Цитаты из книги «Чевенгур», страница 3

Нечего тебе клюкву хотеть, когда морщиться не умеешь…

Большевик должен иметь пустое сердце, чтобы туда всё могло поместиться.

— И не говори, милый! Чего я только не пил? Тут тебе и лак, и политура, за деколон большие деньги платил. Все понапрасну: корябает, а души не радует! А помнишь, бывало, водка — санитарно готовилась, стерва! Прозрачна, чисто воздух Божий — ни соринки, ни запаха, как женская слеза. Бутылочка вся аккуратная, ярлык правильный — искусная вещь! Хватишь сотку — сразу тебе кажется и равенство, и братство. Была жизнь!

Дванов близко подошел к красноармейцу, и он сознательно попросил его:– Закрой мне зрение! – и глядел, не моргая, засыхающими глазами, без всякой дрожи век.– А что? – спросил Александр и забеспокоился от стыда.– Режет... – объяснил красноармеец и сжал зубы, чтобы закрыть глаза. Но глаза не закрывались, а выгорали и выцветали, превращаясь в мутный минерал. В его умерших глазах явственно прошли отражения облачного неба – как будто природа возвратилась в человека после мешавшей ей встречной жизни, и красноармеец, чтобы не мучиться, приспособился к ней смертью.

За семьдесят лет жизни он убедился, что половину дел исполнил зря, а три четверти всех слов сказал напрасно: от его забот не выжили ни дети, ни жен, а слова забылись, как посторонний шум.

— Саша, — сказала Соня. — Нас скоро повезут в деревни — учить детство грамоте, а я хочу служить в цветочном магазине.

Александр на это ей ответил:

— Цветы и так любят почти все, а чужих детей редко кто, только родители.

Многие русские люди с усердной охотой занимались тем, что уничтожали в себе способности и дарования жизни: одни пили водку, другие сидели с полумертвым умом среди дюжины своих детей, третьи уходили в поле и там что-то тщетно воображали своей фантазией.

Как у них руки-то стрелять не отсохнут — без матерей, видно, росли!

Имел когда-то и Захар Павлович жену, она его любила, а он её не обижал, но он не видел от неё слишком большой радости. Затея и игра в своё тело, а не серьёзное внешнее существование.

Сторож не хотел отвечать: за 70 лет жизни он убедился, что половину дел исполнил зря, а три четверти всех слов сказал напрасно: от его забот не выжили ни дети, ни жена, а слова забылись, как посторонний шум.