– Похоже, он владелец, – говорит Дэвис. – Девушка на ресепшене подтвердила его личность и сказала, что бывал он здесь часто: обычно по ночам или в выходные.

– Что-то еще?

– Он бизнесмен… точнее, был им. Работал в сфере строительства, владел компанией «Лоулер и Ко». Имел крупные контракты. Бейлис и Хардинг уже проверяют.

Это хорошо. Сара Бейлис и Марк Хардинг – самые надежные и опытные детективы в моей команде. Настоящий дуэт. Что бы ни происходило между ними, на работе это не сказывается – результат у них всегда безупречный.

– Кто нашел тело?

– Техник, Джон Райли, – отвечает Дэвис. – Однофамилец, по всей видимости. Он в коридоре. Говорит, жильцы начали жаловаться на… – Она морщится и бледнеет. – На запах.

– Да неужели? – бормочу я сквозь сжатые губы.

Смотрю на вздувшееся тело, распластанное на кровати. На нем только боксеры – когда-то, видимо, белые, но теперь их цвет почти как у лица Дэвис. Зрелище отвратительное, и врагу не пожелаешь. И все же что-то не дает мне покоя. В глубине памяти шевелится смутное воспоминание: словно муха бьется о стекло.

Митчелл разглядывает тело, стараясь не показывать шока и отвращения. Я запоздало соображаю, что это, скорее всего, первый труп, который она видит с тех пор, как пришла к нам в отдел, – а может, и вообще первый в жизни. Хорошо, что ее не вырвало: запах стоит неописуемый.

– Тебя поздравить с боевым крещением? – спрашиваю я.

Она кивает, зажимая рот ладонью.

Я слегка касаюсь ее локтя – просто чтобы поддержать. Первый труп не забывается. У меня это была пожилая женщина, задушенная в кресле собственным внуком. Выражение на ее лице – тоска и ужас – будет преследовать меня вечно.

– Добро пожаловать в убойный отдел, Митчелл, – предлагаю я. – Сходи, попей водички.

Пока криминалисты работают, я снова оглядываю небольшую, но изысканно обставленную студию. Она выглядит необжитой, будто гостиничный номер. Одежда убитого аккуратно сложена рядом с кроватью. На черной полированной тумбочке лежит телефон и обручальное кольцо. Интересно…

– Дэвис, возьми телефон, – говорю я, все еще прислушиваясь к навязчивому зуду в голове. Что-то здесь мне знакомо, но не могу понять, что именно. Мысли роятся так быстро, что, кажется, из ушей вот-вот повалит дым.

– После вскрытия скажу больше. – Поймав мой взгляд, Вики спрашивает: – Что-то не так, детектив?

Даже забавно: за годы работы она научилась читать меня по лицу.

– Да, – отвечаю я. – Но пока не знаю, что именно.

Она снимает очки и вытирает их о форму. Кажется, впервые я вижу судмедэксперта без них – и почему-то ощущаю легкое волнение.

– Джон Райли уже поднимается, шеф, – сообщает Дэвис, вытирая лоб салфеткой.

Запах в комнате не поддается описанию, но ясно вот что: ни один здравомыслящий человек не захочет оставаться здесь ни секундой дольше положенного.

– Убийца стоял у изножья кровати, – говорит Вики. – Похоже на казнь.

– Выводы я сделаю сам, мисс Лейтон.

Я с легкой улыбкой киваю и выхожу из комнаты.

7

Дэн

Октябрь 2019 года

Джон Райли – не родственник, просто однофамилец – выглядит именно так, как и должен выглядеть человек, только что обнаруживший раздутый гниющий труп.

– Отличный был парень, – говорит он, качая лысой головой и потирая лоб: будто пытаясь стереть из памяти увиденное. – Ему всего ничего было, лет сорок… Хороший парень, – повторяет Райли.

– Джон, когда вы в последний раз видели мистера Лоулера? – спрашивает Дэвис. Похоже, отойдя подальше от вонючего тела, она быстро пришла в себя. Наверное, уже думает, что купить на обед.

– Ох… не знаю… пару дней назад, наверное. Может, чуть больше, дней четыре-пять. У него здесь была своя квартира, шикарная, всем на зависть, – добавляет техник. – Он считался большой шишкой, работал то ли архитектором, то ли кем-то в этом роде. Всю жизнь при стройке крутился.

– Как близко вы его знали, шеф… ой, простите, мистер Райли? – Дэвис нарочно поддевает меня. Что ж, запомню.

– Да не сказать чтобы близко. Так, пересекались. Болтали иногда о пустяках. Как я уже говорил, нормальный был мужик, без понтов… не то что некоторые ходят, будто павлины, – произносит техник с легкой досадой.

Пока Дэвис допрашивает моего тезку, я краем уха слушаю, но мысли упорно сбиваются на другое. Это имя… Лоулер… оно крутится в голове и свербит, а я никак не могу вспомнить, где же его слышал. Зуд все не унимается: будто чешется в недосягаемом месте.

– Когда в последний раз вы видели мистера Лоулера, он был один или с кем-то? – спрашивает Дэвис.

Ответ техника выдергивает меня из задумчивости.

– Вроде один… хотя не уверен. Может, потом к нему кое-кто и заявился. – Райли неловко отводит глаза. – Слушайте, я никого не осуждаю, но он ведь с женой разводился… Мутная там история была. Он пару раз рассказывал. Жена ушла к какому-то козлу, говорят, тот еще тип. И с ребенком что-то непонятное вытворяли, судя по слухам… В общем, странно все было.

Дэвис молчит, и я мысленно хвалю ее за выдержку. Иногда лучше не перебивать – люди сами все выложат.

– Последний раз он был один, – продолжает Райли. – Но до этого… скажем так, бывали у него разные девицы.

– Девицы?

– Ну, женщины. Вы поняли…

Он откашливается.

– Проститутки, что ли? – спрашивает Дэвис без тени смущения. – Почему вы так решили, мистер Райли?

– Не знаю. Может, показалось. Но пару раз с ним приезжали девки размалеванные, как на панели, и с пустыми глазами… – Он запинается. – Не то чтобы я знаю, как выглядят шлюхи. Сам-то их услугами не пользуюсь…

Умница Дэвис старается не смотреть на меня со знакомой многозначительной улыбкой.

– Мистер Райли, а вы смогли бы узнать этих девушек, если б снова их увидели?

– Да кто ж его знает. – Он шумно вздыхает. – Я людей толпами вижу: целый день туда-сюда шляются.

– Понятно, – говорит Дэвис, подыгрывая его желанию показать себя значимой персоной.

– Но одну девчонку я, кажись, запомнил.

– Правда?

– Ага. Забавная такая, немного несуразная… вот и врезалась в память. Не похожа на других. Одевается странно: шарф и длинный свитер, как у хиппи. Сам когда-то был из таких, поверите? – усмехается он. – Мы с ней даже парой слов перекинулись.

– Она назвалась по имени?

– Я не спрашивал. Но когда пожелал ей хорошего вечера, то в ответ услышал акцент.

Райли снова чешет лысину.

– Можете определить, какой именно?

– Ну, я спросил, откуда она, потому что не понял, что за говор, – и она сказала, что из Норвегии. Скандинавка, значит.

Бинго! Я хлопаю себя по лбу, и Дэвис с мистером Райли одновременно оборачиваются ко мне. Девушка, пропавшая из дома в Бакхерст-Хилл, нянька… Марта Ларссен! Так, кажется, ее звали. А хозяев – Бет и Эван Лоулер. Я бросаю на Дэвис выразительный взгляд, но, судя по лицу, она ничего не вспомнила.

Если память не изменяет мне, дело вел Дилейни, потом его тихо передали в архив, а Марту объявили пропавшей без вести. С самого начала ситуация выглядела странной, хотя никаких улик, указывающих на трагический исход, так и не нашли. Иногда люди просто исчезают. Честно говоря, я и сам порой подумывал, не бросить ли все и не уехать куда глаза глядят. Но внутри что-то зудело, не давало мне покоя. Криминалисты ничего не нашли. Расследование закрыли. Потом нас перебросили на убийство в Сидар-Клоуз, и о Марте попросту забыли. Обычная пропавшая – таких за год десятки.

– Спасибо, мистер Райли, – говорю я, заканчивая разговор. – Вы нам очень помогли.

Хотя, если честно, не уверен, что стоит его благодарить. Как бы теперь не пришлось вместо одного убийства расследовать сразу два.

8

Дэн

Октябрь 2019 года

– Ну что, Дэвис, какие у тебя первые впечатления? – спрашиваю я, когда мы заходим в лифт, оставляя позади место преступления и тошнотворную вонь гниющего мяса.

Запах въелся в кожу и одежду намертво. А ведь утром я надел свежую рубашку. Фиона, недавно выйдя в декрет, вдруг решила стирать мои вещи. Признаюсь, я отвык от чужой заботы, хотя это даже приятно. Думаю, ей просто нечем себя занять. Фиона не из тех, кто любит сидеть сложа руки: после переезда она успела расставить книги в доме по алфавиту и разложить мой скромный гардероб по цветам.

«Не могу иначе, Дэн, – сказала она. – Профдеформация. Я журналистка и не умею сидеть без дела».

– Хардинг и Бейлис проверили слова мистера Райли, – говорит Дэвис. – Все верно: Эван Лоулер разводился с женой, и у них шла настоящая война из-за дочери. Девочку зовут Лили, ей почти шесть лет. Суд отдал временную опеку Лоулеру, а Бет пытается ее вернуть.

Я молча смотрю на свое отражение в зеркале лифта.

– Странно, – говорю наконец. – Обычно дети остаются с матерью. Почему суд встал на сторону отца?

– Всплыли кое-какие факты. – Дэвис заглядывает в блокнот. – Оказывается, новый ухажер Бет находился под следствием. Его имя – простите, шеф, – пока не выяснили.

– За что его привлекли?

– За жестокое обращение и вроде бы сексуальные домогательства. Подключились соцслужбы, и, пока идет расследование, ребенка забрали у матери. Мы проверяем факты и стараемся выудить подробности у соцработников.

– Понятно… – бормочу я, чувствуя, как мысли начинают работать быстрее. – Где девочка сейчас?

– Живет у отца по основному адресу.

Я качаю головой.

– О, а вот это вам понравится, шеф, – говорит Дэвис. – Вудс, оказывается, был знаком с покойным.

Я закатываю глаза.

– Только этого нам и не хватало…

Значит, детектив-инспектор Вудс изрядно попьет у нас крови.

– Так и знала, что вы будете рады, – ухмыляется Дэвис. – Говорят, они приятели по масонской ложе.

– Прекрасно, – сухо бросаю я, не испытывая ни малейшего восторга. – Даже не подозревал, что Вудс – масон. И что у него вообще есть друзья.

Мы с Вудсом никогда не ладили, но между нами существовало молчаливое, почти вынужденное взаимное согласие. Где-то глубоко внутри я даже считал его порядочным человеком.

Дэвис смеется.

– По слухам, Лоулер был весьма успешным бизнесменом и вечно отхватывал самые жирные контракты. Вряд ли можно забраться так высоко, не нажив себе десятка врагов.

– Где деньги, там всегда немало крови, Дэвис, – говорю я, хотя мотивов у нас и без того хватает: зажиточный бизнесмен с неуемной тягой к проституткам, а еще грязный развод, любовник под следствием, битва за опеку… – Фамилия Лоулер тебе ни о чем не говорит?

Она бросает на меня сквозь зеркало озадаченный взгляд.

– У вас что, шеф, провалы в памяти?

Я закатываю глаза.

– Знаю, Дэвис, что так зовут покойника наверху. Я спрашиваю, не кажется ли тебе это имя знакомым? Может, слышала прежде?

Она пожимает плечами и поправляет челку, но волосы снова падают ей на глаза. Вздохнув, Дэвис сдается:

– А должна?

– Да, Дэвис, должна, – отвечаю, ставя ее в тупик.

Она замирает. Люси Дэвис – амбициозная девочка; ей нравится доказывать свою значимость, и она не любит упускать важные детали.

– Намекните хоть.

– Исчезновение человека… полтора года назад… прямо перед делом на Сидар-Клоуз… теплее?

Дэвис хмурится, качает головой, и я почти слышу, как скрипят шестеренки у нее в мозгах, пока лифт рывками спускается на первый этаж.

– Погодите… О, точно! Домработница! Пропавшая нянька в Бакхерст-Хилл!

– Да, Дэвис, так ты скоро и до детектива вырастешь, – усмехаюсь я.

– Бет и Эван Лоулер! – Девчонка воодушевленно приплясывает на месте.

Забавный парадокс нашей профессии: минуту назад мы смотрели на раздувшийся гниющий труп и пытались удержать завтрак в желудке, а теперь моя подчиненная сияет и восторженно трясет кулачками.

– В яблочко, – киваю я, зная, как по-дурацки это звучит. Так любил говорить мой отец, и я подцепил у него эту фразочку.

– Жена, Бет… Это она тогда звонила, верно? Вернулась домой, а нянька пропала, оставив ребенка одного… я правильно помню?

– Молодец, Дэвис… А мой тезка наверху говорил, что видел покойного с какой-то норвежкой, да?

– И не только с ней, – парирует она. – Господи, вы что, думаете, эти дела связаны? Исчезновение Марты и смерть Эвана Лоулера – звенья одной цепи?

– Надо снова допросить мистера Райли и выяснить, когда именно он видел норвежку. Проверим, сумеет ли он ее опознать.

Будь я азартным человеком (а я им не являюсь), то поставил бы всю зарплату на то, что именно ее он и встречал. По крайней мере, так мне говорило чутье.

– Может, Лоулер крутил с ней интрижку, жена узнала, психанула и избавилась от обоих?

– Может, – отвечаю я, не спеша с выводами. – Сначала надо встретиться с ней и поговорить.

– И когда это будет, шеф?

Глаза у Дэвис сверкают: ей не терпится приступить к расследованию. Мне тоже, хоть я и испытываю изрядные сомнения. Чую, нас ждет тот еще запутанный лабиринт.

– Сейчас, Дэвис, – говорю я. – Не откладывая в долгий ящик.

9

Бет

Август 2018 года

– Давай быстрее, Никки! Еще! – визжит Лили, а Ник, запрокинув голову, толкает качели и смеется, словно позабыв обо всем на свете.

Бет стоит рядом и улыбается, глядя на них двоих: свою Лили и своего Никки, которые выглядят в этом парке самыми счастливыми. Ник ловит девочку на лету, подхватывает на руки и кружит в воздухе.

– Держись! Ух-ху! – смеется он. Волосы у него взъерошились на ветру и торчат в разные стороны. В эту секунду Бет кажется, что она готова влюбиться в него заново.

– Какая ты смелая девочка! – говорит он. Лили тянет к нему ладошки. – Я думал, голова у меня совсем отвинтится и полетит в траву, как футбольный мячик.

Лили хихикает звонко и пронзительно, словно наглоталась гелия из воздушного шарика.

– Крути меня, Никки! Еще быстрее! – требует она.

Он снова поднимает ее на руки, и девочка визжит от восторга.

Бет смотрит, как дочь играет с ее любимым мужчиной, с которым она хочет провести остаток дней, и сердце у нее готово лопнуть, разбрасывая по парку конфетти в форме сердечек.

– Знаешь, мистер Уэйнрайт… – Она целует его в щеку. – Я никогда не была так счастлива… Повезло мне с тобой.

Он комично приподнимает брови, изображая самодовольную гримасу:

– Эй, вообще-то это я везунчик. Только посмотри: при мне две красавицы и пакет сладкой ваты вдобавок… Что еще нужно мужчине для счастья?

– Есть у меня кое-какие идеи, – отвечает она с хитрой улыбкой, тоже приподняв бровь.

– Ох, не терпится узнать.

Ник целует ее в губы, задержавшись на долю секунды, – и поцелуй из простой ласки перерастает в нечто большее.

Наверное, жизнь еще никогда не складывалась так правильно. Никки на удивление быстро нашел общий язык с ее дочерью. Он оказался невероятно ласковым, нежным и заботливым: и с ней, и с Лили.

– Как поживают две мои любимые девочки? – спрашивал он каждый вечер, возвращаясь домой. Они с Лили наперегонки бежали его обнять. Никогда раньше Бет не видела дочь такой радостной.

Может, Лили чувствовала перемены в матери: та смеялась теперь гораздо чаще, чем за предыдущие шесть лет ее жизни.

– Детям тоже хочется видеть родителей счастливыми, – сказал как-то раз Никки. – Вот разберемся со всеми проблемами и купим дом. Свой собственный. Сделаем из него дворец с волшебным садом и спальней для принцессы!

– И там будут единороги? – спросила Лили, распахнув глаза.

– И единороги, и радуга, и блестки, и пушистые подушки, и…

Ахнув, Лили завизжала, прикрыв ладошками рот.

– И даже пони?!

Никки украдкой покосился на Бет.

– И пони, конечно же! – засмеялся он и, подхватив девочку на руки, принялся ее щекотать. – Мы подумаем, ладно? Только сперва надо уговорить маму.

В ту же неделю Бет обратилась к адвокату, решив наконец всерьез заняться разводом. Она хотела, чтобы все прошло быстро, спокойно и без лишней грязи, что сразу и обозначила своему представителю.

Адвокат, Дуэйн Симпсон, старый друг семьи, посмотрел на нее так, будто она заявила, что собирается жить на Марсе.

– Бет, ваш супруг очень обеспеченный человек, – сказал он, и в его голосе почти послышался звон монет.

Но она была непреклонна: ей не хотелось лезть в дела «Лоулер и Ко», чтобы не выглядеть жадной разведенкой, решившей вытрясти из состоятельного мужа все до последнего гроша. К тому же именно она затеяла развод. Ей хватит и половины дома в Бакхерст-Хилл.

Бет собиралась устроиться медсестрой в местную больницу и зарабатывать на жизнь самостоятельно. Мысль о том, что она больше не будет зависеть от мужчин, придавала ей уверенности. Деньги нужны всем, это она понимала, но ставить их во главу угла не собиралась и сейчас чувствовала себя богаче, чем когда-либо.

На этот раз она хотела сделать все правильно. Лили вырастет, зная, что родители любят ее, заботятся и обеспечивают. У нее будет два дома, две семьи, и она ни в чем не станет нуждаться. Бет верила, что, пока они с Эваном смогут держать нейтралитет и думать прежде всего о дочери, проблем не возникнет. В конце концов, это удается многим разведенным парам.

Пока Эван держался холодно, но вежливо. Они передавали Лили друг другу без лишних сцен… если не считать одного случая.

– Ты все еще уверена, что хочешь развода? – спросил Эван в их прошлую встречу, шагнув с порога в ее сторону. – Может, просто забудем обо всем и станем жить как прежде?

Бет едва сдержалась от усмешки. Как прежде? Он это серьезно? У них ведь ничего и не было прежде. Неужели он всерьез рассчитывает, что она передумает и вернется?

– Прости, Эван. Пожалуйста, не заставляй меня повторять одно и то же. Я хочу, чтобы мы расстались по-хорошему – ради Лили. Ты ведь проводишь с ней гораздо больше времени, чем раньше. Разве это плохо?

Он стоял на пороге, потерянный и какой-то опустошенный. Бет снова кольнуло чувство вины.

– Эван… ты же знаешь, это не только из-за Ника…

– Разве? – отозвался он. В его голосе не было злости.

Пока еще не было.

Бет переминалась с ноги на ногу, не зная, как сказать ему правду.

– Мы… мы с Ником покупаем дом. Для нас троих. Будем жить все вместе. Совсем рядом, так что тебе не придется далеко ездить к дочери.

Она ждала ответа, но Эван молчал. Тишина тянулась мучительно долго.

– Ладно, Бет, – наконец выдохнул он. В этот момент Лили выбежала к двери с новым рюкзачком.

– Смотри, папа! Смотри, что Никки мне купил! – закричала она, сияя от восторга и показывая свое сокровище, с которым теперь даже спала. – Сумка со свинкой Пеппой!

Бет никогда не умела разгадывать эмоции Эвана. Муж всегда был для нее закрытой книгой: холодный, сдержанный, будто отгородившийся толстой стеной. Ей казалось, у него такой характер: замкнутый и немного стеснительный… Но сейчас, в этот миг, она впервые заметила в его глазах проблеск ненависти.

– Садись в машину, солнышко, – сказал Эван, щелкнув ключом от «Рендж-Ровера». – Папа сейчас придет.

Бет улыбнулась вслед дочери.

– На этой неделе мы водили ее в парк аттракционов… ей так понравилось. И… послушай, Эван, я просто хочу, чтобы ты знал: Лили прекрасно ладит с Ником. Ей с ним спокойно, все хорошо… Я объяснила, насколько могла, что мы с тобой по-прежнему любим ее, но жить вместе уже не сможем. И сказала, что теперь она будет проводить с папой гораздо больше времени, и…

– Да замолчи ты, наконец! Заткнись к черту! – выпалил он так резко, что Бет вздрогнула и отшатнулась.

Слова застряли у нее в горле. Она изумленно уставилась на мужа.

– Я привезу ее обратно к пяти. И запомни то, что я сейчас скажу, – произнес Эван тихо, но холодно, оборачиваясь и указывая на нее пальцем. – Все началось из-за тебя. Это ты виновата.

10

Кэт

Май 2019 года

– Кэт… КЭТ! – Голос громко раздается в ухе, вырывая ее из липкого потного забытья.

– Что? Чего тебе надо, Сол? – хрипит она. Ей так плохо, что Кэт не способна оторвать голову от подушки. Температура скачет: бросает то в жар, то в озноб. С какой-то усталой надеждой Кэт думает, что, может быть, наконец умрет. – Я болею, Сол. Мне нужен врач…

Боль внизу живота за несколько дней превратилась из редкой в постоянную – изнуряющую и выворачивающую наизнанку, словно матка выпала из нее вместе с ребенком. Прошло почти восемь недель, а кровь все еще льется, малиновыми пятнами на белье напоминая о случившемся всякий раз, когда Кэт заходит в туалет.

«Твой сын умер. Ты позволила ему убить своего сына».

В больнице к ней приходила полиция – расспрашивали про «аварию», в которую она якобы попала. Сол – заботливый, ласковый, убитый горем – не отходил от койки ни на шаг. Он гладил Кэт лицо с такой трогательной нежностью, что его чувства казались почти настоящими. Может, в нем, где-то в глубоко измученной душе, и правда еще теплилось что-то живое?

– Прости, Кэт, – шептал он ей на ухо до прихода полиции, обдавая перегаром так, что ее начинало тошнить. – Пожалуйста, прости меня, малышка. Я не хотел… не хотел, чтобы так вышло. Я потерял голову… Мне нужна помощь, Кэт. Не дай им упрятать меня за решетку, пожалуйста… Ты одна сможешь мне помочь. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Я люблю тебя, Кэт. Извини, что ударил. Прости за все… – Он вытер нос о грязный рукав и посмотрел ей в глаза. – Ты ведь моя девочка, Кэт. Только моя. А я – твой мужчина. Мы с тобой одно целое, малышка, и ты это знаешь. В горе и в радости, помнишь? Я стану другим, честное слово. Это все наркотики, Кэт, они меня ломают… Я без тебя не смогу. – Он уронил голову ей на грудь, заставив скривиться от боли. – У нас еще будет ребенок. Я все исправлю. Только не дай им меня посадить!

Кэт всматривалась в его умоляющие глаза и на миг увидела в них отблеск прежнего Сола: наглого весельчака, способного очаровать кого угодно; того, кто клялся любить ее и оберегать от всех бед. Но свет в его глазах давно угас – он зарос тьмой, превратившись в крошечные искры. Теперь она понимала: вернуть ничего не получится. Сол Беннет исчез, а его место заняло чудовище. Простить его невозможно. Он убил их сына – а вместе с ним и ее последнюю надежду. Теперь ей предстоит оплакивать не только ребенка, но и любимого мужчину.

От полиции она отмахнулась, как могла, хотя те переглядывались, слушая ее сказки про «аварию».

– Хватит его покрывать, Кэт, – шепнула напоследок женщина в униформе. – Такое не прощают.

Однако Кэт стояла на своем. Она знала: стоит сказать правду – и ее отправят в приют, а Сола, скорее всего, в тюрьму. Но ненадолго. Через несколько месяцев он выйдет, и все начнется заново. Он не понесет заслуженного наказания. Справедливость придется искать самой.

– Мне нужны деньги, Кэт. Где твой кошелек?

Ей не хотелось, чтобы он рылся в ее сумке, трогал вещи и вообще был рядом. От былого раскаяния в Соле не осталось и следа – оно сгорело быстрее бенгальской свечки.

– У меня нет денег, – прохрипела она. – Мне нужен врач.

Он не слушал. Рылся в ее сумке, швырял вещи, злился.

– Есть, сука, я же знаю, что есть! Ты получаешь пособие раз в месяц, по средам. Мне нужны деньги!

Можно не спрашивать зачем.

– Эти деньги нам на квартиру, Сол. На еду и на счета. Еще мне нужны лекарства… Пожалуйста, Сол, позвони врачу, мне совсем плохо.

– Скажи, где кошелек, Кэт, и я приведу доктора. Договорились?

Она стонет и хочет перевернуться, но боль пронзает тело, и Кэт застывает на середине движения. Внутри все будто пылает огнем.

– Как тебя вообще угораздило заболеть? – раздраженно бросает Сол.

Как ее угораздило? И он смеет спрашивать? Кэт хотела бы возмутиться, но сил уже нет. Она пересекла ту черту, за которой человек перестает чувствовать.

– Кажется, у меня началось воспаление… – рассеянно бормочет она, словно стоит на краю обрыва, готовая сорваться в бездну.

Сол продолжает рыться в их тесной захламленной комнатушке, разбрасывая одежду, обувь и все, что попадается под руку. Ему нужны деньги на очередную дозу.

– Воспаление? И чего же: уха, зуба?.. А?

Ярость внутри нее разгорается еще сильнее. Кэт готова его убить. И себя вместе с ним – лишь бы не чувствовать этой муки: ни в теле, ни в душе.

– Прошу тебя, Сол… Мне нужен врач. Ты обещал, клялся – никаких наркотиков. Посмотри, что они с тобой делают… и со мной… с нами…

Он резко наклоняется, хватает ее за спутанные мокрые волосы и вздергивает голову.

– Просто отдай мне кошелек, мать твою, Кэтрин!

У нее нет сил сопротивляться: ни физических, ни душевных. Она сдалась уже очень давно.

– У нас был сын, Сол, помнишь? Мальчик, которого ты убил в моем животе. Наш ребенок, твоя плоть и кровь. Ты даже ничего о нем не спросил. Как он выглядел, были ли у него волосы, чем он пах… Тебе все равно. Ты убил собственного сына, и тебе плевать…

Кэт плачет. Слезы бессмысленны, пустая трата сил; они смешиваются с потом на лице. Сол грубо отталкивает ее, и она падает обратно на мокрую подушку. Он брезгливо отворачивается.

– Врачи сказали, что детей у меня больше не будет. Слишком все внутри повреждено, я никогда не смогу забеременеть.

Он делает вид, что не слышит, продолжая искать сумку. Жалкий, гнилой человек.

– Где кошелек, Кэт? – негромко произносит он, но в голосе отчетливо слышится злость.

– В ванной, за дверью, под полотенцем, – обреченно шепчет она.

Что толку сопротивляться. Он все равно найдет. Ей хочется одного: чтобы он ушел, оставил ее в покое, и она могла выплакать горе и побыть одной. Тело, измученное болезнью, не вынесет очередных побоев.

Сол бросается в крошечную ванную, хватает сумку, судорожно роется в ней и, наконец, находит кошелек.

– Я вернусь с лекарствами, девочка моя. И с китайской едой, твоей любимой. – Он целует ее в мокрую макушку. – Все будет хорошо, Кэт. Мы справимся, как всегда.

Нежно проведя тыльной стороной ладони по ее щеке, он выскакивает за дверь и с грохотом ее захлопывает.

Кэт с облегчением вздыхает. Ушел, хоть и ненадолго. Теперь можно отдохнуть. Морщась от боли, вымотанная до предела, она переворачивается на спину и обводит взглядом их жилье: крошечную, темную, сырую квартирку с закутком вместо кухни и санузлом, где не развернешься. Хуже жилья не бывает – разве что в трущобах под мостом. Впрочем, там она скоро и окажется, если не уйдет от Сола.

Кэт вспоминает те далекие годы, когда после рождения Кая им дали муниципальную квартиру. Она была скромной: две комнатки, ванная, кухня, гостиная и маленький балкон, где помещались только два стула и велосипед Кая. По сравнению с нынешней каморкой – Букингемский дворец. В конце концов их оттуда выгнали; за что именно, она уже и не помнит: за наркотики ли, асоциальное поведение, за шум или долги по аренде – причин могло быть много. Они долго скитались из угла в угол: жили то у ее матери, то у его родни, потом у приятелей в трейлере, в комнатушке над магазином, откуда их тоже быстро выгнали…

Все всегда повторялось. Сол клялся, что изменится, бросит наркотики, но его хватало лишь на пару недель. Он обманывал ее, вселяя ложную надежду, что в этот раз будет по-другому. И снова та же петля, замкнутый круг, проклятая карусель, с которой никак не сойти. Кэт стала пленницей собственных надежд. В конце концов она научилась терпеть побои; они вошли в привычку.

А вот Каю приходилось несладко. Когда ему исполнилось десять, его забрали соцслужбы и отдали в приемную семью. Для Кэт это стало трагедией, но она смирилась, надеясь, что с чужими людьми сыну будет лучше. Теперь ему семнадцать; он ушел в армию и служит в Плимуте. Она пишет ему письма десятками, но ответил он только один раз: потребовал, чтобы она либо ушла от отца, либо навсегда забыла, что у нее есть сын. Кай писал, что любит ее и не хочет ни в чем винить, однако Кэт знала за собой вину – да и как же иначе? Она подвела сына, подвела Коди и саму себя.

«Попробуешь сбежать, Кэт, – и я тебя найду. Костьми лягу, но тебя достану». Эти слова она слышала так часто, что поверила в них. Сол обязательно исполнит свои угрозы.

Но после того, что он сделал с их нерожденным сыном, все должно измениться.

В дверь стучат. Кэт невольно стонет: неужели Сол вернулся? Она надеялась, что он накачается дурью и проспит в притоне всю ночь. Стук повторяется, уже сильнее. Придется открыть, иначе он вышибет дверь. Кэт с трудом поднимается и, шаркая ногами, словно старуха, бредет к выходу.

– Святый господи, что с тобой такое? – слышит она и замирает.

На пороге стоит соседка, старая ирландка Нив из квартиры напротив. Иногда они перекидывались парой слов, хотя Кэт старалась ни с кем не заводить дружбы: Солу не нравилось, что она болтает с посторонними. Он не любил, когда она открывает рот.

Оставив дверь открытой, Кэт медленно плетется обратно к кровати. Надо лечь, иначе упадет. Нив заходит и закрывает за собой дверь.

– Господи помилуй, – бормочет она, оглядывая грязную каморку и неодобрительно цокая языком. – Я пришла узнать, как ты, деточка. Слышала про твоего крошку… Да, дела… Ты совсем плоха, милочка. Дай хоть воды принесу.

Кэт молчит.

Пробравшись сквозь хлам к кухонному уголку, соседка наливает воды из-под крана и протягивает Кэт стакан.

– Выпей… и вот, возьми. – Она достает блистер с таблетками. – Обезболивающее. Но тебе нужно к врачу. Срочно!

Кэт глотает таблетки, не сказав ни слова. Соседка смотрит на нее с почти осязаемой жалостью.

– Послушай, Кэт, золотце… Так больше нельзя. Если все будет продолжаться, это плохо кончится.

Кэт не понимает, почему снова виновата она. Почему никто не скажет: «Пора остановить Сола, пока он еще кого-нибудь не убил». Всегда одно и то же: «ты должна», «ты обязана». Неужели люди не видят: у нее просто нет сил. Она живет, как в клетке. Вся энергия уходит на то, чтобы подняться утром с кровати и дотянуть до вечера.

– Он убил вашего ребенка, Кэтрин. Следующей будешь ты, понимаешь? Ты и так еле держишься… – Старуха качает головой, громко цокая языком. – Неужто за тебя некому вступиться? Мать, родня какая-нибудь… полиция, в конце концов?

Кэт обращалась в полицию десятки раз. Звонила сама, звонили соседи и мать. Приезжали патрульные, составляли протокол, иногда увозили Сола в участок. Но этим обычно все и заканчивалось – Кэт всякий раз забирала заявление, опасаясь мести.

«Если я из-за тебя сяду, – говорил он, – то, когда выйду, убью. Тебя, твою мать и сестру с сыном. Сначала их – чтобы ты видела, – а потом и тебя».

Может, для посторонних это звучало как бред наркомана, пустая угроза. Но Кэт не сомневалась, что Сол исполнит свое обещание. Она знала, на что он способен. Знала и то, что сама почти такая же, как и он: сломанная, с выжженной душой и лишенная воли. От Кэтрин Паттерсон ничего не осталось. Только тень, послушный зомби Сола Беннета.

– У меня никого нет, Нив, – шепчет она и снова принимается плакать.

Нив гладит ее по волосам, мягко бормоча:

– Слушай меня, деточка; слушай старую женщину, которая прошла через огонь и воду столько раз, что тебе и не снилось. Ты молодая, Кэтрин. Красивая. Умная. Сейчас главное – найти в себе силы, уйти и никогда не оглядываться. Тебе кажется, что выхода нет, но это не так. Нужно просто приглядеться. Очень внимательно.

Кэт зарывается лицом в ладони и воет в голос. Перед глазами стоит личико Коди: бледное, почти ангельское.

– Разозлись, деточка, как следует. И пойми: все, хватит. Ты можешь начать жизнь заново. Позабыть все как страшный сон и быть счастливой. У тебя есть шанс, Кэтрин.

Но как это сделать? Как забыть? Она потеряла все: и детей, и семью, и дом, и друзей, и будущее, и саму себя… У нее отняли даже возможность стать матерью: врачи сказали, что после случившегося родить она больше не сможет. Ей незачем жить.

– Тебе только кажется, что идти некуда, – продолжает Нив. – Но ты должна бороться. В память о детях. Ради себя самой.

Наклоняясь ближе, Нив обдает Кэт тяжелым запахом перегара.

– Для меня-то уже поздно, я совсем старуха, – говорит она. – Мне бы дожить свои деньки с телевизором, книжками да бутылкой виски. Здесь я оказалась только потому, что побоялась посмотреть в лицо своим страхам. Но если бы мне дали шанс… Жизнь, Кэтрин, это ценный подарок. Дар самого Господа. Он только твой и ничей больше. Не растрачивай его попусту – ни ради Сола, ни ради кого бы то ни было еще. Особенно ради тех, кто этого не заслуживает.

Она вынимает из кармана фляжку, делает глоток и протягивает Кэтрин.

– Выпей, деточка. Поможет.

Кэт послушно глотает. Горькая жидкость обжигает горло, и она заходится кашлем.

– Разве он мало у тебя отнял? – продолжает Нив. – Сначала забрали Кая, теперь умер малыш… Все родные отвернулись, потому что не могут смотреть, как ты себя губишь…

Нив гладит ее по волосам, и от этого становится легче, почти спокойнее. От непривычной ласки хочется закрыть глаза и больше никогда не просыпаться.

1.Из пьесы «Буря» (пер. М. А. Донского). (Здесь и далее примечания переводчика.)

Бесплатный фрагмент закончился.