Читать книгу: «Верните мой 2007-ой»

Каникулы (1)

Я с детства любила вокзалы. Атмосфера «вечной дачи» и запаха жареных чебуреков меня завораживали. Мне нравилось здесь всё: от многочисленных бабулек с авоськами и тележками до гнусноватого голоса женщины в кассе номер 3. Она бессменно работала тут как минимум десять лет, я помню её ещё со своих пяти. Вечно недовольная, она пищала в динамик:

– Мест у окна нет! – и выдавала билет в самом конце автобуса у прохода.

Сегодня мне повезло, я приехала за два часа до отправления и урвала место у окна ближе к выходу. Сидеть в душном зале ожидания мне не хотелось, потому я и отправилась на привокзальный рынок, покрепче затянув лямки тяжёлого рюкзака на спине.

Летний сезон самый ароматный. В овощном ряду я не удержалась и купила кило черешни. Заметив, как продавщица осторожно повесила под чашу магнитик, я усмехнулась сама себе, но промолчала: по моим подсчётам перевес граммов в сто – нестрашно. Отбившись свернутым кроссвордом от стаи пчёл у ряда с дынями, я пошла в вещевую зону, слыша в спину:

– Красавица, бери арбузы! У меня всего пять рублёв за кило!

Смешной. Как мне с этим арбузом таскаться по рынку? Я отрицательно покачала головой и, улыбнувшись продавцу в забавной кепке, двинулась дальше. Вещевая зона традиционно начиналась с сумок, я держала путь «в никуда», хотя шлёпанцы не помешали бы. Надо просто идти на знакомый до боли запах резины, тогда найду что нужно. Пару рядов и вот они – фиолетовые, салатные, ярко-розовые, белые. С цветочками. С блёстками. На каблуке или на платформе. Какие хочешь! Я взяла не самые примечательные: белые.

А там что? Купальники? Не нужны они мне, но посмотреть схожу. Хорошо, что осталось всего сто рублей – не разгуляешься на одежде.

Позевав на пёстрых купальниках, я свернула к джинсам, где заприметила ремень с шипами (обязательно куплю по приезде). Я прошла кругов шесть по рядам и, посмотрев на экран моей старенькой Моторолы, поспешила обратно на вокзал.

Частники у входа во всё горло орут:

– Панино недорого!

– Есть ещё места до Эртиля!

– Кому в Липецк?!

В зале ожидания людей стало поменьше. До отправления ещё полчаса – можно взять пирожков в дорогу. У кафе очередь, но время у меня есть.

– Один с картошкой и один с мясом, пожалуйста, – говорю я молодой кассирше с красными губами. – Ещё дюшес и пачку кириешек.

Куда мне столько? Хотя, путь неблизкий – три часа на автобусе. В дороге всё съедается. Положив свои вкусности в рюкзак, я до отправления села на улице в тени, наблюдая за очередями в автобусы. Толпясь, люди набиваются в кабины, обмахивая потные лица подручными средствами.

Мой автобус к платформе ещё не подъехал, но очередь уже образовалась. Мне плевать, рассадка ведь по билетам – зайду последняя.

Ждать просто так скучно. Откопав в кармане пять рублей, я двинулась к грузной продавщице у белых морозильников с мороженым. «Весёлая капель» всегда кстати в такую погоду. Успеваю съесть её до посадки, чтобы не заляпать себя и салон.

Проехав минут сорок, извлекаю из рюкзака свои «вонючие» кириешки с дымком и дедуля рядом вздыхает, покосившись на меня. А сам две минуты назад блинчики ел с ливером!

Слушать из колонок Васюту желания нет, поэтому вставляю в уши наушники, заглушая припев:

«Просто, я уеду на край света

Просто, я уеду, я уеду

Девочка из солнечного лета

Девочка из лета, где ты, где ты?

Просто, я уеду на край света

И любовь моя не возвратится

Девочка из солнечного лета

Будет сниться, сниться…»

Пока в наушниках орёт «Протест» – Паталогия, я смотрю в окно на скользящие мимо дома и хрущу сухариками. Пирожки были съедены почти сразу же после кириешек. Дедуля рядом, почитав «1000 рецептов», уснул, попросив меня толкнуть его у Верхней Хавы. Самой бы не уснуть!

За окном начало темнеть – а значит, до моей конечной осталось совсем ничего. Я знала, что бабушка готовится к моему приезду. Наверняка нажарила картошки с луком. Собрала с огорода свежих овощей. Во рту только из-за одних мыслей случился потоп слюней. Как будто и не было этих двух пирожков.

С остановки до дома всего две минуты идти. На улице окончательно стемнело.

Дорогу освещал только свет из окон и одинокий фонарь у магазина. В ушах жужжат комары. Где-то со дворов лают собаки. В холодной траве стрекочут сверчки. Вижу через наше крыльцо свет в сенях. Улыбаюсь сама себе, предвкушая лето.

Паша Фейсконтроль

«Дягилев» – клуб для современной аристократии и самых жирных сливок гламурного общества – собирал не только нуворишей из 90-х, но и прочий «ширпотреб» различного возраста и статуса. Тут были все: дешёвые копии Собчак, ищущие себе банкира, первая десятка Forbes, актёры, писатели, художники, бизнесмены, депутаты, нефтяные олигархи, «золотая молодёжь» – вообще все.

Богатые и знаменитые сидели в ложах, наблюдая за всем свысока, в их распоряжении также были личные туалеты со специальными стеклянными стенами, что давало им постоянную возможность следить за челядью. Те, кто пока себе позволить такой роскоши не мог, располагался внизу на танцполе, среди себе подобных – обычных «смертных». «Смертные» не могли подняться в ложи к «Богам»: охраны стояло стеной у лестниц столько, что и ветерку пробраться было не под силу.

Если Запад вроде Шакиры, Стивена Сигала или Наоми Кэмпбелл приезжал в «Дягилев» просто потому, что им хотелось увидеть тот самый русско-имперский эпатаж и бесшабашность, то «наших» подкупала банальная раздутая легенда: «Вся туса – там!». То было отголосками 90-х. Россия была слишком долго обделённой и голодной страной. Люди не имели такой красивой жизни до нулевых, а войдя в нулевые, обалдели от этого «жира» и глянца.

Миллиардерами становились молодые. Становились быстро из ничего и, не понимая, что делать с этими деньгами, очень хотели показать всему миру, что деньги у них есть. И только в «Дягилев» можно было сказать этому самому «миру», что ты богат. Богат до неприличия.

Это было место, где время останавливалось. Где не думали о завтрашнем дне. Где за ночь можно было прогулять целое состояние, развестись и жениться. Где ванны ВИП-лож заполняли Dom Perignon и Cristal. Где казалось, что ты можешь всё. Что твоя жизнь уже состоялась. И что, даже танцуя там, внизу на танцполе, ты был королём жизни.

Покружив по Малой Дмитровке добрые двадцать минут, Ире, наконец, удалось припарковать машину, хотя вызвать такси в данном случае было бы логичнее. Время близилось к часу ночи, но Москва и не думала засыпать: Москва никогда не спит. В выходные потребность «выйти куда-то потусить» чувствовалась особенно остро, поэтому Кира с Ирой шли плечом к плечу с такими же незаурядными обывателями, жаждущими праздника жизни.

Все держали путь к саду «Эрмитаж», на территории которого располагался «Дягилев». Их конечный маршрут было определить легко: брендовые шмотки, вечерние платья, бриллианты «как в последний раз», шубы не по сезону и обувь – это самое главное, ей уделялось особое внимание.

Паша Фейсконтроль, что стоял на входе и являлся легендой клубной гламурной Москвы, был безжалостен, и с улицы его невозможно было подкупить ничем, вообще ничем. Некрасивым людям даже в самых дорогих нарядах – как печально это ни звучит – в «Дягилев» путь был заказан. Они были серой массой, а этого клуб не хотел. Красивая девушка мало того, что была приятной глазу картинкой, так ещё и продавала бар. А чем красивее девушка, тем больше денег был готов потратить на неё мужчина – бизнес. Алгоритмы Паши Фейсконтроль угадать никто так и не смог, но его равнодушное: «Вы не формат» слышал каждый третий человек, штурмующий «Дягилев». Через год, когда клуб трагично сгорит, вся тусовка станет шутить, что, мол, это Паша Фейсконтроль не пустил пожарных.

У наших подруг этим вечером проблем с дресс-кодом не было. Ира надела чёрное платье Gucci чуть ниже колена на тонких бретельках, купленное ещё два года назад в каком-то винтажном магазинчике Парижа. Тогда она отдала за него почти все свои деньги, а потом неделю жила на багете и бри, который во Франции стоит копейки. Волосы Ира решила не собирать, оставив свои кудри в привычном беспорядке.

Кира была абсолютным контрастом своей «скучной» подруге. На ней было темно-зеленое утягивающее платье-комбинация с отделкой в виде черного кружева. Босоножки на шпильке с тонкими ремешками отлично дополняли дерзкий образ.

На подходе к зданию Щукинской сцены толпились люди: кто-то терпеливо ждал своей очереди, кто-то нагло рвался вперёд – зверские секьюрити таких сразу разворачивали. Вокруг здания были хаотично припаркованы машины. То и дело кто- то подъезжал, высаживал девушек в Dolce & Gabbana и Louis Vuitton и мужчин в костюмах от Brioni. Воздух пах мокрым асфальтом и табачным дымом. Музыка отчётливо была слышна с улицы. Вся атмосфера будоражила.

Стуча каблуками, наши подруги шли к очереди, даже не представляя, как будут прорываться вперёд. Договорённость пусть и была, но толпе на неё было плевать. Где-то впереди слышалось: «Паш, да ладно, ты что меня не помнишь?», «Паш, ну будь человеком», «Гóра где? Зови его. Я лично договаривался», «Я заплачу сколько скажешь», «Да меня на Ибице во все клубы без очереди пускали».

– Пойдём напролом? – спросила Кира, остановившись в трёх метрах от толпы.

– Плохая идея, – ответила Ира, доставая из сумочки мобильник. – Лучше отцу позвоню.

Пара минут ожидания, и вот из очереди выходит бритый громила и приглашает пройти внутрь под осуждающие взгляды толпы. За спиной закрываются двери, крики людей стихают и тут начинается магия: петляющий коридор с кривыми зеркалами и такими же кривыми стенами, из которого ты попадаешь в более завораживающее место, где и происходит главное действо.

Дизайн клуба был выполнен в имперском стиле, с расписанными стенами под барокко, парящими над танцполом ложами на манер парижского театра «Шатле» и канатной дорогой под потолком. Всё вокруг переливалось фальшивым золотом. По периметру располагались плазменные панели, что создавало огромные световые инсталляции и иллюзию вращающийся карусели. Людей на танцполе не протолкнуться: потные силиконовые тела в стразах и джинсах с низкой посадкой, откуда торчат стринги; раскрашенные трансы, которых всегда пускали и которые создавали клубу своеобразное настроение Лас-Вегаса; парни с тяжёлыми цепями в майках с одной стороны, с другой в официальных костюмах; люди в возрасте в своих самых лучших нарядах.

– Я, конечно, многое слышала об этом месте, – кричала Кира сквозь музыку где-то за спиной Иры, – но чтобы такое.

– Это всё бутафория.

– Да ладно!

– Декорации, как в театре.

Когда хостес усадила девушек за их столик, тут же, словно из-под земли, вырос официант.

– Два спритца и сырную тарелку, – заказала Ира, затем вопросительно посмотрела на подругу. – Ты что-то ещё хочешь?

– Нет, – Кира улыбнулась официанту и, когда тот ушёл, добавила: – с такими ценами я и на сырную тарелку неделю работать буду.

– Успокойся, я заплачу.

– Нет, Лыткина, сегодня ты точно угощать меня не будешь. Мы только пришли, желающих оплатить наш счёт найдётся.

Кира была права. Уже спустя пару минут за столик подсел мужчина лет тридцати.

– Угостить вас, девочки?

– Две водки мартини, – не растерялась Кира, бросив оценивающий взгляд сначала на его часы, затем на костюм.

– Одну, – добавила Ира, забирая свой Спритц у только что подошедшего официанта.

– Хозяин – барин, – ответил незнакомец и заказал у официанта одну водку с мартини и виски.

Незнакомца звали Егор – сын какого-то банкира, но папины деньги – это не то, чем он выживает: слишком гордый. Как выяснилось из разговора, у Егора была своя сеть автосалонов, и вот этим он кичился по-настоящему. Без умолку болтал о своём бизнесе, хотя все его слова тем вечером были адресованы Кире, как и внимание.

Сама же Кира особо не слушала, а лишь энергично трясла своим каре в такт музыке и улыбалась.

Официант принёс очередной поднос с напитками и закусками. Ира молча напивалась сладкими коктейлями, время от времени отшивая всех желающих познакомиться.

– Потанцуем? – перестав трепаться о своих автосалонах и прочей херне, вдруг спросил Егор.

Кира, бросив подруге вопросительный взгляд: «ты не против?», дождалась ответного в стиле «всё хорошо» и ушла на танцпол.

Ира выдохнула, оказавшись наедине со своими коктейлями, но едва она расслабилась, мужской голос на ухо прокричал:

– Добрый вечер. Я присяду?

– Нет, – она даже не обернулась.

– Я могу угостить.

– Исчезни, пожалуйста, – протянула Ира, опустошив очередной бокал сама уже не помнила чего.

Выпитое давало о себе знать: всё вокруг Иры стало одной смазанной картинкой.

Слишком давно её организм не видел алкоголя в таких количествах, хотя правильнее было бы сказать – не видел никогда. Раньше всё ограничивалось бутылкой вина или парой бокалов шампанского, коктейли Ира пила не больше двух за раз, но за последний час она выпила их около десяти.

«Надо срочно в туалет», – подумала Ира, вставая из-за стола. Алкоголь ударил не только по голове, но и по мочевому.

И если сидя Ире казалось, что она ещё не достигла той высшей точки опьянения, на которую был способен её организм, то, встав на ноги, поняла, как сильно ошибалась.

– Пятьдесят рублей, – объявил охранник на входе, и Ира округлила глаза. Раньше, когда сюда она приходила с Денисом, и они занимали ВИП-ложу, ей не приходилось платить за вход туалет.

– То есть я правильно понимаю, – икнув, начала Ира, – что, заплатив кучу бабок за столик, я ещё должна заплатить за то, чтобы просто поссать?

– Именно, – с каменным лицом ответил охранник.

– Замечательно.

Откопав на дне сумочки сторублёвую купюру, Ира протянула её мужчине со словами:

– Сдачи не надо.

Туалеты в «Дягилев» были под стать главной имперской идеи клуба: унитазы в позолоте, та же роспись в стиле барокко на стенах. Пошатываясь, Ира шла к кабинке и, зайдя внутрь, снова вскинула брови от удивления: кабинки были настолько маленькие, что пришлось буквально вписаться в стену, чтобы закрыть дверь изнутри.

– Блять, – простонала Ира, втискиваясь в крошечный туалет на пьяную голову.

Сделав все свои дела, ей стало немного легче переносить своё тело. Но это было ровно до тех пор, пока она не вышла из кабинки и не врезалась в какую-то женщину. Женщину ли?

– Ой, прошу прощения, – без того высокая Ира подняла голову, чтобы разглядеть лицо «дамы».

– Кошечка моя, – слащавым голосом заговорила дама, поправляя свои накладные груди, – что ты так дёргаешься. Богиню никогда не встречала? Так я тебя обрадую, детка, сегодня твой день.

– Да уж, лучше и не скажешь.

– Выглядишь ты херово, – вмешался в разговор тот, что подкрашивал губы у зеркала. – Дай-ка угадаю: какой-то очередной мудак бросил тебя, и ты пришла сюда подыскать другого?

Ира усмехнулась. Подойдя к зеркалу, она взяла из рук собеседника перламутровый блеск и накрасила губы.

– Так лучше стало? – спросила она, поправляя волосы.

– Ну просто царица. Хочешь? – дива придвинула к Ире зеркальце с тремя аккуратными дорожками из белого порошка.

– Как-нибудь в другой раз, – ответила Ира, поспешив вернуться за свой столик, куда должны были подать новую порцию «Манхэттена».

Пока Ира петляла между столиками, заиграл приятный ушам ремикс на Цоя. Оказавшись у своего стола, её ждал очередной сюрприз. Может, на сегодня уже хватит?

– Я Синиша.

Лысый мужчина средних лет сидел там, где ещё недавно сидела Кира. Он не спросил разрешения ни на то, чтобы присесть, ни чтобы познакомиться.

– Как? – усаживаясь, наклонилась ближе Ира, не расслышав имени.

Почему-то желания отшить его в ту же секунду, как всех остальных, у неё не появилось. Возможно, дело было в его чарующем сербском акценте или в его манерности, а, может, и всё сразу.

– Синиша, – прокричал мужчина сквозь громкую музыку.

– Я Ира, – икнув, она протянула одну руку незнакомцу, а вторую положила себе на грудь, проклиная ненавистную икоту.

– Я тебя тут раньше не видел.

– Я тебя тоже.

– Меня здесь все знают. Я промоутер и соучредитель «Дягилева».

– Ясно, – выгнула бровь Ира.

Она была только мельком знакома с Лёшей Горобием: Денис как-то представлял их на одном из тематических вечеров. Чёрт, опять Денис… Сжав губы, Ира пыталась изо всех сил абстрагироваться.

– А ты чем занимаешься? – спросил мужчина, потягивая водку с рэд буллом.

– Учусь. Я художница.

– Я тоже. В душа. То есть в душе, – Синиша вскинул руки и рассмеялся на свою же ошибку. – В душе я художни́к. Работаешь?

– Нет.

– Планируешь?

– У тебя предложения есть?

Ира перевела взгляд на танцпол, пытаясь глазами найти Киру, но в светомузыке и толпе танцующих людей она видела только море шевелящихся голов.

– Мы ищем новых девушек для выступлений на разогрев. Не хочешь себя попробова́ть в «гоу-гоу»?

Резко повернув голову обратно к Синише, Ире на секунду показалось, что ей послышалось.

– Это хороши́е деньги, – продолжил мужчина. – А ты наша фактура.

– Нет. Я ещё не настолько напилась и отчаялась в жизни. Да и деньги меня не интересуют.

Прищурившись, Синиша сделал маленький глоток из своего бокала.

– Значит ты всё-таки́ из «Брильянтов».

– В каком смысле? – удивилась Ира.

– Девочка из богатой семьи.

– И как ты догадался?

– На лице практически никакой мейкап. Из украшений – медальон, которий памятная вещица для тебя. Платье Gucci. Кажется, – задумался Синиша, осматривая девушку снизу вверх, – то коллекция девяносто девя́ть – старье для местных тёлочек, но только не для ценителя. Тысяч семь зелёного стоит, да. «Овечка» такое не наденет из-за прайса и отсутствия вкуса, да, а «девственница» до него не до́росла. Я мог бы спутать тебя с «Ваганьковской», но ты ещё слишком мо́лода, а «Светская львица» не позволит себе появиться даже в трусах из прошлой коллекции, не го́воря уже о платье, да. Сюда ты точно пришла не за «папиком», иначе тёрлась бы там, на танцполе, а не сидела бы с тремя коктейлями, за которые са́ма же заплатила, да ещё и за столиком, который только в самый о́бычный день улетает за полторашку, а на праздники я даже говорить не буду. Этó страшные цифры, ты мне не повери́шь.

– А ты хорош! – восхитилась Ира, пусть даже эта местная циничная градация девушек не пришлась ей по душе.

– Я да́вно в этом бизнесе, – улыбнулся Синиша на комплимент. – Почти двадцать лет. Но я тебе скажу, знаешь что? Таких, как ты, на разогреве тоже хватает. Если не за деньги идут, то за самоутверждение.

– Всё равно нет.

– Как знаешь. Номерок оставишь?

– Ты для себя просишь?

– Нет, – ответил Синиша, кивнув на ложу.

Ира обернулась, заметив на себе взгляд мужчины лет пятидесяти, который, опершись об ограждение ложи, смотрел прямо на неё оценивающе-раздевающими глазами. Приподняв бокал с виски, он с полуулыбкой приветственно кивнул, и Ира, решив быть вежливой, сделала то же самое. Она не собиралась принимать предложение Синиши и уже готовилась послать его с этим сводничеством в стиле Пети Листермана, но вдруг её глаза задержались на другом мужчине. Прижимая к себе знакомую брюнетку, в соседней ложе справа сидел Денис. Его лицо освещал ярко-красный свет. Он, о чём-то задумавшись, смотрел на бокал у себя руках, не замечая взгляда Иры.

В эту секунду её как будто окатили из ведра ледяной водой. Голова прояснилась моментально. Ира уже и думать забыла про эту даму с камелиями, а теперь, видя её рядом с Денисом, чувство ревности больно кольнуло изнутри. Оно сжирало.

Хотелось подняться на эту чёртову ложу и устроить скандал. Закатить истерику в стиле ревнивой супруги, не вовремя вернувшейся домой. Но Ира знала, что на это у неё нет права: больше нет.

– Что с тобой? – нахмурился Синиша, заметив растерянность девушки. – Привидений увидела?

– Вроде того, – пробормотала Ира.

Схватив со столика сумку, она кинула без разбора несколько стодолларовых купюр за все свои коктейли и помчалась прочь.

– А как же телефончик? Как я тебя потом найду?! – кричал в спину ей Синиша, но Иры и след простыл в тесной толпе.

На ходу она пыталась дозвониться до Киры. Искала её везде, где только можно было в сложившихся условиях, но подруги нигде не было. Сталкиваться вот так – да и вообще – с Денисом Ире не хотелось, но Киру бросить она тоже не могла, поэтому вариант просто уехать домой она не рассматривала.

Забрав в гардеробе пальто, Ира выскочила на улицу. К двум часам ночи заметно похолодало. Изо рта вырывался пар. Пройдя чуть дальше в сторону от очереди у входа, Ира села на лавочку и закурила сигареты Киры, которые та оставила в её сумочке. Закашляв с непривычки от горького табака, Ира сделала ещё пару неумелых затяжек и бросила сигарету на землю: сколько бы она ни пробывала курить в подростковом возрасте, итог был один – её хватало не больше, чем на один-два дня. Она просто не понимала, в чём был «смак».

Мимо Иры постоянно проходили какие-то люди к клубу и от него: они смеялись, приглашали её пойти с ними гулять по ночной Москве. Она отклоняла все приглашения, продолжив и дальше сидеть под тусклым фонарем на лавочке. Все попытки дозвониться Кире оставались безуспешными.

Ира написала ей около двадцати сообщений различного содержания от: «Где ты?» до: «Если ты сейчас же не ответишь мне, я уезжаю!». Её терпение было на исходе. Она знала, что подруга просто так не бросила бы её, но и думать о том, что случилось что-то нехорошее, не хотелось. Закинув ногу на ногу, Ира ёрзала по скамейке, постукивая каблуком своих чёрных туфель.

– Ну наконец-то! – воскликнула она и сразу вскочила на ноги, едва завидела приближающуюся подругу.

– Прости, – виновато протянула Кира, – я вылетела к тебе сразу же, как увидела смс. Что случилось?

– Денис там.

– Вы виделись? – ошарашенно спросила Кира.

– Нет конечно. И слава Богу. Поехали уже домой.

– Ты с ума сошла? Какой домой? Никаких домой! Мы только начали веселиться.

– Мы? – усмехнулась Ира, ведь этим вечером она занималась всем, чем угодно, но только не веселилась.

– Не ворчи, старуха моя, – Кира подхватила подругу под руку и двинулась с ней к воротам, ведущим на Каретный ряд. – Пошли лучше в какое-нибудь более приземлённое место, где чек в меню не равен моей зарплате.

– Тогда веди теперь ты, – вздохнула Ира, поняв, что домой она попадёт только под утро.

Клюёт?

Над рекой плыл густой туман. Горизонт освещала красная полоска света. Светало. От воды шла какая-то некомфортная, пугающая прохлада, но запах гипнотизировал. Это не был запах сырости, то был запах свободы и свежести. Ира, ударив ладонью по шее, убила очередного комара. Крем не спасал. От укусов зудела кожа, но это утро невозможно было испортить.

Прикрыв глаза, Ира жадно вслушивалась в окружающие её звуки: в ведре рядом с ней плескались окуни и немногочисленные караси, из лесу доносилось громкое пение птиц, со стороны посёлка лаяли собаки, над ухом надоедливо пищали комары, а из камыша мелодично квакали лягушки.

– Ну что у тебя тут? Клюёт?

От знакомого голоса и звука хлюпающих резиновых сапог о мокрую траву Ира резко открыла глаза.

– Ух ты какая! Молодец! – восторженно произнёс дед. – Хорошо прикормила.

Это всё на червя?

– Нет. На мотыля, на червя не очень шла, – не переводя взгляд с поплавка, ответила Ира.

– Попробуй на опарыша, только забрось его подальше.

– Хорошо.

– Я там ещё одно местечко заприметил давеча, – говорил Илья Семёнович, копаясь в своей увесистой, потрёпанной временами сумке со снастями, – пойду гляну, что да как. А ты тогда тут сиди, раз клюёт.

– Дед, подожди. У тебя ещё бутерброды есть?

– Ты что, свои уже стрескала?

– Скучно тут, – пожала плечами Ира.

Усмехнувшись, дед достал из внутреннего кармана своей стёганой фуфайки два бутерброда, замотанных в салфетку.

– Ирка, Ирка. Ты с малых лет такая, рот не закрывался.

– Звучит двусмысленно.

– Не, трепаться ты не любишь, – Илья Семёнович похлопал внучку по плечу, – а вот пожрать ты молодец. Так и надо. На тебе вот ещё конфет маленько.

– Они с сахаром, что ли? – нахмурилась Ира, рассматривая знакомые обёртки «Барбарисок», «Маски» и любимой «Ромашки».

– Только ты бабке не говори.

– Дед, – осуждающе протянула Ира. – Ну нельзя тебе.

– Да эти конфеты на фруктозе – мне вот уже где! В глотку не лезут. Как соя вместо мяса.

– У тебя сахар высокий.

– Ты ещё не начинай.

Ворча, дед исчез за деревьями. Пережёвывая свежий бородинский хлеб с краковской колбасой, Ира вздохнула. Рыба здесь, кажется, опомнилась и перекочевала в другое, более безопасное место. Или крики деда спугнули её. А может, и всё сразу. И какой смысл теперь сидеть дальше?

Сдавшись, Ира смотала удочку, собрала все баночки с наживой и убрала их в сумку деда. Пыхтя над заедающей молнией, глаза девушки задержались на пластиковой пол-литровой бутылке из-под лимонада «Буратино», лежащей около сумки. Кисло-сладко-горькой газировки в бутылке давно не было, её заменила мутноватая сорокаградусная жидкость. Самогон деда был местной легендой, но весь секрет крылся в мандариновых корках, которые дед засушивал впрок с зимы. Пился его самогон легко, а в голову давал сильно.

Опасливо оглянувшись, Ира открутила крышку, выдохнула через рот и, неожиданно для самой себя, сделала залпом три глотка. Вдруг стало тепло. Даже жарко. Горло загорелось. Широко раскрыв глаза, Ира глубоко вздохнула. Ещё раз. И ещё раз. Искупаться бы. Речная гладь так и манит.

Ира осмотрелась – рядом никого. Да и куда там: в такую рань тут ни души. Дед где-то за деревьями – не видно. Другие рыбаки вряд ли придут – для них поздно уже. Не став медлить, Ира скинула с себя жилетку. Следом полетел колючий свитер. Футболка. Трико. Резиновые сапоги остались на берегу вместе с носками. Бельё разного цвета. Да кого это волнует?

Вода такая прозрачная и чистая, но холодная, аж кожу щиплет. Надо привыкнуть. Середина апреля уже. А раньше с отцом в марте ходили на озеро. И крещенские купания редко пропускали. Опыт есть, смелости маловато.

Бесконтрольно подёргивая плечами от холода, Ира сжала кулаки. Костяшки побелели. Губы посинели, затряслись. Медленными шагами она передвигалась до тех пор, пока над водой осталась лишь одна голова. Набрав в грудь побольше воздуха, Ира полностью исчезла под речной гладью.

Здесь другой мир. Ничего не слышно. Какая-то муть перед глазами, а за ней проглядываются водоросли, песок и мальки. Столько рыбы! Жаль, что пока что никуда не годной.

Нехватка кислорода заставила выплыть на берег. Хотя, пожалуй, было бы забавно, если заключение из морга гласило: смерть наступила вследствие аспирации жидкости в дыхательные пути, наступившего в результате алкогольного опьянения. Но в народе церемониться не будут и равнодушно скажут: «Напилась самогона и утонула». Ну не романтика ли?

– Ирка! – с берега во всё горло кричит дед.

Заметил всё-таки.

– Ну-ка вылезай быстро! Вот ведь дурная! Бабка мне голову оторвёт, если ты заболеешь.

Ох и дед! Великую отечественную пережил. До Берлина дошёл. Но страшнее жены в гневе для него до сих пор ничего нет. Любовь.

Не обратив внимания на крики, Ира, раскинув широко руки, лежала на спине, пока едва ощутимое течение само несло её к берегу.

Мне холодно

Едва я подношу ко рту стакан с кофе, нос начинает щекотать пряный аромат корицы – не помню, чтобы просила её добавлять. Делаю глоток. Затем ещё один и ещё один. Стакан, наверное, уже наполовину пуст, но мне-то какое горе? Вон русап рядом, схожу за добавкой, пусть сердце поработает.

В наушниках на полную громкость играет «Зима» – Моральный кодекс. Я сижу на лавочке, на остановке у школы, но дело не в том, что мне надо куда-то ехать – никуда мне не надо ни этим вечером, ни вообще. Никто не ждет меня.

Эта остановка выделяется среди прочих. Нет, на первый взгляд она такая же, как все: вон киоск со всевозможными жвачками, чипсами, сигаретами и жужжащими синими холодильниками с газировкой, там Роспечать, здесь киоск с выпечкой и рядом облезлая скамейка под навесом. Всё, как везде. Прошлое выдаёт лишь выкрашенный в грязно-белую краску бордюрный камень, в то время как остальные имеют привычный оригинальный бетонный цвет.

Не помню, сколько времени прошло с тех пор, может, года два, а может, меньше. Детали того дня постепенно улетучиваются из моей головы: память исправно фильтрует воспоминания.

Мы с Машкой редко бегали на эту сторону дороги: наша школа находилась на противоположенной, но именно здесь была пекарня с самыми лучшими пончиками в городе, поэтому они стоили опоздания на урок. Они стоили всего на свете. Тогда, уставшие, мы отправились на большой перемене за дозой глюкозы. Мы стояли довольные на светофоре с большим бумажным пакетом, заляпанным в масляные пятна, предвкушая вкусный обед.

– Смотри, какая сумка, – произнесла Машка, кивнув на девушку лет четырнадцати на остановке.

– Да, прикольная, – ответила я, рассматривая чёрную почтальонку с принтом AC/DC.

Та девушка была слишком стеснительна: пропускала всех вперёд себя. Зима в тот год выдалась морозной и очень скользкой. А для неё ещё и последней…

У нас с Машкой пока горит красный. Мы смеёмся. Шутим. Вот зашли все пассажиры в автобус, и девушка подаётся вперёд, но вдруг двери закрываются прямо перед ней, и её стильная почтальонка застревает. Ерунда, кажется. Ну, с кем не бывает? Она замечает наши с Машкой любопытные взгляды, усмехается и стучит в стекло водителю.

«Вот сейчас он её увидит, – думаю я, – и откроет дверь».

Но тут раздаётся знакомый всем «любителям» ПАЗиков грохот сцепления, и автобус трогается с места. С лица девушки испаряется беззаботная улыбка. Она начинает стучать ещё громче. Ещё отчаяннее. Переходит на бег и крик. Кричать начинают все: пассажиры автобуса и зеваки на остановке, но водитель словно глух. Автобус продолжает медленно ехать, включив левый поворотник. Мы с Машей срываемся с места, крича: «Бросай сумку!». Дальше я плохо помню происходящее. ПАЗик всё ещё набирает скорость, а девушка бежит за ним уже быстрее, кричит так громко, как только может. В салоне паника. Пассажиры требуют остановить автобус, но он продолжает ехать.

– Отпусти сумку! – вопят все вокруг, и в это мгновение девушка поскальзывается, исчезая под колёсами.

Чёртова зима. Чёртовы коммунальщики, которые в то утро не посыпали дороги песком и солью. Эта жизнь на вас. И на ублюдке водителе, который за своей громкой музыкой не слышал душераздирающие крики.

В эту секунду мир словно замер. Девушка замолчала. Автобус проезжает ещё пару метров, и вдруг её отбрасывает в сторону из-под колёс словно куклу. Тут, наконец, водитель тормозит. Не хочу в это верить. Не хочу это видеть, но ноги сами несут к ней. Я не знала твоего имени. Не знала, кем ты была. Кем хотела стать. Куда ехала в тот день. Что планировала. Я просто кутала тебя в свой пуховик, пока ты лежала на алом снегу и трясущимися губами шептала: «Мне холодно».

Вы многостаночница?

Первые две пары сегодня были практические – рисунок – в холодной подвальной аудитории, где всегда пахло ацетоном и растворителем из-за плохой вентиляции. Рисунок вёл Валентин Евгеньевич Райкин – шестидесятилетний член-корреспондент РАХ, также возглавляющий мастерскую станковой живописи.

Райкин носил только костюмы тройки, пиджаки которых ему были немного велики. Из-за них, своего высокого роста и худощавого телосложения он казался несуразным. В целом, Райкин вполне выглядел на свой возраст, но только его каштановые волосы выбивались из общей картины. Их совсем не тронула седина, а годы нервной работы не разбавили густоту его шевелюры. Многие считали, что он попросту подкрашивал волосы. Может и так. Разные слухи ходили про него в институте. Кто-то говорил, что он «не по женщинам», находились те, кто опровергал это, говоря, что тот женат на декане факультета архитектуры – довольно статной женщине лет на десять младше него. Поговаривали и о том, что некоторых студенток он приглашал сдавать экзамены к себе на дачу. За полтора года обучения у него (Ира знала его ещё с подготовительных), она не заметила ничего странного. Никакого интереса к студенткам он не проявлял. На дачу не приглашал, по крайней мере никого из её группы, на глубокие декольте не заглядывался. Зато он был строг и требователен, как и все преподаватели его лет, работавшие ещё со времён СССР.

Сойдя с лестницы, Ира свернула за угол в длинный коридор, где увидела только конец цепочки студентов, которые исчезли в дверях аудитории. Ей предстояло войти последней, а значит проскочить незамеченной и спрятаться за мольбертом не получится. В аудитории Ира заметила, что Валентин Евгеньевич стоит у своего стола, опустив глаза на ежедневник в руках. Она выдохнула и, сбросив верхнюю одежду с сумкой у своего мольберта, двинулась дальше к стеллажам, на которых стояли холсты на подрамниках с незаконченными работами студентов. Найдя свой этюд, Ира поспешила обратно, но, развернувшись, она обнаружила на себе напряжённый взгляд Райкина.

Он стоял, скрестив руки и отложив свой ежедневник, и словно ждал, когда Ира соизволит обратить на него своё внимание, но она лишь молча прошагала к своему месту.

– На чём вы остановились? – спросил Райкин, и Ира поняла, что он имел в виду этюд.

– Натюрморт из двух предметов, – ответила она, закрепляя подрамник на мольберте.

– Цилиндрической формы или гранёной?

– Гранёной, – Ира говорила, не поднимая глаз, ей было неловко за свои прогулы.

– Батюшки, – воскликнул мужчина, засмеявшись. – Мы с товарищами перешли от форм к холодным цветам.

– Я успею всех догнать.

– И как же вы собираетесь успеть написать четыре этюда за неделю? Вы многостаночница?

По аудитории пронёсся смех. Студенты за мольбертами начали перешёптываться, повторяя слова преподавателя.

– Не поняла? – резко произнесла Ира, теперь не пряча взгляда от преподавателя.

– Многостаночницами в советском союзе называли ударниц труда, – объяснил Валентин Евгеньевич, а затем, повернувшись к остальным студентам, почти прокричал: – и я имел в виду это, а не то, над чем смеётесь вы! Толковый словарь Ожегова имеется в вузовской библиотеке. Всем пошлякам рекомендую ознакомиться после занятий.

– А толковый словарь Совдепии в библиотеке есть? – неожиданный вопрос тихони Лёши заставил всех повернуться в его сторону.

Лёша был одиночкой, редко с кем говорил, но, из-за схожести с Димой Биланом, нравился многим девушкам в институте. Когда на него устремились все глаза в аудитории, включая преподавателя, он смутился, но, поправив свои длинные прядки на затылке, сказал:

– Просто Мокиенко даёт другое толкование слову «многостаночница». И он по значению ближе к советской эпохе, исходя из названия.

– Исходя из названия, молодой человек, – говорил Райкин с очевидной неприязнью в голосе, – это и есть пошлятина, только иная её форма. Это то же самое, как Россию называть «Раша» или «Рашка».

– А что в этом такого? Это просто транскрипция с английского.

– Это не просто транскрипция, это унизительный англицизм и пошлость. Как «Совдепия» или «Совок» – пошлость и вульгарщина.

Раскрасневшись, Лёша не стал дальше спорить и скрылся обратно за мольберт. Было видно, что у него есть ещё немало аргументов в свою защиту, но ругаться с преподавателем на такую щекотливую тему не стал бы никто в здравом уме. Лёша был умным парнем, поэтому и замолчал вовремя.

Валентин Евгеньевич, всё же взяв себе эту выходку «на карандаш», снова повернулся к Ире.

– Пойдемте со мной.

«И кто меня просил приходить именно сегодня?» – подумала Ира, жалея о своём решении.

Проследовав за преподавателем в кладовую-кабинет, что располагался прямо за аудиторией, Ира завела руки за спину, дабы Валентин Евгеньевич не заметил, как она выкручивала пальцы – ещё одна пагубная привычка от нервов. Помещение было и так тесным, а с грудами книг, коробками с камнями и минералами, полками с глиняными моделями и сломанными подрамниками казалось ещё теснее. У стены, в самом эпицентре хлама, стоял небольшой стол, заваленный мелочью, которую сложно было перечислить. Эту комнату трудно было назвать кабинетом, но работать здесь было ещё труднее.

– Ирина, я ведь вас помню ещё с подготовительных занятий, – начал Валентин Евгеньевич, закрыв дверь. – Вы даже ездили прошлым августом вожатой в наш художественный лагерь. В вас было столько рвения, а сейчас? Что я вижу? Хотя, – усмехнулся он, – что это я говорю? Как раз сейчас я вас вообще не вижу. В чём дело?

– Я работаю, – тихо ответила Ира, чувствуя себя максимально некомфортно.

Она стояла в потёртых берцах и дырявом свитере «Boys» – обязательный атрибут на практические по рисунку, ибо его не жалко было испачкать – в то время как перед ней стоял разодетый преподаватель в идеально выглаженном костюме.

– Но можно же это делать не в ущерб учёбе?

– Можно. Я буду чаще посещать занятия.

– Я это уже слышал в январе. Сейчас март. За три месяца я видел вас на своих занятиях всего два раза. Это как, по-вашему, частое посещение?

– Нет.

– До конца первого курса осталось всего ничего. Но для кого-то он закончится только до сентября, а для вас может закончится навсегда. Ни ответа, ни привета. Восстановиться не выйдет. Только заново поступать. Тратить время, силы и деньги. Не поймите меня превратно, я, напротив, хочу помочь. Потому что я, – Райкин сделал акцент на «я», – на вашей стороне. В вас есть потенциал, немного упорства и – бум! – через десять лет вы почётный выпускник нашего института.

Ира усмехнулась. Её забавлял энтузиазм в голосе Райкина.

– Не смейтесь, я серьёзно. Я здесь уже тридцать шесть лет преподаю, и кто только не прошёл через мои руки. Поверьте, вот там, за дверью, – Валентин Евгеньевич понизил голос до шёпота, – немало посредственных студентов. Им не грозит успех в профессии, они смогут преподавать после вуза, но не более того. А вот у вас экстраординарный талант.

Ира слабо верила в это, к себе она была строга.

– Можно вопрос?

– Разумеется.

– Вы это специально говорите, чтобы я перестала прогуливать?

– Я вам так скажу: лично мне нет никакого дела до ваших прогулов. У меня, помимо вас, ещё сотня студентов. Разница принципиальная только в том, какие это студенты – вроде вас, или вроде того Базарова с козлиной бородкой. Вот до этого мне есть дело.

Ира сдержала смешок, поняв, что под «Базаровым с козлиной бородкой» Райкин имел в виду Лёшу. Ей, безусловно, было приятно слышать все эти слова про её экстраординарный талант и почётных выпускников, пусть даже она продолжала считать, что всё это отборная лапша, которую Райкин вешал на уши каждому второму студенту. В чём-то, всё же, он был прав. Ира могла подстраивать свои смены под учёбу, а не наоборот.

– Я даю вам время до конца месяца на этюды. И последний шанс. Ещё один прогул без уважительной причины, и я сам лично поставлю вопрос на комиссии о вашем отчислении.

Перемена

– И напоминаю вам, – каждое слово физичка проговаривала так чётко, словно старалась вбить нам их в голову намертво, – от этой контрольной будет зависеть ваша итоговая оценка. Все, кто получит меньше четвёрки, – физичка кашлянула в ладонь и, кажется, её слюни долетели до Катюхи – отличницы с первой парты, – пеняйте на себя.

–Ну да, – шепнула мне на ухо Дашка, – особенно тем, у кого среднее арифметическое два и три.

Я усмехнулась. У самой еле-еле выходила четвёрка, но я знала, что по химии выйдет тройка в любом случае, так что на физику автоматом стало плевать.

– Курить идём?

– В пятёрочку надо успеть, – я скинула учебники в рюкзак, оставив на столе двойной листок с таблицей формул.

– Надо ещё подумать, как выбираться будем. Завуч запретила нас выпускать на переменах.

– Ну куда засобирались? – возмутилась физичка. – До звонка ещё две минуты.

– Мы заранее, – выкрикнул Чижик с последней парты, демонстративно держа собранный рюкзак на столе.

После звонка я одна из первых подбежала к учительскому столу и быстро показала свою таблицу.

– Оль, ну хорошо, – поправив огромные круглые очки, похвалила физичка, – поставлю тебе пять.

– Спасибо.

В декабре учиться было особенно сложно: в голове были только предстоящие зимние каникулы. Мы с Дашкой и ещё с парочкой одноклассников шли в толчок на первом этаже, откуда можно было вылезти через окно в магазин.

Во всей школе горел свет, отчего сложно было распознать время суток: вроде бы вечер, но зимой хер его знает.

– Короче, – говорил Санёк, опасливо обернувшись на подозревающую охранницу, – разделимся. Мы с Пашком идём в раздевалку за куртками, а вы пока отвлеките Борисовну, – Саша кивнул на охранницу.

Отвлечь Борисовну было делом несложным – стоило только начать канючить по поводу улицы, и она сразу же заводилась, теряя бдительность. Так мы с Дашкой и сделали: начали ныть про незаконный запрет и про то, что наших карманных не хватает на столовские цены.

– Да покурить вам надо! – бросила она, и в этом, собственно, была права, хоть и частично.

Пришедший «маячок» на телефон от Санька дал понять, что путь чист и можно идти в туалет.

– Бля, я думала, ниже будет, – протянула Дашка, выглянув в окно. – Там метра три.

– Забей, словим, – успокоил Саша. – И там меньше.

– Может, тут покурим, а в столовой поедим? – предложила я со своим страхом высоты.

– Да пошли они на хуй с этой монополией. В рот я ебал коржик за десять рублей, когда в кулинарии вон за семь.

Паша был прав – расценки нашей директрисы были космические. Разница явно уходила на её сумасшедшую химию и на бензин для новенького «Тигуана».

К слову, полёт из окна оказался не таким страшным: во первых сугробы смягчили падение, во вторых Пашка кое-как смог словить нас.

По скрипящему снегу мы мчались в магазин, располагая оставшимися десятью минутами до урока. Опоздание на литературу нам грозило: «Когда вы уже накуритесь!». Наша вылазка до магазина была классической: сосиски в тесте, сухарики и лимонад. В пятёрочке наши лица знали наизусть, отчего иногда давали в долг. Сегодня нам на всё хватило, но времени на перекур не осталось. Придётся на следующей перемене бежать в толчок.

Обратно мы зашли через главный вход, и надо было видеть лицо Борисовны. Глаза, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Наверняка пойдёт жаловаться завучу – плевать.

На литру мы успели. Лариска сегодня опаздывала, но Витьку на последней парте у окна это было на руку – придурок заварил себе доширак.

Наши родители как-то скинулись на электрочайник для чаепитий. Они наивно думали, что мы будем пить чай, но всё, что мы пили – бульон от роллтона, когда надоедало есть его всухомятку.

– Слышь, – крикнул Санёк, – ну ты бы до большой перемены дотерпел!

– Что за вонь! – вошла Лариска и мы сразу же расселись.

Витя моментально среагировал и убрал дошик на пустой стул рядом, но от лекции нас это не спасло.

– Как ни зайдёшь к вам, воняет. Ни в одном классе такого нет. Ни в одном! Я уже тридцать лет в школе, и вы мой худший класс за эти годы. Худший!

Да-да-да. Никогда такого не было и вот опять.

Каникулы (2)

Сладко потянувшись на мягкой перине, выдавливаю стон, предвкушая следующие три месяца беззаботного лета. Как же приятно высыпаться в деревне. И даже орущий петух за окном не портит атмосферы.

В окно пробираются лучи первого солнца. Часы с кукушкой и крупной надписью «Маяк» над телевизором показывают семь утра: организм ещё не понял, что можно спать хоть до обеда.

Сев в кровати, принюхиваюсь: пахнет чем-то сладким. Наверное, бабушка что-то готовит. Как бы рано ты ни вставал, бабушка всегда встанет раньше. И как у них это получается?

Качая свисающими с высокой кровати ногами, я обвела взглядом комнату, в которой мне предстояло жить следующие три месяца. Из года в год тут мало что менялось.

Все комнаты в доме были проходные. С улицы ты заходил на веранду, из неё дверь вела в длинный просторный коридор, который был и кухней. Из коридора вели две двери: одна во двор, другая в жилые комнаты. Первая была с печкой и крошечной кладовкой за ней. Стол, два раскладных дивана. На стенах по обе стороны висели ковры. На них тяжёлые советские рамы с многочисленными фотографиями моих предков: бабушки, её младшей сестры, их родителей, прабабушки и прадедушки, и всё в таком духе. Около стола был небольшой сундук с подушками, на котором мы сидели, и в котором хранились пропахшие старостью и сыростью вещи.

Следующая комната, в которой обычно спала я, была чуть меньше предыдущей и самой загруженной. Семья у нас была очень большая и соответственно летом здесь временами могло обитать одновременно десять человек. Оттого и кроватей здесь стояло четыре. Я любила спать на железной с перинами. Без ковров и тут не обошлось: здесь их было три. А ещё стол с телевизором, огромный шкаф и ничуть не уступающий ему по размерам сундук.

Я любила наш деревенский дом. Он мало походил на дачи многих моих друзей, но зато хранил в себе историю нашей семьи.

Вчера вечером я не разобрала свою сумку с дороги, поэтому сейчас она стояла около кровати, с упрёком смотря на меня. Раскладывать вещи у меня нет желания, так что я быстро откапываю свою любимую джинсовую юбку и майку.

– Доброе утро, бабуль, – говорю я, оказавшись в кухне.

Бабушка, как всегда, полна бодрости и окружена делами: на плите кипит бульон для будущего борща, в кастрюле замешивается гуща.

– Доброе. Умывайся и садись завтракать.

Схватив со стола клубнику, иду во двор, где во всю кудахчут куры за металлической сеткой. Из-за крыши пустевшего коровника плавно выходило солнце, но на улице ещё ощущалась легкая прохлада ночи. В потрескавшемся умывальнике вода не успела нагреться. Умываюсь холодненькой и бегу обратно в дом. Пока бабушка занимается гущей для кваса, я времени не теряю. От горы блинчиков вверх поднимается струйка пара. Проглатываю слюни и спешу сесть, налив себе из пузатого чайника мятный, душистый чай. Первый блинчик, макнув в мёд, буквально проглатываю целым. Второй смакую с клубничным вареньем.

– Ба, а есть вишнёвое? – спрашиваю я, поднося к губам красную кружку в белый горошек.

– В погребе. Полезешь?

Вздыхаю и тянусь за третьим блинчиком: клубничное тоже ничего.

– Надо по прохладцу картошку прополоть, – говорит бабушка, переливая гущу в жёлтое эмалированное ведро, – я завтра от жука травить буду.

– Угу, – бормочу я, с полным ртом. – Машка приехала, не знаешь?

– Вроде бы нет. Томку вчера видела она не сказала.

После завтрака, пока бабушка мыла посуду, я ушла на колодец за водой. Водопровода в нашем селе не было. Некоторые бурили скважины и так проводили воду в дом, но бабушка решила, что уж лучше провести газ, ведь зимой в доме всё равно никто не жил, а летом можно воду и из колодца потаскать.

Выйдя за ворота, сталкиваюсь с нашим соседом – дядей Володей. Он был добрым мужиком под два метра роста с худощавым телосложением. Всегда носил просторные брюки с заплатками и полосатую рубашку.

– О! – вскрикнул он, улыбнувшись. – Привет, Катюха. Давно приехала?

– Здравствуйте. Вчера вечером.

– Всё? С концами?

– Ну да, до сентября теперь.

– Молодец. Моя Анька тоже приедет. Внучку привезёт.

– Сколько ей уже?

– Пять.

– Большая. А как тёть Надя?

При упоминании жены дядя Володя слегка потух и, пожав плечами, ответил:

– Да как, по-старому. Вставать встаёт, но не ходит почти.

– Ясно.

Жена дяди Володи лежала с инсультом уже четвёртый год. Нельзя сказать, что она раньше много бегала и помогала ему по хозяйству. Бабушка рассказывала, что брак их вообще был навязан родителями. По словам бабушки тётя Надя всю жизнь палец об палец не ударила. Сидела дома с дочерью. Какое-то время работала в столовой в колхозе. Всё хозяйство было на дяде Володе, и бабушка сильно жалела его. Разрешала ходить за водой к нам в колодец, потому что своего у них не было.

Попрощавшись с соседом, я пошла к саду, но воду набирать не спешила. Обошла кусты смородины – зелёная. А крыжовник уже ничего, съела парочку. Зайдя глубже, заприметила маленькие яблочки меж густых листьев антоновки. И грушовки моей любимой тоже много.

Весь сад покрывала огромная тень от высокого дуба, посаженого прапрабабушкой в сорок первом, сразу же после того, как её муж ушёл на фронт. У деда была мысль срубить его, но бабушка запрещала – память.

После колодца мне было велено сходить в магазин за свежим хлебом. Его привозили в десять, но очередь собиралась чуть ли не с девяти. Всех местных жителей я знала в лицо, но многие бабушки меня не всегда узнавали. За зиму я вырастала и менялась. Поэтому и сейчас, стоя в очереди, одна из них меня спросила:

– А ты чья будешь?

Наученная с детства, я отвечала:

– Вальки Шурихи внучка.

Если бы я назвала реальную фамилию бабушки на меня посмотрели бы все как на идиотку, не меньше. В деревнях принято звать друг друга по прозвищам-подворьям. По какой причине наше подворье было таким, я не знала, но догадывалась. Очевидно, нашим первым предком в селе был Шур, так и пошло.

Расплатившись за буханку белого и бородинского, иду домой, попутно грызя свежую корку хлеба. Блинчики ещё не успели перевариться, но какая разница? Полежав, хлеб будет уже не таким вкусным.

Дома, разумеется, получаю от бабушки за обгрызенные корки, но я ни о чём не жалею.

ДОЛ "Кировец"

На большой площадке перед каучуковым заводом толпилось больше сотни школьников и их родителей. Облепив со всех сторон пока пустые Икарусы, матери наказывали своим детям прилично себя вести, не ходить в лес без сопровождения и обязательно есть суп в столовой. Отцы молча стояли, многозначительно кивая в такт словам жён.

Ровно в десять широкие двери автобусов раскрылись и, отойдя чуть в сторону, высокая женщина с каре, кашлянув, поднесла к губам мегафон.

– Прошу минутку внимания! – раздалось в воздухе, и все моментально обернулись на источник звука. – Обратите внимание на номера на автобусах – это ваши отряды. Прошу всех организовано пройти к своим автобусам. Багаж в салон не берём, только напитки и еду. Всем спасибо.

После этих слов началась суета. Никто, кажется, не обратил внимание на слово «организовано». Вожатые, крутя головами из стороны в сторону, пытались собрать своих подопечных, но всё было безрезультатно. Большинство неслось со всех ног к автобусам, желая занять места получше.

Потерявшись в месиве из детей и их родителей, я не сразу разглядела автобус с номером один на лобовом стекле. Тот, как на зло, стоял дальше всех, на выезде.

Надев рюкзак на оба плеча, я крепко сжала свою дорожную сумку и двинулась напролом. Когда вышла к нужному автобусу, толпа начала редеть. Салоны забивались с невероятной скоростью. В очереди я была последней. Как и было сказано, достала из рюкзака бутылку воды и пару бутербродов, завёрнутых в пленку. Покрепче связала вместе сумку и рюкзак, забросив их в угол багажного отделения.

В салоне мест почти не осталось: все расселись по парам. Решив далеко не ходить, я остановилась рядом с одинокой девушкой в комбинезоне с длинными фиолетовыми волосами.

– Не занято? – спросила я из вежливости.

– Нет, – ответила девушка, вытащив один наушник из уха. – Я Лера.

– Вера.

– Ты тоже без компании?

– Так вышло.

Изначально в лагерь мы собирались ехать втроём: я, Валера и Машка. Каждый год соцзащита выдавала путёвки матерям одиночкам и детям военных. Я подходила под оба пункта, Машка с Валерой только под первый. Мы распланировали всё до мелочей. Ждали этого лета как никогда прежде. Но в последний момент Машкина мама достала путёвки в санаторий Анапы, и поездка на море перевесила скучный лагерь в бору. Что до Валеры – его мама сломала руку за неделю до отъезда, и он остался ей помогать.

Проехав минут десять, мы в стали в пробку у рынка. В окна задувал слабый ветерок, хоть как-то спасая от жары в салоне. Все вокруг уже начали шуршать пакетами с чипсами и сухариками, кто-то, как и я, ел бутерброды. Запах стоял соответствующий. Не знаю, как это работает, но в дороге всегда есть хочется. Вот и я, не став ждать, развернула бутерброды.

– Хочешь? – протянула я один Лере, заметив, что у неё с собой ничего нет.

– Да не, забей.

– Нам тут ехать всего ничего, куда мне два.

– Ну ладно, – улыбнулась Лера. – Спасибо. Что слушаешь?

– Quest Pistols.

– Ты катаешь?

– На скейте?

– Угу.

– Нет. Я даже на велосипеде с трудом езжу.

– Жаль. Я взяла с собой доску. Могу научить.

– С моим равновесием – плохая идея.

Усмехнувшись, Лера достала из кармана жвачку.

– Чем занимаешься вообще? – спросила она, протянув мне почти полную пачку.

– На гитаре играю.

– Топ. В «Кировце» обычно есть всякие кружки по интересам. Там и музыкальный есть. Пойдёшь?

– Наверное.

– Я в театралку хочу. В конце смены концерт устраивают, да и не только в конце смены. Ты первый раз?

– Нет. В «Ласточке» была до этого. В «Соколе» ещё. В «Кировце» два раза.

– Норм. Я пятый год уже сюда гоняю. В августе поеду в «Голубой экран».

До самого приезда мы разговаривали на разные темы. Делились музыкой и мемами. И, выходя из автобуса, решили, что будем жить в одной комнате. Я была не против компании, к тому же, Лера мне показалось интересным вариантом, с которым можно душевно скоротать двадцать один день.

«Кировец» всегда был богат на обстановку и развлечения. Территорию лагеря я уже знала наизусть, как и местные легенды. Самой страшной из них была про водонапорную башню. Помню, как услышала её от старшаков в 10 лет. По легенде, в конце девяностых, из второго отряда сбежала девочка и, забравшись на башню, повесилась. Ночами можно было услышать её завывания и если выглянуть после полуночи в окно, то можно было увидеть её силуэт, висящий в воздухе.

Я этой легенды боялась жутко. К тому же, окна моей комнаты выходили прямо на эту башню, так что ночами я всегда спала лицом к стене.

Собравшись около автобуса, мы стояли под палящим солнцем, ожидая команд от вожатых. Прошла, кажется, вечность, прежде чем нас пересчитали и построили по парам как дошкольников. В такой организованной цепочке мы шли к своему корпусу.

На территории ничего не поменялось, как я и думала. Идя следом за вожатыми, я вдыхала хвойный запах, которым, кажется, невозможно было надышаться. Над нашими головами возвышались длинные стволы деревьев, уходящие куда-то далеко в небо. Рядом с ними мы казались ничтожными муравьями. Поэтому я и любила это место – за напоминание о месте человека в мире.

Обойдя просторную площадку, на которой устраивали дискотеки, мы вышли на узкую тропинку, ведущую к двум двухэтажным кирпичным корпусам. Слева был корпус для третьего и четвертого отряда, справа для первого и второго. Напротив нашего корпуса стоял стол для пинг-понга и небольшая зелёная беседка.

Оказавшись в общей комнате, где стоял телевизор, три дивана, четыре кресла, фортепьяно и шкаф с настольными играми, мы все разбрелись и расселись, ожидая распределения по палатам. В этот раз начали с мальчиков, и пока мы ждали своей очереди, я заметила, что зарядка на моём телефоне почти села. Это было плохо, ведь в комнатах розеток не было. Телефон можно было зарядить только в туалете, в общей комнате или в комнате вожатых.

Когда очередь дошла до нас, мы выстроились в линию, внимательно слушая фамилии, которые выкрикивала вожатая.

– Акимова, Березнюк, Филатова и Харитонова – первая палата.

Из линии вышли четыре девочки, волоча за собой чемоданы на колёсах. Судя по их лицам, такой расклад их устроил.

– Попова, Ашкова, Терентьева и Чечель – вторая палата. Розанова, Воронова, Андреева и Титова – третья палата.

– Извините, – из строя вышла девушка с зелёными волосами, – можно я тоже во вторую?

– Фамилия? – спросила вожатая.

– Воронова.

– Я могу поменяться, – руку подняла рядом стоящая Лера, – мне было бы удобнее в третьей.

– Хорошо, – вожатая сделала в списках пометку и отпустила нас.

Нам с Лерой досталась палата прямо напротив душевой – везение. Пока мы разбирали вещи, до наших ушей доносился смех и музыка. Мальчики уже бегали по коридорам под крики вожатых: «К девочкам не заглядывать!».

– Кто к Бабе-яге с нами пойдёт? – в комнату зашёл светловолосый мальчик в кепке с прямым козырьком.

Баба-яга была местной достопримечательностью, а точнее декоративным домом из веток в виде шалаша, рядом с которым стояла в ступе Яга. Все, кто хотел культурно провести время, убегал туда с дискотеки, подальше от любопытных глаз. И, под тусклый фонарик чей-нибудь нокии, происходила культурная попойка под игры в бутылочку или в дурака.

– А чё там? – спросила я, бросив сумку на кровать у окна.

– Пацаны Марти Рей пронесли без палева.

– Сейчас опасно идти, – произнесла девочка с кровати у шкафа, – на дискаче можно.

– Я тоже пас, – произнесла я.

– Чё вы скучные такие?

– А тебе чё, солнце светит? Кепку сними, – ответила Лера.

– Это стиль такой.

– Бешеный? – засмеялась четвёртая соседка, имени которой я ещё не знала.

Пока девочки раскладывали вещи в шкаф, я забила себе самую высокую полку и легла на кровать, ожидая, когда утрясётся весь шум. Лера тоже не спешила, взбила подушку и прямо в кедах легла на покрывало.

День прошёл не очень интересно. Вокруг царила суета. На обеде нас накормили гречневым супом и овощным рагу. После познакомили с распорядком дня, планом дежурств на воротах и в столовой. До ужина мы успели записаться в кружки по интересам и я выбрала, разумеется, музыкальный. Вечером, перед отбоем, нас собрали в общей комнате, чтобы познакомиться. В этом году у нас было две вожатых студентки. Обе четверокурсницы местного педа. Та, которую звали Анна, была миловидной неформалкой с тоннелями и кольцом в носу, другая, Лиля, кажется, была отличницей. Она носила очки и огромный пучок на затылке, напоминая собой библиотекаршу. На первое собрание она принесла разноцветные листочки и карандаши, попросив нас нарисовать себя.

Переглянувшись между собой, мы неохотно выполнили просьбу.

– И имена не пишите, – добавила она.

Закончив, наши листочки были собраны в одну большую кучу, которую Лиля поделила на две стопки. Первую оставила себе, вторую отдала Ане.

– Теперь мы будем угадывать, кто из вас кто, – улыбнулась Лиля, явно восторженная своей идеей.

Мы же её восторга не разделяли. Половина ребят спряталась за телефонами, другая половина за беседами между собой. Мы с Лерой вполголоса обсуждали куда можно пойти покурить.

– Так, – протянула Аня, встав в центре. – Гордей. Кто же ты такой… Вот эта закорючка в виде звезды мне подсказывает, что это ты, – палец вожатой указал на парня в футболке с космическим принтом, попав точно в цель.

Лиля выбила всего четыре очка из двадцати восьми. Меня она, к слову, не узнала, хотя рисунок у меня был банален до абсурда.

Раздав указания по поводу того, что за пределы корпуса ночью запрещено выходить, а мальчикам ни в коем случае нельзя соваться к девочкам, нас отпустили спать.

***

Первые дни пролетели муторно: от подъёма до отбоя время тянулось медленно. В понедельник я дежурила в столовой, а в четверг на воротах. Оба дежурства были самой страшной скукотой на свете, но благо на дежурствах я была с Лерой. За это время мы с ней успели сдружиться, как и с двумя другими соседками: Викой и Сашей. Вчетвером днём мы тайком бегали покурить за корпус, вечером собирались на лавочке у фонтана, обсуждали жизнь за пределами лагеря и строили планы на осень: каждой хотелось встретиться где-нибудь вне лагерного забора. Во время таких бесед выяснилось, что Саша училась в лицее через дорогу от моей школы, а Лера в гимназии через одну остановку – мир тесен.

Помимо кружков нас нагружали спортивными занятиями, вроде бега на время, роликами и катанием на велосипеде. По субботам водили в бассейн, по средам мы ходили к реке. Второе было интереснее первого, ведь нам позволяли выбираться за территорию лагеря, что давало возможность сбежать под шумок в магазин.

За первую неделю многих навестили родители. Я знала, что ко мне никто не приедет, поэтому и не ждала. Мне хватало общения с Лерой и ночных переписок с Машкой и Валеркой. У моей рыжули дела обстояли чуть лучше: она каждый день нежилась под лучами южного солнца, поедая кукурузу и шашлыки. Зато нам по пятницам давали мороженое.

***

Местные дискотеки были своеобразной отдушиной: можно было на время затеряться в толпе. И пока ничего не подозревающие вожатые танцевали под Нюшу, мы дрянствовали и пьянствовали в палате. Во время вылазок на речку нам удавалось закупаться с запасом на неделю, пронося еду и напитки в пляжных сумках.

Мы, включив более приятный плейлист, сидели на полу в одной из мужских палат и играли в «Пьяницу». Держа замасленные из-за бесконечных сухариков карты, я потягивала ягу из банки, наслаждаясь каникулами.

***

В этом году я впервые попала на празднование Ивана Купала. К нему все отряды, за исключением трёх младших, готовились основательно: за неделю. Девочки собирали цветы и плели венки, мальчики: сухие ветки для костра. Вожатые с театральной группой репетировали концерт у бассейна.

Утреннее празднество было настроено в основном на детей. После выступления ведущего вышла Бабя Яга – переодетая Аня, наша вожатая – она предложила нам назвать самые странные транспортные средства, на которых передвигались сказочные персонажи. Больше всего назвал третий отряд, за что им Яга вручила коробку с шоколадными батончиками.

Далее ведущие начали напутствовать о том, как опасно бродить ночью по лесу и ходить без взрослых к реке. Шестой отряд выступил с песней Лешего, после которой на сцену вышел главный герой песни. Он загадал загадку: «Каких камней нет ни в одном море». Тима – кучерявый мальчик, который на каждую фразу искал рифму – на приколе ответил: «Сухих», и угадал. Нашему отряду Леший подарил большую коробку с плитками «Алёнки».

Концерт закончился выступлением второго отряда с песней «Волшебники двора». Ближе к восьми вечера три старших отряда, в сопровождении шести вожатых отправились к реке.

На берегу, вокруг небольшого кострища, лежали брёвна, служащие, очевидно, импровизированными скамейками. На небе алел закат, отражаясь огнём на водной глади. От воды шёл лёгкий холодок. Все девочки разбрелись по берегу и принялись по очереди запускать венки на воду. Я в этом действие ничего сверхъестественного не видела и жениха себе не загадывала.

Когда наши венки исчезли за горизонтом, мы все расселись вокруг костра и принялись петь песни. Мы с вожатой из второго отряда играли на гитарах, пока все, обнявшись и слегка покачиваясь в такт музыке, пели «Перевал», «Изгиб гитары жёлтой» и всё в таком репертуаре. Лиля настаивала на тематических песнях и даже взяла песенники, но мы на её занудство ещё громче закричали:

«Разговоры еле слышны, и над нами ночная тень…».

***

С последней дискотеки никто не сбегал. Мы танцевали как никогда под Бьянку, Мистера Кредо и Ивана Дорна. На медляк из года в год ставили «Алёшку», «В плену» или «Мой рок-н-ролл». Я уважала этот плейлист. Вечная классика – что может быть лучше?

После дискотеки мы сидели в общем зале. Болтали обо всём, о чём не успели наговориться за двадцать дней. Делились фотографиями и контактами. Обещали друг другу обязательно поддерживать связь, пусть все прекрасно понимали, что, вернувшись в городскую рутину, мы друг о друге забудем. Напоминанием останутся лишь совместные фотографии и видео, на которых мы счастливые наслаждаемся лучшими годами нашего детства.

Когда автобус закрыл свои двери, я в последний раз взглянула на ворота родного лагеря, мысленно прощаясь. Я знала, что сюда уже никогда не вернусь.

Эй, ребята, как допьёте вы вино, мне бутылки вы оставьте заодно

Забитый до отказа пазик трясло по ухабам. Внутри было душно и шумно из-за громкого радио и беседующих впереди бабушек. Нам с Машкой повезло, мы смогли отбить себе места. Чтобы не замечать укоризненных взглядов стоящих рядом женщин, я прикрыла глаза и положила голову на плечо Маши. Капли тёплого сентябрьского дождя, барабанящие по стеклу, помогали расслабиться, хотя орущий в колонках Басков бесил.

Мы ехали к Валере, замыкающему нашей безумной тройки. Вместе мы были с пятого класса, хотя с Машкой мы знакомы ещё с детского садика, а Холодца – так мы называли Валеру по старой памяти, потому что раньше его вес переваливал за сотню – перевели к нам под конец четвёртого класса. До этого он учился в лицее, но тамошняя элита его не принимала как своего.

Валера был не от мира сего. Он был ранимым, неповоротливым мальчиком- скрипачом, – идеальной грушей для битья – которого воспитывали мама и бабушка. Первая, чуть что случалось в школе, приходила на защиту единственному сыну. Отчитывала учителей и нерадивых родителей обидчиков. С его появлением в классе нас троих объединил интерес к музыке и ненависть к остальным, подогнавшим себя под личные, вымышленные стандарты «нормальности».

Про Валеру всё было ясно – лишний вес сделал из него мишень, в которую сложно было не попасть. Моя же проблема была обратной. Я всегда была палкой. Тощей доской. В начальной школе, на переменах, одноклассники под шумок забирали мой рюкзак и, вытряхнув содержимое, принимались кидать его по кругу в рекреации. Я на своих тоненьких ножках бегала из стороны в сторону, безуспешно пытаясь отобрать его. Получалось не всегда. В такие моменты меня отталкивали прочь. Я падала и разбивала коленки. Сколько слёз было пролито в туалете, сейчас уже не вспомнить. Я не была отличницей в начальных классах, просто потому что ревела пол-урока, закрывшись в кабинке туалета.

Машка в туалете не ревела. И толстой тоже не была, как и чересчур худой, но её веснушчатое лицо и тело, в совокупности с насыщенно рыжими волосами были главными её проклятиями. В седьмом классе уроды из параллельного подожгли ей волосы на физкультуре с воплями: «Смотрите, ведьма горит!». Помню, как обезумев от ярости, я накинулась с кулаками на бугая Диму – зачинщика поджога – пока физрук тушил бедной Маше волосы. Ей повезло, обгорели только кончики, которые её мама-парикмахер в тот же день аккуратно подровняла. Сейчас Машка была девушкой с формами, большими, выразительными глазами и пухлыми губами. На неё облизывались все старшеклассники, но она была непреклонна.

Валера похудел, и внешность стала заботить его особенно сильно. Он начал укладывать свои чёрные волосы гелем, подводить глаза карандашом, выщипывать брови и пользоваться тональным кремом, во благо бледности лица. Из-за этого мужская часть класса стала звать Валерку «заднеприводным» и «карамелькой».

Второе прозвище ему даже льстило. Стереотипы выедали остатки рассудка из отбитых голов моих одноклассников. Пока от них воняло потом, от Валеры пахло ментолом и мускусом. И если для них приятный запах и ухоженность были чем-то из ряда вон, то, ребята, у меня для вас плохие новости…

Что же касается меня, то я уже не была доской, половое созревание подарило мне какую-никакую грудь и женственность, но объёмными формами похвастаться я всё также не могла.

Время шло. Мы подросли и перестали быть неказистыми детьми, но одноклассники принимать нас всё равно не хотели. Да и похуй.

На съезде с Чернавского Машка осторожно толкнула меня в плечо, вырвав из полудрёмы.

– Давай на Манежке выйдем? Возьмём Ягу и пойдём пешком до сквера.

Идея была неплохой, но на Манежной был велик шанс столкнуться с родителями отца. Они жили там в частном секторе. Мы не общались. Я не хотела налететь на кого-то из них с Ягой в руках, да ещё и в таком виде – сетчатые колготки, мини юбка, топ с горлом и оверсайз кожанка. Одни только колготки гарантировано станут ударом для них.

– Возьмём Ягу у сквера, – размяв шею, ответила я.

– А если там не продадут?

– А если на Манежной не продадут?

– Всегда продавали.

Этот аргумент меня убедил.

– На следующей, пожалуйста! – крикнула я, поднимаясь с места.

Оказавшись на улице, мы с гитарами наперевес двинулись к минимаркету, где нам «всегда продавали». Дождь сменился моросью, оседавшей мелкими каплями на волосах и моей кожанке. Машкина джинсовка промокала, но открывать зонт ей было слишком лень.

Магазин встретил нас шумом холодильников и запахом кефира. Грешным делом, я подумала вместо Яги взять кисломолочного, но представив, как это будет выглядеть со стороны, – все с Ягой орут: «Эй, ребята, как допьёте вы вино, мне бутылки вы оставьте заодно», а я с кефиром – передумала, и пошла за Машей в отдел алкогольной продукции. На кассе проблем не возникло, и я до кучи взяла две пачки Marlboro Gold.

– Как тебе новый биолог? – спросила Машка, когда мы проходили обшарпанные двухэтажки, построенные ещё в начале прошлого века.

– Странный, – пожала плечами я, сделав глубокую затяжку.

– Красивый, – улыбнулась она, щёлкнув «ушком» холодной банки Ягуара.

Я не удивилась такому ответу. Машка слушала Лану Дель Рей, мечтая о sugar daddy.

– И кольца на пальце нет.

– Маш, забей.

Цокнув, Машка подошла вплотную ко мне и остановила, больно взяв за плечо.

– Посмотри на меня.

– Маш, – вздохнула я.

– Посмотри-посмотри. Я уродина?

– Ты самая красивая девушка на свете, но давай ты сначала школу закончишь.

– Любви все возрасты покорны! – театрально выдала она, забирая у меня из рук почти скуренную сигарету. – Вспомни Лолиту.

– Ей было двенадцать, а уроду Гумберту тридцать семь.

– Тем более. Я старше неё на четыре года, где мой Гумберт?

– Пошли, нимфетка. Нас ждут.

Взяв Машку за руку, я буквально поволокла её силой к скверу, всю дорогу слушая подробные рассказы о том, в каких позах она хотела бы трахнуть ни о чём не подозревающего биолога.

***

В сквере, на скамейке нас уже ждали Холодец и Рома – одиннадцатиклассник из школы, что находилась через остановку от нашей.

Ромка прибился к нам полгода назад. Неплохо играл на басе, но по большей части был «мускулами» нашей группы. Если вдруг надо было отбиться от местной гопоты, то Рома выручал лучше любого клубного вышибалы. Иногда на помощь приходили зрители.

Публика у нас была разношёрстная, хотя и артистами мы были неоднозначными. Сегодня мы могли кричать во всё горло Юру Хоя, пугая местную интеллигенцию, но были дни, когда я пела Аллегрову. Её «Угонщица» была гвоздём программы. А если я ещё не ленилась делать её знаменитую сумасшедшую укладку из 90-х и надевать кожаный корсет, то за вечер удавалось заработать кругленькую сумму. Мы отсыпали тридцать процентов патрульным за «неприкосновенность» и даже при этом оставались в знатном плюсе.

– Где колготки порвала? – спросил Валерка, указывая на мою левую ногу.

– Блять, – прошипела я. – В пазике или в пазике?

– Могла ещё в пазике, – добавила Машка, расчехляя гитару.

– Ну или там, – кивнула я.

Соорудив у подножья памятника импровизированную сцену, мы решили разогреться заявками слушателей.

– Ну что?! – подняв руку вверх, крикнул Ромка. – Какие пожелания?

– Давайте «В наших глазах», – ответил кто-то из немногочисленной толпы зрителей, и на вокал вышел Валера.

Май

В окно ярко светит солнце. Я жмурюсь, борюсь с желанием открыть глаза. Перевернувшись на другой бок, лицом к стене, продолжаю лежать с закрытыми глазами, хотя понимаю, что пора вставать.

Тяну руку под подушку, где лежит мой новенький телефон – подарок родителей на окончание учебного года. Nokia E72 с QWERTY-клавиатурой, о котором я мечтала с зимы. С него можно будет даже в вк с мобильного заходить. Стоило ждать утра только ради того, чтобы пойти в школу и похвастаться перед одноклассниками.

Прежде чем вылезти из постели, пытаюсь зайти в аську. Глухо. Интернет закончился. Придётся теперь просить деньги не только на обед, но и на пополнение баланса.

Выхожу в коридор, ловя с кухни терпкий аромат кофе. В ванной особо не задерживаюсь, быстро ополаскиваю лицо холодной водой, чищу зубы, осматриваю волосы. Борюсь с желанием помыть голову, но времени нет, поэтому, начесав чёлку, закалываю её на затылке – сойдёт.

На кухне нахожу маму с чашкой кофе и журналом Avon.

– Будешь себе что-то заказывать? – спрашивает она.

– Да, те сладкие духи с ванилью.

Налив себе душистого чая из заварника, сажусь рядом. На столе уже стоит тарелка с омлетом и бутерброды.

– Вот эти? – спрашивает мама, протягивая мне журнал.

Понюхав страничку, киваю головой.

– И тоналку возьми светлую.

– Может, блеск ещё какой-нибудь? Смотри их тут сколько.

– Я не крашу губы.

– Ну да, лучше тоналкой намазюкаться и ходить, как больная.

– Почему, как больная?

– Потому что губы с лицом сливаются.

– Это мода такая, ты не понимаешь.

– Да уж куда мне.

Позавтракав, ухожу к себе в комнату. Крашусь. Небрежно закидываю учебники в сумку, откапываю в шкафу джинсы и футболку с флагом Великобритании. Поверх накидываю рубашку. Взяв неподъёмную сумку в руки, понимаю, что нет смысла тащить все учебники и вынимаю половину: всё равно последний учебный день.

На кухне мама моет посуду, фоном по телевизору показывают гороскоп.

Задерживаюсь ненадолго, ожидая, когда очередь дойдёт до стрельцов. Миловидная тётенька в бежевом платье обещает непростой период в отношениях и конфликтные ситуации с близкими друзьями. А также рекомендует быть откровеннее с окружающими.

– Мам, дашь денюжку?

– В сумке возьми сто рублей, – не оборачиваясь, отвечает мама.

– Можно сто пятьдесят? Мне надо на телефон закинуть.

– Бери.

На улице меня встречает майское солнце. Остановившись, подставляю лицо утренним лучам и, вставив наушники, направляюсь к школе. Вдоль улиц белыми коврами лежит тополиный пух. Ветра нет, в рот ничего не летит, что радует.

Проходя мимо, невольно вспоминаю, как мы поджигали пух в детстве, а потом дружно убегали от дворника.

По дороге захожу в пятёрочку и, отстояв небольшую очередь к терминалу, закидываю пятьдесят рублей на баланс.

В школьном дворике толпятся первоклашки с родителями. Обхожу их, поймав краем уха обсуждение предстоящего чаепития. В коридорах детей ещё больше: началка бегает из стороны в сторону, учителя безуспешно пытаются их собрать. На втором этаже тише. До урока ещё десять минут, все старшаки разбрелись по классам. Пройдя до конца коридора, захожу в свой родной тридцать второй кабинет.

– Всем привет, – произношу я, проходя ко второй парте.

Женька, улыбнувшись, встаёт мне навстречу, и мы обнимаемся.

– Привет, кофеёк тебе взяла.

Она протягивает мне бумажный стаканчик из местной кулинарии.

– Давай уже, показывай, – говорит Женька, когда я сажусь за стол.

Понимаю её без объяснений и достаю из кармана телефон.

– Ну круть, – выдает подруга, копаясь в меню. – Музычку уже накачала?

– До часу ночи вчера сидела.

– А камера как?

– Огонь. После шкалки пойдём за гаражи фоткаться. Там, где граффити.

Отсидев два урока русского, мы прослушали получасовую лекцию о том, как важно летом не забрасывать подготовку к ЕГЭ: одиннадцатый класс на носу, как никак. Наша классная, она же руссичка и учительница литературы, раздала нам список книг на лето, которые половина класса незаметно скомкала и бросила в недра рюкзака: до сентября вряд ли кто-то его достанет.

На большой перемене идём в столовую, решая не сбегать в магазин. Женька берёт сосиску в тесте и чай, я мини-пиццу и сок. Кое-как отбиваем себе места у входа, сев рядом с восьмиклассниками. Пока те обсуждали Сан-Андреаску, поедая столовские оладушки, мы планировали лето.

– Меня на месяц точно на дачу увезут, – говорила я, потягивая из трубочки сок. – А в июле в лагерь.

– Я в Павловск с родителями до августа, – вздохнула Женька.

– Значит теперь увидимся только в августе.

После столовой у нас оставалось ещё три урока: математика, биология и физкультура. С последнего мы обычно сбегали, но сегодня всё было иначе. Физрук, как никогда добренький, разрешил нам просто посидеть на скамейках, а те, кто горел желанием заниматься, ушли в школьный двор играть в лапту. Удовлетворив желание похвастаться новым телефоном, мы с Женькой направились за гаражи, распрощавшись с одноклассниками на три месяца.

Включив на Женькином Самсунге Akcent – On And On, я, уже с арафаткой на шее, позировала на фоне разрисованных гаражей, подсмотрев в пабликах вк самые популярные позы. Купив в киоске ягу, мы сделали ещё несколько десятков фотографий в подъезде, пока одна из бдительных бабушек нас не выгнала.

Заканчивали день мы на качелях, по очереди потягивали из банки ягу, поедали сухарики и кричали почти во всё горло Вахтёров – Бумбокс. Когда заиграла DJ PIligrim – Ты Меня Забудь, я предвкушала школьные дискотеки, готовя себя к последнему беззаботному лету.