Читать книгу: «Иллюзия»

Пролог
Папа

1094 год, апрель. Констанца, Швабия.

В скукоженном зале кафедрального собора тускло мерцали свечи, едва справляясь с мраком и мрачностью помещения. На старом полу зияли дыры, оврагами разрастались трещины. Аркой нависал давящий потолок, подпираемый массивной колонной. Стрельчатые окна, больше похожие на бойницы укрепленного замка, днем практически не пропускали солнечный свет, ночью полностью поглощали свечение Луны. По бокам расположились статуэтки святых, распятие Христа. На возвышении, упираясь в стену, стояли дубовые трибуны с искусными изразцами по библейским притчам. Под сводом, расписанным фресками, повисла глухая ночь.

Римский папа Урбан II в одиночестве сидел в первом ряду каменного пояса скамей. Облака седых волос полумесяцем обрамляли лысину, протянувшуюся ото лба до макушки. Седина растянулась в курчавую бороду, сросшуюся с густыми усами, прикрыв всеслышащие уши. Лобные морщины давили на вихрящиеся брови. Всевидящие очи слегка выкатились из глазниц во вселенской скорби за судьбы верующих, в ужасе от беззакония, творимого людьми. Черты лица довершал орлиный нос и выпяченная нижняя губа, привыкшая к постоянному ораторству, верхняя скрылась в густоте усов. Тело понтифика куталось в бесформенную сутану, расшитую равносторонними крестами, прихваченную белоснежным поясом.

Умудренный годами служения взгляд старца с интересом рассматривал трещину серого пола. В гигантской по насекомым меркам расселине сновали вечные труженики – муравьи. Подбирали соломинки, песчинки, мелкий сор, бодро взваливали на плечи, слаженно тащили в подземное царство. Все шло впрок и пригождалось, а церковь избавлялась от мельчайшего мусора, неподвластного грубым метлам послушников.

Папа по-доброму завидовал. Вот и мне бы так. Очистить Церковь от гнуса, разврата, взаимных козней, мелочных обид. Забыть навеки животную сущность священника-человека, жить в Боге, по святым заветам. Тогда, следуя примеру пастырей, и в миру люди станут чище. Невозможно следовать наставлениям чревоугодников, пьяниц, прелюбодеев, даже облаченных в рясы. Каленым железом необходимо выжечь тонзуры всем проворовавшимся, уличенным в блуде, клятвопреступникам!

Надо укрепить авторитет Священной Церкви, поставить на место зарвавшихся монархов, королям уже сам черт не брат, Бог – не указ. Только мы – проводники воли Господа на земле можем остановить монаршее бесчинство, положить конец мерзостному правлению венценосных иродов… Генрих, Генрих, что же ты творишь? Так поступать с родными и близкими, с собственной женой. Креста на тебе нет! Но Творец милосерд и терпелив, ждет твоего возвращения к праведности. Церковь должна спасти твою душу, источенную червями вседозволенности и распутства. Завтра начнем.

Сколько людей на свете Божьем ходит во тьме неведения. Тычутся, как слепые котята. Ищут, страждут и не находят пути истинного. Необходимо донести свет Веры в самые отдаленные уголки мира. Обратить, направить, поддержать. Только где взять таких помощников, преданных и терпеливых?

Муравей тщетно пытался в одиночку справиться с громоздкой щепкой, отколовшейся от трибуны. И снизу подлаживался, и волоком тащил. Выбивался из сил, но не бросал задуманного. Никто не спешил на помощь, никто не замечал отчаянно боровшегося собрата. Сородичи погрязли в других делах, казавшихся более важными и нужными.

Урбан с умилением смотрел на неотступного трудягу, решил подсобить, подтолкнуть щепку к трещине. Но в следующее мгновение на месте насекомого появилась монашеская сандалия, в раз покончившая с потугами бедняги.

Понтифик гневно вскинул глаза на пришельца, с головы до пят закутанного в мешковатую рясу. В следующее мгновение, капюшон откинулся назад, колени преклонились, монах припал к руке папы. В тусклом сиянии свечей апостолик разглядел гладкую тонзуру, взятую в кольцо черных кудрей, одутловатое лицо с оттопыренными ушами. Большие глаза из-под дугообразных бровей глядели подобострастно. Под прямым носом наметились усики, тонкие губы подрагивали, на подбородке пробивался пушок.

– Бог ты мой! Раньеро, – узнал Урбан. – Как всегда, тих и невесом.

– Ваше святейшество, прибыл епископ Ле Пюи, просит аудиенции.

– Зови, давно хотел лицезреть.

Монах поднялся, намереваясь тотчас исполнить приказ.

– Кстати, Раньеро, – задержал понтифик, – если станешь моим преемником, какое имя возьмешь?

– Что вы, викарий Христа, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской Церкви, этого не может быть никогда. – Бьеда смиренно таращился.

– Плох тот монах, который не мечтает стать кардиналом. Или ты воспользуешься правом оставить собственное имя? Раньеро Первый? А что? Звучит!

– Если позволите, мне всегда очень нравилось – Пасхалий…

– Пасхалий Второй… тоже красиво. Ступай, зови епископа.

Монах поклонился и бесшумно засеменил к выходу. Папа смотрел вслед удаляющейся тени. Хитрец ты, брат, но на всякого мудреца довольно простоты. Жаждешь папского престола, льстивыми речами умасливаешь слух духовенства. Однако, не бывать этому! Хотя по закону и могут выбрать простого католика, но после моей смерти выберут кого-нибудь из высших.

Апостолик вернулся к муравьиной братии. Раздавленного борца, как и непокорную щепку, утащили собратья, теперь красные силачи убирали соринки, оставленные подошвой Бьеды.

Тяжелая поступь французского епископа громким эхом прокатилась по церковному безмолвию. Гул шагов нарастал, но Урбан никак не мог разглядеть идущего. Словно падший ангел из подземелья перед викарием Христа явился Адемар Монтейский. Мужчина средних лет, нормального роста с прямоугольным лицом и крепким лбом. Бровями, будто своды собора, прямым носом, карими глазами. Дымчатые усы перетекали в серо-коричневую бороду до груди. Черная сутана с фиолетовыми пуговицами волочилась по полу, скрывая ступни. Плечи прятала пелерина, епископская шапочка поддавливала непослушные волосы.

Ле Пюи приник губами к руке понтифика.

– Садись, Адемар. – Папа указал место слева.

Монтейский исполнил приказ, подобрав одежды.

Урбан с минуту разглядывал пришедшего. Держится на равных, без тени подобострастия, не Раньеро. Гордыня обуяла?

– Как дела в епархии?

– Все хорошо и спокойно. – Епископ поклонился, не стесняясь глядеть в глаза верховному правителю Святейшего Престола.

– Слухи о твоих способностях дошли до Вечного Города.

– Немудрено, все слухи ведут в Рим.

– Ты и, правда, способен видеть будущее?

– Подчас так же отчетливо, как вижу вас, отец.

– Не боишься обвинений в ереси?

– Пока не страшно, а вот в тринадцатом веке не на шутку бы испугался. – Ле Пюи усмехнулся.

– А что будет в тринадцатом веке? – Понтифик сверкнул любопытством.

– В тысяча двести пятнадцатом году будет учрежден особый церковный суд – Инквизиция. Еретиков обвинят в колдовстве, подвергнут жестоким пыткам, сжиганию на кострах.

– Интересно, очень интересно, кто же тогда будет Папой?

– Иннокентий Третий.

– Увы, проверить твое предсказание невозможно. Вряд ли Господь отмерил мне Мафусаилов век. Но чудные вещи говоришь… Как же мне испытать твой дар? – Викарий Христа задумался, почесывая бороду. – А вот, например, что будет завтра на Соборе?

– Завтра пред духовенством выступит Адельгейда, она же Евпраксия, дочь киевского князя Всеволода Ярославича, сестра Владимира Мономаха, внучка Ярослава Мудрого, жена Генриха Четвертого и, соответственно, королева Священной Римской империи, – бесстрастно излагал Адемар. – Расскажет о претерпленном бесчестии из-за мужа, вовлекшего венценосную супругу в оргии сатанистов-николаитов. Смелая русская. Всю подноготную выложит про Генриха, отдавшего монаршее тело на забаву приспешникам, лично удерживая жену от побега…

– Хватит, хватит! – Урбан замахал руками, начиная убеждаться в пророческих способностях собеседника. Адельгейду готовили тайно, приезд держали в секрете. – Может, русский князь ничего не узнает?

– Язык до Киева доведет.

После томительной паузы, преемник князя апостолов снова решился на вопрос:

– Как думаешь, не повредят ли откровения русской княжны возвращению православия в рамки католичества? И когда это произойдет, наконец? Сорок лет уже, как разошлись.

– Я могу видеть лишь на тысячу лет вперед.

Монтейский надолго замолчал.

– Понятно. – Понтифик тяжело выдохнул. Черт с ним, с воссоединением! Сейчас надо императора на место поставить.

– За Генриха Четвертого не переживайте, победа будет за вами. – Прочел папские мысли епископ. – Хотя удивительно, как быстро сей монарх забыл о Каносском унижении.

– Да не в Генрихе дело! Власть Церкви под угрозой. Все святые каноны! – Верховный первосвященник вскипел, но быстро остыл. – Может, лучше поддержать его сына, Конрада? Кстати, чей он, Генриха или, действительно, швабского князя?

– Законнорожденный. А в остальном – всему свое время.

– И ты это все, вот так просто видишь?

– Да. – Ле Пюи пожал плечами. – Обычно, мне приходят картины, звуки, запахи… подчас нелегко распознать смысл видений.

– Как же тебе удалось добиться просветления?

– Постом и молитвой. Со времен Христа ничего не изменилось.

– Лукавишь, брат, ой, лукавишь. – Урбан погрозил пальцем. – Расскажи мне о звездах.

Монтейский нахмурился, глава католиков интересовался наукой, отнюдь не бесспорной.

– Грешен, отец, признаю – прибегаю к астрологии. И довольно часто. Убедиться в правильности понимания.

– Смотри, Адемар, бесовское учение до добра не доведет. Братия осудит, а там и до лишения сана недалече.

– Предпочитаю не распространяться насчет гороскопов, но отцу всех христиан соврать не мог.

– Вот что, Адемар, я уже три года сокрушаюсь, что благословил Бруно Кельнского на уединение и отпустил в Калабрию для основания монастыря. Лучшего советчика не сыщешь на свете! Я уже отчаялся найти достойного хотя бы мизинца Бруно, но Господь послал мне тебя. Призываю епископа Ле Пюи на должность личного советника Римского папы!

– Еще не время, и не эта миссия уготована мне Богом.

– Что же хочет Творец? – Апостолик улыбнулся новой дерзости.

– Расскажу, когда придет время.

– Груб ты на язык, брат. Смеешь отказывать папе?

– Вы должны мне верить, отец, и тогда все задуманное сбудется. И эпоха блудниц – несмываемое пятно на теле Римской Священной Церкви, забудется, навсегда оставшись в прошлом.

Точно составленная по рассказам очевидцев картинка, пред Урбаном предстали прелести широкобедрой Феодоры – королевы блудниц времен порнократии. Высшее духовенство, купающееся в разврате, и папы, с калейдоскопической скоростью сменяющие друг друга, словно марионетки в бесстыжих руках шлюх. Слава Богу, Господь миловал, родился позже. Не знаю, устоял бы от постыдного грехопадения? Мог бы также как многие, вынужденно, по приказу присутствовать на бесчисленных и бесконечных оргиях. С полузакрытыми глазами читать молитвы, боясь взглянуть на голую, ревущую и стонущую плоть. А блудницы бы кружили, хватали за одежды, увлекали на ложе. Лили в уши елей сладострастия, ласкали языками кожу, пьянили ароматами масел. Хвала устоявшим от дьявольского искушения! Этого повторить нельзя. Моральное разложение приводит империи к гибели.

– В тебе играет гордыня, дворянское происхождение дает знать. – Понтифик отогнал постыдные видения. – Не так ли, сын графа де Валентинуа, владельца замка Монтелимар?

– Гордыня и прочие пороки изжиты. Мною руководит десница Божья. На все его воля.

Верховный правитель Святейшего Престола вновь задумался. Что ж мне с тобой делать? Совсем оторвался от братьев, хотя, может, и правда Господь озаряет твой путь.

– А в чем воля Творца говорить отказываешься… – с укоризной протянул викарий Христа.

– Обязательно расскажу. Через год, на Соборе в Пьяченце, где Адельгейда снова пройдет тяжкое испытание.

Папа встрепенулся. Этого он знать не мог! Хотя, как человек неглупый, мог догадаться. Констанцский Собор – мероприятие местечковое, а вот общеитальянский Собор – другой размах.

– Приедет посол византийского императора Алексея Комнина, просить защиты от мусульман, – продолжал Адемар, – тогда и поговорим о крестовых походах.

– Какие походы, друг мой? Не бредишь ли ты? Может, позвать лекаря?

– Вот, я и говорю, сейчас все это кажется непонятным, оттого и нелепым, через год станет реальностью. Мы связаны друг с другом, отец, неразрывной нитью Провидения.

– Ну ладно, ладно. Я тебе все равно до конца не верю, так что поживем – увидим.

Они замолчали, сквозь думы наблюдая за муравьиными заботами.

– А кто будет следующим папой? – прервал размышления преемник князя апостолов.

– Пасхалий Второй.

На том конце залы раздался грохот, будто массивная плита сорвалась с потолка.

– Кто здесь?! – Наместник апостола Петра на Земле вскочил .

Ответом стали убегающие шаги, растворившиеся в молчании храма.

– Он узнал о своем предназначении. – Монтейский улыбнулся.

– Кто? Раньеро?! Да я его в порошок сотру! Не быть ему папой! – бушевал понтифик, сотрясая воздух старческими кулаками.

– Увы, отец! Это он растопчет все наши великие начинания, как слон муравья.

Часть I

Глава I
Ленин

1994 год, май. Россия, Брянск.

Наперегонки со звонком, с гиканьем, по школьному коридору понеслись младшеклассники, высыпала унылая толпа среднеклассников, степенно показались старшеклассники.

Одиннадцатый «А» покидал алгебру. На выходе задержался парень среднего роста с треугольным лицом, широкой лепешкой лба, жестким бобриком черных волос. Брови кудрявились у переносицы, глазки прижимались к точеному носу. Перьеобразные губы разошлись в скептической усмешке, уши оттопырились, как у мамонтенка, на подбородке зияла ямочка. Руслан Забаровский закатал рукава темно-синей рубашки, ладонью провел по мятым джинсам, смахнул пыль с коричневых туфель в мелкую дырочку.

– Глеб, не делай из мухи слона. – Он выдернул пакет из рук одноклассника, следовавшего по пятам.

В темно-карих глазах Малышева отражалась всегдашняя слезливость и покорность авторитету товарища. Ростом он на пару сантиметров превосходил Забаровского, но сутулился и со стороны казался ниже. Русые кудри зачесывались направо, скрывая сморщенный лоб. Кончик носа загибался вверх. Пухлые губы всегда поджаты, как и кругляши ушей. Мясистое тело прикрыла желтая рубашка с коротким рукавом и серые брюки, залезшие под пятки осенних туфель. Руки занимал ученический портфель.

Руслан уверенно шагал вдоль ядовито-зеленых стен высокого коридора на литературу.

– Тебе хорошо говорить, ты – отличник, особенно по математике, физике, а я только в истории соображаю. – Словно собачка за хозяином, семенил Глеб.

– Не дрейфь, дружище! – Забаровский бросил пакет на подоконник широкого окна, подпер спиной. Из комнаты медленно выползали коллеги параллельного класса. – Сдашь. Подскажем. Валить никто не будет – все свои, тем более выпуск. Учителя – не дураки, им нужны хорошие показатели. Не с двойками же отправлять в жизнь?

– Ты, конечно, прав. – Как всегда быстро сдался Малышев, уставившись в окно, изредка косясь на приятеля. – Меня больше волнует, как на вступительных экзаменах?

– И там все пройдет нормально. Только представь – едем на Урал! Поступаем на лучшую в мире кафедру «Авиадвигателей»! И лет через …дцать, ты – новый Туполев!

– А почему Туполев?

– Тупишь потому что. А мог бы стать Яковлевым, но точно не Сухим. Спроси меня почему?

– Да ладно. – Глеб давно привык к издевкам друга, предпочитая помалкивать, а не искать остроумных возражений.

– Так я тебе все равно отвечу: потому что на Сухого не потянешь с мокрыми глазами.

Безотчетной любовью к небу Руслан заразил одноклассника. Они часами перелистывали энциклопедию авиации, заучивали тактико-технические характеристики самолетов, рисовали эскизы новых моделей. В начале года разослали письма в ведущие вузы страны с просьбой об информации для абитуриентов. Ответил только Пермский технический университет: красочным буклетом с именными приглашениями. Вопрос «куда поступать» отпал. Пермь – хороший вариант, у Забаровского в области жила мать.

Отец Руслана – металлург по призванию, в Брянске довольствовался работой на крохотном заводе, чудом сохранившим литейку. Три года назад он сорвался с матерью на Нытвенский металлургический комбинат, оставив ребенка на попечении бабушки. Через год родители разошлись, отец мигрировал на Чусовской меткомбинат. Мать сошлась с нытвенским вдовцом, сослуживцем мужа. Раз в год она навещала сына, звала поступать в пермские институты, ежемесячно писала плаксивые письма. Она честно исполняла родительский долг на расстоянии – переводила деньги, ежеквартально отправляла посылки. За нового мужа держалась крепко, принадлежа к породе женщин, непредставляющих жизни без мужчин. Болезная сердечница покорно сносила тяготы и лишения. Даже в совместные годы Забаровский видел родного отца мельком – тот вечно пропадал на производстве. С отчимом приемный сын не встречался, но относился спокойно, как к кухонному гарнитуру. Банальная история банальной жизни.

У Глеба подрастал брат-дошкольник. С рождением Антошеньки внимание взрослых сосредоточилось на позднем ребенке. Старший предоставлялся самому себе. Родители поддержали отъезд сына в дальние края, полагаясь на авторитет школьного товарища.

С раннего детства Малышев прикипел к Руслану и увлекался хоббями друга. Крайним явилась авиация. После уральского приглашения они часами грезили о проекте лучшего в мире авиадвигателя – самого сложного и совершенного творения человеческой мысли. Как получат кучу премий, правительственных наград, войдут в историю…

– О, кстати! – Забаровский увидел учителя истории. – Илья идет. Опять будет тебя наставлять на путь истинный. Уже и местечко присмотрел в педагогическом. А что? Давай, дуй на истфак! Придешь работать в школу, нянчиться с детишками. Скучная жизнь от зарплаты до зарплаты, от звонка до звонка.

К юношам подошел мужчина пятидесяти пяти лет, расплывчатого телосложения, на голову ниже приятелей. Полуседая челка подметала брови. Под карими глазами – мешки хронического недосыпа, примкнувшие к дутому носу. Как у человека привыкшего постоянно болтать, рот с толстыми губами и в молчании оставался открытым. Бриться историк забывал – жесткая щетина покрывала шею и щеки. Серенький костюм в полоску трещал по швам, синий галстук тугим узлом подпирал тройной подбородок, голубая рубашка пучилась на животе.

– Здравствуйте, парни! – Приветствие адресовалось преимущественно Глебу. Руслана историк недолюбливал, считая Малышева будущим Ключевским, но губившим талант под влиянием друга.

– Здравствуйте, Илья Иваныч! – хором ответили ребята.

– Ну что, Глеб, не передумал ехать к черту на кулички и становиться технарем? А ведь у тебя огромный потенциал, мог бы стать большим ученым.

Единственная страсть Малышева, выбивавшаяся из списка увлечений Забаровского – история. В последнее время интересовали крестовые походы. Хотя урожденный атеист сомневался в существовании Бога, храмы избегал, к религии относился как к части культурного наследия.

– Да нет, Илья Иваныч. – Тяжело отказывающий Глеб потупил глаза. – Решили, едем.

Историк покосился на усмешку Руслана, но без серьезного осуждения, подобающего учителю в конфликте с учеником.

– Передумаешь – приходи. Я говорил с ректором педагогического, он готов с тобой встретиться, провести собеседование. Может, возьмет без экзаменов.

Илья Иванович секунду постоял в ожидании ответа, пожал плечами и грустным шагом направился в учительскую.

– А может, передумаешь? – Забаровский испытывал на прочность. – Возможно, он прав, и тебе лучше остаться.

– Ага, а вся конструкторская слава тебе? Нет уж, дудки! – Малышев разгадал хитрость, натужно рассмеялся.

– Ну смотри, потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Руслан оторвал пятую точку от подоконника, направился к классу литературы, почти покинутому одиннадцатым «Б». На входе столкнулся с Леной Будяк. Смущенный румянец залил щеки.

Девочка из семьи военных полгода назад переехала в Брянск, родители купили дом в частном секторе рядом со школой. Забаровского сразу привлекли золотистые волосы до зрелой груди, бездонные глазки, чуть курносый носик, чувственный ротик. Младенческая гладкость кожи, отточенная талия, заманчивая попка. Они дошли лишь до хождения под ручку. Встречались в ночи, но боясь прикоснуться. Чувствуя взаимное притяжение, но мало рассчитывая на совместное будущее.

– Привет! – Руслан улыбнулся подруге.

– Привет. – Ответная улыбка заиграла на девичьем лице.

– Как насчет сегодня?

– Сегодня не могу, много пропустила, нужно наверстывать.

– Ферштеен, хотя и жаль… Ладно, потом договоримся на «когда».

Будяк поспешила на следующий урок. Забаровский вместе со звонком плюхнулся на вторую парту среднего ряда, где уже разложился Малышев.

Голые стены класса бедно сочетались с посеревшим потолком. Топорно сбитые столешницы выстроились в три ряда, оставляя узкие проходы для протискивания. Металлические стулья с деревянными сидушками стояли близко – сидящие упирались локтями. Учительский стол песочного цвета расположился у окна, впритык с первой партой. Она обычно пустовала – старшеклассники избегали близкого соседства с учителем. Доска коричнево раскрылась створками, справа присел шкафчик под методички, слева – плакаты по грамматике русского языка. Над доской хитрым прищуром взирал классический Лев Толстой.

– Лит-ра на сегодня последняя? – Руслан слегка толкнул соседа локтем.

– Ага. – Глеб, ревновавший товарища к дверным проемам, демонстративно уставился на учительницу, делавшую пометки в классном журнале.

Забаровский считал такое статус-кво естественным, подпер рукой подбородок, уперся взглядом в доску.

Учительница литературы Зоя Федоровна приближалась к пенсионному возрасту, но, как все женщины с претензией на интеллигентность, молодилась и хорошилась. Копна белых волос спускалась до плеч, закрывая маленькие ушки с огромными клипсами. Лобные морщины скрылись под слоем «штукатурки», за черепашьими очками сидели луковицы глаз. Подергивания картофельного носа с широкими губами обнажали складки высыхающего лица, шею повседневно укутывал теплый шарф. Сегодня вечномерзнущая Зоя Федоровна оделась в серый жакет с узором на плече. Руки, скрытые до запястья, украшал массивный браслет и часы, пальцы – колечки с большими камнями. Сгорбленно нависнув над столом, учительница жила в бумажках. Ученики шушукались, разбившись по интересам, обсуждали глобальные проблемы двора.

– А ну, тихо! – прикрикнула литераторша, когда шум превысил допустимые децибелы. Она послушала воцарившуюся тишину и снова уткнулась в журнал.

В дальнейшем шептались тише, в пределах нормы.

– О! – Учительница взглянула на время. – Урок практически прошел – опять ничего не успели, э-эх. Проверим домашнее задание. Галюня, что я задавала?

Во всю стройность фигуры встала строгая особа с темно-русыми волосами до аккуратной груди, бровями вразлет, серыми глазами на скульптурном личике. Староста Галина Варивада вышла из-за парты и командным голосом отрапортовала:

– Законспектировать статью Владимира Ильича Ленина «Партийная организация и партийная литература».

– Угу, – в нос, почти с французским прононсом, шмыгнула Зоя Федоровна. – Неси.

Походкой ответственного работника, с прямой, будто указка, спиной, Галина подошла и торжественно развернула конспект.

– Угу. – Литераторша сделала пометку в журнале, то ли в виде очередной «пятерки», то ли зачетным «тире».

Учительница методично опрашивала класс. Школьники подходили, показывали, получали заслуженные отметки. Руслан поражался: даже отъявленные троечники в преддверии выпускных ответственно отнеслись к заданию – содрали конспекты отличников на переменах и предыдущих уроках.

– Малышев, – зевнула Зоя Федоровна.

Глеб продемонстрировал проработанную статью, получил по заслугам.

– Забаровский.

– Не готов! – Руслан выпрямился на стуле, сложив руки на груди.

Учительские луковицы зыркнули поверх очков. Ответ произвел эффект бомбы, сброшенной на Хиросиму. Глаза одноклассников запоздало вернулись в природные орбиты, шум превысил допустимые лимиты.

– Угомонитесь! – Литераторша прибегла к успокоительному крику, вкрадчиво спросила: – Почему?

– Начал читать, чувствую, ерунда полная, а я… не переписчик глупостей.

Тихое негодование учащихся вылилось в гулкое порицание. Учительница угукнула по-совиному. По движению авторучки Забаровский догадался – вывела роскошного «лебедя».

– К следующему уроку законспектируйте ответ Брюсова на статью Ленина. – Зоя Федоровна закончила с каллиграфией. – Кто не законспектировал Ленина – сделайте одолжение.

Последние слова адресовались исключительно Руслану, юноша хотел возразить, но оглушительный звонок возвестил конец мучениям. Школьникам мгновенно стало глубоко «все равно» на причуды одноклассника. Подскочили, устремились на свободу, точно дикие кабаны. Только Варивада, на правах старосты, сделала замечание провинившемуся:

– Что за шутки за неделю до экзаменов? Хочешь себе жизнь испортить?

– Мамочка моя, ты сегодня такая заботливая. – С Руслана, как с гуся пот.

– Я не понимаю, почему ты так себя ведешь? – Галина закрыла глаза на ерничанье. – Ладно, себя не жалко, пожалей хотя бы Оксану. Двойка в конце года! Как исправлять будешь?

– Да не буду исправлять, успокойся. Вопрос яйца не стоит.

– Все с тобой ясно. – С родительской укоризной глядела староста. – Глеб, хоть ты повлияй на товарища.

Обращение к Малышеву изначально обрекалось на провал, Варивада знала, но прибегла. Друг отвел глаза и пожал плечами. Бросив презрительный взгляд на Забаровского, Галина удалилась.

Когда приятели спустились на первый этаж, Глеб все-таки предпринял попытку:

– В самом деле, что на тебя нашло? Переписал бы и забыл. Хочешь, возьми мой конспект.

– Не в этом дело. – Руслан распахнул входную дверь. – Просто начал читать и понял – не смогу.

Разгоревшееся солнце ослепило. Ребята зажмурились и долго щурились, привыкая после долгого сидения в мрачных классах. По небосклону слонялись кучерявые облака, медленно подкрадываясь к светилу.

Спустившись с крыльца, друзья ступили на потрескавшийся асфальт со стершейся разметкой под «линейки». Прямо по курсу белел забор пивзавода, директору школы стоило больших усилий добиться розлива пенистого за углом, подальше от глаз учеников. По левую руку от питейного производителя тянулся кованый забор местечкового стадиона «Локомотив», заканчивающийся Домом Культуры у высотки Забаровского. В ДК имени Горького работала библиотека и крохотный кинозал.

Повернув налево, старшеклассники с ленцой зашагали домой.

– Я к дедушке Ленину раньше хорошо относился, – скорее перед собой, нежели перед приятелем оправдывался Забаровский, – несмотря на все «помои», вылитые в последнее время. Но почитал и удивился, как он мог завладеть умами людей, когда пишет такую ахинею? Ты знаешь, я по одной, двум страницам определяю стоящая «вещь» или чепуха.

Пересекли пыльный переулок, забывший мягкость протекторов. Прошли мимо булочной, примостившейся на углу, втянули ароматы свежеотпекаренных кексов, пшеничного хлеба. Ступили на дорожку вдоль длинной пятиэтажки. Справа от тропинки разросся луг сочной травы – место выгула собак для ленивых. Активные собаководы пересекали лужок, тротуар, дорогу и ныряли с питомцами в одну из многочисленных дыр стадионного забора.

– Сейчас читать нечего. – Руслан вздохнул за всю литературу. – Одна чернуха, порнуха, боевики, детективы, фантастика. С первой страницы тошнит: от сюжета, неумелости авторов, косности языка, издательской безграмотности, пропускающей даже орфографические ошибки. Одно утешение – классика. Откроешь Гоголя, Достоевского, Толстого – душа радуется. А ведь, сколько лет прошло. Сейчас, по идее, должны писать лучше, намного лучше.

– Да уж, – поддержал вздохом Малышев, – помню, как проходили Достоевского, и мне выпало читать за весь класс «Преступление и наказание», делать доклад. Я тебя тогда уговаривал прочесть пару страничек, а ты отнекивался.

Забаровский улыбнулся.

– А потом не оторвать было. – Глеб мягко подтолкнул друга плечом. – Даже в футбол не выходили неделю – все читал.

Парни прошли заброшенный пристрой с вывеской «Бюро выездных фотографов». За углом в жилом доме расположился ликероводочный магазинчик. Пересекли улицу и остановились у десятиэтажки Забаровского.

– Ну что, обедаем, делаем уроки и часов в пять встречаемся на стадионе? – полупредложил, полуутвердил Руслан.

– Может, сегодня отменим? Надо к экзаменам готовиться.

– Футбол отменить нельзя! Жду в пять, таблицу возьму, с тебя мяч.

Малышев устало побрел домой, а приятель, быстренько взбежав по крылечным ступенькам, набрал код домофона. Железная дверь открылась с трудом – упирался тягучий доводчик. Юноша бочком протиснулся внутрь. Из лифтерной пахнуло чесноком – дежурил древний дедок, пенсии и зарплаты хватало лишь на водку и природное лекарство. Туфли в мелкую дырочку со свистом промяли серую плитку, перепрыгнули через три ступеньки, прошлись вдоль почтовых ящиков. Забаровский замер перед темно-синими дверьми лифта, вскоре скрипучая «телега» доставила подростка на седьмой этаж.

Дышащая обувь выскользнула из кабины и свернула направо. Зеленые стены, нацарапанная надпись «Саша+Маша=сердечко, пробитое стрелой». Серая дверь из ДВП. Крыло на три квартиры. Справа металлическая дверь, обитая черным дерматином. Туфли шаркнули о половик, оставив полоски грязи. Ключ сделал пару оборотов. Руслан прошмыгнул в квартиру. Обувь успокоились в углу.

В нос ударил старческий запах вперемежку с капустной духотой. Из распахнутых окон неслись звуки городской весны: гул разгоняющихся автомобилей, щебетанье птиц, мерное гудение заводов. Прихожая оделась в розовые обои, заканчивающиеся на белом потолке. Нитевидная люстра. Красный палас. Школьный пакет упал меж тумбочек трельяжа. Слева – туалет и ванная. По прямой расходились две комнаты: левее – бабушкина спальня, правее – зал. Из кухни за трельяжем высунулось старушечье лицо.

Баба Нюра, женщина под семьдесят, росточком ниже внучатой груди, показалась в проеме бочкообразным туловищем. Пепел волос затянулся в тугой пучок на затылке. Испещренный морщинами лоб. Печальные глаза, видевшие ужасы гитлеровской оккупации, словно отказывались смотреть на мир, прячась в щель седых бровей и желваков. Нос торчком громко посапывал, особенно во сне, подменяя храп. Беззубый рот облюбовала вставная челюсть, издающая свистящие звуки. Сегодня бабушка облачилась в синее платье, подаренное дочкой десять лет назад. Пришел черед. Более новые, получаемые ежегодно ко Дню рождения, пылились в шкафу. Поверх платья повис цветастый передник. Всю жизнь бабуля прожила в пригороде Брянска – Большое Полпино, в просторечье – Полпинка. На старости лет переехала к дочери – городу понадобилась земля для расширения.

– Прийшов? – просвистела вставная челюсть. – Я как раз щец наварила, попробуй – уку-усные!

– Ба! Дай хоть раздеться. – Недовольство юности заботливой старостью частенько прорывало плотину терпения. Внуку шел восемнадцатый, а бабуля сюсюкалась, словно с грудничком.

– Раздевайся, раздевайся. – Старушка поняла настроение школьника, тотчас скрылась на кухне.

Забаровский прошел в зал, повесил одежду на спинку стула рядом со столом, прижавшимся к балконному окну. Вдоль стены, покрытой черными разводами плесени, растянулась коричневая «стенка» с платяными шкафами и стеклянным под хрусталь. У стены, смежной со спальней, расставились два кресла темно-серой расцветки и телевизор на тумбочке, подпирающей балконную дверь. Над креслами круглился циферблат. У кухонной стены расположился темно-желтый диван, раскладываемый для сна и собираемый для приема гостей. Наступая на «стенку» и кресла разлегся узорчатый, теряющий привлекательность ковер. На белом потолке висела громоздкая люстра в виде подсвечников. Уголок светло-коричневых обоев отошел от плесени. На столе и подоконнике вповалку лежали учебники, тетради, книжки по авиации, «Бесы» Достоевского.

Руслан надел вельветовую кофту, закатал рукава, влез в старое трико со следами краски. Деревянный амулет барашка на черной нитке сунул за пазуху. Капустный аромат поманил на кухню. Внучок присел на бордовую табуретку с белыми ножками. На расшатанном столе дымилась тарелка первого. Баба Нюра ворковала у газовой плиты, погромыхивая кастрюлями.

– Надысь приходила истеричка со второго этажа. – Старушка сбросила в мусорку морковную кожуру с дощечки. – Собирають деньги на утепление плесневой стены.

– А ты что? – Забаровский плюхнул ложку сметаны в тарелку, размешал, добившись однородности.

– А шо я? Денег неть, мамка твова не прислала еще. – Бабуля вытерла руки о передник и приступила к чистке лука. – Ты говорил, сам как-то изделаешь.

– Сделаю. – Руслан обернулся на старые тумбы под цвет стола, где припрятал толстый кусок кабеля. – Скоро пойду на футбол и сделаю.

– Давай, изделай, ты – человек ученый. А то уйма деньжищ нужна! А где их взять? Мамка твова не прислала еще. – Баба Нюра раскрыла холодильник «Смоленск», приютившийся за кухонной дверью, достала кочан капусты и отправила под нож.

– А что ты там снова готовишь?

– На ужин капустки потушу.

Внук быстро расправился с обедом и на диван – «завязывать жирок». Бабушка отправила пустую тарелку в раковину, сгребла хлебные крошки со стола и в рот – привычка войны.

Повалявшись до притупления тяжести в желудке, Забаровский уселся за стол, раскрыв учебник на статье «Свобода слова» – брюсовском ответе вождю. Мысль ходила слабо. Цитировать и опровергать поабзацно – правильно с точки зрения логики, но литература далека от математики. Поэт Серебряного века откровенно разочаровал. Руслан захлопнул учебник. Оспаривать глупость – верх глупости, письменно – сверхглупость.

Только Зоя Федоровна задавала «домашку», остальные учителя надеялись – выпускники посвятят время подготовке к экзаменам. Но лень всегда перевешивала. Юноша потянулся к подоконнику, выбирая между авиацией и Достоевским. Победил мэтр мировой литературы. Забаровский снова завалился на диван, погрузившись в мир провокаций Петра Верховенского и метаний между жизнью и смертью Корнилова. Левая рука закинулась за голову, затылок улегся в ладонь, подмяв диванные подушки. Удерживаемый правой рукой фолиант давил на живот, большой палец по мере прочтения перелистывал страницы, пахнущие библиотечным подвалом. Любимый писатель захватил сознание, выветрив уличные шумы.

На секунду отвлекшись на часы, почитатель классики с ужасом обнаружил – черные стрелки достигли полпятого. Заложив фантик в книгу, Руслан поднялся с дивана. Руки затекли, но после легкой встряски пришли в норму. «Бесы» отправились на подоконник, читатель на лоджию.

Сквозь остекление хорошо просматривался зеленый газон, трибуны, любой матч, точно на ладони. Заядлый футболист игнорировал преимущество – «Динамо» играло на центральном стадионе, а в заборе «Локомотива» полно лазеек для беспрепятственного доступа. С высоты виднелась пятиэтажка с пристроем «фотографов», ликероводочный магазин, дворы вплоть до школы, пивзавод. Даже звезда кургана Славы на другом конце города прекрасно различалась с седьмого этажа. Балкон захламляли пустые банки, разбросанное тряпье, обязательная лыжа. Другие артефакты советского быта прятались в самодельном шкафу с покосившимися дверцами.

Юноша открутил железную ножку табурета, давно превратившегося в треножный, а теперь и в двуножный. Сидушка громко стукнула по бетонному полу. Оставив искалеченную утварь загромождать пространство, ремонтер кинулся на кухню. Ужин томился на плите, терпкий аромат овощей захватывал воздух. Баба Нюра отдыхала в спальне, подремывая над Библией сквозь дальнозоркие очки. Выудив из тумбочки кабель, Забаровский прихватил проволоку и пару длинных гвоздей. Он сменил трико на спортивные штаны, надел стоптанные кроссовки, из трельяжного ящика забрал потрепанную тетрадь с прикрепленной ручкой.

– Ба, я на футбол!

Обогнув дом, Руслан оказался в закутке перпендикулярных стен. Соседние дома стояли на почтительном расстоянии, занавешенные густой листвой вязов, за высоким забором с колючей проволокой гулял ветер. Удостоверившись в безопасности, изобретатель приступил к дешевому лечению сырости.

Бросив наземь приспособления, он аккуратно уложил рядом тетрадь, побродил в поисках заменителя молотка. Подвернулся тяжелый камень. Легкий постук и табуреточная ножка клином вошла в землю. Найдя податливое место в кирпичной кладке, гвозди впились в стену. Забаровский поделил проволоку надвое, прикрутил к концам кабеля, навернул на гвоздь и штырь.

– Ты шо ж делаешь, антихрист?! – раздался истошный вопль.

Руслан замер, будто преступник, застигнутый на месте преступления.

Глава II
Бебета

Грозно потрясая кулачком, из окошка первого этажа норовила выпасть наблюдательная старуха. Изборожденное морщинами лицо подрагивало больше от старости, нежели от негодования. Глубоко посаженные зрачки вытаращились насколько смогли.

– Пошто стены бьешь?!

Руслан облегченно выдохнул, ухмыльнулся.

– Бабуль, а слыхала, тем, у кого под окнами такие клинья можно не сдавать деньги на утепление?

– Да ну?!

– Точно!

– Ой, мила-ай, вот хорошо-то!

– Токо, бабушка, ты это… следи! Чтоб никто не сломал конструкцию, а то придется сдавать. – Юноша сотряс воздух указательным пальцем.

– Я теперь и днем и ночью следить буду, не сумлевайся. У меня бессонница. Никто не тронеть твову хонструкцию. Пасиб тебе, мила-ай!

Забаровский подхватил тетрадку и за угол. Перейдя проезжую часть, он пролез под забор, вышел на поле по тропке мимо котлована, скамеек, турника. Солнце грело по-летнему жарко, внедряя в кожу витамин «D». На другом конце поля гоняла мяч детвора, обозначив ворота палками и кирпичами. На полуразвалившейся трибуне молодежь распивала горячительные напитки. По беговой дорожке сновала легкоатлетка лет двадцати восьми в плотной штормовке для сбрасывания веса через пот. Рядом с сектором под «угловые», на подросшей травке примостился Глеб.

– Что так долго?

– Извиняй, дружище, надо было одно дельце провернуть. – Руслан раскрыл тетрадь. – Кто у нас сегодня играет?.. «Ювентус» – «Барселона».

Друзья разыгрывали еврокубки, чемпионаты мира и Европы. Выбрали команды, определили составы, предусмотрели трансферы. Каждому клубу назначили бюджет виртуальных долларов. Малышев задорого скупил лучших футболистов, сбыв товарищу ненужных по дешевке. Прижимистый Забаровский скрупулезно считал деньги, даже игрушечные, испытывая удовольствие от обладания надуманным богатством.

Ребята прошлись вдоль бровки к стоящим поперек поля воротам без сетки, поменьше основных. Рядом на газоне расселись три дамы бальзаковского возраста. На выцветшем пледе разместилась эмалированная посуда с салатиками, хлебная нарезка, завалившиеся на бок одноразовые стаканчики, бутылка красного вина. Вокруг играли в догонялки два мальчика и девочка дошкольного возраста. Соседство – безрадостное, но пришлось смириться – аналогичные ворота на другой стороне оккупировали мужики, разминающиеся к вечернему междусобойчику.

– Первый полуфинальный матч Кубка Чемпионов. – Руслан сверился с тетрадью. – Играем в Турине. Становись.

Глеб послушно занял место в воротах, натянув испачканные с ранней весны строительные перчатки.

– Ой, мальчики, а вы в футбол собрались играть? – На готовящееся обратила внимание мамаша пожирнее. Пухлые щечки надулись улыбкой, карие глазенки расширились до бровей, черная смоль «каре» поднялась дыбком. Бочка живота под летним пиджачком втянулась насколько возможно.

– Глянь, какие серьезные. Даже не смотрят в нашу степь, сразу видно – делом заняты, – поддержала подруга с кожей, рано состарившейся от частых мужских ласк. Женщина, упакованная в серую кофточку и потертую кожу юбки, сочетала худобу с большеразмерной грудью. Она усмехалась желтозубым ртом, пинг-понговые глазки нагло щурились. Орлиный нос набекренился к плечу, игриво подернувшемуся до подбородка. Брюнетистая коса скользнула по четвертому размеру груди, обнажив эльфийское ушко с серебряной сережкой. На левом безымянном сверкало обручальное кольцо. Развод стройнит женщин.

– Делом они еще не занимались. – Обернулась фривольно возлежащая матрона с высоко задранной юбкой. На подтянутом лице с прогалинами серо-зеленых глаз, сардельным носом и бантиками губ царила уверенность и показное равнодушие женщины, видавшей виды.

Опытному глазу девственность видна сразу. Подруги залились скабрезным смехом, точно угадав несовершеннолетие футболистов.

– Посмотрите, какие крепкие ножки, наверно, выше тоже крепкое. – Разведенка мечтательно закатила глазки, вызвав новый приступ хохота.

Ребята поджали губы. Женщины явно заигрывали, но опыт общения с дамами постарше отсутствовал.

– Бьет Роберто Баджо. – Забаровский ушел на угол воображаемой штрафной, подальше от пикника.

Суть игры проста: пробивалось пять ударов по полукругу. Голы шли в зачет команде Руслана. Менялись, и Глеб забитыми мячами окончательно формировал счет в таблоидной тетради.

– Роберто, Роберто, – перешушукивались подружки. Парни явились бесплатным представлением и объектом насмешек. Дамы забыли о детях, умчавшихся за перила вдользаборной аллеи.

Присутствие веселушек раздражало Забаровского. Он со злости пробил левой – специально тренировал, не желая прослыть «одноногим». Кожаный шар звонко врезался в дальнюю крестовину и срикошетил в ворота. Глеб не шелохнулся.

– Отличный удар, – сдержанно восхитился Малышев.

– У итальянца других не бывает. – Руслан подмигнул товарищу, скрывая удивление.

Роберто Баджо – единственный футболист «Ювентуса», оставленный себе, несмотря на постоянные уговоры продать. Бьющий передвинул мяч ближе к центру.

– Жулио Сезар.

Забаровский считал: штрафные и пенальти должны бить исключительно нападающие и атакующие хавы, привыкшие забивать голы. Современные защитники умеют лишь выносить мяч куда подальше. Реальный Жулио Сезар поставил крест на надеждах бразильцев вновь стать чемпионами мира, пробив в штангу на мундиале восемьдесят шестого года в послематчевых пенальти с французами. Но Руслан ценил этого защитника, всегда ставил в состав, как и Андреса Эскобара.

– Чем тебе так нравится колумбиец? – недоумевал Глеб.

– Цепкий защитник, уверенная игра, достойное поведение.

– А фамилия… наркокартельная.

– Ну и что? Может, в Колумбии Эскобар, все равно, что у нас Иванов.

«Жулио Сезар» пробил с правой, кроссовок зацепил газон, вырвав клок дерна. Мяч лягушкой запрыгал по траве.

– Ну, что ж ты так слабо, Роберто? – посочувствовала толстушка.

– Отстаньте! – выплеснул досаду Забаровский.

– О-о, какой агрессивный, ураган просто! Интересно, во всем ли? – Разведенка прикрыла смеющийся рот.

– Хочешь проверить?!

– Хочу! – Большая грудь с готовностью подалась вперед.

«Ювентусец» взял мяч и установил по центру. Связываться с бабами – себя не уважать. Жаль, на «пушку» не повелись, уже б отвязались.

– Клаудио Каниджа! – провозгласил Забаровский аргентинца, недавно перешедшего за символическую плату из руслановой «Ромы» в русланов «Ювентус».

– Теперь Клаудио. А Роберто куда делся? – Все смешило подруг, ко всему цеплялись.

Плотный удар. Траектория в девятку. Вратарь «Барселоны» в отчаянном прыжке перевел за ворота.

– Молодец, розовощекий! – Толстушка переключилась на Малышева, обидевшись на «отстаньте».

– Ничего, ничего, сейчас мой Роберто забьет! – подбодрила разведенка.

Женщины негласно определились с предпочтениями, лишь матрона взирала на происходящее с высоты безучастности.

Глеб сбегал за мячом и вернул приятелю. Руслан слегка сместился к кумушкам, испытывая нервозность от вынужденного соседства.

– Анди Меллер!

Немец слыл мастером штрафных. «Субисаррета» пропустил.

– Два-ноль, – констатировал «ювентусец», неохотно приближаясь к «болельщицам» для пробития последнего удара.

Веселушки поутихли, перешептывались с короткими смешками, обсуждали юниорский вид сзади. Оценивающие взгляды иглами нервозности вонзались в спину. Юношеская наглость сменилась мальчишеской робостью.

– Бебето, – буркнул Руслан.

– Бебета! – в один голос вскрикнули дамы и покатились со смеху. Колокольчиком звенела толстенькая, с хрипотцой большегрудая.

Забаровский сжал зубы, быстро пробил прямо в руки голкиперу, и бегом к воротам – меняться. Липкие перчатки с трудом слезали с ладоней Малышева. Руслан, помогая, буквально сдирал потные тряпицы. Глеб сохранял внешнее спокойствие, просто плыл по течению, подчиняясь обстоятельствам. Перчатки поддались агрессивному напору, затрещали, натягиваясь до запястья вратаря «Старой Сеньоры».

– Совсем нас не хотят замечать, – сокрушенно вздохнула толстушка. – Давайте выпьем, что ли?

Белые стаканчики подставились под струйки красной жидкости. У противоположных ворот грянул громоподобный хохот, собравший взгляды присутствующих. Чиркая асфальт, мимо промчалась легкоатлетка, намотав очередной круг. Глеб добрел до точки «Баджо». Удар получился слабым, мяч стал легкой добычей «Перуцци», второй и третий аналогично.

– Кто у меня там бьет? – Малышев сместился на левый фланг.

– Ромарио, – процедил Забаровский, отошедший от стычки с отдыхающими, но ожидая новой порции нахальной «заботы».

Глеб пробил пыром. Руслан отбил кулаками. Мяч взмыл вверх. Друзья с ужасом следили за падающим снарядом. Шар плюхнулся на плед, роняя обелиск вина, переворачивая тарелки с остатками закуски. Малышев отшатнулся в сторону, будто ожидая смачного хука от крепких дам. Забаровский сжал зубы, вытаращил глаза. Беда – разворошили успокоившийся «улей». Женщины заохали, восстанавливая порядок. Матрона схватила мяч, гневно развернулась в сторону горе-футболистов, готовя «гром и молнии» на головы ребят. Но, увидев испуганные лица, смягчилась – на чуть приоткрытых губках заиграло высокомерие.

– Ну, кто смелый? Иди, забери.

Руслан мотнул головой Глебу. Тот лишь глупо улыбался, стоя, точно истукан. Подавив тяжелый вздох, Забаровский побрел к дамам, словно на Голгофу.

– О, мой Бебета идет! – Разведенка выхватила мяч из рук подруги.

Кругляш пикантно поместился между грудей, широкий рот растянулся до ушей, глазки жеманно потупились. «Перуцци» остановился в шаге.

– Ну, отдавай мяч.

– А ты забери. – Обладательница «трофея» приглашающе качнула грудью.

– Что, детство в попе заиграло? Давай! – Руслан протянул руки, но соблазнительница спрятала снаряд за спину.

– Как давать? – Разведенка игралась с неопытностью.

Вспышка ярости затуманила мозг, Забаровский ринулся на кокетку, будто бычок на строптивую корову. Согнувшись, он оказался на одном уровне с противницей. Мальчишеские руки грубо сжимали объятья, пытаясь выхватить мяч. Прикосновения податливых грудей не волновали.

– Давай, Забор, трахни ее! Будь мужиком! – По беговой дорожке шли пацаны постарше, направляясь в дальний конец для вечернего распития.

Самое обидное – к компании примазался одноклассник Степа Скрипкин, с «петухами» ершистых волос, щучьими глазами из-под тучных бровей, обветренным лицом. Несмотря на субтильность, Скрипкин отличался редкой задиристостью, снискал славу сильнейшего в школе и доступ в компанию старших.

Разведенка вскрикнула, заваливаясь наземь. Шар выскользнул и укатился к бровке. Забаровский хотел рвануть вслед, но придержали мягкие ручки.

– Куда же вы, мужчина? Мы же только начали…

– Отвяжись! – рявкнул Руслан, вырываясь.

Мяч стал добычей Сереги Медведева, ПТУшника с прыщавой физиономией. С криками «опа-опа» он косолапо задриблинговал в лакированных туфлях. Андрюха Сувалкин, игравший за сборную школы, но променявший футбол на сигареты, мгновенно обокрал собутыльника. Оба с удовольствием забегали в «А ну-ка, отбери!»

– Э-э, Руслик, – просвистел заводила компании Вовка Поздняков, ученик токаря с ножевым шрамом на щеке, – баба сама просится, а ты бежать.

С гоготом зрелых мужиков старшеки проследовали дальше. Медведев, отчаявшийся отобрать мяч у мастеровитого приятеля, присоединился к компашке.

– Малыш, лови на головку! – Сувалкин пнул в сторону Глеба, но цивильная обувь не смогла поднять мяч в воздух. Кожаный шар прикатился в ноги «Ромарио».

– Трус потому что! – Вернулась в положение «сидя» разведенка, отвечая на заданную укоризну. – Бабу никогда не лапал.

Кровь прилила к голове, Забаровский резко обернулся и зло прорычал:

– Пошли в кусты!

Большегрудая живо огляделась в поисках детей, шепнула подругам: «приглядите за моим», быстро поднялась. Отряхнувшись, цепко сжала запястье юноши, поволокла к аллее.

– Зачем же в кусты? Пойдем в кроватку.

Гнев улетучился, ярость сменилась растерянностью, но отступать поздно. Старшеки попеременно оборачивались, следя за развитием. Эмоции стоят дорого. Женщина крепко сжимала руку юнца, таща, точно теленка на привязи. Странная парочка пересекла беговую дорожку, тормознула у желтых перил по пояс, отделяющих аллею от поля. Забаровский, на миг освобожденный от «оков», с легкостью перемахнул через преграду. Дама присела на шершавую перекладину, стараясь перекинуть ногу.

Руслан молниеносно оценил ситуацию. Хороший момент для побега. Пусть считают трусом. Скрипкин будет насмехаться и черт с ним! Глеб не осудит – сам еще мальчик.

– Ну, что же ты, Бебета? Не видишь? Даме нужна помощь, – призвала к джентльменству разведенка.

Забаровский неохотно подал руку. Женщина с грациозностью буренки перевалилась через перила, якобы случайно прижалась к груди спутника, обдала перегарцем. Она снова схватила «добычу», потащила к забору, прекрасно ориентируясь в местных прорехах.

Глеб улыбался, словно болванчик, – происходящее развивалось слишком стремительно для малышевской нерешительности.

– А ты, розовощекий, пойдешь в кусты? – Толстушка подмигнула.

– Нее, я с мячиком… – Юноша подхватил кожаный шар и бегом к подкопу, едва не сбив легкоатлетку.

Руслан просочился сквозь раздвинутые прутья забора, помог спутнице. Разведенка проделала перильный фокус – прижалась к груди. Прелюдия давно началась, а неискушенный пацан шарил взглядом по сторонам, ища шанс для достойного бегства. Большегрудая опять схватила старшеклассника за руку и, будто ребенка, перевела через дорогу. Солидный прохожий осуждающе посмотрел на мезальянсную парочку. Глеб наблюдал сочувственно и растерянно.

Забаровский озирался, боясь попасться на глаза знакомым. Куда она меня тащит? Неужели она живет в моем доме? Не может быть, я ее раньше не видел… Прошли пристрой, завернули за угол… Может, она меня тащит в магазин? Хороший предлог ретироваться, я – непьющий! Ан нет, свернули во двор… Второй подъезд… Значит, живет в этой серой пятиэтажке. Может меня увидеть в школу или со школы. Если, конечно, окна выходят на стадион… Второй этаж.

Обшарпанная, некогда зеленая дверь, скрипнув, впустила в квартиру. Маленькая прихожая через пару шагов перешла в единственную комнату. Дама встала напротив окна, Руслан застыл посреди комнаты. Справа от юноши разместился потертый диван, слева – вишневый гарнитур в царапинах. Кошачий запах резал нос, отлинявшая шерсть белыми хлопьями укрыла бордовый палас.

Хозяйка сбросила кофточку, обнажив посеревший от долгого ношения лифчик, в ожидании скрестила руки под грудью. Забаровский прикинулся статуей.

– Ты что, в первый раз? – На левой руке сверкнуло кольцо.

– Нет, а что?

– Как зовут-то тебя, Бебета?

– Руслан, а тебя?

– Оля.

Она заложила руки за спину. Щелкнула застежка. Бретельки сползли с худых плеч. Лифчик упал на пол.

– Иди сюда.

Глава III
Скромный супергерой

Она любила порывисто. Скакала наездницей, объезжая жеребца, заводясь от собственных стонов. Быстро потела, изливалась водопадом, обдавала жаром. Руслан лежал на раздвинутом диване, подавляя движения, принюхиваясь к запаху плоти.

Нагулявшаяся кошка запрыгнула на ложе, устроилась рядом, прильнув шерстью к локтю юноши. Забаровский пристально глядел в животные глазки. Ольга вскрикнула, дернулась пару раз животом, вбирая финал.

– Ох, Мурка, какой у нас сегодня мальчик… – Как после бани, выдохнула хозяйка, погладила кошку и убежала в ванну.

Юноша натянул одежду. Шум воды стих, разведенка выскочила из ванны, свернула в кухню однокомнатной квартиры. Новорожденный мужчина вышел в прихожую. Ольга курила у форточки. Голая, раскрасневшаяся, запыхавшаяся. На столе лежала пачка сигарет и зажигалка.

– Куришь? – Она обернулась.

– Нет, – отрезал Руслан, на дух непереносящий куряк.

Наутро Забаровский завтракал бутербродами, прихлебывая чаем.

– Говори, к кому вчера ходил? – Нахмуренная баба Нюра часто вытирала сморщенные ладошки о передник.

– Да говорю же, играли с Глебом в футбол, потом – домой.

Старушка начала допросы со вчерашнего вечера, на время отставала жестко пресекаемая внуком, но приступала вновь.

– Глаза твовы бесстыжие! С кем шлялся? Я все видала!

– Да где тебе видать-то? Ты и читаешь в очках. – Забаровский проглотил вставший поперек горла кусок, громко отхлебнул из большой кружки.

– Это вблизях я плохо вижу, а вдаля – хорошо! Мне с окна все видать! Говори, к кому ходил в серый дом? Все матери отпишу!

– Ты обозналась.

– Я т-те дам – обозналась! С кем под руку шел? Я все узнаю!

– Так! – Старшеклассник поднялся. – Заколебала! Тебе надо – ты и узнавай! А мне в школу пора. Вот охота с утра настроение портить?! Блин, как пристанет…

Руслан вышел в прихожую, слизывая остатки пищи с зубов.

– Еще и огрызается, измоден! – Бабуля высунулась из кухни, грозно размахивая большим пальцем. – Глаза твовы бесстыжие! Все матери отпишу!

Внук подхватил пакет с учебниками и выскочил из квартиры. На распогоживающейся улице затянулся весенней прохладой, выдохнул накопившийся негатив – полегчало. Сбежал от ярых расспросов, но душу скребла вчерашняя Мурка, – запалила глазастая старуха. За безнаказанность предстояло побороться. Сейчас бы рвануть во всю прыть, выветрить ненужные угрызения никчемной совести. В чем я провинился? Давно пора стать мужиком. Вчера стал. Чего стыдиться?

– Привет! – Глеб помахал рукой.

– Привет. – Забаровский встал на школьную тропу. – Ты меня караулишь, что ли?

Новорожденный мужик усмехнулся. «Караулишь»! Как бабка заговорил. С кем поведешься.

– Вот еще! Просто случайно встретились, – фыркнул «домашней заготовкой» озябший от долгого ожидания Малышев. – Ну, как все прошло?

– Нормально. Первый раз, что ли? – Имидж – ничто, но приходилось поддерживать. На словах Руслан давно стал мужчиной, хотя друг понимал – хорохорится.

– Еще пойдешь?

– Нет.

– Не понравилось?

– Понравилось, но… я ж с Ленкой встречаюсь.

Забаровский скользнул взглядом по второэтажным окнам, съежился, пошел бочком к серому дому. Ольгины окна выходят во двор – хорошо, а то стояла бы сейчас у занавески… караулила. Мелкую интрижку наивность раздувает до грандиозности.

– Кстати, вчера так и не доиграли. – Глеб хитро прищурился.

– Да ладно тебе, остался один удар. С острого угла не забьешь. Так что два-ноль, «Ювентус» выиграл.

– Ничего подобного, а вдруг?

– Вдруг бывает пук.

– А вот возьму и забью! Два-один, гол на чужом поле, а еще играть на «Ноу Камп». Сегодня и проверим.

– Что-то сегодня не хочется… – Руслан опасался прихода любовницы на стадион. – К экзаменам нужно готовиться.

– Отлично! Что у нас по регламенту положено? Техническое поражение – ноль-три.

– Ладно, ладно, чего завелся? – Товарищ редко сталкивался с малышевским сопротивлением. Забаровский шоркнул подошвами об решетку перед школьным порогом.– Посмотрим. Какой первый урок?

– Лит-ра.

– А-а, Зоя опять конспекты потребует. Накропал?

– Да, а ты?

– Не стал.

– Опять влетит. Возьми мой – перепиши.

– Если бы и хотел, уже не успею.

Войдя в кабинет, Забаровский поймал хитрый взгляд Скрипкина с «камчатки». Неужели растрепал? Под сирену звонка вошла Зоя Федоровна, опять увязла по самые очки в мыслишки, правки, почеркушки. Школьников засасывала пострассветная дрема, пошептывания на ушки, томительное ожидание. Словно звонок, прозвучало: «Сдаем конспекты». С задних парт, хлопая по плечам впередисидящих, потянулась вереница макулатуры. Руслан насобирал кучу тетрадей, придержав поток, передал последним. Надеялся затеряться, отсрочить объяснения.

Литераторша разгадала маневр. Она долго и нудно складывала стопку, просматривая фамилии, вкрадчиво поинтересовалась:

– Забаровский, а где твой конспект?

Пришлось сдаваться.

– Не готов.

В девичьем «ареале» Варивады послышалось змеиное шипение, в углу Скрипкина – гнусавый смех.

– Почему? Опять «не переписчик глупостей»?

– Честно, хотел переписать, но… начал читать и решил действовать по пушкинскому завету: «Хвалу и клевету приемли равнодушно, и не оспаривай глупца». Не понимаю, почему Брюсов не поступил также?

По движению авторучки класс понял – вывела очередного «лебедя».

– А ведь ты идешь на медаль, – вздохнула учительница, – не золотую, конечно, но серебряную мог бы получить.

Забота от равнодушной литераторши шокировала, но старшеклассник уже начал обижаться, «двойка» воспринималась, как факт подавления личности. По меркам учителей – он еще ребенок, но все равно. Мужчина! Со вчерашнего дня.

– Я – не собиратель железок, – выдавил юноша.

– Как знаешь, я сообщу вашей классной.

Воцарившуюся тишину прервал грустноватый звонок. Руслан пулей вылетел за дверь, промчался до конца коридора, взлетел к чердаку. Легкие вздымались, будто после марафона, рот изрыгал чугунные проклятья, густая краска заливала щеки. Хотелось мчаться до Новостройки, Полпинки, потеряться, исчезнуть. Спрятаться от мира, но избежать подобных экзекуций. Отдышавшись и чуть успокоившись, Забаровский достал дневник, расписание предначертало физику. Круговорот стрелок наручных часов приближал урок и злорадные рожи одноклассников. «Не собиратель железок» появился в классе аккурат к началу.

Пройдя мимо коричневых шкафов с приборами, колбами, электрофорными машинами, Руслан подсел к Малышеву. В глаза смотрели уважаемые ученые с портретов над доской. Спину сверлили дворняжьи взгляды Варивадовской стайки, могущих только облаять, по-бараньи таращились остальные. Слышались шакальи хихиканья Скрипкинских дружков.

– Куда пропал? – заботливо поинтересовался друг. – Тебя уже классная искала.

– Найдет еще – биология впереди.

Из-под массивной стойки в длину доски показался русый пробор, физико-математический лоб, кроличьи глаза за толстыми очками. Оттопыренные уши, шнобель, веревочный рот на худом лице, гусиная шея, черный пиджак с галстуком и белой рубашкой. Геннадий Михайлович, любивший пошутить, начал урок энергично:

– С прискорбием констатирую – сдавать физику и астрономию решились только Забаровский и Малышев, хотя и Варивада могла бы отличиться и даже… Степа Скрипкин.

– А что сразу Скрипкин? – На задней парте встрепенулась прикорнувшая физиономия.

– Ничего, ничего, уважаемый… спи!

Класс грянул смехом, вздрогнули стекла. Увесистый кулак двоечника пригрозил особо заржавшимся, сосед удостоился подзатыльника.

– А я решила сдавать биологию и химию, – жеманничала Галина.

– Разумеется. – Физик усмехнулся. – Оксана Владимировна, учительница биологии и классный руководитель, по совместительству, старосте автоматом поставит «отлично».

Учащиеся отозвались понимающим смешком – только Геннадий Михайлович мог так тонко уколоть и вывести на чистую воду.

– Ну да ладно. Продолжаем повторение темы «Световые волны». Все помнят формулу, связывающую скорость, длину волны и частоту?

Обведя взглядом поугрюмившие лица, учитель быстренько нацарапал на доске.

– Зависимость скорости от длины волны называется… – Физик щелкнул пальцами, стряхивая остатки мела, ожидая дополнения.

В ответ – красноречивое молчание.

– Уважаемые! Пора просыпаться, как-никак второй урок. Больше лит-ру на первое не поставим, Зоя Федоровна – неважнецкий будильник.

Юмор – отличное лекарство, а побочные эффекты возможны лишь у врачевателя. Забаровский потихоньку забывал об унижении.

– Руслан, может, ты скажешь, как называется зависимость скорости от длины волны?

– Дисперсия.

– Конечно! А теперь, «внимание, вопрос», как говорят, в «Клубе веселых и находчивых знатоков»: при переходе света из одной среды в другую, что изменяется? Длина волны или частота?

Взгляды разошлись по углам, избегая встречи с глазами учителя.

– Галина, – пригласил Геннадий Михайлович.

– Я точно не знаю. – Варивада пожала плечами.

– Не стесняйся. Мы сейчас проводим исследование, может быть, даже социологическое. Приму любой вариант, оценки не ставлю.

– Наверное, частота…

– Объяснишь почему?

– Просто не понимаю, как может меняться длина волны?

– Веский аргумент. А что думает, соседка по парте?

– Частота, – поддержала та.

– А что думает Степан Скрипкин?

– А что сразу Скрипкин?! – Возмущению пределы находятся редко, особенно при прерывании сонного течения мысли.

– Проводим исследование, каждое мнение ценно.

– Частота, – дождался подсказки двоечник, чудом уцелевший после девятого класса.

– Малышев?

Глеб согласился с мнением большинства. Когда авторитеты вторят друг другу, бесконечно трудно пойти в разрез.

– Хорошо. Забаровский?

– Не знаю.

– Это Галина может позволить себе пококетничать… на правах девушки.

– Я, правда, не знаю.

– А мы сейчас играем в «угадайку», просто высказываемся, говорим, что думаем. Ну?

– Думаю… длина волны.

Классный шок через секунду сменился презрением. За Русланом и раньше замечалась спесь, заплыв против течения, но в канун выпускных малый явно решил перевыполнить норму.

– Пойти против большинства – героический поступок, – почти торжественно провозгласил Геннадий Михайлович, – даже если это заблуждение. Обоснуй свою позицию.

– Толком объяснить не могу, но… по-моему, все меняется при переходе из одной среды в другую. Может и не прав, к экзаменам подучу.

– Пойти против большинства – героический поступок, даже если это заблуждение. А уж, если истина, вдвойне! Так поступали Коперник, Галилей, Джордано Бруно… Не так много людей, но, слава Богу, они были! И, слава Богу, они есть! – Очки озарились блеском подвижных глаз. – Дамы и господа! Леди и джентльмены! Уважаемые! Сегодня в этот ряд встал и наш скромный супергерой – Руслан Забаровский! Он абсолютно прав – при переходе света из одной среды в другую меняется именно длина волны.

«Не переписчик глупостей» почувствовал себя триумфатором, главное – в глазах любимого учителя.

– Жаль, Глеб не догадался. – Физическая улыбка мягко вздохнула. – Но, уверен, к экзамену выучит, и все будет на «пять».

– Ему б лучше астрологию сдавать вместо астрономии – высший бал гарантирован, – подтрунил Забаровский над увлечением друга, заслужив легкий тычок локтем.

– Увлекаешься гороскопами?

– Так, балуюсь…

– Окольные пути в науке частенько самые короткие. – С пафосного тона сойти неимоверно трудно, особенно ментору. – Но я очень надеюсь, что лженаука астрология наставит нашего коллегу на путь истинный – астрономию. В любом случае, для предсказания будущего без звездного знания не обойтись.

Физик обвел взглядом зачарованный класс, протянул «та-ак», поворачиваясь к доске.

– С этим разобрались, слава Богу, переходим…

– Опять «слава Богу». – Варивада хихикнула, остановив мел, собиравшийся написать новую формулу. – Не часто ли вы упоминаете Бога? Неужто верите?

– Конечно.

– Странно такое слышать от учителя физики.

– А что тут странного? Даже Эйнштейн верил в Бога. – Мел указал на портрет ученого. – В «Бога Спинозы, являющего себя в гармонии всего сущего». Слова Альберта нашего Эйнштейна. Кстати, как звучит самая знаменитая фраза гениального немца насчет Творца?

– Бог не играет в «кости», – триумфаторствовал Руслан.

– Верно, а что на это ответил не менее верующий Нильс Бор?

Глаза учеников вновь заскользили по сторонам. Геннадий Михайлович отправил мел на панель.

– Вопрос премиальный: ответившему – «пятерка» в четверти, независимо от предыдущих прегрешений перед наукой.

Одиннадцатиклассники продолжили скользить.

– Кстати, всем вам предстоит поступать в вузы, знаете, как там сдают экзамены?

Институт для школьника, точно астрология для масс, таинственно и непостижимо. Физик умел возбудить внимание.

– Приходит преподаватель и говорит: «Кому «тройки» давайте зачетки и свободны». Троечники удаляются, остаются претенденты на большее. «Кому «четверки» задаются вопросы попроще. В какой руке носил шляпу Бойль-Мариотт, в правой или левой?

Забаровский спрятал улыбку в ладони.

– Не помните? – продолжал учитель. – Известный исторический факт. И смотрят на реакцию. Понимает ли студент, что речь идет о разных людях, объединенных одним законом. Или говорят: «Гей жил в Париже, а Люссак в Амьене, не так ли?» И опять смотрят на реакцию. Знает ли студент, что Гей-Люсак – одно лицо? На «пятерки» уже все по-серьезному, согласно купленным билетам.

– А если заявил «четверку» или «пятерку» и не ответил? – заинтересовалась Галина.

– Пересдача.

– А на «тройку» согласиться уже нельзя?

– Поезд уже ушел. Это как тяжелоатлет, заявил вес – бери. Не взял, повышать можно, понижать нет.

– Значит, надо сразу соглашаться на «трояк» и можно не учить, – определился со стратегией Скрипкин.

– Лучше все-таки учить, – возразил Геннадий Михайлович, – профессор на доцента не приходится.

– Такие проблемы, – расстроился Степан, – может, вообще, лучше не поступать.

– Поступать нужно обязательно, особенно тебе. Давно уже пора встать на путь интеллекта и общей эрудированности организма.

Вырвавшиеся смешки быстро заглохли, сосед хулигана вновь ощутил подзатыльник.

– А ответ на премиальный вопрос следующий – Бор воскликнул: «Альберт, перестань указывать Богу, что ему делать».

Заслужив порцию искренних улыбок, учитель подытожил:

– Вот такие мы физики – юмористы. И с религией у нас далеко не однозначные отношения. Например, один из зачинателей квантовой механики Поль Дирак не верил ни в Бога, ни в черта. И даже подсказал классикам марксизма-ленинизма сакраментальное: «религия – опиум для народа». С чем в корне не согласился тот же Бор. Ну да ладно, начнете жить – поймете.

– А разве сейчас мы не живем? – Староста обиженно поджала губки.

– Жить вам еще предстоит, и совсем не факт, что ваша жизнь начнется сразу после окончания школы. У многих этот переходный период затягивается на много лет, а некоторые так и не начинают жить по-настоящему.

Геннадий Михайлович посвятил урок рассуждениям, выспрашивал мнения, делился соображениями. Точку в физико-философских размышлениях поставил оглушительный звонок. Класс, словно по команде, встал в рост и двинулся на выход. Учитель самоустранился в угол.

– Забор! – окликнул Скрипкин шедшего бок о бок с Малышевым.

Кличка привязалась с первого класса, хотя одноклассники знали правильное написание фамилии. Руслан устал доказывать, плюнул, игнорировал окрики. Однажды Степан посмотрел фильм «Табор уходит в небо», две недели донимал:

– Зобар, зачем Раду убил? Иль она тебе не рада?

Потом свернул в привычную колею.

– Ну, погоди, куда разогнался?

Юноша повиновался, опасаясь начинающего рецидивиста. Мрачное предчувствие нахмурилось густыми бровями. В прошлом году он ради смеха пободался со Скрипкиным – получил лбом по носу, – искры из глаз, брызги крови.

Трое дружков грамотно окружили ребят. Один мог «проверить пресс», второй – подставить подножку, третий – ударить в спину. Подошедший главарь жестко прихватил одноклассника за шею.

– Как вчера повеселился?

– Тебе какое дело? – огрызнулся Забаровский.

– Чего быкуешь? В нос давно не получал?

Жертва качнула головой, изобразив слабую попытку высвободиться. Степа жестко придернул к себе. Сопротивление прекратилось.

– Расскажи, как Оля? Горячий бабец?

– Откуда ты ее знаешь?

– Да ее весь район знает! А, может, и весь город. Та еще шлюшка… – Гримаса вместо улыбки оскалилась желтыми клыками.

– Врешь! – Руслан вырвался.

– Ну, ты даешь! Не знал? Ха, да с ней полгорода переспало. Поздняков неоднократно. Медведь сейчас интересными болячками мучается – грешит на нее. У тебя с конца ничего не капает?

Степан протянул пальцы к паху одноклассника.

– Не может быть. – Подозреваемый поставил блок.

– Проверься, медалист! – Начинающий рецидивист толкнул в грудь.

Забаровский рухнул на бетонный пол через заднего дружка, вставшего на четвереньки. Детский прием, достойный второклассника. Шпана с лошадиным ржанием проследовала дальше.

Друг помог подняться, стряхнул пятна со спины товарища. Руслан поежился, стараясь заглушить жжение содранной кожи. Труднее заглушить стыд, выжигающий мечущуюся душу, – так ославиться! Не дай Бог, с последствиями. Падение через «козла» заботило мало.

Две математики пролетели в прострации и мнительном прислушивании к организму. «Болезнь» с черепашьей скоростью расползалась по телу, захватывая клетку за клеткой. Спустилась вниз – отказали ноги. Поднялась наверх. Засвербило в животе, закололо в груди, защипало в шее. Руслан ждал скорого конца и открытого позора. На переменах бегал в уборную: с кожей – порядок, но симптомы на лицо.

Больной, упершись кистями в светлую столешницу, пронес ноги под парту кабинета истории. «Что будет с бабушкой и мамой, когда узнают?» Взгляд задержался на доске с металлической каймой, тонюсенькой подставкой для мела, бликовавшей от люминесцента. «С ума сойдут». Двуглавый герб нависал над стендом «классного уголка», заклеенного листовками, поздравлениями, грамотами. «А скрыть невозможно – надо ходить по врачам, лечиться». Между гербом и картинкой российского триколора, будто ноздри торчала решетка вентиляции. «Может, придется лечь в больницу». Прозрачная тюль свисала с гардины. Учительский стол, по традиции, у окна.

Историк начал урок с воззвания:

– Вы все готовитесь к выпускным экзаменам. Мой предмет, к сожалению, никто не выбрал, – покосился на Глеба, – но ничего. Мне все равно хочется сделать вам подарок, скорее приз. Я на днях раздобыл интересный экземплярчик «Астрологии» под редакцией Розенберга.

Учитель потряс в воздухе фолиантом.

– В этой книге собрано все самое интересное. Начиная от Саргона из Эгеди, жившего почти за четыре тысячи лет до Христа, Ефилимона – основателя современной астрологии, древнегреческого философа Анаксагора, посвятившего жизнь изучению звездного неба. Также здесь выдержки из работ Птолемея, трактаты Вергилия и Цицерона, заметки Бэкона, Кеплера и Ньютона, вплоть до сегодняшних ученых…

У Малышева загорелись глаза. Душу продам, только отдайте.

– Хотя колдуны, астрологи, маги ныне померкли, но книжка увлекательная. Много загадок человечества до сих пор не разгадано, а некоторые не удастся разгадать без специальных знаний. Возможно, данная книга поможет.

Илья Иванович задумался, вспомнив, продолжил:

– Хотя настоящий прорицатель редко прибегает к дополнительным знаниям, магическим посохам, амулетам. Взять хотя бы Нострадамуса или Мессинга. Дар Божий!

– Нострадамус и Мессинг в подметки не годятся Адемару, – затравленной собакой прорычал Глеб. Зачем нести чушь? Он прекрасно знает о величайшем предсказателе. Из тихого омута иногда выскакивали черти.

– Не все думают так, как ты. Конечно, существует легенда, что епископ Ле Пюи, он же Адемар Монтейский, разгадал главную тайну человечества, но об этом точно неизвестно.

– Это известно любому пятикласснику! – Застенчивый парень сорвался, словно с цепи. – Перечисленные вами личности опирались только на ясновидение. Катрены Нострадамуса так запутаны, что можно трактовать, как угодно. Так все и поступают, получается каждый раз то, что хочет интерпретатор. А Мессинг ошибался! Безошибочность Мессинга – миф! А вот Адемар – никогда! А почему? Потому что опираться только на свой дар, интуицию, это как, например, использовать только зрение. А человеку даны еще слух, обоняние, осязание, вкус. Даже включение простой логики вместе с интуицией даст больший эффект, чем одна интуиция. Хотя экстрасенсы будут утверждать: логика мешает интуиции. Ерунда! Адемар – молодец! И ясновидение, и медитация, и наука. Он не отказывался от слуха, имея зрение.

– Ладно. – Историк отмахнулся. – Мы отвлеклись от темы. Объявляю условия конкурса с призом в увесистую книгу.

Класс затаился скорее из любопытства, нежели из желания завоевать трофей. Глеб взволнованно давил кулаками рот.

– Для победы необходимо прочесть стихи, спеть песню, станцевать… Продемонстрировавший лучший номер получит книгу. Желающие есть?

Малышев подозрительно огляделся. Никому, кроме меня, эта книга не нужна. Никто не выйдет. Руслан мог бы, теоретически. Он отлично декламирует, но на уме только авиация и футбол. Выйду, прочту какой-нибудь стих. Недавно по лит-ре проходили Есенина, заставляли учить… Вроде помню. Убедившись в отсутствии конкуренции, Глеб поднял руку.

– Пожалуйста, Малышев.

Юноша судорожно вышел к доске, порывисто развернулся. Под оценочными взорами одноклассников запал выдохся. «Отговорила роща золотая» прозвучала тихо, сбивчиво, с предательским присвистом.

– Садись. – Илья Иванович пробежался глазами по рядам. – Кто еще?.. Неужто больше нет талантов? Не стесняйтесь! Все – свои.

Эйфория охватила круглолицего латыша со сладкой фамилией Ягодкин. Девки к Денису липли, как мухи к меду, внимание узурпировали две развязные кумушки. Эта троица существовала в междусобойчике, воркуя на переменах, будоража и стесняясь собственной чувственности. Позволь – втроем сядут за одну парту, прильнут друг к дружке, точно шведская семья.

Ягодкин решил блеснуть перед подругами. Вышел, запел Титомира «Делай, как я». Натужный рэп, сопровождаемый клешнями рук перед собой. Класс кисло взирал, лишь кумушки умилялись. Поймав презрительный взгляд старосты, Денис вытянулся в струнку и запел:

– «Наверх вы, товарищи, все по местам…»

В патриотизм человека, секундами ранее мычавшего рэп, верилось с трудом. Ягодкин сдался, вернулся на место, попав в восторженные шепотки подружек.

– Есть еще желающие? Нет. Думаю, приз должен достаться… Денису! – Илья Иванович мелко мстил любимцу. – Все-таки две песни спел, количеством взял, так сказать.

Малышев стал белее мела, окаменел, словно обернулся на Содом и Гоморру. Сердце бешено колотилось, предрекая инфаркт.

– Подождите! – Руслан вскинул руку.

Глава IV
Маяковский

Момент требовал решительности.

– Маяковский. Коронка, – скорее для собственного успокоения шепнул приятелю Забаровский.

Руслан величественно прошествовал к «лобному месту», справляясь с волнением. Размашисто развернулся, приготовив руки для жестикуляций, застыл в МХАТовской паузе. Девчонки еле сдерживались: улыбки потянулись до ушей, ротики попискивали. Варивада оценочно щурилась, сдерживая ухмылку. Скрипкин толкнул соседа: «Щаз выдаст!» Глеб затаил дыхание – вся надежда на друга, с Ягодкиным договориться трудно, заломит цену. Малышев перебирал пальцы, нажимая на ногти, словно играя гамму.

– «Я сразу смазал карту будня»! – Декламатор с надрывом в голосе рубанул от плеча, будто саблей.

Зрачки одноклассников расширились.

– «Плеснувши краску из стакана»! – Воображаемая тара плеснула от бедра.

На «Я показал на блюде студня косые скулы океана» класс бился в истерике. Историк подрагивал телом, от смеха выступили слезы.

– «На чешуе жестяной рыбы прочел я зовы новых губ», – отрывисто, по слогам, отчеканил декламатор и застыл, склонив голову в наигранной задумчивости.

Минуту класс стонал. Потом начал стихать басовитый гогот скрипкинской компании. Илья Иванович и девчонки утирали сырость с глаз. Чтец сочувствующим взглядом прошелся по рядам.

– «А-а… вы ноктюрн сыграть могли бы… на флейте водосточных труб?» – Большой палец указал за спину, точно на трубы. – Это Маяковский, господа!

Короткий кивок вместо поклона. Мягкие хлопки учителя потонули в восторженных аплодисментах. Взрослая сдержанность в выражении чувств придет позже. Верный друг сиял в предвкушении.

– Сомнений нет, – заключил историк, – победил Руслан Забаровский! – Передавая фолиант и пожимая руку, добавил: – Порадовал. Молодец! Не ожидал.

С самодовольной улыбочкой триумфатор вернулся на место, от души хлопнул книжкой по парте.

– Вот такие мы – скромные супергерои! – Руслан подхватил понравившуюся фразу.

– Продолжим урок. – Илья Иванович озвучил новую тему, принадлежа к когорте учителей, обучающих до последнего.

Волосатые руки Глеба потянулись к трофею.

– Куда? – Забаровский изобразил шлепок по пальцам. – Руки прочь… от Советской власти.

– Да ладно, ты ж для меня выиграл.

– Не обольщайся, мальчик. – Победитель глянул свысока.

– Неужели будешь читать?

– Обязательно.

Обескураженный выдох долго тянулся из уст приятеля, но вскоре он созрел до предложений:

– На что меняемся?

Руслан только этого и ждал. Для Забаровского Малышев – открытая книга, с редкими главами агрессивных вспышек, и то застенчивого дружка надо задеть за живое, как следует взбодрить. Триумфатор начал набивать цену:

– Зачем тебе это? И так, одни крестоносцы на уме.

– Да ладно, дай почитать.

– У тебя на это нет времени – еще Кубок Чемпионов доигрывать… Впрочем, могу поменяться.

– На что?

– Ну, что с тебя взять, кроме анализов? – Руслан сочувственно поглядывал на душевные муки приятеля. – Есть предложение…

– Говори уже. – Глеб начинал раздражаться от длинного позерства.

– Мы давеча не доиграли один матчик… Помнится, Ювентус лидировал…

– Хорошо, пусть так и остается. Два-ноль в твою пользу.

– Хочешь дешево отделаться. А матч в Барселоне?

– Ладно, пусть «Ювентус» выходит в финал, доволен?

– Вот так значит? Сдал любимую команду… без зазрения совести?

Опять потянулся выдох сожаления вместо ответа.

– Но, согласен. – Забаровский передал «Астрологию» соседу. – Вот так и играются договорные матчи.

Для Малышева окружающая обстановка перестала существовать, мир переместился на страницы мелкого шрифта, рисунков, карт. С новым триумфом «скромный супергерой» забыл про «болезнь», но с улегшимися треволнениям вспомнил. Потрогал грудь, подмышки, ниже постеснялся. Отступила? Так быстро? Или повезло?

По звонку, словно собаки Павлова, старшеклассники рванули на перемену. До свободы – всего пара уроков. Следующей маячила биология. Встреча с классной, разбор вызывающего поведения, всеобщее порицание. С бала на корабль. Триумфатора передернуло. Простоял до начала, давя подоконник пятой точкой. Одноклассники косились, хихикали, обошлись без поздравлений. Звездный статус мешает панибратству. Верный друг изменял с астрологией.

Оксана Владимировна мчалась по коридору в растрепанных чувствах, раскрасневшись под тяжестью собственной массы. На соломенной гриве поблескивали капельки пота, как и на гофрированной шее, вдавленной в плечи бывшей пловчихи. Под стрелками бровей горели серые угольки. Мясистый нос раздувался. Рот приоткрылся, распахнуть шире мешало воспитание. Бесформенная фиолетовая блузка и золотая цепочка навыпуск прикрывали грудь до пупа. Юбка до пят развевалась, будто пиратский флаг. Сделав знак старосте, биологичка увлекла Галину в комнату, совмещенную с кабинетом.

Десять минут назад прозвенел звонок, школьники расселись по партам, ждали. Взгляд Руслана блуждал по классу. Поникшая цветочно-горшочная растительность подоконников. Покосившаяся политическая карта мира в полдоски. Грустная коричневость учительского стола по центру. Глаза замирали на белой двери «совещательной». Скоро появятся классная со Варивадой и дадут по «не балуйся».

Развязные кумушки боролись за право сидеть с Ягодкиным, спорили, канались в «камень, ножницы, бумага». Глеб, пробежавший с тридцать страниц «Астрологии», отмотал назад для вдумчивого прочтения. Степа и компания резались в подкидного.

Появилась Галина, встала на перекрестке дверей, скрестив руки на груди. Следом выскочила всплакнувшая биологичка, выдохнула могучими фибрами.

– Я договорилась поменяться с химией, и сегодня будет два урока биологии. – «Виктория» пухлых пальцев крутанулась в воздухе. – Но вместо уроков мы проведем собрание класса. Скрипкин! Прекрати сейчас же!

Компашка воровато спрятала карты, надеясь доиграть позже. Оксану Владимировну устроило внешнее повиновение.

– Я пригласила Зою Федоровну и Геннадия Михайловича, он все-таки завуч. – Дверь в класс приоткрылась. – А вот и они!

Учителя прошествовали на заднюю парту первого ряда. Начинающий рецидивист шепотом протянул: «бли-ин!», с такими соседями о доигровке можно забыть.

– Первым делом мы должны обсудить вопиющее поведение Забаровского! – Классная пыталась сдержаться, но получалось слабо.

– Геннадий Михайлович, – вмешалась староста, – вы, наверно, не знаете об инцидентах, произошедших на уроках литературы?

– Да нет, я в курсе. Мы успели переговорить с Зоей Федоровной. Позиция учителей и общественно-политических сил мне понятна, теперь хотелось бы услышать Руслана.

– Нам всем бы очень хотелось! – Пунцовое лицо биологички резко развернулось к виновнику, глаза полыхнули напалмом.

По спине недавнего триумфатора пробежала дрожь, взгляд прыгнул в сторону.

– Забаровский, расскажи нам, пожалуйста, что на тебя нашло? – с невозмутимостью сфинкса обратилась Варивада.

– Да вроде ничего… – Виноватый внешне спокойно пожал плечами, а душу трясло, точно при землетрясении.

– Встань! – Оксана Владимировна обиделась на мнимое хладнокровие. Во время частых нервничаний учительница теребила цепочку, сейчас оттягивала обеими руками. – Когда разговариваешь со старшими.

Под прессом всеобщего недовольства юноша повиновался, колени подгибались, затекая свинцом.

– Объясни, пожалуйста, почему ты отказываешься выполнять домашнее задание по литературе? – хозяйничала Галина.

– Да! Почему?! – Золото оставило на шее глубокую борозду, но сейчас классная чихала на боль.

– Я уже говорил… – пробурчал Руслан.

– Малышев! – взвизгнула биологичка. – Тебе что, неинтересно?! Мы обсуждаем поведение твоего товарища! Прекрати немедленно!

Верный друг следил за происходящим краем уха – от «Астрологии» не оторвал бы и камнепад на голову.

– Дай сюда! – Оксана Владимировна рванулась за книгой.

– Больше не буду. – Юноша срочно убрал фолиант под стол, надеясь продолжить чтение с последними раскатами «грома».

– Возвращаемся к нашему ба… – нарочно осеклась классная.

Окончание фразы знали все. Посмеялись с удовольствием, потрафив учительнице, насолив отступнику.

– Что воды в рот набрал? Когда исправлять будешь? – Биологичка танком перла в атаку. – Говори, пока Зоя Федоровна здесь. Когда?!

– Не буду.

– Что ты не будешь?

– Исправлять.

– Та-ак… – Нахрапом взять не удалось, пришлось перегруппировать силы. – Класс! Какие будут предложения?

– Поставить «пару» в четверти!.. Вызвать родителей!.. Объявить бойкот!..

– Дать по кумполу – сразу все сделает, – проявил активность Скрипкин.

– Уважаемые! – прервал разноголосицу физик, во время дебатов посовещавшийся с литераторшей.

Под тишину смолкнувших голосов завуч вышел на передний план, встав между Оксаной Владимировной и старостой.

– Уважаемые! Я как физик знаю точно: опереться можно только на то, что оказывает сопротивление. – Оценив эффект, учитель продолжил: – Что мы видим? Перед нами – характер. Да, непростой, временами очень непростой, но характер. Со своими принципами, взглядами, убеждениями. И это замечательно! Ведь наша школа, надеюсь, Руслан со мной согласится, приложила руку к воспитанию личности. Во все времена ценились люди, умеющие пойти против толпы, плыть не по, а против течения. И считаю наш учительский долг не губить такие характеры, а помогать и всячески поддерживать.

Затеплилась смутная надежда. Распинаемый оставил слезы в пятом классе, но сейчас хотелось разрыдаться в голос.

– Сегодня изучение работ Ленина – анахронизм, – продолжал Геннадий Михайлович, – рудимент безвозвратно ушедшей эпохи. Что такое «рудимент», кто забыл, – расскажет Оксана Владимировна. А ведь совсем недавно знание чуть ли не назубок работ классиков марксизма-ленинизма считалось обязанностью каждого гражданина. Почему? Спросите у родителей, – они хорошо помнят. – Физик откашлялся в кулак. – Сегодня, политические убеждения – сугубо личное дело. Мы посоветовались с учителем литературы, и предлагаем не применять никаких мер взыскания. А какая оценка выйдет за четверть – только одной Зое Федоровне известно… Вы согласны, Оксана Владимировна?

– Вы – завуч, вам и карты в руки. – Уперлась в цепочку классная.

– Карты я заметил в руках Скрипкина. Что думаешь, уважаемый?

– Мне все равно, – прогнусавили с задней парты.

– Галя, твое мнение?

Староста пожала плечами.

– Вот и славно, – подытожил Геннадий Михайлович, – будем считать – инцидент исчерпан. Оксана Владимировна, мы с Зоей Федоровной вам еще нужны?.. Нет? Тогда – всего доброго.

Класс без напоминаний встал, провожая учителей. «Слон» вернулся в размеры мухи. Оставшаяся часть занятий прошла в обсуждениях подготовки к экзаменам и выпускному вечеру. Забаровскому предложили порадовать Маяковским со сцены. Нулевой энтузиазм подсказал самоотвод. Глеб вернулся к «Астрологии». Степану повезло в карты – пара смачных фофанов треснула по макушкам партнеров. Порешав насущные проблемы, биологичка отпустила подопечных.

– Слава Богу! Утомительный день кончился, – выдохнул Руслан, выходя на улицу.

Солнце слепило глаза, в воздухе парила пыльная взвесь. Щебет птиц прерывался клаксонами – предупреждение школьникам, перебегающим дорогу.

– Так и будешь на ходу читать? – Забаровский покосился на друга.

– Угу. – Малышев перелистнул страницу, страстно впившись в новую.

Привычный маршрут приятели прошли молча.

– Пока! – Руслан подал руку. – Сегодня, я так понимаю, на стадион не собираемся?

– Угу. – Приятель пожал, не глядя, зашагал дальше.

Возле подъезда высотки собралась толпа жильцов на внеочередное собрание.

– Вот он! Держи!

Глава V
Хонструкция

Толпа всколыхнулась старушечьими криками. Клещи рук больно сдавили юношеские плечи.

– Не трепыхайся! – Пахнул перегаром детина с весом за центнер. Пустые глаза вонзились в подростка, запугивая, лоб напрягся без признаков морщин.

– Что я сделал?

– Вот он, окаянный! – Выдвинулась свидетельница изобретательства. – Он стену раздолбил!

– Я ему сейчас тоже кое-что раздолблю! – В предвкушении самосуда у бугая зачесались кулачные глыбы.

– Да подожди ты! – заступился старичок-активист, дед Гришка. «Петушки» седых волос нахохлились, нос задрался кверху, из «марианских» впадин сверкали глазки. – Расскажи, шо ты там нагородил? Да, отпусти мальца, чай, не сбежит… Не сбежишь?

– Нет, – подтвердил Руслан.

– Рассказывай! – Здоровяк, нехотя, разжал «тиски».

– А что тут рассказывать? – Забаровский потер нывшие плечи. – Стены текут, хотел помочь.

– И как же ты помог? – Самодовольство заиграло на ярко-накрашенных губах инициаторши утепления стен – молодящейся дамы далеко за пятьдесят с коромыслами бровей и лисьими глазами.

– Элементарно. С точки зрения физики: стены сыреют от осмотического давления, поэтому их необходимо закорачивать…

– Во ученый-какой выискался!.. От горшка два вершка, а все туда же!.. – возмутилась толпа взрослых, забывших ученья свет.

– Спокойно, граждане-товарищи! – Старичок потряс открытыми ладонями. – Пусть хлопец скажет.

– Кирпичные стены часто промокают, особенно у самой земли. В нашем доме этот процесс дошел уже до седьмого этажа, выше не знаю…

– На восьмом тоже плесень! – подсказали кипевшие жильцы. – А на девятом, десятом – нет.

– Так вот, – продолжил новатор, – чтобы это предотвратить или избавиться от последствий, дом необходимо заземлить. Для этого нужно соединить проводом стену и забитый в землю металлический стержень, что я и сделал.

– Ишь, профессор какой! Всем известно, чтобы закоротить стену, надо использовать какие-нибудь источники тока, батареи, там или еще шо… – Активист в молодости интересовался физикой.

– Не нужно. Только провод и стержень.

– Допустим. – Подзабывший молодость дед Гришка наморщил лоб . – И как это может спасти от мокроты?

– Очень просто. – Руслан, словно отвечал урок. – Из-за капиллярности вода начинает подниматься по стене все выше и выше. Испаряясь, оставляет соли на участках стен. А дальше осмотическое давление толкает воду вверх. Значит, наша задача – устранить это давление, то есть снять положительный заряд в области концентрации солей. Это достигается закорачиванием. И стена сухая.

– Это ж где ты такое вычитал? – поинтересовалась инициаторша.

– По-моему, у Уокера в «Физическом фейерверке», точно не помню.

– Мож, ты и прав, однако все это должно предусматриваться на этапе строительства. – Старичок почесал висок. – И по всем СНИПам наш дом обязан быть заземлен.

Раздались голоса, поверившие Забаровскому в силу плохого финансового самочувствия:

– А то вы не знаете, как наш дом строился?!.. Сплошные недоделки!.. Наверняка, горе-строители забыли закоротить!

– Да нет, товарищи! – Инициаторша выдвинула вперед обвисшие буфера. – Нам говорят профессионалы – только утепление спасет от плесени. А этот деляга вбил клинышек и все? Не может такого быть!

– С другой стороны, все гениальное просто, – философски заметил работник мехзавода с закороченной рабочей неделей.

– Нет, товарищи, это бред! – настаивала инициаторша. – Только утепление спасет наш дом! Надо собирать деньги.

– Точно! – поддакнул заинтересованный бугай. – А этому по шеям надавать, чтоб не совался.

– Я т-те надаю! – На крыльце появилась баба Нюра.

Она прекрасно передвигалась на своих двоих, но на улицу всегда выходила с клюкой, для важности.

– Я т-те покажу, как внука забижать! – Замахиваясь палкой, бабуля бросилась в атаку.

Прошедших Великую Отечественную не запугать превосходящими килограммо-силами, в минуты великого воодушевления они отчаянно кидаются на врага, готовые победить или погибнуть.

– Анна Ивановна! Что вы делаете?! – Подставился дед Гришка. Палка пришлась по стариковскому запястью с наметками синяка.

Остановить героев может только такая же сила, выстоявшая под вражеским огнем. Детина предусмотрительно спрятался за спины близстоящих женщин.

– Уберите старуху! Или я за себя не отвечаю!

– Я т-те дам старуху! – Вновь кинулась баба Нюра.

Но старичок плотно обхватил бой-бабу, увещевая:

– Успокойтесь! Мы все решим без драки.

Здоровяк струсил еще за две женщины.

– Нюрка, ты ли? – узнала старушка с первого этажа.

– Лизавета? – ответно узнала бабушка виновника «торжества».

– А я слыхала, ты к дочке в город перебралась, с тех пор в Полпинке не кажешься. А мы в одном доме живем.

– Как же ни разу не устренулись?

– Да я совсем больная стала – ноги не ходють, из дому никуды.

– Ну, ладно, бабы, потом свое житье-бытье обсудите, – вклинился активист, – не за тем собрались.

– Правильно! Эта хиромантия ничего не даст, – гнобила дешевый проект инициаторша. – Надо собирать деньги на утепление.

– Точно! – поддакнул из-за женщин детина.

– Погодите, – остановил дед Гришка. – Есть предложение: пусть эта хонструкция постоит с недельку. Если эффекта не будет, соберем деньги. Кто «за»? Прошу голосовать.

– Опять собрание?! – возмутилась инициаторша. – Вас сегодня-то еле вытащили.

– Ничего, соберемся – дело важное, – парировал старичок.

– Сколько можно откладывать?! – У инициаторши кончались аргументы. – Будем ждать, пока дом развалится?

– За неделю не развалится, потерпим. А ну как малец прав? Зачем тогда такие деньжищи отваливать?

Большинство проголосовало за легкий способ решения проблемы. Через неделю без дождей стены заметно подсохли, через две – на восьмом плесень исчезла.

– Ой, бяда-бяда! – причитала баба Лиза, запыхавшаяся от подъема до седьмого этажа на лифте.

С достопамятного собрания старушки вновь стали закадычными подругами, часто ходили в гости, вместе гуляли на придомовых лавочках.

– Что стряслося? – Баба Нюра вытирала руки о бессменный передник, встретив соседку в дверях.

– Ой, бяда, Нюр!

– Садись. – Бабушка старшеклассника подставила стул. – А то упанешь.

– Изломали, ироды! – Баба Лиза присела, трясясь всем телом.

– Шо изломали-то?

– Хонструкцию внучка твово. Ой, бяда! А я – дура старая, не уследила. Ток на минутку отошла от окошка – чайку вскипятить… Возвернулась. Глядь! А хонструкции нетути. Ой, окаянные, шоб им пусто было!

– Господи Исуси Христи! – Баба Нюра всплеснула руками. – Токо-токо стены начали отходить.

Настойчивой трелью залился дверной звонок.

– Хтой-то там? – Хозяйка пошла открывать секцию.

Вернулась с дедом Гришкой.

– А-а, Лизка уже доложилась. – Активист увидел соседку. – Вот шо, Нюрка, покликай свово внучка – нехай заново делает. Эффект есть!

– Руслан! – крикнула бабушка.

Внук, потягиваясь после долгого лежания с «Бесами», вышел в коридор.

Только отгремели экзамены. По математике с Глебом получили «пятерки», как по физике и астрономии – Геннадий Михайлович честно дал списать, помогал при ответах. По сочинению «не собиратель железок» намеренно сделал классическую ошибку – «исчо» вместо «еще». Несмотря на инциденты, Зоя Федоровна вывела по литературе – «хорошо». Илья Иванович отомстил – влепил своенравцам по «четверке» за обе истории: Отечества и Новейшей. К вендетте присоединилась и Оксана Владимировна – «четыре» по биологии. Серебро уплыло, как и рассчитывала юношеская принципиальность.

– Здравствуйте, господин хороший! – Дед протянул руку.

Забаровский пожал, кивнул соседке.

– Вот какое дело, – деликатно начал старичок, – сегодня ночью исчезла твова хонструкция.

– Изломали, ироды! – высыпала подробности сторожиха.

– Так шо, треба восстановить. Эффект есть!

– Да сделать-то можно… – Выпускник почесал затылок. – Но где гарантия, что снова не сломают?

– Не сломают, – пообещал активист, – я знаю, хто это сделал.

– Хто ж ентот антихрист?! – Баба Лиза оживилась.

– Ну, этот… Как его? Слесарь наш… Федька, который тогда Руслана за шкирку хватил.

– Ах, окаянный! – возмутилась баба Нюра. – Шоб у него зенки повылазили!

– Наверняка, по наущению инициаторши нашей, – продолжил дед Гришка, – они все в сговоре, так и норовят с нас деньги содрать. Но, больше не сломают, я поговорю с ними… конкретно.

Старичок исподлобья глянул на новатора. На юношеском лице нарисовалась гримаса сомнения – старик явно бравировал.

– Ладно, шо там нужно? – Дед Гришка сменил подход. – Ну, там… материалы, инструмент.

– Да особо ничего. – Забаровский зевнул. – Кусок кабеля, но можно обойтись обычной проволокой.

– Найдем, – заверил активист.

– Штырь у меня есть – еще пара ножек от табурета осталась.

– Опять стулья ломать?! – вскипела баба Нюра. – Не дам!

– Да ладно тебе.

– А ты не ладняй, не ладняй!

– Я за проволокой, жду внизу. – Дед Гришка срочно ретировался, опасаясь вновь попасть под горячую палку бой-бабы.

– Не вздумай! – Хозяйка, просунувшись в балконный проем, грозила большим пальцем, будто пыталась выключить кнопку непослушания.

– Да ладно, ба, все равно выбрасывать.

– Я т-те дам выбрасывать! Ишь, какой выбрасывальщик выискался!

– Видишь, трещина по периметру пошла. – Внук показал, с лязганьем откручивая ножку. – Даже если заварить – долго не прослужит.

– А я говорю – не смей! Все изломал, настановил дрыком.

– Так для общего ж блага… или пускай дальше стены гниют?

– Неча! Пусть те, кто изломал, сами ишшут, а ты только подмогнешь построить.

– Ба! У меня завтра выпускной, а ты тут нервы треплешь! – Терпение кончилось.

– А я говорю – не смей!

– Отстань! Заколебала.

– Вот, все матери отпишу! И как мебеля ломаешь, и как с бабкой разговариваешь!

– Пиши, пиши, только отвяжись. – Руслан справился с ножкой.

– У-у, глаза твовы бесстыжие!

Баба Нюра хотела грудью преградить выход, но, прочитав в движениях решимость, спасовала. Забаровский наскоро обулся, аккуратно обошел бабу Лизу, воздержавшуюся от семейных разборок.

– Все матери отпишу! – крикнула старушка в хлопнувшую дверь.

Юноша вдавил кнопку лифта, закоптившуюся от поджогов. Ерунда все это. Мелочи жизни. Главное, завтра – выпускной… Ленка.

Глава VI
Выпускной

Утром, едва продрав глаза, Глеб рванулся к письменному столу, к раскрытой «Астрологии». «Черт! Вчера весь вечер читал про Анаксагора, сегодня ничего не помню – придется перечитывать». Страницы послушно отшуршали назад. Малышев забыл про умывание и чистку зубов, мысли циклились на фолианте.

Обстановка навевала скуку. Посеревший потолок с разводами, облупленная краска деревянного окна, желтые занавески на металлической гардине. Бледная тумбочка с зелеными горошинами ручек – подставка под черно-белый телевизор с рогатиной антенны. Госпитальная кровать вдоль стенки, дощатый пол, полосатый ковер. Напротив постели – письменный стол в тон тумбочки, книжные полки, прибитые в шахматном порядке. Учебники, двенадцатитомник «Истории государства Российского» Карамзина, «Мертвые души» Гоголя. Поникший «подсолнух» настольной лампы, цветные карандаши в банке из-под кофе. Настенные часы, стилизованные под готику. В наглухо закрытой комнате пахло погребальной затхлостью.

Юноша встал из-за стола, когда время перевалило за два часа дня, растер затекшую поясницу. Легкий толчок ладони, и межкомнатная дверь открыла продолговатую гостиную с диваном-книжкой – спальным местом родителей и брата. Диванчик давно выцвел и попахивал прелью. Рядом с зеркалом в полный рост растянулся журнальный столик с цветным «Славутичем». Сквозь зал пролегала привычная дорога с поворотом налево к запахам жареной картошки и засорившейся раковины, но сначала попутный туалет без щеколды.

На кухонном столе тарелка с остатками супа и хлебные крошки – отец приходил на обед. Мать питалась на работе в парикмахерской, младший брат в детском саду. Чуть теплая вода из чайника разбавила осадок вчерашнего чая, из чрева холодильника появился шматок «Краковской». Малышев наспех сварганил бутерброды и вернулся к талмуду. Таблицы, звезды, чавканье. Созвездия, планеты, прихлебывание. Колбаса с чаем улетучилась мгновенно. Увлеченные ход времени не ощущают.

– Ты все с книжкой сидишь? – В комнату ворвалась лихая брюнетка с фигурой Вивьен Ли. – Уже пять часов! Ты хоть что-нибудь ел? У тебя выпускной через час. Быстро за прическу!

– Сейчас, минуточку. – Сын шарил по книге, словно суфлер, потерявший место подсказки.

– Никаких минуточек! Быстро!

Точеные ножки засеменили в зал. Перед зеркалом встал стул с накидкой на спинке, на подоконнике рассыпались ножницы, расчески, прихваченная с работы машинка.

– Ну где ты?!

Глеб неохотно оторвался и перекочевал с одного стула на другой. Накидка удавкой стянула шею, ножницы быстро обкорнали торчащие вихры, лак припечатал прическу с упором на челку.

– Та-ак. – Закончила мать, переходя к платяному шкафу. – Что одеть? Господи, ничего приличного нет.

Она вытащила белый костюм: пиджак и жилетку, брюки-клеш, черную рубашку, хранимые отцом со времен юности.

– Ну-ка примерь.

– Я это не одену.

– Ничего другого нет! Так что не выпендривайся.

Пока Малышев натягивал, она рылась в многочисленных коробках из-под обуви.

– Надо же! Сохранил… югославские. – Мама любовно рассматривала пару туфель, обернулась на облаченного сына. – Красавец! Настоящий Александр Абдулов в «Чародеях». Нет! Джон Траволта в «Лихорадке субботнего вечера». Как ты похож на отца… Именно в этом он меня покорил… И галстук не нужен.

– Сказали: галстук обязателен.

– А-а, не слушай! Они тебя увидят и ахнут. Та-ак… Без пятнадцати! Давай бегом-бегом! Опаздывать нельзя. – Она подтолкнула выпускника к туфлям и выходу.

– А вы с отцом не придете?

– Ты ж видишь, его еще нет. Он должен забрать Антошеньку из садика. У меня дел по горло, ужин не готов, с тобой вот провозилась…

Глеб в очередной раз почувствовал вину за украденное внимание родных.

– И хоть ты уже взрослый, но очень тебя прошу – не пей. Помнишь, как тебе было плохо на Новый год от бокала шампанского?

Она силком вытолкала выпускника за дверь, крикнула напоследок:

– Не вздумай! Даже если будут предлагать.

– Да кто будет?

– Этот ваш хулиган… как его?

Родители мало интересовались делами старшего сына, из одноклассников знали только Руслана.

Малышев вприпрыжку сбежал по лестнице. На выходе приостановился, разбил и пригладил челку. Лохмы, пропитанные флаконом лака, отказывались распрямляться. Выпускник даже подумал завести расческу. Дорогой Глеб чувствовал себя в чужой тарелке: прохожие оборачивались, поколение «за сорок» улыбалось воспоминаниям. Среди серых одежд встречных-поперечных юноша чувствовал себя белой вороной.

– Ба! Мода семидесятых вернулась! Я знал, – приветствовал опоздавшего Геннадий Михайлович. Физик дома таил аналогичный костюм. Радушный завуч встречал выпускников на школьном пороге в пиджаке и галстуке со свадебных времен. – Все собрались в актовом зале, только тебя ждем. Погоди! – Учитель придержал ученика. Выуженной расческой собрал взлохмаченную челку. – Вот, совсем другое дело.

Малышев кисло поморщился, стараясь скрыть недовольство неуместной заботой, в коридоре опять разворошил прическу.

Озаренный зал. Сцена с музыкальными инструментами. Красный плакат: «Без знания прошлого нельзя понять настоящего, и уж тем более представить будущее. В.И.Ленин». Разноголосица собравшихся. Родственники и друзья выпускников, жмущиеся по стенам. Запах свежей краски.

– Сюда! – Руслан призывно махнул из второго ряда. Выглядел с иголочки – специально к торжеству мать прислала коричневый костюм.

Лучший друг дошагал на полусогнутых, раскрасневшись под прицелом насмешливых взглядов. Стиляга поневоле вжался в кресло, вытянул ноги под первый ряд, врезавшись в туфли Варивады. Галина гневно развернулась, но смолчала, озадаченно косясь на белизну.

– Классный прикид! – Забаровский миллиметр за миллиметром рассматривал приятеля. Тот смутился вконец, перебирал пальцы, нажимая ногти. – Что так вырядился?

– Мать заставила.

– Не переживай, сегодня все девчонки твои. Те, что за пятьдесят.

На сцене настраивался школьный ансамбль. Хрипнула басуха, звякнула «тарелка» ударных, резанул риф электрогитары. «Раз, раз», – проверил микрофон певец.

– А ты почему не с Ленкой? – Глеб увидел Будяк в соседнем ряду.

– По классам рассадили.

Нервно теребя цепочку, подлетела Оксана Владимировна, воткнулась взглядом в наряд семидесятых. После секундного замешательства приземлилась рядом со старостой, зашепталась, посматривая назад. Малышев окончательно скис, мечтая провалиться на месте. Он пропустил мимо ушей вступительную речь завуча, примерившего роль ведущего в отсутствие прихворнувшего директора. Заиграл настроившийся ансамбль, запел солист. Женщины всплакнули, скромно подпевая: «Не повторяется такое никогда». Когда Геннадий Михайлович начал поименно вызывать выпускников, торжественно вручая памятные подарки, Глеб судорожно вцепился в подлокотники. Руслан вернулся с книгой Н.Чуковского «Водители фрегатов». Друг озирался, думая о побеге, как Забаровский от разведенки.

– Малышев! – выкрикнул физик.

Вызванный сидел бледный под цвет костюма. Кровь ушла в пальцы, ломающие дерево кресел. Мысль о бегстве перекрыла слух.

Руслан толкнул плечом. Товарищ вскинул затравленный взор.

– Тебя зовут. «Выходи поскорей – не задерживай добрых и честных людей».

«Стиляга» глянул на сцену, попал в глаза Геннадию Михайловичу, по спине промчались мурашки. Споткнувшись на выходе из ряда, Глеб заслужил порцию затаенных смешков. Оказавшись посередине рампы, застыл, будто буриданов осел, выбирая лесенку поближе. Классная руководительница придала ускорение подталкиванием. Малышев шел долго, споткнулся на ступеньках. Собравшиеся прыснули смелее. Растяпа уронил врученную книгу. Шлепок о сцену потонул в раскатах хохота. Бледность сменилась краской до корней ушей. Бочком, боясь поднять глаза, Глеб заскользил обратно. Физик подобрал подарок, догнал ученика, всучил в трясущиеся руки.

– Чего смеетесь? Свой первый выход на сцену все помнят? – шутливо пристыдил завуч. – Когда я впервые ступил на подмостки, откуда-то появилась хромота, с ладоней – пот градом. Я так не потел в августе, копая картошку. А голос? Нет, это был не мой голос, а голос евнуха в турецком гареме.

Геннадий Михайлович вызвал огонь на себя. Веселье переключилось. Малышев благополучно вернулся на место. Ноги вытянул в сторону, обошел Вариваду, но задел биологичку. Оксана Владимировна лишь передернула плечами, не удосужив взглядом.

Поименно наградили и 11 «Б». Забаровский с умилением отметил, как трогательно-соблазнительно выглядит Лена в голубом платьице, как по-девичьи жеманно справляется с волнением. С последним одаренным ансамбль заиграл «Школьный вальс». Насмеявшиеся дамы вновь всплакнули. Под коду нестареющего вальса к микрофону вернулся завуч.

– Дорогие выпускники, прежде чем вы навсегда покинете школу, приглашаем вас в наше импровизированное кафе в кабинете истории. А после «кафе» начнется дискотека! Но, уходя, помните, – громогласно взывал Геннадий Михайлович вслед потянувшимся к выходу, – мы всегда вам рады! Навещайте почаще. Делитесь успехами. Обращайтесь, если потребуется помощь.

Кабинет истории блестел люминесцентными лампами, из украшательств – гирлянды затейливых снежинок, вытащенных из новогодних запасников. Парты сдвинули в три ряда по три, для торжественности накрыли белыми скатертями. Из винегрета колом торчала столовая ложка. На трехэтажной стойке расселись яблоки, апельсины, вальяжно разлеглись бананы. Нюх будоражил аромат оливье, точно флагшток высилось шампанское.

– Давай сюда! – Руслан потащил друга к срединному окну. – Лен, иди к нам!

Забаровский перестал скрывать привязанность. Подруга смутилась, по привычке пряча чувства. Победила близость прощания со школой, прошлость экзаменов, наплевательство на сплетни. Будяк присела рядом с сердечным другом.

Счастливый ухажер выпал из общения, внимание сконцентрировалось на спутнице. Он накладывал салатики, шептал на ушко, невзначай прикасался к ручке. Глеб сидел памятником себе перед пустой тарелкой. За время застолья лишь раз хрустнул яблоком, смутился больше. Надкушенный фрукт вернулся на этажерку. Ягодкин ворковал с пассиями сдержанно – мамы дежурили в коридоре. Выпускники чувствовали себя, словно на приеме у английской королевы. Беспричинно стеснялись, боясь проронить лишнее слово, будто новая одежда родила новых людей. Лишь за столиком Скрипкина царило веселье, пьяные выкрики, сальные шутки. Степан пронес в школу портвейн, разливал по бокалам втайне от всевидящих глаз учителей.

Посиделки, томительные для Малышева, для Руслана пролетели, точно миг. Он порывался выпить с Леной на брудершафт, но та еще не дошла до кондиции. Геннадий Михайлович объявил дискотеку, девчонки с готовностью покинули насиженные места, Будяк увлекла Забаровского. В опустевшем кабинете остался один Глеб. Он еще раз откусил яблоко, посмотрел на полный бокал шампанского, вспомнил материнский наказ. «Сбежать бы отсюда, выгляжу, как дурак». Он скоропалительно выпил. Игристое холодком прошлось по горлу, пощипало живот, разогнало кровь. «Пойду в туалет, хоть волосы приглажу».

В предбаннике уборной, на корточках, упершись в красные стены, сидела скрипкинская компашка, смолила бычки до фильтра, словно вечно выходные слесаря.

– Налей мне. – «Стиляга» вплотную приблизился к главному хулигану. Шампанское, в полном соответствии с материнским предостережением, подействовало на раз.

– А тебе не харэ, Малыш? – Степа оскалился.

– Ну, налей, не жмотись.

– Санек, дай-ка стакан, – эксперимента ради приказал главарь.

На свет явился бокал, прихваченный из «кафешки». Скрипкин достал из рукава бутылку, набулькал до краев.

– Уф! – Малышев вытер губы, высосав напиток до последней капли. – Лей еще!

Выпускник пил впервые, лишь нащупывая меру.

– Лей, лей, не жалей! – От разлившегося по жилам тепла, «стиляга» ощущал неведомое чувство геройства. Скрипкин? Сам черт не страшен. Второй бокал постигла участь первого. С улыбкой чеширского кота «модник» протянул пустую тару. – Еще!

– Я тебе не винзавод, – буркнул хулиган, в душе восхищенный здоровьем одноклассника. – Самим не хватит. Пошли, пацаны, баб позажимаем.

– Налей! – Посуда уперлась в грудь начинающего рецидивиста. – Что ты как этот…

Кулак врезался в солнечное сплетение Глеба, перекрыв кислород. Бокал вдребезги. Широко раскрывая рот, будто рыба без воды, «герой» ловил воздух. Степа и дружки, молча, прошагали мимо. Как отпустило, Малышев присел, растирая грудь. Откашлявшись, он добрался до рукомойника, подставил голову под кран. Холодная вода сводила скулы, немели виски, облегчение запаздывало.

– А-а! – гаркнул пещерно-животным голосом юноша, разглаживая непослушными пальцами челку.

Хмель, избавившись от дискомфортного поливания, снова вступил в права. На лицо вернулась чеширская ухмылка. «Пойдем, позажимаем». Пошатываясь, Глеб вошел в актовый зал.

Дискотечная ночь в мерцании фонарей, тусклые силуэты, сцепившиеся в медляке. Тягучесть английской баллады, запах вспотевших ребят вперемешку с терпкими духами, мозаичный шар под потолком. Первые ряды сдвинули, освободив танцпол. Староста с классной подслеповато вглядывались во тьму, точно коршуны, выискивающие добычу. Ягодкин, танцующий втроем. Целующиеся Руслан с Леной, забывшиеся в полумраке. Глеб качнулся, но вовремя схватился за стенку. «Пойдем. Позажимаем». Деревянные ноги дотопали до танцплощадки, крутанулись кругом, выбирая жертву из первого ряда.

– Оксана Владимировна, пойдемте, потанцуем, – прогнусавил «герой».

– Ой, Глебушка, я сейчас так наплясалась – ноги не держат. – Биологичка всплеснула руками с наигранным смешком.

– По-ойдем. – Выпускник фамильярно схватил учительницу за руку, грубо потянул.

Она неохотно поднялась, заглянув в осоловевшие глаза партнера.

– С тобой все в порядке? Волосы мокрые…

– Все ништяк!

Малышев вжимался в узбекские дыни грудей, притягивая классную за талию. Оксана Владимировна, краснея от нахальства ученика, пыталась сохранить дистанцию. Глеб навалился сильнее. С грохотом и вскриком биологичка упала на жесткие кресла. Выпускник рухнул сверху, по мягкому телу учительницы сполз на пол. Классная заохала от боли. Партнер смог лишь перевернуться на спину.

Поднялась суматоха, музыка стихла. К Оксане Владимировне подлетели сердобольные ученицы, коллеги, помогли оправиться от шока. Малышев, словно опрокинутый на спину паук, бессильно размахивал конечностями. Зал плыл перед глазами. Мерцающий шар. Разгоряченный взгляд склонившегося Руслана, осуждающий Лены. Белая ворона, извалявшись в пыли, стала серой.

Приятель повис на плечах Забаровского, с другой стороны помогала Будяк. Ночная улица. Спертый воздух. Серый френч пятиэтажки. Глеба вывернуло наизнанку на лужке для ленивых собаководов. Верный друг поддерживал, также упав на четвереньки. Лена отскочила в сторону, зажав носик.

– Все-таки напился! – взорвалась мать, принимая сына из рук провожатых. – Испачкал костюм… Горе ты мое… Спасибо, что привели.

Родительница быстро захлопнула дверь перед ребятами. Забаровский с минуту постоял, прислушиваясь к крикам, грохоту падающего тела.

– Пойдем, что ли? – Будяк легонько потянула дружка за плечо.

Короткая ночь вздыхала маревом. Легкий туман одуванчиком укутывал улицу, дунь, – истомная пелена рассеется вмиг.

– Ты меня проводишь? – Девушка слегка сжала локоток парня.

– Конечно.

– Может, сходим к Десне? – предложил Забаровский, желающий продлить очарование.

– И что мы там будем делать?

– Купаться!

– Не-е, я купаться не буду… Холодно.

Руслан скинул пиджак, заботливо укутал девичьи плечи, настойчиво увлек к реке. От высотки они повернули налево, прошли мимо обшарпанного ДК Горького, центрального входа на стадион, двухэтажных домиков Никитинской. Молодые люди остались вдвоем на перекрестке ночи, в усталой ласке прикосновений. Мимо проплыл кованый заборчик парка «Юность», с легких уст юноши переименованный в «Ювентус», – ежевечернее прибежище молодежи в поисках любви. Ни души на низеньких скамеечках, еще не остывших от страстных объятий и глубоких поцелуев. Мрачным курганом предстал парк железнодорожников с вечным огнем, эстакада, серо-белое здание вокзала. Сонную дымку оглашали гудки паровозов, шелестели смутные объявления дежурной.

Они спустились на пляж с детскими «грибками» и зелеными кабинками для переодеваний. Забаровский быстро сбросил рубашку. Галстук лег сверху, туфли аккуратно встали рядом. Лена смущенно отвернулась, рассматривая флору в сумеречной мгле.

– Ты идешь? – оставшись в горошечных семейниках, позвал дружок.

Она покачала головой.

Прохладная вода омывала щиколотки, шампанское бодрило, Руслан быстро зашел по пояс. Пара размашистых гребков, и выпускник перевернулся на спину, освоившись в воде. Подруга собирала цветочки, то присаживаясь на корточки, то выпрямляясь с букетом. Пловец скоро вернулся на берег – одному купаться скучно.

– Водичка отличная! Зря не идешь. – Забаровский обхватил хрупкие плечики, развернул к себе.

Лена боялась поднять глаза, сжимая стебельки цветов. Руслан прижался к пиджаку, согреваясь и обнимая подругу. По телу стекали капли.

– Тогда давай потанцуем! Мы не закончили. – Он закружил Будяк. – «Танго! В Париже танго!»

Сделав обязательное заваливание партнерши, танцор нарочно не подрасчитал и мягко повалил Лену на песок. Пиджак слетел с девичьих плеч, она зажмурилась, крепко прижав букетик к груди. Он скалой навис над голубеньким платьем. Личико возлюбленной дышало свежестью, полуприкрытые веки зыбко подрагивали, – девушка за мгновение до превращения в женщину.

Глава VII
На Москву

Она любила молча, изучая новые ощущения, пытаясь найти удовольствие. Он радовался мнимой опытности, млел от нежности, задыхался от обладания.

Руслан устало завалился набок, закинув руку за голову, как для чтения Достоевского. Она села, отдышалась, сгоняя розовость горячей кожи.

– Я все-таки искупаюсь. Отвернись. – Глянула из-за плечика, нагой направилась в воду, трогая гладь ладошками.

Они поклялись в вечной любви, а через неделю прощались.

Забаровский с Малышевым всматривались в тусклые разводы плацкартного окна. На перроне силилась улыбнуться Будяк под ручку с прослезившейся бабой Нюрой. Мать Глеба осталась дома готовить ужин, отец задержался на работе.

– Идите уже. – Родственник и сердечный друг махал рукой.

Женщины вздрагивали головками, прикладывали руки к ушам, грустно трепетали. Руслан провел под глазами, вытирая воображаемые слезы. Они тоскливо улыбались, но стояли.

Состав вздрогнул, по цепочке пробежала железная волна, затухая в вечернем тумане. Поскрипывая, старо-зеленый поезд медленно пополз в первопрестольную. По-старушечьи сдержанно всплакнула Баба Нюра, по-детски искренне Лена. Они шли за вагоном, махая на прощание и утирая настоящие слезы. У Забаровского защемило в груди. Глеб с любопытством вглядывался в скорбные фигурки, скоро превратившиеся в едва различимые силуэты.

– Ладно, будем располагаться. У вас верхняя полка? – Лидер дуэта обратился к бойкой старушке с подкрашенными волосами. – Мы вам уступим.

– Вот спасибо! А то я прям, не знала, как заберусь наверх.

– Благородно, – поддержал упитанный мужчина пятидесяти лет в пиджаке поверх красно-черного джемпера, лицом напоминающего сенбернара. – Может, и меняться не придется, займете мое, жду купе. Обещали.

Припорхала проводница.

– Пока место в купейном не освободилось, но через час выходят, я тогда вас предупрежу.

– Ага, – досадно согласился ожидающий.

Женщина собрала билеты и деньги за постель. Выпускники сэкономили на чае. Избалованные попутчики отказались от черного, бабулька согласилась на зеленый с лимоном, «сенбернар» заказал кофе.

– Молодежь, покорять столицу? – Попутчик с любопытством следил за борьбой друзей с бельем.

– Москва – перевалочный пункт, точка назначения – Пермь. – Руслан прервался. Друг помалкивал.

– Поступать или в гости? – коротал час мужчина.

– Поступать, конечно.

– А вы? – Объектом внимания стала старушка. – В гости, но ведь никак не поступать?

– Из гостей. К дочери ездила, внучка повидать. Сама-то давно живу в Москве. Все хочу зятя уговорить переехать – в Брянске работы нет.

– Ааа… – «Сенбернар» зевнул.

– А вы, наверное, тоже москвич? – поддержал затухающий разговор Забаровский.

– Точно! Как догадался?

– Интуиция!

– Не подводила?

– Ни разу!

Они посмеялись, проникаясь симпатией.

Прилетела проводница.

– Через час освободится – я тогда предупрежу.

– Ага. – Респектабельный попутчик воспринимал участие, как должное.

Малышев аккуратно разгладил складки посеревшей от чрезмерного употребления простыни и забрался наверх аккурат напротив москвича. Товарищ небрежно затолкал края под матрац – материя рюшками свесилась с полки, выпускник присел рядом со столичником.

– А вы, какими судьбами в Брянске?

– По делам.

С чаем вернулась проводница, участливо вздохнула джемперу, упорхала обратно. Из внутреннего кармана московского пиджака вынырнул московский коньяк.

– Молодежь, вам уже можно? – Мужчина покосился на брянцев.

– Можно, но не нужно. – Руслан покосился на приятеля.

Глеб уже раскрыл «Астрологию» и растворился в звездном небе.

– Вам плеснуть? – Бутылка приглашающе клюнула бабульке.

– Ой, что вы, что вы? – Некоренная замахала руками. – Давление.

Коньяк, булькнув пару-тройку раз, разошелся шоколадной пеленой по краям стакана, растворяясь в растворимом кофе.

– В поездах у меня традиция… – Из кожаного портфеля первопрестольника появился сверток мятой фольги. – …должен съесть курицу… целиком!

По мере разворачивания разносился аппетитный аромат запеченной птицы. Голодный Забаровский интеллигентно втягивал запах тонкой струйкой. Сам отказался от бабушкиных разносолов – счел анахронизмом. Друг с верхней полки на секунду оторвался от фолианта, но стоическим усилием вернулся к чтению.

– Так вот, молодые люди… – Москвич причмокивал, проглатывая ломтики мяса, запивая коньячным кофейком. – Не знаю как вы, а моя слабость… собаки! Вы любите собак, юноша? – Столичный взгляд вперился в соседа.

– Люблю. – Руслан шмыгнул, заглатывая аромат на два раза.

– А знаете ли вы, что… – Мужчина хмелел от кофе. – В мире насчитывается более четырехсот пород собак!.. Вот вы, какие знаете?

– Овчарка, лайка… колли.

– Вы можете что-нибудь добавить к этому внушительному списку? – Куриная ножка указала на бабульку.

– Я еще знаю водолаза – такая большая, черная, лохматая… – точно школьница описала попутчица.

– Мне вы можете не объяснять. – «Сенбернар» замахал обглоданной ножкой. – Эту породу правильнее называть «ньюфаундленд» по острову, принадлежащему… Кстати! Объявляется викторина. С единственным вопросом – кому принадлежит остров Ньюфаундленд?

Бабулька сделала вспоминающий вид, Забаровский почесал затылок.

– Молодой человек на верхней полке… – Раскачиваясь в такт перестуку колес, столичник с трудом поднял глаза. Он покончил с кофе и теперь хлестал чистый коньяк. – …в вашей книге об этом ничего не сказано?

– Нет, – буркнул Малышев.

– Жаль, но вы все равно участвуете. Даю двадцать три попытки!

– Канаде. – Мягкий голосок раздался с боковушки, от скучающей женщины лет сорока с наружностью серой мышки.

– Сударыня, примите мои восхищения. – Жирная ладонь москвича хлопнула джемпер в области груди. – Какая красивая, а главное, умная женщина! Идите же скорее к нам! Подвинься, парень.

Лидер брянского дуэта придвинулся ближе к говоруну.

– Спасибо, не нужно. Я и отсюда прекрасно слышу.

– Хорошо, – согласился мужчина, – но вы теперь тоже участвуете… да! А вопросы еще будут, это я вам гарантирую.

Припорхала сияющая, словно начищенная бляха, проводница.

– Через пятнадцать минут можете переходить!

– Да нет, спасибо. Остаюсь. Уже открыл курицу, да и компания здесь подобралась… интересная.

Вагоновожатая оглядела присутствующих оценивающим взглядом, не обнаружив интересностей, ушла медленно и обиженно.

– Приоткрою вам завесу тайны. – Душа компании многозначительно поднял палец вверх. – Я – собаковод со стажем. Сейчас это дело становится прибыльным – у людей появились бабки, подавай им редкие породы.

– Вы поэтому приезжали в Брянск? – полюбопытствовал Руслан.

– Тсс! – Палец продавил жирные губы. – Коммерческая тайна.

Крупный кусок дичи перемололся жерновами челюстей, вдогонку помчалась терпкая жидкость.

– Соба-аки… – философски рыгнул «сенбернар», – хорошо, когда собака – друг человека, плохо, когда друг – собака!.. Молодой человек с верхней полки, ради Бога, не воспринимайте на свой счет.

Для Глеба давно исчезли слова, запахи и звуки. Юношеское сознание закружил калейдоскоп звезд, планет, предсказаний.

– Кстати! В какой стране больше всего собак? Даю… тридцать попыток!

– В Шотландии? – улыбнулся, пожимая плечами Забаровский.

– Ага, потому что колли. Еще в Германии, потому что овчарки, и… в космосе, потому что лайки! – Москвич рассмеялся. – А что скажет умная и красивая?

– Думаю, в России… столько бездомных собак появилось после перестройки.

– А вот и нет. А вы, мадам, что скажете?

– Может, в Японии? – соригинальничала бабулька.

– Ну что вы, там одни роботы.

– Тогда в Корее, – недалеко ушла старушка.

– Там всех собак съели. Фирменное блюдо! Осталось двадцать семь попыток.

– Бразилия… Двадцать шесть попыток… Аргентина… Двадцать пять… США… Двадцать четыре… Франция… Двадцать три, теплее… Испания… Двадцать две… Швейцария, тепло… Двадцать одна!.. Югославия… Двадцать.

– Италия, – сказала веское слово бабулька.

– Умница! Дай я тебя поцелую! – Подвыпивший земляк сделал попытку перевалиться через стол, но помешал живот. – Совершенно верно! В Италии насчитывается порядка семи миллионов собак! Практически по собаке на каждую семью… Та-ак, кто будет курицу? Ну, не могу я ее больше проклятую есть! Молодой человек, а? С коньячком.

– Нет, спасибо, – с трудом отказался сосед.

Красноречивый взгляд уставился на попутчицу напротив.

– Ой, нет, нет, спасибо, – запричитала старушка, – зубы уже не те.

– А молодая и красивая?

– Умная и красивая, – поправила дама с боковушки.

– Миль пардон. – Пожирневшая рука снова приложилась к сердцу.

– Я после шести не ем.

– Понимаю. – Москвич облизнулся, пройдясь взглядом по стареющей, но стройной фигуре. – А молодой человек с верхней полки? Да он даже не слышит… Но, если кто-то соберется – всегда плиз!

За окном сумерки превратились в кромешную тьму, вагонный свет потускнел до уровня масляной лампады, скорый поезд набрал ход. Увлеченный астрологией бросил ломать глаза, Руслан помог «умной и красивой» скинуть матрас.

– А знаете ли вы, что… – подогревал интерес публики заводила, – сам Сократ всегда клялся не Богом, а собакой. Исторический факт! Платон считал собак лучшими философами. Диоген, тот самый, который из бочки, считал бездомную дворнягу символом свободы! Не больше, не меньше. Сенека…

– Похоже, вы любите собак больше, чем людей, – прервал Малышев.

Забаровский, вроде бы привыкший к неожиданным ляпам товарища, вытаращил глаза. С боковушки тихо ухмылялись. Бабулька отвернулась в окно. Москвич осекся, высокомерно сощурил глаза.

– «Чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки»… Жаль не я сказал… Давайте спать.

Боковая соседка накрылась простыней, старушка прилегла на бок, забившись под одеяло. Друг, проклиная Глеба, забрался на верхнюю полку. В духоте ночи мерно стучали колеса, за стенкой храпели на весь вагон.

– Ну, здравствуй, Москва! – Едущий поступать за компанию первым выскочил на перрон с рюкзаком за плечами.

– Не будь таким сентиментальным, – урезонил Руслан, поставил на платформу синюю сумку на хлипких колесиках, натянул черную вьетнамскую ветровку.

– Молодежь, вам на Казанский? – Следом явился проспавшийся москвич. – В метро не заблудитесь? Пошли, подскажу.

Вокзал пришел в броуновское движение. Приезжие печатали перрон каблуками, встречающие неслись с объятиями, носильщики и таксисты выкликали клиентов. От грязности свербило в носу.

– В столице надо держать морду кирпичом и ни на кого не обращать внимания, – напутствовал собаковод. – Ни у кого ничего не спрашивайте. Читайте указатели – все написано. Сейчас даже дворники ничего не знают – неместные.

Юноши держались, как собачки – «рядом». Попутчик, имея проездной, честно отстоял с ребятами очередь в кассы, на Кольцевой простился. Двери вагончика схлопнулись, синий состав с гулким шипением умчал полуспящих, получитающих в тоннель.

– Осторожно на эскалаторе, – бросил через плечо Забаровский приклеившемуся к спине другу, – береги ноги.

Москва спешила на работу. На движущуюся лестницу народ набился битком, стояли впритык, принюхиваясь к подземной скупости воздуха. Забаровский оттоптал ботинки пожилого соседа.

– В ваши годы, юноша, пора стоять на своих ногах. – Обдали столичным сарказмом.

– Ради Бога, простите. – Виновник потупил взор.

Сход с эскалатора прошел без эксцессов, вывески помогли вынырнуть из-под земли прямиком к Казанскому вокзалу на мини-рынок.

«Спорт-Экспресс»! – Руслан впился глазами в пахнущую типографской краской газету. – У нас только рекламируют, а здесь уже продают».

– Бесплатная лотерея! – Сутулый мужичок вложил в руку Малышева билет. – Можете сразу проверить – выиграли или нет. За углом, я покажу…

Глеб машинально последовал за незнакомцем.

Мир Забаровского сжался до мелкого шрифта, вожделенные пальцы выхватили спортивное издание, развернули. Сердце упало в подреберье, вырвался упаднический выдох, едва прочел: «2 июля 1994 года футболист сборной Колумбии Андрес Эскобар был застрелен после возвращения домой за то, что забил на мундиале гол в свои ворота. Убийца фактически казнил футболиста, выпустив в него 12 пуль на автостоянке ресторана».

Чемпионат мира уже начался. Брянец переживал от невозможности посмотреть все матчи. Колумбийцы – фавориты, по мнению Пеле, не вышли из группы, но не убивать же из-за этого!

– Молодой человек, оставьте в покое газету. – Продавец вырвал бумагу из рук, оставив черноту на подушечках пальцев, вернул в отведенное место.

Московская порода видна сразу.

– Даже посмотреть нельзя? – удивился Руслан, привыкший к уступчивости брянских лоточников.

– Это же вам… не читальный зал. – Мужчина продолжил раскладывать прессу.

– И сколько стоит?

Озвученная цена показалась дороговатой. Забаровский огляделся, друга след простыл. Юноша по наитию двинулся рядами рынка, осматривая покупателей. У грязного столика с коробкой из-под видеомагнитофона, стоял знакомый рюкзак.

– Задави его деньгами! – подзуживал Малышева сутулый. – Он такой же студент, как и ты!

Скромный очкарик стоял рядом с аналогично активным «продавцом» лотерейных билетов. По ту сторону стола – крупье – пухленькая блонди в черной кожанке, спрятавшаяся в тени за тонировкой солнцезащитных стекол, сказала:

– Если денег больше нет, то видеомагнитофон достается молодому человеку в очках.

– Поищи, – змеем-искусителем шипел в ухо брянцу «раздавец» лотереи, – когда еще такой шанс выпадет? Можешь выиграть японский видак!

– Что тут происходит? – подоспел Руслан.

– Выиграл видик, но у этого парня тоже оказался выигрышный билет… Решили устроить аукцион… Ты мне займешь, если не хватит?

– И много уже потратил?

– Восемнадцать тысяч.

Родители дали деньги на два месяца при условии строжайшей экономии, к сентябрю обещали прислать еще.

– Та-ак, – понял Забаровский, – пошли отсюда.

– Тоже мне друг называется! – обиделся за Глеба сутулый, преграждая путь отступления. – Каких-то восемнадцать штук, а видик стоит лимон двести! Вместо того, чтобы помочь и уйти победителями… Прикиньте сколько фильмов посмотрите! Брюс Ли, Джеки Чан, Арнольд со Сталлоне! Парни, вы совершаете серьезную ошибку.

– Ошибка в том, что мы связались с вами. – Лидер тянул за рукав упирающегося приятеля. – Как ваши действия классифицируются по УК РФ? Мошенничество?

– Дурак! – сплюнул «раздавец», но с дороги ушел. – Такой шанс!

Руслан увидел зевающего, прохаживающегося с ленцой лейтенанта милиции.

– Товарищ милиционер, нас ограбили! Вот эта шайка!

Глава VIII
В Пермь

Шайка активно сворачивалась. Крупье убежала за угол, очкарик с подсевалами мгновенно собрали столик, сутулый прихватил коробку «видика».

– Держите их! Убегают! – Забаровский пытался подстегнуть к раскрытию преступления.

Но «власть» не спешила употребить власть.

– Документы! – гаркнул лейтенант нетерпящим возражения ором и одернул рукав. – Стоять!

Подстегивающий застыл, как жена Лота, у Глеба рюкзак содрогнулся от оторопи. Мошенники благополучно скрылись.

– Достаем, показываем… – К милиции вернулась ленца.

Выуженные из закоулков сумок паспорта очутились в загребущих руках «власти».

– Та-ак, – зевнул лейтенант, – с какой целью в Москве?

– Проездом. – К Руслану начало возвращаться присутствие духа, но эффект оценил, на будущее.

– Проездом куда? – Милиция изучала документы.

– В Пермь.

– С какой целью?

– Поступать.

– А друг у тебя что, немой?

– Да.

Начал дакать, переключиться сложно. «Власть» подозрительно оглядела Малышева.

– То есть нет, но он – молчун, – исправился Забаровский.

– Дача ложных показаний… – Лейтенант вернулся к паспортам.

– Просто оговорился.

– Пройдемте.

– Куда?

– В отделение.

– Зачем?

– Писать заявление. Вас же ограбили?

– У нас поезд через час.

– Поедете на следующем.

– Товарищ лейтенант, мы погорячились, нам показалось… – залепетал лидирующий.

– Что за детский лепет?! – искренне возмутилась милиция. – В отделение.

– За что? У нас же нет никаких претензий.

– Нападение на должностное лицо при исполнении, нарушение порядка в общественном месте, дача ложных показаний… – инкриминировал страж порядка.

– Да я оговорился, машинально… Товарищ лейтенант, ну простите нас на первый раз… Через час уедем, и поминай, как звали!

– Вы что думаете, Москва – это место, где можно бегать и орать, что вздумается?! – наорала «власть». – Москва – это столица нашей Родины! Место образцовой культуры и морали! Зарубите себе на носу!

Нравоучительная лекция растянулась на четверть часа, юноши молча внимали.

– Ладно, на первый раз прощаю. – Лейтенант подустал, вернул паспорта. – Но больше мне не попадайтесь.

Ребята понуро смотрели вслед вальяжно удаляющемуся «закону».

– Нда уж. – Руслан вздохнул. – Вместо того, чтобы ловить преступников, милиция чуть нас не загребла.

– Каких преступников? Могли бы выиграть видик…

– Вот, дурья башка! Ты так ничего и не понял? Тебя же развели! Это чистой воды кидалово. Видел, как они дружно смотались? Ты со своей астрологией совсем с ума сойдешь, жизни не замечаешь.

Верный друг почесал затылок, поморщил нос.

– Ладно, пойдем.

Они побрели к вокзалу.

– А вот интересно, – пытался сгладить Малышев, – если бы им попался миллионер, хватило бы у них денег его кинуть?

– На миллионера может быть и не хватило. Эх, Глеб, какой же ты, в сущности, ребенок! – Забаровский сердился, но сочувствовал. – У тебя деньги остались?

– Две тысячи. И это на все время.

– Что-нибудь придумаем, моя мать поможет. Не робей, прорвемся! Ну, куда ты снова пошел?

Увлекающийся приятель буквально добежал до бомжеватого старьевщика, разложившего истрепанные книги.

– Опять литература? – разочаровался ведущий, догнав ведомого.

Малышев, словно реликвию, сжимал потрепанную книжку в рассыпающемся переплете, будто горный воздух вдыхал помойный запах обложки.

– Ты еще встань на колени и помолись на нее.

Глеб пальцем провел по латинской надписи «Адемарус».

– Уверен, что тот?

– Абсолютно! Смотри года… тысяча девяностый… девяносто четвертый. Любитель истории пролистнул страницы. – Сколько стоит?

– Пять тысяч, – заломил цену продавец, видя крайнюю заинтересованность.

– У меня осталось только две. – Одержимый достал вспотевшие бумажки из заднего кармана.

– Значит, положь обратно.

Лоточник протянул руку к книге, но Малышев прижал бесценный «огарок» к груди, точно дитя, схватившее в магазине заветную игрушку.

– Брось, Глеб. – Приятель потянул за локоть. – У тебя и так денег нет, а еще жить…

– Руслан! – взмолился товарищ. – Займи мне три тысячи, пожалуйста!

– У меня тоже негусто. Как отдавать будешь?

– Заработаю!

«Заработаю» звучало, как «украду». Малышев не вспомнил про родителей – сами сводили концы с концами.

– Ладно, дай-ка мне эту книженцию.

Глеб неохотно расстался с «игрушкой». Забаровский повертел в руках, небрежно полистал.

– Книжка старая, того и гляди развалится… страницы обожженные, как будто из пожара… Ей красная цена – штука!

– Не нравится – не покупай. – Старьевщик снова попытался вернуть товар.

Фанат истории зарычал, сжал кулаки, налился кровью. Продавец убрал руки, боязливо косясь на приступ безумства.

– Потом – латынь, – продолжал сбивать цену лидер, – кто ее сейчас знает?

– Знающие люди знают.

– Хорошо, даем тебе две тысячи, только по тому, что моему другу очень понравилось это старье. Хотя я б ее и с мусорки не подобрал.

– Давай три и разойдемся. Ни вашим, ни нашим.

Руслан, скрипя зубами, извлек из внутреннего кармана ветровки рыжий портмоне – отцовский подарок. Малышев, светясь от счастья, к тысяче приятеля присовокупил последние деньги, обнял обгоревшую макулатуру, будто любимую девушку.

– Ты еще поцелуй ее, – досадовал Забаровский, идя по перрону к поезду, – а пахнет… мусоропроводом.

Дорогу до Перми Глеб коротал на почерневшем от грязи матрасе, питаясь приятельскими коржиками. Руслан тоже экономил, оплакивая потерянные деньги. На вокзале он прикупил семь черствых коржей по пятьдесят рублей, противных еще со школьной столовой и на крайняк буханку хлеба за двести. Литровую бутылку «Фанты» цедили по капле, когда кончилась, пили из-под крана в туалете. От кипяченой воды из титана сильно тошнило.

Красочная «Астрология» забылась в рюкзаке. Счастливый обладатель любовно поглаживал жизнеописание Адемара Монтейского, вглядываясь в каждую букву, тщетно пытаясь угадать значение слов.

Пара пенсионеров деревенской наружности обедала каждый час. Сочные помидорчики, огурчики, текущая жирком курочка, ломающаяся скорлупка яичек – симфония для аскетов с верхних полок. Малышев даже пошмыгивал, стремясь собрать все запахи и тем насытиться. Старики промолчали всю дорогу, вышли в Балезино. В закуток подсел мужчина коммивояжерского типа, в коричневом костюме, с дипломатом, от скуки затеял разговор.

– Откуда едете?

– Из Москвы. – Забаровский, как всегда, отдувался за себя и того парня.

– А чо друг без постели?

Ведущий рассказал об инциденте.

– А-а, понятно. Даже миллионер у них не выиграет. У меня так коллега попал. На двести штук. Месячная зарплата! Съездил в столицу за покупками… Они ж не на свои играют, сволочи, а ваши по кругу передают.

– Как так?

– Один подсевала отвлекает, а крупье незаметно передает подставному через другого «болельщика». Деньги со стола убирали?

Руслан взглянул на приятеля, тот кивнул.

– Много шушеры сейчас развелось. Кидалы, наперсточники… – Попутчик вздохнул. – Стоило ради этого разваливать Союз? – Он гневно помолчал и развил тему: – А к милиции зря обратились. Сейчас органы на зарплате у бандюков. Им отстегивают, они закрывают глаза. Уверен, ваши кидалы сбежали не из страха, а чтобы не привлекать внимание других лохов.

В двенадцать по Москве, в два по Перми зеленая змейка поезда притерлась к перрону.

– Ну, здравствуй, Пермь! – Глеб оглядывал серое здание вокзала.

Брянцев встретила женщина сорока трех лет, с видом форменной старушки. Худая, морщинистая, болезная. Тонкое лицо, темные волосы с рыжиной, тусклые глаза – одолевал порок сердца.

– Сыночка, наконец-то! – Родительница раскрыла объятья. Мокрые глаза озарились радостью.

Забаровский приобнял мать, выдержал паузу для проформы, отстранил.

– Давай без телячьих нежностей.

Несмотря на усталость, сын настоял на первоочередном посещении вуза. Трамвай от вокзала дополз почти до косогора ступеней серого прямоугольника Пермского технического университета. В сопровождении родственников по коридорам сновали абитуриенты, пересуды сливались в пчелиное жужжание, сквозняки раскрытых окон проветривали деревянную сырость.

Объявление на стенде указало на второй этаж. В фойе актового зала стояли столики с названием кафедр, сидели приемные комиссии. Ребята сбросили багаж у таблички «Авиадвигатели». Плотный мужчина в очках и голубой рубашке с гривой черных волос внимательно изучил аттестаты, передал лысоватому соседу с острым лицом в джинсовой рубахе с коротким рукавом. Аттестат Руслана вызвал легкий энтузиазм.

– К нам из Брянска давно никто не приезжал. – Лысоватый улыбчиво изучал ребят. В серых глазах читался тонкий интеллект, диссонирующий с молодежным прикидом. Круглое лицо подвижно ерзало на длинной шее. – Позвольте представиться – Валерий Георгиевич Навардаускас, завкафедрой «Авиадвигателей», начальник отдела перспективных разработок «Пермских моторов», профессор, доктор наук. Каким ветром?

– Слышали про вашу кафедру. – Забаровский расцвел. – Специально к вам.

– А не лучше было бы поступить в МАИ? Москва намного ближе к Брянску.

Такой поворот слегка озадачил любителя авиации, он наивно полагал – будущая альма матер примет с распростертыми объятиями, как родная мать.

– Говорят, у вас лучшая кафедра в мире! Пусть дальше от родины, зато ближе… – Руслан широко улыбался, размахивая руками, подбирая слова: – К небу!

– О небе нам всем придется забыть и, похоже, надолго. Сейчас идет наземная техника. Работаем на «Газпром», от него хоть есть заказы. Мы с удовольствием примем ваши документы, но подумайте… Может, лучше пойти на горно-нефтяной? Авиацию почти развалили, страна еще долго будет жить за счет нефти и газа. Нужны специалисты в этих областях.

Навардаускас с хитрым прищуром рассматривал Забаровского. Тот решил – испытывает, хотя откровение от Валерия кольнуло больно. В юношеский мозг закрались сомнения.

– Нет, – выдохнул Руслан, – решили сюда, значит, сюда. Сколько человек на место?

– Дай Бог, если наберем две полноценные группы. Сейчас все хотят быть юристами и экономистами, инженерами – почти никто. Если сильно не провалитесь, поступите.

Они сбегали в студенческую поликлинику, прошли медкомиссию, сдали документы. На руки получили квиток с расписанием экзаменов и справку для общежития. На автовокзале мать накупила беляшей, газировки.

– Приедем домой, наедитесь вдоволь, – ворковала она.

Два часа до Нытвы ребята размышляли о правильности выбора, изредка проваливаясь в дрему.

Районный центр встретил чистеньким вокзалом в тени тополей. Поход домой вел в гору по набережной живописного пруда, мимо магазинчиков, мэрии, к новой пятиэтажке.

– Военные построили, нам выделили квартиру от комбината, – объяснила родительница.

Опрятный подъезд, второй этаж, металлическая дверь. Прихожая, хоть парад проводи. Ремонт от застройщика: светло-коричневый линолеум, розовенькие обои. По прямой – обклеенные двери ванной и туалета. Сразу направо – квадратный зал, далее – кухня. Налево – спальня.

Парни помылись с дороги, сели за кухонный стол. Хозяйка тщательно подготовилась: оливье, селедка под шубой, запеченная курочка. Голодные путешественники набили животы до расстегивания ремней, отказались от сна, прошли к телевизору. Флоковый диван прогнулся под сытыми телами. Японская видеодвойка отлично держала картинку, на тумбочной полке лежали боевики с Чак Норрисом и Арнольдом, комедии с Чеви Чейзом. На подоконнике стояла дятьковская ваза со свежими хризантемами.

Мама села в кресло рядом с диваном, открыто любовалась сыном. Забаровский ждал футбол. Одна восьмая финала, Бразилия – США.

– Забыл тебе сказать… – Руслан полуобернулся к приятелю. – Из-за того автогола в матче с американцами убили Андреса Эскобара.

Малышев исказился от ужаса.

– Вот так вот… – вздохнул товарищ. – Сейчас бразильцы накажут, как наших.

– Ты что-то ждал от нашей сборной?

– После того письма, с отказом играть за сборную? Ничего не ждал. Олимпийская молодежь, блин! Надежда страны. Помнишь, как мы сбежали с уроков на финал Сеула? Юра Савичев, растерянный Таффарелл, парашют за шиворот. Как мы радовались, как плакал Теле Сантана, э-эх… А сейчас? Не хотим играть – денег мало платят, Бышовца им подавай. Позор! Разве за деньги играют в сборной? А Садырин – отличный тренер, и без того седой. Интересно, насколько лет они ему жизнь укоротили? Вообще, так обидно… Мы выиграли первый чемпионат Европы, трижды вице-чемпионы, бронза чемпионата мира шестьдесят шестого. А что выиграли всегдашние фавориты – Англия, Испания?.. Домашние чемпионаты мира и Европы, и тоже, как мы, сто лет назад.

– Я бы всех разогнал.

Забаровский отшатнулся, будто от пыхнувшего пламени.

– Ты молчишь, молчишь, потом как выдашь… Хоть стой, хоть падай. Но если честно, я бы тоже. Зря Садырин их обратно взял. А Колосков опять скажет – у нас других нет, любите этих. Вон, Бесчастных – забивной парень, глаза горят, рвется в бой, а сидит в запасе. Лучше молодежь выставить, пусть еще малоумеющую, но хотящую, чем умеющих, но не хотящих. Да что там говорить! Посмотрим лучше на Ромарио и Бебето, которых обыграли шесть лет назад в финале Олимпиады.

Перед началом матча комментатор сообщил об эфедрине, найденном в допинг-пробе Марадоны. Функционеры от футбола дисквалифицировали короля, как в девяностом, теперь по ходу чемпионата. Слишком бодро смотрелась Аргентина, могла замахнуться на титул.

В прихожей послышался лязг ключа в замочной скважине, звук открывающейся двери, покашливание прихода. Родительница мгновенно подскочила, побежала встречать. Сын напрягся, закусил губу, сжался, точно пружина.

Глава IX
Абитура

В зал вошел коренастый мужичок, на вид лет шестидесяти. Металлургия старит раньше срока. Ершистые волосы разошлись вразнобой. В карих зрачках пылала домна. На щеке зиял шрам. Вошедший с улыбкой оглядел приятелей.

– Оба хороши. А какой мой?

Мать указала.

– Будь здоров, мил человек. – Руку Руслана сжала чугунная лапа. – Петр Матвеич, для тебя просто Петя.

Юноша поджал губы, страдая от неловкости, сподобился на кивок. Отчим смотрел заискивающе, стесняясь провинциального обхождения, поручкался и с Глебом.

– Петруша, иди ужинать, – позвала на кухню родительница, решив о достаточности первого впечатления.

Ребята вернулись к матчу. Малышев смотрел индифферентно, думал об «Адемарусе», ближайшей библиотеке с учебником латыни. Забаровский кусал губы, мысли роились. Взрослый ребенок тяжело принимает нового отца.

– Может, остограмимся? С дороги-то… – В перерыве в зал робко заглянул металлург.

– Мы хотим посмотреть футбол, – отрезал пасынок, уставившись в рекламу.

На следующий день брянцы уехали в Пермь. Руслан бежал от тягости общения, верный друг следовал за лидером.

Парни стояли перед облезлой коробкой десятиэтажного общежития № 7, выполненного заодно с № 8. Перед крыльцом – квадратный асфальт площадки с облагороженным бревном для посиделок. Зеленый ларек с жизненно важными товарами – жвачкой, сигаретами, спиртным. В холодном склепе первого этажа путь преграждал металлический заборчик с вертушкой. От вымытого пола несло хлоркой. В будке за стеклом сидела скукоженная старушка росточком с пень, поросшая мхом, словно трухлявое дерево. Маленькие очочки блестели в полумраке замкнутого пространства.

– Куда? – прокудахтала вахтерша.

– Устраиваться. – Вечный ответчик шмыгнул носом для самообладания.

– Первокурсочки? – Беззубый рот расплылся в улыбке.

– Так и есть.

Забаровский искренне верил – студент звучит гордо, почти так же, как человек.

– Проходите. – Старушка нажала на педаль, освободив вертушку для раскрутки. – Налево, прямо по коридору, вторая дверь направо… Не заблукайте.

Внутренности общаги походили на катакомбы, строили в строгом соответствии с военно-коммунистической доктриной – пусть заблудится враг. Ребята замерли перед табличкой «Комендант» на фанерной двери. Вежливый полушепот стука, деревенское «открыто!», и друзья вошли в комнату.

– Абитура? – догадалась прифранченная дама сорока пяти лет с желтыми волосами от неудачной покраски в блонди. Пухлая натура сидела за столом в розовой блузке с брошью красного цветка на груди, будто орденом за заслуги, в кулачке сжимала авторучку.

Вдоль светло-зеленых стен выстроились стулья средней паршивости, на одном раскинулась женщина сорока лет в сером халате технички. На снеговичном лице шишками обозначились глаза, морковный нос, вдавленный рот. При виде Глеба она растянула улыбку, смахнула челку, пропела иволгой:

– Ложьте сумки на пол. Чо держать-то?

В Перми усиленно чокают и растягивают слова, будто певучую песню. Парни последовали совету.

– А зачем сегодня приехали? – допрашивала старшая. – Заселение завтра.

– Лучше раньше, чем никогда! – Руслан глупо рассмеялся.

– Лучше – позже, шутничок. Приходите завтра.

Франтоватая дама демонстративно повернулась к техничке, давая понять – разговор окончен.

– Но… нам некуда идти. – Лидерский запал потускнел. – Мы из Брянска.

– Как же вас в такую даль занесло?

– Говорят, у вас лучшая в мире кафедра «Авиадвигателей»!

– АДэшники – элита политеха. – Главная кивнула и тут же исправилась: – Технического университета. Что ж мне с вами делать? – Зажатая авторучка пристала к губам.

– Может, в семьсотседьмую поселим? – Дама вдоль стены качнула сдобной грудью, растянув широкую улыбку желтоснежных зубов.

– А кто у нас там?

– Помазан и Дукаревич. – На второй фамилии женщина вздохнула, точно сдувая напасть.

– Хорошую компанию подобрала. Один – кришнаит, другой – бабник… Ладно, так тому и быть. Поднимитесь на седьмой этаж, скажите – я велела. Да, чуть не забыла, меня зовут Любовь Николаевна, комендант общежития. А это Лилия Сергеевна, кастелянша. Погодите! Запишу ваши фамилии.

– Забаровский.

Руслан на цыпочках заглянул в тетрадь, выводит: Заборовский.

– ЗабАровский. – Юноша вежливо кашлянул. – Не от «забора», а от «забарывать».

Комендантша ловко пририсовала палочку к нолику, с Малышевым оказалось проще.

Конура лифта долязгала до назначенного этажа. Ребячьи глаза вчитывались в цифры секций: 721-724, 725-728…

– Не подскажите, где семьсотседьмая? – Ведущий остановился перед двумя девушками, дымящими у балкона.

– В другом крыле. – Низкая брюнетка махнула сигаретой, указывая обратный путь. Подсказка прозвучала густым басом, словно женские связки подменили мужскими.

Брянцы отпрянули, раскатили глаза, поспешили прочь.

– Привет Олежке! – догнал кашляющий бас.

Пройдя квадрат безлампового перехода, в одном из закутков симметричного крыла друзья отыскали нужную комнату. Короткий стук в зеленую фанеру. Попятившаяся дверь. Раскуренный фимиам. Взору предстала каморка с грязной желтизной обоев. Коричневые полки под учебники. Напротив входа голубой стол с электроплиткой, темно-зеленым чайником, сковородкой, хлебом, майонезом. Под столом мешок картошки. Три шкафа с антресолями, будто продолжение стен. Дырявые ставни окон. Две заправленные кровати по разные стороны центрового стола с кожаной обивкой столешницы. Две койки с сетками пружин, примыкающие спинками к другим. На подоконнике прилег зеленый радиоприемник, размером с пачку сигарет.

Чадя кадилом, по комнате парил парнишка с соломенными волосами, выкрикивая «Хари, Кришна! Хари, Рама!» На кукольном личике с просветленными глазками – бровки ромбиком, носик с задранностью. На субтильном теле серела длинная рубаха из индийских фильмов, а вместо штанов – причудливо намотанная простыня.

На левой кровати в позе чтения Достоевского лежал худой парень облезлого типа, точно бомж, вынутый из люка, отмытый и одеколоненный. От курчавой коричневости спускались поседевшие бакены. Заурядный овал лица, буратинистый нос, узкие губы. В серых глазах мерцала усталость от жизни. Несмотря на жару, парень возлежал в синем жилете мехом внутрь. Перед кроватью стояли тапочки в серую полоску.

– Это чо за явление Христов народу? – глухо прошипел лежащий. Раскрытая книга придавила пузо.

– Подселяемся к вам. – Руслан поставил синюю сумку на хлипких колесиках. – Комендант сказала.

– Слыхал, Санек? Одних не успели отчислить, как других подкинули. И перестань дымить, задрал уже! Мне так курить в комнате не разрешаешь.

– Не обращайте внимания. – Кришнаит искрился внутренним светом. – Проходите, располагайтесь. Меня зовут Саша, второй курс ДПМ, с Лысьвы, это Олег – пятикурсник с Кунгура, как досдаст сессию, будет дипломником. Выбирайте кровати.

«Помазан и Дукаревич», – сопоставили ребята. Забаровский присел на сетку, дальнюю от старшекурсника, другу досталось методом исключения.

– Откуда сами? – Олег наблюдал придирчиво.

– Из Брянска.

– Белорусы?

– Э-э, Олежек, так не знать географию! – Второкурсник скорчил презрение. – Брянск – это… Подмосковье.

– Чо ж сюда приперлись? Лучше бы в столицу поступали.

– Брянск – не совсем Подмосковье, – мягко поправил главный из брянцев. – Граничит с белорусской Гомельской областью и украинскими Сумской и Черниговской… А приехали, потому что у вас лучшая кафедра «Авиадвигателей».

Козырь, разыгранный с комендантшей, в глазах соседей оказался мелочью.

– И за чо нам такая честь – жить с вами? – скептично пробурчал пятикурсник. – Кто из вас глянулся Лильке? Молчун, наверное… Она любит сладеньких.

Густая краска залила малышевские щеки. По двери прошуршали, изображая стук, в комнату ввалилась кастелянша в обнимку с посеревшим бельем. Подушки с постельным плюхнулись рядом с едва успевшим отскочить Глебом.

– А за матрасами сами. – Отдышалась раскрасневшаяся женщина. – Пошли!

– Лиль, – окликнул Дукаревич, – в честь чего ты нам этих гавриков подбросила?

Кастелянша развернулась с грудью наперевес, руки воткнула в боки.

– Во-первых, не Лиль, а Лиль Сергевна, а во-вторых, так решила Любовь Николавна, понятно?

– Да ладно, чо ты? – Олег расплылся во вспомогательной улыбке.

– И не чокай! Девкам своим чокать будешь, ясно?!

Одержав моральную победу, представитель власти скомандовала: «за матрасами!» Брянцы гуськом устремились за «гусыней».

К первому экзамену по математике поступающие собрались на втором этаже перед назначенными аудиториями. Широкий коридор скрипел половицами. Белые стены с отваливающейся штукатуркой почернели от давности. Грязные окна узорились трещинами. Под обветшавшими подоконниками ржавели радиаторы.

В коридоре появился длинный мужчина с тщательно отделанной бородой черного цвета, но без усов. Стройная конституция, легкая сутулость, ироничный взгляд на жизнь, синие джинсы, клетчатая рубашка с коротким рукавом. Вытянув руку, как регулировщик на перекрестке знаний, он зычно провозгласил:

– Я вам рекомендую спуститься этажом ниже.

Часть абитуриентов лениво подчинилась, за пионерами последовали остальные. Брянцы влились в толпу. Потом стояли, мялись в ожидании. Когда преподаватели разошлись по кабинетам, расселись по президиумам, вновь на передний план вышел распорядитель.

– Занимайте места, согласно выученным билетам.

Поступающие разошлись по классам. Руслан вытянул прямоугольник с задачами, дама в очках указала парту. Следом друг. Всех рассадили по отдельности. Забаровский быстро справился с уравнениями, устав перепроверять, покинул экзамен. Малышев записывал результат вплоть до девятого знака после запятой – калькулятор позволял, вышел под конец.

– Что так долго? – Друг зевал на подоконнике.

– Пока все проверил…

– Завтра узнаем, насколько хорошо. Пойдем, познакомимся с городом? Толком не видели.

Парни вышли из здания, спустились по широким ступенькам. Справа и слева лежал Комсомольский проспект – Компрос в просторечии. Перед политехом серел банк «БиС-Кредит». Английские «B» и «S» в названии отливали голубизной.

– Направо? – предложил Глеб.

– Нормальные мужики всегда идут налево. – Руслан улыбнулся, напялив солнцезащитные очки.

– Мы все время ездим в ту сторону. Каму видели…

– Только с моста. Пойдем, посмотрим вблизи.

Друзья прошли мимо гостиницы «Урал», словно специально скрывающейся от посетителей под неброской вывеской. Строго по светофору перешли в сквер – разделительный палисад Компроса. На скамейках молодежь распивала пиво, распевала песни под гитару. Старички под ручку щурились от распоясавшегося светила. Курсанты клеились к скучающим девицам. Ребята прошли мимо ЦУМа, магазина «Океан». Пересекли мини-парк ПВВКИУ – Пермского высшего военного командно-инженерного училища. На постаменте Ильич указывал на реку с начищенными гуталином сапогами. Крутой спуск, речной вокзал. Набережная, закованная в гранит. Кама веяла прохладой, дальний берег просматривался слабо, течение медленно катило воды. На многочисленных скамейках расселись молодые люди в поисках вечерней романтики.

Навстречу брянцам двигалась смешанная компашка: гогочущие парни под градусом, девчата, ворчащие от нахальных потискиваний. Малышева погасили сразу – прямой удар в нос, брызги крови, присед от боли и неожиданности. Забаровский успел отпрянуть – кулак сбил пыль со щеки.

Глава X
Колорит

Русый задира в цветастой рубахе, прикрывающей тело ужа, красно дышал перегаром, махал по воздуху кулачками. Руслан пятился и отскакивал.

– Стоять! – гаркнул худосочный парень в голубой рубашке, песчаных брюках, с пьяно-блуждающим взглядом. Подбежал, широко расставленными руками оградил брянца.

– За что? – Забаровский прятался за спину спасителя.

– Было бы за чо, вообще б, убил. – Нападающий сорвал с носа жертвы очки. Черная пластмасса юркнула в нагрудный карман, кулаки пытались поймать подбородок визави через руки дружка.

– За чо? – повторил вопрос спаситель.

Драчун на секунду замялся, но быстро нашелся:

– Он меня послал.

Мрачный взгляд под грузом хмеля развернулся к Руслану.

– Не было такого. Мы шли, никого не трогали, а они набросились.

Задира все-таки пробил в глаз брянцу и тут же рванул наутек.

– Иди сюда! – крикнул спаситель и пустился вдогонку.

Забаровский, утирая намечающийся фингал, грустно глянул вслед, подошел к Глебу. Пьяная компашка проследовала дальше, как ни в чем не бывало, будто прихлопнула комаров. Малышев зажимал нос пальцами, слизывал кровь.

– Познакомились с городом. – Удивление Руслана переросло в удрученность.

– Что это было? – Побитый приятель мигал глазами.

– Местные аборигены.

На Орджоникидзе – улице, параллельной набережной, друзья сели в маршрут № 41, называемый студенческой братией просто – сорок первый.

– Вы экзамены сдавать ездили или на разборки? – приветствовал ухмыляющийся Дукаревич.

– Вникали в колорит. – Забаровский потер синяк.

– Смотрю, быстро вникли. Доходчиво втерли?

– Нда уж…

По математике брянцы получили пятерки, на втором экзамене – физике – четверки. Пошли разбираться в приемную комиссию. Раздавшийся очкарик проверил журнал.

– И в чем проблема? Вы проходите, если не срежетесь на сочинении. Там – зачет, незачет. Но, чтобы провалиться по литературе в техническом вузе… нужно очень постараться.

С накатившей грустью абитуриенты вернулись в общагу. По комнате кадил Сашка с «Хари, Кришна! Хари, Рама!» Приподнялся лежащий Олег, включил радио. В приемнике – собственности Помазана – защелкал затвор фотоаппарата, на итальянский макар запели «Папарацци».

– Лучше музыку послушать, чем твои «хари».

Кришнаит метнулся к окну, выключил, продолжил ритуал.

– Такое ощущение, – подал голос Руслан, – в Перми только и делают, что слушают радио.

– А в Бердянске нет? – намеренно исказил задетый пятикурсник.

– Нет, конечно. Телевизор смотрят.

– Напрасно. Радио снова в моде, а вы, хоть и Подмосковье, но отстали от жизни. Приобщайтесь.

– Саш, – обратился Забаровский, – давно хотел тебя спросить: почему ты выбрал кришнаитизм?

– Кретинизм, – пробурчал Дукаревич.

Помазан смерил презрительным взглядом, поправил:

– Кришнаизм, вайшнавизм или проще – индуизм.

– Индуизм, – поправился любопытный брянец. – Чем тебе православие не угодило? Наверняка, крещеный с рождения.

– Нет. Спасибо родителям-атеистам. Я осознанно выбрал веру. Отвечая же на твой вопрос… Индуизм – это единственная непорочная религия, другие, силами своих приспешников, полностью дискредитированы. Служители культов, типа христианства, ислама, буддизма погрязли во лжи, разврате, пьянстве. Мы же чисты, не пьем, не курим, помогаем страждущим. Если хочешь, пойдем со мной, я как раз собираюсь на собрание. Посмотришь изнутри, может, понравится.

– В другой раз. А что, если через некоторое время и твои пастыри погрязнут? Эта религия ведь совсем недавно появилась у нас, мы не все о ней знаем. Мало ли, чем они в Индии занимаются, может тоже…

– Такого не может быть никогда! – Александр быстро собрался и ушел.

– Дай пять! – Олег привстал и раскрыл ладонь, получил хлопок от Руслана. – Сей сомнения в эту ветреную голову и, возможно, вскоре мы избавимся от ладана.

– А ты его боишься? Как черт?

Даже Глеб усмехнулся. Пятикурсник шутку не оценил.

– Сей, но не загоняйся. Особенно насчет меня.

– Не обижайся. Мы просто хотим с тобой подружиться. Живем в одной комнате…

Дукаревич выдержал паузу, назидательно произнес:

– Запомни, сынок – мои друзья остались в детстве. Мы с вами – сокамерники, и то по недоразумению.

Несмотря на подчеркнутое свысока, Олег нравился Забаровскому, всегда сыплет шутками, точно Геннадий Михайлович.

– А о чем ты мечтаешь? Скоро закончишь учиться, пойдешь работать по специальности?

– Ни в коем случае. На заводе бабки не заработаешь, а я хочу машину.

– Любишь водить?

– Запомни, сынок – машина придумана не для вождения, а для вожделения. Для раскладки баб на заднем сидении.

– А ты только для этого с девушками встречаешься?

– Мужчине средних лет встречаться без секса не резон.

– А как же любовь?

– Любовь – это иллюзия, в которую верят только профурсетки, начитавшиеся женских романов.

Любопытствующий помолчал, изрек для смягчения беседы:

– Я б тоже не отказался от машины.

– Ты такой быстрый, что можешь обойтись без авто.

Малоопытный юноша не понял юмора. Разговор иссяк.

На третьем экзамене окладистый мужчина вновь вышел на авансцену, провозгласил привычное: «Я вам рекомендую спуститься этажом ниже». Поступающие привычно потянулись.

– Не ходи. – Руслан остановил друга. – Это всего лишь рекомендация. Хотим – следуем, хотим – нет.

– Да ладно, последний экзамен остался. Может, не полезем в бутылку?

Малышев последовал за толпой, поминутно оборачиваясь, надеясь на торжество разума. Друг остался подпирать подоконник, руки скрестились на груди.

– А вам, молодой человек, особое приглашение нужно? – Борода сделала ударение на «особом».

– Ну, во-первых, я не знаю, кто вы и почему распоряжаетесь, а во-вторых, это всего лишь рекомендация – могу следовать, могу – нет.

– Фамилия?

Руслан струсил, подбитый глаз заплыл влажной пеленой, губы сжались.

– Ну же, юноша! Пошли против течения, – плывите до конца.

– Забаровский, – выдавил брянец.

– На какую кафедру поступаем?

– Авиадвигатели.

– Следуйте за мной. – Мужчина по табличкам оценил обстановку, прошагал в нужную аудиторию, обратился к стареющей даме в престарелом платье: – Ираида Марковна, поставьте Забаровскому по сочинению… Зачет! За сообразительность.

Окладистый подмигнул абитуриенту. Женщина нашла фамилию в журнале, покорно вывела «З».

– Можете быть свободны, молодой человек, и, кстати, я – проректор по учебной работе, завкафедры истории, профессор Грузов.

– Каких грузов? – Вконец растерялся юноша, но тут же сообразил. – Ой, простите!

– Ничего. Это шутка такая же древняя, как моя борода. А вы, похоже, далеко пойдете… ежели не заблудитесь по дороге. Желаю здравствовать!

Проректор вернулся к лестнице, привычно обратился к собравшимся:

– Можете занимать места, согласно выученным билетам.

Глеб подбежал к приятелю.

– Что он тебе сказал?

– «Зачет» вам, товарищ Забаровский. За сообразительность. Желаю здравствовать». Вот такие мы – скромные супергерои! Остался бы, тоже получил. Но теперь иди, мучайся, а я пока разведаю… – Руслан вспомнил опасность центральных улиц. – …столовку.

Вернувшись в общагу, ребята застыли перед дверью в семьсотседьмую. Доносились звуки, будто пыхтели два мужика, занимаясь тяжелой атлетикой. Упражнения выполняли до отказа, до разрыва мышц, до финального стона. Малышев смутился. Друг с усмешкой рассудил:

– Может, Олег там на пару с Шуриком плодят новых адептов? Другого способа нет.

Из комнаты вышла довольная девушка, говорящая мужским басом. Парни проводили взглядом, стесняясь, вошли в комнату.

– Оргазм достался тяжело. – Дукаревич обтекал потом на кровати.

На подоконнике из зеленого радио «русской колыбельной» надрывался «И-тайп». «Атлеты» в порыве страсти заглушили шуршащий на ладан приемник. Пятикурсник вытащил сигарету из пачки на столе, чиркнул зажигалкой.

– Ты б не курил здесь, – предостерег Забаровский.

– Это ничем не хуже фимиамов мазурика. – Так за глаза Олег окрестил Помазана.

– Кстати, где он?

– Не знаю, наверное, на очередном кришнаитском шабаше.

На следующий день брянцы с удовольствием нашли свои фамилии в списке зачисленных. Приписка внизу гласила: «Малышеву Г. срочно зайти на кафедру истории к Ряжских И.М.» Глеб подиспугался, но друг показал на список.

– Ты уже в строю, а это, наверняка, какая-нибудь формальность.

Гуманитарный факультет нашли быстро, там подсказали кафедру. Руслан остался ждать на подоконнике. Товарищ тихо постучался, осторожно открыл, просунул нос.

– Что вы хотели, молодой человек? – Вчерашняя дама в престарелом платье оторвала глаза от методички.

– Там… Под списком… Сказано, чтобы я зашел к Ряжских И.М.

– Малышев? – обрадованно воскликнула преподавательница. Лучезарная улыбка озарила усталое лицо. – Проходите скорей, мне очень нужно с вами поговорить.

Юноша присел на стул.

– Вы написали лучшее сочинение о Чичикове, которое мне когда-либо приходилось читать. Свежий взгляд, не бесспорное, но убедительное изложение, хороший стиль письма. Гоголь бы остался вами доволен. Немного подправить, выловить «блох» и можно печатать в нашем «Литобозревателе». Хотела вас спросить, может, вам лучше поступить не на Аэрокосмический, а на Гуманитарный факультет? Мне кажется, вы зарываете свой талант. У нас есть отличные кафедры русской и иностранной литературы.

Ряжских ожидающе смотрела на брянца. Раскрасневшийся от похвал Глеб залепетал:

– Ну я… вроде так решили… с другом.

– Понятно. Поступили за компанию. Может, все-таки пойдете своим путем? Вам какие науки больше нравятся? – Ираида Марковна поспешно добавила для смягчения неоправданности молодого выбора: – За исключением точных, конечно.

– История.

– У нас отличная кафедра истории! Идите к нам!

Красный, как рак, абитуриент перебирал пальцы, нажимая на ногти.

– В общем, подумайте. Если решитесь, заходите или звоните. – Она быстро черкнула телефон на бумажке, протянула собеседнику. – Я также могу рекомендовать вас в универ. Пермский государственный университет. На истфак, если хотите. – Ираиде Марковне стало жаль смотреть на мечущиеся сомнения юного лица, закончила искушения: – В общем, подумайте хорошенько. Сможете перевестись на любой другой факультет на первом или втором курсе, пока идут общие предметы.

Смущенный Малышев вышел. Иззевавшийся Забаровский спрыгнул с подоконника.

– Что от тебя хотели?

– Предлагали перейти на Гуманитарный факультет, сказала, что в случае чего, можно перевестись.

Руслан грустно посмотрел на приятеля, словно на предателя мечты, но привычно пошутил:

– Я рад, что гениальный Туполев нашел запасной аэродром.

Дукаревич приветствовал ввалившихся в комнату:

– Ну чо, Брянск поступил в Пермь?

– Поступил. – Лидер дуэта робко радовался. – А что вы все паритесь в общаге? На каникулы домой не поедете?

– Ты слыхал, Санек? – пятикурсник обратился к Помазану, кадившему и подвывавшему «хари» – Абитура распустила крылья. Скоро нас вытурят из насиженной комнаты.

– Уже не абитура, а первый курс! – Руслан зарделся.

– Ерш – не рыба, первокурсник – не студент. Гоните за водкой! Надо проставиться, иначе не покатит.

– У нас почти не осталось денег.

Пить не хотелось, но предостережение могло стать проклятьем.

– На бутылку хватит?

Забаровский кивнул.

– Дуй в киоск! Закуской обеспечу.

Прижимистый брянец неохотно расстался с очередной тысячей. Олег разбулькал по стаканам.

– Поздравляю! Желаю успехов в грызении гранита наук.

Старшекурсник опрокинул водку в рот, запил водой из кружки, отломил кусок хлеба. Пальцы скатали мякиш, закинул в горло. Следом на зубах захрустел бутерброд с майонезом. Руслан косился на мигающую голограмму «Распутина», нарезку, раскрытый пластик майонеза. Глеб рассматривал дно стакана. Кришнаит завязал с выпивкой два года назад, сейчас суетился у электроплитки. На сковородке повизгивала картошка.

– Чо не пьем? – подзуживал кунгурец.

– Это называется закуска? – вздохнул Забаровский. – Как можно есть хлеб с майонезом?

– Поверь мне, сынок, – прочавкал Дукаревич, похлопывая брянца по плечу. – Скоро это будет твоим лучшим закусоном и подчас единственной едой, а все деньги будут уходить на водку. Иначе не студенты. Но сейчас картошечка пожарится, немного ошкурим Санька.

Руслан выдохнул в сторону, опрокинул стакан. Лицо передернуло, пальцы срочно запихали в рот хлеб. Примеру последовал Малышев, справляясь с жжением, выпил всю кружку воды.

– Все выдул? – Олег омрачился, заглянув на дно запивона. – Беги к рукомойнику, набирай.

Бывалый снова наполнил стаканы, памятую о краткости перерыва между первой и второй.

– А ты, на какой кафедре учишься? – Забаровский затеял вопрос для отсрочки нового залпа паленой жидкости.

– Летальные аппараты – ЛА, короче.

– Лажник, короче, – шутканул с «кухни» Помазан.

Пятикурсник зло зыркнул, но стерпел. Пьянка прошла в угаре. Кришнаит предусмотрительно сбежал, зато появились другие знакомцы кунгурца и девушки, не первой потертости, но сносные. Еще три раза сбегали за пол-литрой. Руслан прилег на койку и больше не поднялся, опытные собутыльники заботливо подставили тазик. Разговоры перекрикивали радио. Сигаретный смог сгустился кучевыми облаками. Разошелся Глеб, предложил выпить на спор по стакану до краев. Собрание отказалось. Выпил «Распутина» на пару с подмигивающим старцем, через минуту приблизился пол и хряснул по лбу. Организм отказался подчиняться. В тумане взгляда незадачливый брянец наблюдал бормочущую кастеляншу, пытавшуюся поднять.

Наутро Малышев обнаружил себя в незнакомой комнате. Рядом посапывала обнаженная Лилия Сергеевна.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА I
Димка

Глеб отпрянул, как от огня, подскочил, кинулся прочь. Босиком промчался по крылу. Курящие по стеночкам парни таращили глаза, дымящие девицы отворачивались с томными охами.

Кулаки забарабанили в родную дверь. Открыл сонный Дукаревич в семейниках, мгновенно проснулся, огокнул.

– Малыш, ты чо носишься голый?

Брянец оглядел себя, прикрыл руками причинное место, просочился мимо соседа. Руслан спал, свешиваясь с койки, изрядно наполнив тазик. Из-под Олегова одеяла торчала копна девичьих волос, хихикающие глазки. Малышев юркнул в свою кровать, накрылся, замер. Опытный пятикурсник быстро накинул майку, штаны, вставил ноги в тапочки.

– Моей не домагиваться, – и скрылся за дверью. Через десять минут вернулся с одеждой первокурсника, проворчал: – Да-а, не все в порядке с юмором у женщины, которая дает. Но ты, похоже, не оправдал надежд. Лилька расстроена.

– А она тоже с нами вчера… выпивала?

– Да нет, она зашла ругаться на шум. Увидела тебя после стакана… такого беспомощного и нежного. Решила воспользоваться, уволокла к себе, паучиха. А ты чо, ничо не помнишь?

Глеб отрицательно мотнул головой.

– Ничо, Малыш, не грусти. В другой раз станешь мужиком.

Брянцы съездили в Нытву ради финала. Футбол перевесил тягость общения с отчимом. Пасынок начинал успокаиваться. Мужик вроде неплохой, пускай живут, раз так срослось. Бразилия с Италией разыграли унылую ничью с нулями в основное время. По пенальти бразильцы взяли верх. Когда мазали Франко Барези и Марсио Сантос, Забаровский назидательствовал:

– Я всегда говорил – одиннадцатиметровые должны пробивать атакующие игроки.

Нападающий Даниэле Массаро и запустивший мяч по воробьям Роберто Баджо подпортили теорию. Зато увидели ребячью радость Роналдо, он мог бы стать новым Пеле, но тренер Парейра предпочел в атаке опытного Бебето. У России нашелся повод для гордости – Саленко разделил лавры лучшего бомбардира с Христо Стоичковым. И веское оправдание – проиграли будущим чемпионам, а шведы взяли бронзу.

Месяц парни прожили в общаге, благо надеявшаяся кастелянша уговорила комендантшу. Забаровскому хотелось к Ленке, но он предпочел сэкономить на дороге, упирая на почту. Для приличия и за едой наведывался в Нытву к матери, забрал транзистор «Океан» – коричневый ящик с добротный портфель.

– Радио «Максимум» – сто три и два эф эм, – подсказал кунгурец.

Хозяин транзистора упорно крутил поисковую ручку. На средних волнах английская речь перемежалась испанской, французской, звенело индийское диско. На коротких волнах по-итальянски обсуждали моду.

– …с другой стороны, правильней «Братьев Карамазовых» назвать просто «Карамазовы». Там и отец играл важную роль. – Случайный тык поймал «Достоевский FM». С тех пор вместо «техно» комнату наполнила «классика».

Малышев задолжал другу порядочную сумму, родительский перевод позволил лишь свести концы с концами. Со сквозняками по общаге бродили легенды о попойке в семьсотседьмой. Брянский молчун стал знаменитостью – девицы спорили о размерах, парни встречали с ухмылками. Он записался в центральную библиотеку имени Горького, но поездки из Соснового бора в город стоили денег. Глеб пошел в корпус мехмата, где располагалась факультетская библиотека. Высокая библиотекарша с худой конституцией в умных очках наотрез отказалась выдавать книги только поступившему. Юноша ежедневно, как школу, посещал читальный зал, изучал учебник латыни. Общая тетрадь съела последние гроши. Методичное конспектирование с домашним повторением ускорило процесс и растопило сухое сердце заведующей книгами. В залог честного слова библиотекарша выдала материал на руки. Теперь Малышев даже макароны жевал с раскрытым учебником, учил мертвый язык лишь с перерывами на сон.

Первого сентября АД-94 собрали в корпусе «Г», оказалось – большинство закончило спецшколу аэрокосмического факультета. Родители спецшколистов работали на «Пермских моторах» и «Авиадвигателе», находящихся на одной территории, детей направили по стопам. Из залетных – брянцы, летчик, дембель и выпускник авиационного техникума. Выбрали запланированного старосту – Виталика Бочкина, толстяка начальнической породы, раздувшегося от важности, велели собраться в назначенный час перед главным корпусом ПермГТУ для транспортировки на нужды сельского хозяйства. С собой велели прихватить ведра и обед.

Илья-пророк разрядился недержанием, большей частью моросящим, словно терпел весь год. Глебу пришла бандероль с осенней и зимней одеждой.

Серое небо, слякоть, жидкая грязь. Долгая дорога в поля, сидя на ведрах в проходе разбитого автобуса. Свистящий ветер, редкие раскаты гогота от свежих анекдотов, команды кураторов. Запах надвинувшейся осени, холода до озноба и крестьянской доли. Спецшколисты кучковались вместе, присматривались к чужакам, пришельцы присматривались ответно. Шли парами по отведенным грядкам, набранную картошку сваливали в мешки, завязывали острой веревкой. Брянцы трудились без перчаток, пальцы резали в кровь, лопались мозоли. Одногруппники работали спустя рукава, оставляли много картофеля. Руслан добровольно взвалил на себя роль либеро – ходил по грядам однокурсников, придирчиво выколупывал из грязи клубни.

Звякнул походный колокол – сигнал обедать. Труженики села присели на ведра, отерли руки об испачканную одежу. Из пакета появились бутерброды – черный хлеб с тонкими разводами масла, бутылка воды из-под крана. Усталость и малость заставляли жевать чинно.

– «Можно с вами? Я все знаю!» – С улыбкой подошел летчик-с-пальчик, шарообразной фигуры в серой ветровке, довершил ковбойский анекдот: – «Пуф!.. Зачем ты его убил?.. Очень много знал». Хлопцы, давай знакомиться, я – Димка, Димка Панасенко.

Ребята представились менее официально. Пожали руки, изучающе разглядывая друг друга. Армейские привычки располагали к дружбе. На импровизированную скатерть – полиэтиленовый пакет, легли бутерброды с колбасой, вареные яйца, встал термос с горячим чаем.

– Угощайтесь, парни, – подбодрил Димка и звонко застучал скорлупой по жести пустого ведра.

Парни поблагодарили, но предпочли жевать гордыню.

– Ребят, ну правда, мне одному это не съесть. Мамка наготовила, как на полюс. – Панасенко разломил бутерброд, протянул Малышеву. – Давай, хоть пополам.

Молчун впервые за последние месяцы видел колбасу. Даже пятна жира, в детской жизни казавшиеся отвратительными сейчас обрели притягательность, точно изюм в батоне. Запах колбасных изделий ранее игнорировался обонянием, сейчас отвыкший нос фиксировал малейшие нюансы. Глеб вяло взял, откусил, начал крошить зубами на молекулы. Биологическая память подсказала – медленное жевание в малых количествах насыщает быстрее быстрого в больших.

– Пойду, пробегусь. – Забаровский поднялся, зажав голод в кулак. – Наверное, наши опять тонну картошки оставили.

В отсутствие товарища молчун заработал челюстями активней. Новый знакомый болтал без остановок за летное прошлое, отсутствие работы, новой учебы как способа занять жизнь.

На второй день Димка растопил и гордость Руслана, тот согласился на угощение, в благодарность брянцы настояли на пробе своих подобий бутербродов. Когда Панасенко съел, почувствовали облегчение, будто по вкладу стали на равных.

Дожди пошли настойчивей. Сапоги хлюпали по лужам. Капли стекали с носа. Прятались в автобусе и близлежащем леске.

– Может, завтра кончатся? – Забаровский с надеждой вглядывался в небо.

– Нет, – развеял летчик. – Видишь, какие облака? Дальше будут лить. По метеорологии.

Димка сколько себя помнил, всегда хотел стать пилотом. После школы отправился поступать в Оренбургскую область, в город Бугуруслан. Вечный троечник неожиданно хорошо сдал экзамены, зачислили. От физических нагрузок, дисциплины и военной диеты склонное к расплыванию тело вытянулось в стройность. Когда русская молодежь по школьной традиции кидалась катышками хлеба, Арсен – серьезный армянин с насупленными бровями, мотал головой вслед «снарядам», будто зритель на матче в пинг-понг. По-восточному вахал, напрягался длинным организмом, расширял глаза до изумления.

– Чего ты? – Сидевший рядом Панасенко уплетал борщ. – Никогда хлебом не кидался?

– Как можно?! – Потомственный кавказец вскинул руку. – Когда человек кюшает, он – святой! Вот идет война, я иду с автоматом. Смотрю, ти сидишь в окопе, кюшаешь. Я тебя стрелять не буду. Покюшаешь, тогда да.

Пермяк поперхнулся смехом, закашлялся, но с тех пор стал уважительней относиться к еде и чужим обычаям.

Летчики обязаны летать. Другой вид транспорта считался ущербным, хотя получили «права» вплоть до категории «С». Когда возникала возможность сгонять домой, шли в аэропорт, находили пилотов нужного рейса. Краткое изложение просьбы всегда находило понимание.

– Идите в самолет, прячьтесь.

Димку спасал рост – мог забиться в любую щель. В низкорослости он находил исключительно преимущества: «На войне в маленького не попадут». Если контролеры не застукали «зайца» или демонстративно отвернулись, несколько часов лета и ты дома. В полете безбилетные пассажиры вели себя уже раскованно, раздевались в багажном отделении до трусов, сушили форму.

На старших этапах обучения, поднаторев в вождении воздушных судов, летали вторыми пилотами, нарабатывая часы. Однажды сбились с курса, приземлились в чувашских степях, в ожидании топлива плескались в прозрачном озере.

– Хлопцы! – воскликнул Панасенко. – Гля, сколько здесь раков!

Недолго думая, летная братия соорудила из подручных материалов бредень, арендовала громадную кастрюлю в местной деревушке. Смотреть на рачный пир прибежала вся детвора, лупали глазенками, впервые видя цирк.

– Эх, к таким ракам пивка бы, – вздыхал штурман.

Окончив Бугурусланское училище, курсанты прощались навсегда. Крепко сдружившись, выпили, пустили слезу. Вернувшийся в Пермь Димка пробовал устроиться в Большое Савино и Бахаревку, местные аэропорты. Но работы не хватало опытным кадрам, разрушенная страна не нуждалась в дорогом и сложном транспорте. Помыкавшись, недавний курсант устроился в «Скорую помощь» шофером, пригодились «права». Трудились на разбитой технике, однажды на ходу отвалился кардан. Димка долго делал вид – все нормально, ничего не случилось. Вел машину под грохот по асфальту, успокаивал глотавшую валерьянку врачиху. Потом неделю чинился в гараже, по окончании уволили. Работал и грузчиком и продавцом, отовсюду уходил или выгоняли. С родителями решили – нужно поступать в авиаинженеры – на «Пермских моторах» люди нужны всегда. Пусть немного, с задержками, но платить будут, а там глядишь, жизнь наладится. Не как в Союзе, но хоть какое-то подспорье. Так бравый летчик оказался на картошке.

Наслушавшись синоптиков, вузовское начальство сжалилось – завтра посвящение в студенты и за гранит науки. Желающим разрешалось набрать по ведру корнеплодов.

– Хлопцы, давно летали? – озадачил новых знакомых Панасенко.

– Да уж сто лет, как нет, – вышел из штопора лидер дуэта.

– Полетели послезавтра? Нам каждые полгода нужно продлять удостоверение. Из Бугуруслана прилетает мой экипаж, приглашаю прокатиться, если, конечно нет аэрофобии.

– Прям в самолет пустят? – удивился Руслан.

– Нет, рядом побежите, – шутил летчик. – Конечно, пустят. Там наш аэроклуб будет, но места всем хватит. В ЯК-40 просторный салон.

– И только ради тебя прилетают? – Будь Димка, хоть двухметровым блондином с голубым глазом, Забаровский все равно не поверил бы. Сжечь столько керосина ради мелкого весельчака?

– Да, а чо такого?

Посвящение прошло буднично. Первокурсники впервые увидели декана, попрыгали на дискотеке, расползлись по домам.

На следующий день после обеда брянцы прибыли в главный аэропорт Перми – Большое Савино. Панасенко провел задворками, закоулками, пролазами, вдали от главного здания. По огромным пространствам бродил ветер. У самолетов крутились механики, подкручивали, постукивали. Одногруппник с летным прошлым запросто подходил, заводил беседы, заодно проводя экскурсию для неопытных.

Небо посерело сильнее, моросил дождь, пахло прелью. Руслан чувствовал себя муравьем, выбравшимся из леса в поле, ощущал грандиозность в будничной жизни больших горизонтов.

– Пошли у диспетчеров погреемся, – пригласил летчик и направился к зданию в виде большой рюмки на толстой ножке.

Вольно вошел в центр управления полетами, ребята следовали по пятам. В большие стекла просматривались дальние дали, бурчало «Авторадио», витал кофейный дух.

– День добрый! – Димка приветствовал двоих у приборов, точно старых знакомых. – Бугуруслановский борт задерживается?

– Да. – Бородач в коричневом свитере оторвался от дисплея. – Своих ждешь?

– Ага. Связывались? Когда обещаются?

– Дай Бог, чтоб к ночи прилетели, погодка ни к черту. Присаживайтесь, ребят, – пригласил бородач брянцев, мгновенно оценив: – Первый раз у нас?

Забаровский кивнул за обоих.

– Твои друзья? – Диспетчер подмигнул Панасенко.

– Да, вместе учимся. Кофейком не угостите?

– Этого добра навалом. – Бородач поднялся, прошагал к электроплитке, поставил чайник.

Оторвался от приборов и второй – мужчина под сорок с острым лицом, спросил:

– А у тебя, Дим, отец опять весь свой выводок приведет?

– Как обычно. – Летчик рассмеялся.

– А сам, чо всего двоих пригласил?

– Больше пока ни с кем не познакомился.

– Ребят, голодные? – участливо обратился остролицый к брянцам.

– Мы – всегда голодные. – Панасенко усмехнулся. – Мы ж – студенты. Хлопцы, к тому же, общежитские.

– С этого и надо было начинать, – пожурил бородач.

Из холодильника достали сосиски, сварили в кастрюле с ручкой. Запах ватного мяса перебил кофеин. Разломили шоколад «Аленку», нарезали батон, намазали рекламную «Раму». В России девяностых маргарин почитался за масло.

– Налетай, не стесняйся! – Остролицый улыбался брянцам, закинув в рот плитку шоколада, добавил: – В большой семье клювом не щелкают.

Общежитские с удовольствием намешали в желудок и горькое и сладкое. Голод – не тетка, жажда – не дядька. Малышев поражался панибратству незнакомых людей, готовых делиться последним, доверявших до безграничности, без подвоха. Мелькнула шальная мысль – пойти послужить. Хотелось жить с постоянным чувством товарищества. Диспетчеры рассказали о приборах, посетовали на упадок гражданской авиации, матерком поблагодарили Горбачева с Ельциным. За разговорами и перекусами пролетел вечер, подкралась ночь. В большие окна дали сузились до кромешности. Только опытный глаз различал посадочные огни, опытное ухо разбирало бурчание рации.

– Твои летят. – Остролицый показал точку на мониторе. Нечленораздельно пробубнил в рацию, ответили также неразборчиво, но диспетчер понял с полушорохов дребезжащей аппаратуры.

Ребята вышли встречать на промозглый воздух. Короткое рукопожатие капитана с бывшим курсантом и погрузка на борт. Брянцы сели в первом ряду, лидер у иллюминатора. Подошедшие школьники аэроклуба заполнили салон, Димка исчез в кабине пилотов.

Обратная рулежка, шумный разбег, легкий отрыв. Внизу, разбросанными огоньками светилась ночная Пермь, внутри перешептывались юные авиаторы, дышалось серой замкнутостью.

К кабине шаркающей походкой прошел мужичок в черном изношенном пальто, кирзачах, с сальными волосами, круглым лицом – вылитый Панасенко в старости. Он заглянул за бортмеханика, сидевшего в проходе на перекидной скамейке, с минуту настойчиво вглядывался. Потом развернулся, провозгласил тонким голосом, разряженным возрастной хрипотцой:

– Можно подходить, смотреть, только по одному.

Мужчина ушел в хвост, а школьники подходили, созерцали по примеру старшего. ЯК набрал высоту, резко ушел влево. Забаровский наклонился к Малышеву, приятель в проход.

– Сейчас будем выполнять фигуры не высшего, но все же пилотажа, – огласил салон мужик в черном пальто. – Слабонервным просьба удалиться.

Дежурная шутка вызвала дружный хохот. Руслан улучил паузу в подходах аэроклубовцев к спине бортмеханика, скачком занял наблюдательный пункт. Ветровое стекло посерело от времени и ночи. Как верстовые столбы, разбегались облака. Димка сидел справа, словно стеснительный ученик выполнял команды первого пилота.

Юноша напялился вдосталь, под крен борта поспешил в кресло. Самолет лег на прямую, пару минут шел ровно, потом резко взял вверх. Затылки пассажиров откинулись на подголовники, в желудке пошло волнение, будто большой комок непереваренной пищи устремился по пищеводу в рот. Воздушное судно вернулось на горизонталь, комок упал в живот.

– Все почувствовали внутренний гироскоп? – Мужичок усмехнулся, заправски расхаживая вдоль рядов. – Это с непривычки.

Глеб встал, занял пост наблюдений. Двигатели стихли, Як-40 начал падать. Руслан испытал невесомость, невозможность пошевелиться, глаза остановились на спине друга. Малышев застыл, точно статуя, от падения удерживали руки, схватившиеся за угол. «Гироскоп» Забаровского прошел солнечное сплетение, изжогой пробивая грудину, подступил к кадыку. Заложило уши, барабанная перепонка вжалась в мозг. Руслана охватила паника. Сейчас вырвет, а он не может даже наклониться, открыть рот. Комок медленно дотянулся до гланд. Тлетворная влажность захватила нёбо. Боязнь выглядеть слабаком сражалась со страхом нелепой смерти. Забаровский готовился отдать концы.

Глава II
Соликамск

Взвыли двигатели. Судно, будто стукнулось о землю и пошло прямо. Забаровский активно ел слюни. Малышев пошатнулся и упал в кресло, издал гортанный звук, забыв о приличиях. Щека упала на подставленную ладонь. За спиной послышалось шебуршание, отскакивание соседей, испуг, переходящий в смех.

– Ничо, ничо, это бывает, – подбадривал мужичок. – Запускаю сапог!

С ноги слез кирзач, развернулась портянка. Он подоткнул материю, вручил обувку сидящему в последнем ряду, тот немедленно уткнулся внутрь. Потом передал сапог рядомсидящему, утирая рот. Когда кирзач предложили брянцам, студентов от хлюпающей каши до краев синхронно стошнило. Прощайте сосиски, шоколад, «Рама».

– Ничего себе полетик! – Руслан справлялся с впечатлением, стоя на мокром асфальте аэродрома. – А что это за мужик? Ходил, распоряжался… сапог запустил.

– Директор аэроклуба, – объяснил Димка, – и… мой отец, по совместительству.

С первых дней учебы лидер дуэта взял за правило – утренние пробежки и зарядка. Глеб неохотно поднимался в шесть утра и бежал за другом. Пара кругов вокруг комплекса мимо трех общаг, пяти корпусов, соснового массива. Навстречу смолянистому ветру, бодрости и упругости жизни. Последующая зарядка в комнате с широко распахнутым окном в любую погоду, под утреннее бормотание «Достоевский FM». Помазан забивался с головой под пуховое одеяло. Дукаревич бурчал, матерился, но дальше проклятий не заходил. Он блюл толстовский принцип – непротивление злу насилием. Брянцы заряжались на весь день, выглядели живчиками на фоне сомнамбулических одногруппников.

Забаровский и Панасенко зашли в туалет. Димка тормознул у раковины, вымыл руки обмылком, скупо засохшим у крана.

– А ты руки моешь до? – Руслан скривил губы.

– Конечно! Чтоб заразу не занести. А потом зачем? Мне ж только здороваться.

Брянец хихикнул, обратил внимание:

– А руки-то трясутся…

– Пока до корпуса доехал, все внутренности растряс. У нас такие колдобины… машины проваливаются!

– Ты с такой гордостью говоришь о дорожных ямах…

– Если нет возможности изменить, лучше гордиться.

Заняли соседние кабинки.

– Но, что мне нравится в Перми, у вас улицы расположены либо параллельно, либо перпендикулярно. У нас в Брянске так петляют… коренные таксисты путаются.

– Этим мы обязаны первому губернатору – Модераху, его придумка. Ну чо, через полгодика снова полетаем?

– Посмотрим. Нужно от этого отойти.

Забаровский усмехнулся, прочтя надпись на боковой стенке: «Подумав о высоком, не забудь подтереться. Леха-цзы». Туалетные почеркушки в институте отличались от заборных в сторону интеллекта. Руслану особенно понравился стих:

«Писать на стенах туалета,

Увы, мой друг, немудрено.

Среди дерьма мы все поэты,

Среди поэтов – все дерьмо».

Особая пикантность – надпись выполнили на оконном стекле.

Первокурсников загрузили с первого дня: ежедневно по две пары матана – математического анализа. Лазарь Абрамович Грайфер, черноволосый еврей за пятьдесят, расплывчатой конституции, с мерзким одеколоном, говорил и писал бегло, целиком погружаясь в предмет, изредка отвлекаясь на слушателей. Если группа бросала конспектировать и обсуждала проблемы свыше допустимых децибел, математик громко вскрикивал пискливым голоском, начиная новое предложение. Класс утихал до следующей передышки. Просыпалась даже галерка, но через пару минут под рутинную начитку материала засыпала вновь. Некоторые для лучшего запоминания сознательно культивировали гипнопедию.

Забаровский внимательно слушал, тщательно записывал. Малышев писал мелким почерком, вмещая в одну клетку две строчки. Для красивости объяснял экономией деревьев, скрывая бедность. От первых дней головы друзей распухли до боли, держались на морально-волевых в эффекте присутствия. Сквозила мысль – бросить учебу, сховаться под родительским крылышком. Но детство кончилось, необходимо выбираться в жизнь. Высшее образование делит общество на умных и так себе, нужно стремиться. С каждым днем груз знаний давался легче и к середине семестра воспринимался, словно легкая мигрень. Матрицы представлялись бочками ненужностей, интегралы – неудачной закорючкой, теорема Тейлора – пареной репой. Глеб расслабился, перебрался от земляка ближе к сонной «камчатке», теперь рядом с Русланом на четвертой парте дремал летчик.

Грайфер усыпил аудиторию унылым изложением, с видом равнодушного кота прохаживался между рядами, готовя для прикорнувших начало фразы в стиле «форте». Неожиданно схватил за руку Малышева, жестом, отметающим любые возражения, потянул из-под парты. На свет выползла потертая книжка с обожженными страницами, пахнущая помойкой.

– «Адемарус». – Лазарь Абрамович повертел книгу в руках. – Кажется, вы серьезно ошиблись с факультетом… О-о, латынь!

Спящие вздрогнули, быстро умылись сухими ладонями, вытянули спины в телеграфные столбы.

– Да и с вузом, пожалуй, погорячились. – Преподаватель вернул книгу хозяину, устремился к доске, продолжив занятие.

В семьсотвосьмой жили ребята из Соликамска с кафедры ГПА – Газоперекачивающие аппараты. Изредка брянцы встречали щетинистых бритоголовых за утренним умыванием. Вечерами за стенкой – гулянки, ор, бьющаяся посуда, постоянные зёмы из соседних общаг. Неоднократно изрядно набравшиеся барабанили в соседскую комнату – просили транзистор, послушать музычку. Частенько пьянки заканчивались драками в крыле, – взбрыкивало алкогольное геройство, зудели кулаки.

– Совершенно невозможно заниматься, – сокрушался Забаровский за раскрытым учебником.

– Сходи, попроси потише, получи по шее, – философски рассуждал Олег, зарабатывающий пролежни на койке с подложенной дверью. Такое усовершенствование в сравнении с вечно проваливающейся сеткой считалось верхом комфорта, доставалось по блату на старших курсах.

– А почему сразу по шее?

– Это ж Соликамск гуляет.

– И что?

– В Бердянске про «Белый лебедь» не слышали?

– Слышали. «А белый лебедь на пруду качает падшую звезду». – Руслан зачитал первые строчки песни.

Старшекурсник расхохотался, но объяснил:

– «Белый лебедь» – это колония строжайшего режима. Туда сажают, обычно, отъявленных авторитетов, воров в законе. Они там душат друг друга в войне за власть. В общем, мы-пермяки – отморозки, а соликамские, ваще, жесть.

– Ты ж меня защитишь? Ты – пятый курс.

– Я никогда не дерусь. Принцип такой.

Забаровский с жалостью посмотрел на соседа, призадумался. Он ранее догадывался: агрессивность кунгурца – маска, точно яркая окраска у насекомых, с виду – кремень, копни глубже – песок.

«Достоевский FM» спорило по истории.

– …изучать Западную цивилизацию по «Зимним запискам о летних впечатлениях» Федора Михалыча, все равно, что по «Запискам» Казановы изучать историю России, – гнусавил голос с докторской степенью со времен СССР. – Но обращает на себя тотальное соглядатайство, так красноречиво выведенное затем у Набокова. И беспричинная слежка в поезде, и детальные расспросы в гостиницах с последующим докладом «куда следует». Мы-то думали, это чисто наше изобретение, а оказывается, цивилизованные европейцы использовали задолго до Сталина.

– Интересное наблюдение, коллега, – подключился либеральный голосок, обросший тщеславием. – Если отталкиваться от вашего тезиса, мы бы никогда не стали всерьез относиться к писательским жизнеописаниям нашего великого соотечественника, а вот Европа, до сих пор считает нас варварами, зимой нападающими друг на друга, чтобы растереть снежок на носу незнакомца…

– Чтобы спасти его от обморожения, – уточнил первый.

– Конечно! Или хлещем себя вениками, закрываясь в жарких помещениях…

– Откуда европейцам знать и понимать русскую баню?

– Здесь я с вами согласен. Но, когда Казанове предлагают купить девочку-ребенка и пользовать, как хочешь, что это? Разве это не правда? Разве мы должны лакировать нашу историю в угоду сегодняшней конъюнктуре?

– Сегодняшняя конъюнктура, наоборот, предполагает полное очернительство, покаяние за несовершенные преступления, взятие вины других на себя. А чем маленькая девочка в грязных отрепьях, вынужденная выходить в Европе на панель, лучше нашей? Но там это преподносится, как легкое недоразумение, а у нас, как норма жизни.

Дверь распахнулась, нагло ввалились гости соликамских соседей.

– Пацаны! – Под тяжестью алкоголя гнулся белобрысый парень третьего курса с осоловевшими глазами. – Дайте транзистор погонять!

Сзади подтолкнули, проситель чуть не завалился на Глеба, удержался в последний момент. В комнату вошли двое дружков: толстяк с глупой улыбкой и хмурый с опухшим лицом. Дукаревич с Сашкой молчали, будто посторонние, Малышев напрягся в ожидании падения шатающегося молодца. Пьяные бесцеремонностью часто пугают трезвых.

– Извините, ребят, сами слушаем, – пролепетал Руслан.

– Ну чо ты жидишься? – Первый доплелся до стола, поискал розетку для отключения.

– Я же сказал! – вскрикнул хозяин и вскочил.

– Ты не прав. – Приблизился хмурый, начал крутить пуговицу на рубашке. Поднять взгляд до лица мешала пьянь. – Ты где живешь? В общежитии. В обще.... житии… Общее проживание… Нужно всем делиться.

Третий глупо улыбался у двери, зашел явно до кучи, на случай потасовки. Белобрысый отчаялся обнаружить розетку, ухватился за шнур, рука по кабелю поползла к плинтусу. Одно неосторожное движение, и транзистор повалился с подоконника. Забаровский дернулся, успел подхватить. В руке хмурого осталась пуговица.

– Ну вот, – сильнее расстроился Руслан, – мало того, что чуть транзистор не разбили, еще и пуговицу оторвали.

– Ничего страшного… – увещевал хмурый, пытаясь приделать обратно. – Все путем.

– Да чо ты с ним возишься, Ильич?! Дать по морде и успокоится!

– Он хороший парень… с пониманием… – Пальцы с пуговицей тыкали в солнечное сплетение.

Хозяин «яблока раздора» растерянно взирал на бесплодные попытки, наконец, надоело.

– Давай сюда, я пришью.

– Правильно… Иначе не получается… Чо, даешь транзистор?

– Нет. – Забаровский сделал неимоверное усилие для твердого отказа.

Хмурый нашел силы поднять глаза, встретился с робким взглядом, тут же опустил.

– Пойдем, выйдем. – Ильич мотнул тяжелой головой, поплелся к выходу.

– Все, песец тебе! – бросил в лицо белобрысый. Ладонь хлопнула по кулаку, изображая смятие в лепешку. – Илюха тебя по стенке размажет. Ждем в переходе!

Последним ушел толстяк, громко икнув, глупо ухмыляясь.

Руслан поискал поддержку у Олега, тот развел руками, обнадежил:

– Дал бы им – отстали бы. А теперь иди, получай люлей, а то они все тут разнесут. Не сопротивляйся – быстрее закончат.

Хозяин транзистора покосился на кришнаита.

– Можно добежать до вахты, вызвать милицию, – ответил на взгляд лысьвенец.

Забаровский направился к выходу, хотелось раззадориться до злости, но страх парализовывал. Глеб затрусил следом.

Глава III
Халява

В замкнутом пространстве перехода кругом стояло человек шесть-семь. Хмурый в центре.

– Пришел, – констатировал белобрысый, будто ждали целую вечность. – Ильич, можно я ему нос сломаю?

– Сам-м-м, – промычал дружок, осаждая порыв.

– Все на одного? – Руслан боролся со страхом, переходящим в панику.

– С тобой и один Ильич справится, салабон. – Белобрысый сплюнул.

Хозяина транзистора пропустили в круг, сомкнули, оставив место лишь для друга-соседа. Хмурый надвинулся, полетели кулаки. Брянец отпрыгивал и уклонялся. Илюха двигался медленно, пьяный глазомер плохо рассчитывал дистанцию. Забаровский успевал угнуться, отскочить. Сзади получал поджопники, толпа разно смеялась. Руслан старался показывать спину только Малышеву. Тот стоял, скрестив руки на груди, поеживаясь от холода ситуации.

Хозяин транзистора решился дать ответку. Кулак впечатался в щеку, противник пропустил мимо внимания, медленно подбираясь. Кулак припечатал другую щеку. Ильич тоже махнул, брянец отскочил, рука просвистела рядом с носом. В виду неликвидности соперника Забаровский осмелел. Кулаки лупили по глазам, скулам, тиром проходили по вискам. Хмурый надвигался бычком, приглядывался, выцеливал. Руслан обрушил серию ударов, теперь злился на себя, столько усилий и вхолостую. Он должен упасть! Полчаса кружения, десятки жалящих приемов, разгорающаяся агрессия. Враг лишь отмахивался, словно от рыхлых снежков, свистящих в физиономию. Методично приближался, когда визави менял позицию, снова начинал долгий путь под градом ударов. Разбавленный спирт – плохой помощник в бою, на ногах держала боязнь позора в глазах собутыльников. Забаровский тупо лупил, куда придется. Увлекся, бомбил справа и слева. Опухшее лицо соликамца превращалось в лепешку.

Вдруг у Руслана потемнело в глазах, дыхание перехватило, из носа хлынула кровь. Ильич реализовал задуманный план. Брянец отбежал в сторону, задрал голову вверх.

– Хватит с тебя? – Хмурый подошел к поверженному.

Он долго раскачивался на стуле у кровати хозяина транзистора, лежавшего носом в потолок с приложенным платком, наставлял:

– Это общежитие… Обще… Житие. Нужно делиться.

Но требование музыки забылось. Соликамцы перестали навещать земляков, пьянки за стенкой прекратились.

Первый курс предполагал общеобразовательные предметы. В притихшую аудиторию вошел мужичок, склонный к усыханию. Пошатываясь от похмелья, коричневый пиджак с проплешинами дошагал до учительского рабместа. Горящие зрачки окинули собравшихся, сухие руки поерошили жесткий бобрик. Рыжий портфель лег на стол.

– Меня зовут Ихоткин Евгений Павлович, доцент кафедры истории. Буду преподавать вам Историю Отечества. Достаем тетради, записываем.

– Мочалкин, значит, – шепнул Панасенко Забаровскому.

– Почему?

– Ихотка – мочалка. У вас в Брянске не так?

Весь семестр студенты писали от «до нашей эры» до Смутного времени. Ихоткин не вел журнала посещений, индифферентно относился к присутствующим, отбывая научную повинность. Прохаживаясь меж рядами, заглядывая через плечи в бумаги студентов, он обратил внимание на неумение конспектировать. Тут же на доске изобразил. Оказывается, поля, бывшие в школьных тетрадках и исчезнувшие в новомоде, нужны для заметок, комментариев. Однажды для галочки он провел самостоятельную работу по Крещению Руси. Большинство грамотно переписало начитанную лекцию, Глеб изложил отсебятину.

– Всем пятерки, Малышев – два, – сухо заметил по итогам историк, добавив для аргументации: – Вы перепутали женское начало, я имею в виду Ольгу, и мужской конец, я имею в виду Владимира.

Группа ехидно похихикала. Юноша закусил губу, потупил взгляд, затаив обиду.

К концу семестра написали контрольную.

– Всем пятерки, Малышев – два, – резюмировал Евгений Павлович.

– Почему два?! – взорвался «тихий омут».

Доцент долго всматривался в студента, как удав в зарвавшегося кролика, наконец, выдохнул:

– Идите к доске, изложите свою позицию. Мы все посмеемся.

Брянец вышел, встав полубоком к преподавателю.

– Начните с того, что русские сами виноваты в нападении монголо-татар.

Группа, не дожидаясь команды, расхохоталась. Смолчали лишь Руслан с Димкой.

– Я на самом деле так считаю, – упрямился Малышев, – и это прямо вытекает из Карамзина.

– Не причисляйте собственные измышления трудам великого ученого. Тем более из него лично уже ничего вытекать не может. Впрочем, продолжайте.

Дождавшись стихания смешков, Глеб объяснил:

– Монголы, поглотив Среднюю Азию, мало помышляли о новых завоеваниях. Но на всякий случай, разведывали местности. Передовой отряд, а по тем временам это целая армия, перешла за Каспий, где их боем встретили дагестанцы. Хорошо обученная, закаленная в сражениях монголо-татарская армия…

– Вы так говорите, словно речь идет о Красной армии.

Взрыв подобострастного хохота работал на будущие поблажки.

– Но если так и было… – промямлил юноша.

– Продолжайте.

– Монголо-татары отступили, но вскоре вернулись. Теперь к дагестанцам присоединились их союзники – половцы. Потомки Чингисхана отправили к половецким военачальникам послов с дарами, мол, это не ваша война. Вот вам богатые подарки, пожалуйста, не вмешивайтесь. Половецкие князья прельстились подношениями, отошли. После чего монголо-татары методично начали уничтожать дагестанцев. Половцы же не удержались, вступили в схватку, наверное, заела совесть.

– Совесть на войне – вещь лишняя.

Группа сначала засмеялась, но потом оценила почтительным гулом.

– Пусть так, – согласился Малышев. – Однако, факт остается фактом. Половцы вступили в сечу. Видя это, монголо-татары снова посылают послов, мол, мы же договорились. И те совершают губительную ошибку – убивают безоружных парламентеров. Это считалось у азиатов тягчайшим преступлением. Монголо-татары и в этот раз отступили, но вскоре вернулись с более многочисленной армией. Теперь не было пощады ни дагестанцам, ни половцам. Они прошлись по принципу «выжженной земли», жестоко отомстив за убийство послов. Половцы дрогнули и побежали. Куда? В Киевскую Русь. Больше некуда. Некоторые, особенно зажиточные умудрялись перегонять в Киев целые стада коров. И разносили весть, мол, с Востока идет орда, которая сметет Русь. Выручайте! Наши богатыри выехали в поле…

– Втроем?

– Что значит «втроем»?

– Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович.

АД-94 расхохоталась в полный рост.

– Евгений Павлович, я пытаюсь своими словами рассказать, а вы издеваетесь. Конечно, вышла армия.

– Не обижайтесь, молодой человек. Дальше.

– Наши посмотрели, как добивают остатки половецких воинов. Татары показались маленькими, щуплыми, куда им против наших силачей, и начали разворачивать войска. Завидя это, монголо-татары направляют к нашим послов с дарами.

– Пошли по второму кругу. – Ихоткин под смешки зевнул.

– Из истории фактов не выкинешь, не фальсифицировать же?

– Карамзин говорите?

– Да, у Николая Михалыча все так и написано. Правда, оценивает он по-другому.

– Ну, допустим. Гните свою линию.

– Послы сказали: «Что же вы заступаетесь за своих врагов? Они же постоянно грабят ваши земли. Давайте вместе уничтожим половцев раз и навсегда». Наши предки приняли дары, но пообещали лишь не вмешиваться. И монголо-татары спокойно добивали противника. Но тут в наших что-то взыграло, наверное, молодецкая удаль, и они решили помериться силушкой.

Историк поморщился на анахронизмы, Глеб воспринял, словно сигнал закругляться.

– Снова прислали послов. И наши совершили ошибку половцев – убили безоружных… А потом пришел Батый. Монголо-татары не прощали таких вещей. Таким образом, мы сами виноваты в монголо-татарском иге. Там, где могли найти сильного союзника, обрели врага.

Ихоткин вздохнул. Притихшая группа ждала команды «смеяться». Евгений Павлович обобщил:

– Конечно, вы изложили дилетантскую позицию, без учета социальных, военных, экономических, религиозных аспектов…

Протрезвление утомляло. Он еще раз глубоко вздохнул, потянулся к журналу, жирно исправил двойку. Малышев привстал на цыпочки, заглядывая, рот растянулся до ушей.

– Ладно, за оригинальность и смелость… Пять.

Заметив прилысенность историка к алкоголю, староста со товарищи подготовил на экзамен графин и стакан. Вместо полагающейся воды, группа скинулась на водку.

Разобрали билеты, расселись. Украдкой подглядывали в шпоры, готовили к подмене «бомбы». Ихоткин, мучимый похмельем, налил из графина, глотнул из стакана. Лицо исказилось удивлением, ноздри внимательно обнюхали жидкость. Суровый взгляд окинул аудиторию, будто ища виновника. АДэшники уставились в парты. Евгений Павлович шаткой походкой вышел за дверь.

– Бли-ин! – Староста Виталик Бочкин подпрыгнул на стуле. – В деканат пошел. Сейчас нажалуется – всех отчислят!

Инициативная группа живо перелила водку обратно в бутылку, расплескала, наскоро вытерла меловой тряпкой. Предусмотрительно поставив на «шухер» однокурсника, Бочкин метнулся в туалет, заполнил тару водой. Смахнули следы преступления, замерли в ожидании.

Преподаватель вошел с кульком, чинно присел, налил в стакан. Из развернутого свертка показались пышущие жаром беляши. Жирный аромат возбудил аппетит в студенческих желудках. Ихоткин по-гусарски замахнул напиток, рука потянулась к беляшу, но остановило разочарование. Нос обнюхал стакан, графин, укоризненный взгляд полыхал огнем.

– Всем двойки!

Экзаменатор поднялся, намереваясь уйти. Староста среагировал мгновенно:

– Евгений Павлович! А давайте вы снова сходите в буфет, а мы… быстренько исправим… двойки.

Историк расстреливал выскочку взглядом, наконец, выдал:

– Пять минут. – И вновь покинул класс.

Уложились в три. По истории во все зачетки вписалась крючковатая пятерка и в скобочках – неровное «отлично».

Новый 1995 год брянцы встретили в Нытве. Мать и отчим ушли праздновать к металлургическим друзьям, одноклассники додавили шампанское, доели «оливье». Данный салат на Урале называют «зимним». Под бурчание «Голубого огонька» ребят прибрал Морфей. Помыкавшись пару дней, они вернулись в Пермь на сессию. Забаровский писал письма брянской любви. Желая превзойти прошлые рифмоплетные потуги, он накропал три строчки, казавшиеся юношескому воображению гениальными:

«Зима. Урал. И тысячи людей!

А между нами сотни километров,

Я по тебе скучаю каждый день».

Крайняя никак не складывалась. Сейчас бы помощь Лехи-цзы или стекольного поэта. Руслан дописал лучшее из пришедшего на ум: «Лечу к тебе на крыльях быстрых ветров».

С тем письмо и улетело. В ответ на пылкие послания Лена писала о погоде, провале в вуз и поступлении в техникум, точно стесняясь чувств. Иногда писала баба Нюра, про скучание по внучку, старушечье житье, поборы коммунальщиков. Приходили скупые письма и Малышеву, с рассказами об успехах Антошеньки.

Первую сессию парни усиленно готовились, сидели ночами под гнусавое бурчание Дукаревича на мешающий свет лампы. Однажды Олегу надоело, и он выдал проверенный поколениями способ сдачи:

– Хватит зубрить, ловите халяву!

– Это как? – по традиции, за обоих удивился Забаровский.

Пятикурсник рассказал, добавив для убедительности:

– Только ровно в полночь! А потом сразу же спать, иначе не покатит.

Дождавшись полуночи, в кромешной тьме, первокурсники полезли к форточке. Раскрытые зачетки тряслись в руках.

– Давай, – прошептал Руслан.

– Ты первый, – также шепотом ответил Глеб.

Лидер собрался с духом, целиком осознавая глупость намечающегося действа, поднес синюю книжку к раскрытой форточке.

– Халява лови-ись, – протянул женский голосок с нижних этажей. Раздался хлопок закрывающейся книжки и треск ставень.

Забаровский отпрянул, смущало незримое присутствие других ловцов, словно он творил нечто непотребное.

– Ну что ты? – торопил приятель. – Давай.

Руслан вновь решился, потянулся открытым ртом.

– Халява ловись! – разбудил общагу пьяный бас сбоку.

Лидер осел обратно. Интимность события окончательно разрушилась.

– Давай же, – подталкивал Малышев, – уже пять минут первого.

– Вот именно. А Дукаревич сказал ровно в полночь. – Забаровский слез с подоконника. – Ты, как хочешь, а я попробую обойтись.

Глеб помялся, но в отсутствие примера также отказался. Руслан сдал сессию на «отлично», товарищ вперемежку с четверками.

Второй семестр пошел легче – ходы-выходы известны, знай – учись. По субботам ребята играли в футбол со студентами и преподавателями, обитавшими в Сосновом бору. Техничному Забаровскому частенько доставалось по ногам. Однажды сильно пробили в пах. Руслан отходил минут пятнадцать, скручивался клубком, прыгал на пятках. Он вернулся в общагу, корежа лицо от боли.

– И с одним яйцом можно стать отцом, – подбодрил Олег.

Под дурным влиянием кунгурца брянцы попивали водку. Сначала за каждый экзамен, потом просто по пятницам, отмечая приход уик-энда. Помазан пытался приобщить первокурсников к индуизму, обещал разрыв астрала, выход из крысиных бегов человеческой жизни, пугал жалким влачением с реинкарнациями в дворняг и кактусы. Пятикурсник посмеивался: «Хорошую религию придумали индусы».

Малышев отработал «Адемаруса», вернулся к «Астрологии». Подзаправившись в кафедральной библиотеке скудной литературой по вопросу, пробовал рисовать карты, давать прогнозы. Получалось слабо, лучше выходило объяснение произошедшего. Одноклассник иронично замечал: «Предсказывать прошлое гораздо легче, чем будущее».

Раздался привычный стук «Спартак – чемпион» – Дукаревич вернулся из города. Он всегда стучался, будто опасаясь застать соседей, обращенных в религию распутства. Нос изучил кастрюльные запахи.

– Чо у нас седня?.. Гороховый суп. – Старшекурсник зачерпнул половником, проглотил. – Не забудьте проветрить помещение.

– Олег. – Глеб оторвался от карт. – Ты б не ходил сегодня по девушкам. У тебя сегодня в любви… – Циркуль пристукнул по столу. – Осечка.

Руслан с Сашкой прыснули со смеху.

– Предсказатель хренов! – полуобиделся пятикурсник. – Хоть раз бы угадал. У меня осечек не бывает. Сказал бы, что вместо привычных трех, смогу только два, может, поверил бы.

– А почему всего два? – давился смехом Забаровский. – Стареешь?

– Запомни, сынок: у мужиков с годами только крепче.

Кунгурец потушил жажду глотками из чайника, утерся ладонью.

– В общем так, сынки, я к Жанке. Если придет Светка, скажите… в город уехал.

– А тебе не тяжело с двумя управляться? – подначивал Руслан. – Узнают друг про друга – скандал, развод и воздержание.

– Одна другой не мешает, – бросил в дверях ловелас.

Парни приоткрыли окно, сели ужинать. Дукаревич вернулся через четверть часа, рухнул на кровать. Руки зло подоткнули голову, глаза метали молнии. Через минуту разразился гром.

– Сосунок! Накаркал, блин! Внушил подлянскую мысль!

Ребята расхохотались.

– Астрология – вещь, хоть и мутная, но иногда точная, – поддел Забаровский.

На следующих выходных Глеб предупредил одноклассника:

– Может, не пойдем играть? У тебя сегодня велик риск переломов.

Друг ласково приобнял, точно малого дитятю.

– Глебушка, если один раз попал, не значит, каждый раз покатит.

Глава

IV

Физика

Снег в Перми залеживается до мая, футбол играется круглый год. Забаровский получил пас на краю, прокинул между ног незадачливого доцента-очкарика, выскочил один на один. Растерянный вратарь запоздал с выходом. Руслан периферийным зрением наметил дальний угол, ухмылка заиграла в уголках губ. Хрясь! Ступня подвернулась, острая боль пронзила ногу. Брянец взвыл, повалился на белый покров, завертелся волчком. Сзади подкатился обиженный препод.

Игроки подбежали, окружили травмированного, напихали доценту:

– Подкат сзади! Куда ты летишь?!

– Думал, сыграю… – оправдывался виновник. – Извини, парень.

Опытный преподаватель с химфака осмотрел пострадавшую ногу. Снял кроссовок и рваный носок, задрал штанину, констатировал:

– Перелома нет, сильный ушиб. Нога распухнет, месяцок поковыляешь, но жить будешь.

Забаровский оперся на Малышева, на одной ноге запрыгал к общаге. Глеб скорбно молчал. Руслан задумался о пользе астрологии, мысленно обещая прислушиваться, но попросил:

– Ты на меня больше гороскопы не составляй.

Лекции по физике вел сорокалетний шатен худощавого телосложения, молодежного стиля в одежде. Материал начитывал спиной к аудитории, практически не отвлекаясь. За урок мел несколько раз наскребал доску, распахнутую натрое, услужливая тряпка стирала.

Астролог-самоучка навсегда запропал на задних партах, земляк сидел с Димкой. Летчик привычно хохмил, брянец подыгрывал. Сегодня Панасенко выглядел ощетинившимся колобком – опух от пьянки, наведывались сослуживцы. Он нарисовал в тетради по клеточкам квадрат, подсунул соседу.

– Спроси меня, почему квадрат не круглый?

Забаровский сотрясся от смеха, стыдливо прикрывая рот.

– Нет, ты спроси, спроси.

– Почему? – Руслан справился с веселостью, нагнал профессорский вид.

– Потому что я – дальтоник.

Брянец зажал рот, покосился в сторону, смех прорвался тихим похрюкиванием. Костик Галайда, крученый дембель с Плесецкого космодрома, постоянно сосущий кончик авторучки, повернулся к коллегам с вопросом: «Чего ржете?» Летчик незаметно умыкнул у беспечного сокурсника конспект. Забаровский видел маневр, предложил Константину пари:

– Спорим, что я сейчас отсчитаю пять секунд, а ты не успеешь обернуться и написать в тетради слово? Только сейчас не оборачивайся!

– Любое слово?

– Любое.

Галайда прикинул слово для написания, переложил авторучку в левую руку, протянул ладонь.

– На чо спорим?

Руслан покосился на Димку, сообразил для друга:

– На бутылку пива.

– Спорим!

Панасенко разбил рукопожатие.

– Приготовься, – напутствовал брянец. – Раз!

Дембель резко развернулся и вместо предполагаемой тетради вонзил авторучку в парту. Колпачок выстрелил вверх, следом выскочил стержень. Приколисты легли грудью на столешницу, укрывая хохот. Физик обернулся, но не придал значения. Похихикали на соседних партах. Рассмеялся и Галайда, оценив розыгрыш, лишь попросил вернуть конспект.

– …как вы видите, невозможность вечного двигателя напрямую вытекает из первого начала термодинамики. – Преподаватель с удовлетворением рассматривал собственные каракули.

Димка смачно рыгнул. Физик вздрогнул, озадаченно повернулся, четко определив направление звука. Развернулись первые парты, с нескрываемым злорадством смотрел толстый староста.

– Ну ты свинья! – выдал летчик соседу и отвернулся.

Забаровский залился краской, не в силах промямлить «это не я», сконфуженно глядел прямо перед собой. Природная интеллигентность лектора вновь победила, со вздохом сожаления он продолжил скрести мелом.

– Извини, вырвалось. – Щетинистый колобок толкнул Руслана плечом в плечо. – Не обижаешься?

– На тебя невозможно обижаться. – Брянец усмехнулся. – Если бы это случилось с кем-нибудь другим, я бы ржал во все горло. Но тебе непременно нужно опохмелиться. Сейчас Галайда сгоняет за проигранной бутылкой.

Сдавать физику – легче легкого. На кафедре культивировалась рейтинговая система, наберешь восемьдесят баллов из ста – автоматом «отлично». Пять-шесть человек с потока получали «пятерку» раньше сессии. Физик в конце лекции давал задачки повышенной сложности с разной стоимостью в баллах, с железным обещанием зачесть результаты только первого принесшего, но засчитывал решения первых трех. Препод не помнил какие задачи задавал разным группам. Общежитские разных кафедр наловчились обмениваться решениями, к середине семестра набирая заветные восемьдесят. Брянцы получали «автомат», Забаровский продолжал посещать лекции, Малышев прогуливал в библиотеке. Для мотивации Руслан решил поставить личный рекорд – набрать больше ста баллов. Вот такие мы скромные супергерои!

После лабораторной вокруг преподавателя скучковались отличники – сдавать задачки. Физик быстро сверил результаты, зачеркнул рейтинговые клетки. Идущий на рекорд, обычно, дожидался, когда слиняют последние однокашники, и выкатывал содранное. Но Бочкин, будто намеренно задерживался, до пары матана оставалось десять минут. Забаровский подсунул списанную «липу».

Придирчивый взгляд и Виталик выдал:

– А вы нам эти не задавали, а то я бы тоже решил.

Брянец покраснел, словно раскаленная сковородка, пнул ботинок старосты, подмигнул украдкой.

– Задавали-задавали, ты просто не записал.

Но Бочкин настаивал. Интеллигентно гася скандал, физик поставил Руслану зачетные баллы.

– Ты что, блин?! – Забаровский нагнал Виталия на улице.

– А чо?

– Тебя кто за язык тянет? Не твои дело – молчи!

– Чо вдруг? Ты ж врешь.

– Тебе какое дело?! Ты – староста, помогать должен, чтоб у всех хорошие оценки были, а не наоборот.

– Да пошел ты! Понаехали тут, еще указывают! Командуй в своей сраной общаге, а мне…

Брянец влепил в глаз наглецу. Толстяк охнул, схватил Руслана в охапку, налег массой. Повалились в сугроб, пермяк насел сверху, Забаровский лежа на спине лупил по мясистой физиономии. Бочкин пытался сделать «железный захват» шеи. Студенты разных групп и возрастов, переходя из корпуса в корпус, останавливались, глазели.

– Это что такое?! – Сквозь толпу окруживших пробился доцент в очках. – Немедленно прекратить!

Виталий с готовностью поднялся. Встал и брянец, слабо удовлетворенный. С одной стороны настучал по роже, с другой – оказался на лопатках.

– Руслан! – крикнул доцент. – Нога зажила, и ты сразу в драку?

Забаровский узнал соперника, подкатившегося сзади.

– Игорь, я…

– Это во дворе я – Игорь, а здесь – Игорь Сергеевич, доцент физмата. В приличном вузе за драку отчисляют! – наорал, но спустил на тормозах, памятуя о вине. Отведя старого знакомого в сторону, он доверительно предупредил: – В расчете. Еще раз застану за дракой – отведу в деканат, пусть решают, справедливо?

– Согласен.

Игорь Сергеевич, посмеиваясь, добавил для смягчения:

– И если еще раз между ног прокинешь, снова подкую.

Расширившись на дармовых харчах, с вечным насморком на потрепанном лице в семьсотседьмую по-хозяйски вошел малый лет тридцати.

– Парни, дай закурить. – Он шмыгнул носом, утер рукой. Голос звучал пропито, вяло.

– Мы не курим, – ответил Забаровский.

Глеб забитым кроликом выглядывал из-за книжки. Помазан укатил в город, Дукаревич навещал подругу.

– Как так? – Непрошеный гость изобразил удивление. – Вы, вообще, студенты? Имеете право на проживание? Предъявите документы.

– А вы, собственно, кто? – Руслан оторопел от наглости. – Да и какие документы?

– Помощник коменданта. Только заступил на службу, обхожу вверенное мне помещение. – Гость плюхнулся на Сашкину кровать, осмотрелся. – Достаем студенческие билеты, зачетки или чо там у вас есть?

Клетчатая рубаха, грязные джинсы, ботинки – он больше походил на отставшего от поезда. Ребята переглянулись, смутно кумекая, как студенческие без фото могли помочь в установлении принадлежности к общежитию. Брянцы достали, протянули.

– Та-ак… – Пришедший придирчиво рассматривал, прошмыгал носом в сторону кухни. – А что у вас там на сковородке?

– Рожки. – Забаровский пожал плечами.

Гость кинул синие книжечки на кровать, дошел до кухонного стола.

– Электроплитка – нарушение пожарной безопасности. Содержится в антисанитарном состоянии. – Он провел пальцем по ободу, собрав коричневый нагар от свалившейся и запекшейся пищи, предъявил отпечаток для доказательства. – Так и запишем.

Но ни бумаги, ни ручки чудесным образом не материализовалось. Вместо записи, помощник коменданта взял немытую ложку и продегустировал макароны.

– Без соли? Как вы это едите?

– Мы не едим соли, – ответствовал Руслан.

Гость хмыкнул, провел вторую дегустацию, сразу же третью. Ложка шмякнула по столу, челюсти смачно пережевали. Он прочавкался, пальцем указал на молчуна, распорядился:

– Ты! Сгоняй за водой, – и подал чайник.

Ошарашенный Малышев исполнил. Пока закипала вода, помощник коменданта, покачиваясь на кухонном стуле, переводил взгляд с одного студента на другого. Брянцы не зная, как реагировать, отводили глаза. Лидер дуэта попытался возмутиться:

– На каком основании…

– Об этом позже, – пресек гость.

Он взял чайную ложку, тщательно обтер о рубашку. В ложку всыпал белый порошок, разбавил водой, вновь довел чайник до кипения. Утварь ходила взад-вперед в парах кипятка, порошок превращался в серую массу. Из нагрудного кармана появился одноразовый шприц, гость зубами рванул упаковку, полиэтиленовая обертка распласталась по столу. Через иглу варево заполнило шприц. Помощник коменданта расположился на кровати, рядом со студенческими билетами хозяев, закатал рукав до плеча. Из кармана джинсов появился жгут, затянулся зубами над хлипким бицепсом. Игла медленно вошла в вену, по мере опорожнения гость закатывал глаза. Потом распустил жгут. Удовольствие разлилось по физиономии.

– Что здесь происходит? – Забаровский смотрел ошалевшими глазами.

– Ща, ща, ща… не обламывай. – Гость помахал пальцем, словно не давая спугнуть нирвану, просидел неподвижно минут десять с закатанными под лоб зрачками.

Руслан подсел на пристольный стул, пощелкал пальцами перед носом помощника коменданта.

– Эй, ты здесь не окочуришься?

– Ка-айф. – Глаза гостя вернулись на место с отрешенным выражением.

Он широко зевнул, раскрыл студенческие вверх ногами. «Возвращаемся к вашим документам». Глаза блуждали по строчкам без надежды прочесть, наконец, потрепанный сдался:

– Значит ты у нас – Череззабораногузадерищинский, а ты – Нихренажсебефамильице, ха-ха.

– Этот анекдот давно не актуален, – полуобиделся Руслан.

– О-о, какие мы… интеллигенты!

– Скорее интеллектуалы…

Гость неожиданно резко подался вперед. Кривые пальцы смачно щелкнули юношу по лбу. В раскрасневшихся глазах читалось – убью!

Глава V
Свидание

– Молчать! – Ором он подавил сопротивление. – Когда старшие вытирают.

«Втирают», – всего лишь подумал Забаровский, отметив резкое оглупление помощника после шприцевания.

По двери пробарабанили «Спартак – чемпион», ввалился довольный Олег, мгновенно оценил обстановку.

– Маклер, ты чо здесь?

– Привет, Дуракевич!

– Дука… ревич.

– А я говорю – Дура… кевич. Твои цыплята?

– Мои. – Пятикурсник подошел к гостю, потянул за руку. – Давай-ка, уходи… ищи себе другой притон.

– Чу, чу, чу… – Гостя накрыла вторая волна расслабухи, просил бережного отношения, вхождения в положение.

Кунгурец мягко, но настойчиво выпроводил. Упаковка и шприц полетели в мусорное ведро.

– А кто это? – Руслан отходил от шока.

– Маклер. Кликуха такая. Местный наркоман и бандюк. Опять объявился. Не было печали.

– А он не учится?

– Да где ему учиться? Ходит по комнатам, разводит лохов. Ворует, тем и живет.

– А если б он в драку полез?

– Не-е, он сейчас добрый – ширнулся. А так может, сразу хватается за нож.

Брянцы за глаза начали называть Олега Дуракевичем. «Помощник коменданта» осел в комнате напротив, у зашуганных первокурсников. Держал молодняк в страхе, жил на халяву, заставлял бегать за водкой. С молчаливого согласия хозяина Маклер иногда забирал транзистор, Забаровский считал – легко отделывался. Подобные инциденты наводили ужас на неоперившихся юнцов, оторванных от дома.

Руслан вновь сдал сессию на «отлично», у Глеба в зачетке нарисовалась тройка по химии.

Лидер дуэта выпросил у матери деньги на дорогу в Брянск для себя и того парня. Родительница хитростью выклянчила у нового мужа – налила горькой на успокоение металлической души. За вечер посиделок ржавчина разъела металлургическую бережливость, перед отходом ко сну отчим выделил необходимое. В последнее время у матери Забаровского сдавало сердце. Болело давно, врачи предлагали операцию, откладываемую из-за дороговизны в долгий ящик. Сынок грустно шутил про себя: «Как бы раньше самой в ящик не сыграть». Хотелось заработать для мамы, но не представлялось как.

Малышев потоптался перед закрытой дверью, долго давя кнопку звонка, днем брянская квартира пустовала. Он дошлепал до парикмахерской, в окно увидел, как «Вивьен Ли» прыгает перед седой фифой с претензией.

– О-о, Глебушка приехал! – Мать раскрыла объятья, чмокнула в щечку. – Вот ключ. Беги домой, свари себе пельмени, найдешь в морозилке. Я буду поздно, отец тоже. Сможешь забрать Антошеньку?.. Вот и славно. Не скучай!

Студент промаялся пару часов, нашел успокоение в головоломках гороскопов. Ничего не хотелось делать, полная апатия. Он сверился по календарю – период ретроградного Меркурия, понятно. Мысли направляются внутрь, частые ошибки, путанность, рассеянность. Забудь о новых делах, лучше прошерсти старые, встреться с людьми из прошлого. Время для поиска работы, но устройство лучше отложить до окончания периода. Старший сын забрал подросшего братца из детсада. Припорхала мать, пожурила взрослого за равнодушие к желудку малого, срочно занялась кормлением. Пришел усталый отец. Студент сидел на родительской кровати, смотрел сквозь сериал. Номинальный глава семьи сел с краю, на почтительном расстоянии от сына, сжимая в руках газету. Оба молчали в телевизор.

– Как учеба? – прервал немоту отец.

– Нормально.

– Какие оценки?

– Пятерки, четверки… тройка.

– Хорошо-о, – растянул в пустоту хозяин дома.

Он молча посидел еще несколько минут, потом развернул прессу, погрузился в типографский шрифт. Из чтения вырвала жена, зазвавшая ужинать.

Руслана встретили иначе – сразу усадили за кухонный стол с новой скатертью. Оливье соседствовало с селедкой под шубой, салатом из помидоров и огурцов, картофельное пюре с котлетами пленяло ароматом домашнего тепла.

– Ба, ты наготовила на пятилетку вперед. Мне этого не съесть.

– Ешь, ешь, давай! – Баба Нюра хлопотала, подвигая тарелки ближе. – Ишь, как исхудал в свовом Урале, в Пермях.

– Не в Пермях, а в Перми Великой. – Внук уплетал за обе щеки. – Знаешь, как раньше называли ту землю? Пермь Великая Чердынь!

– Воно как! Совсем мужик стал. – Бабушка с улыбкой поерошила волосы юноши. – Ешь, ешь, давай!

Студент набил живот до тяжести.

– А ты давно видела Лену?

– Да надысь видала… Ты кушай, кушай! – Старушка спрятала глаза, заерзала на стуле, убегая от ответа.

– Наелся уже. Пойду до нее схожу, написал, что как приеду – сразу к ней.

– А она што отписала?

– Дак что ей писать? Увидимся, поговорим.

Забаровский вытер жирные губы полотенцем, поднялся.

– Ну, я пошел?

– Сходи. – Баба Нюра длинно вздохнула, напоследок добавила: – Поздно не гуляй!

– Как с маленьким, – пробурчал Руслан, подделался под деревенский говорок: – Ты меня еще с прутом выходи отыскивать.

На улице намечался вечер. Прохлада налетала порывами. Вдоль проселка до дома Будяк шелестел кустарник. Через забор студент увидел главу семейства и двух парней с обнаженными торсами. За работой по крыше ребята ловили загар от последних лучей заходящего солнца.

– Добрый вечер, дядя Егор! – крикнул Забаровский. – Лена дома?

Крепкий мужик с выправкой оторвался от кровельных указаний, подошел, протянул руку через ограду.

– Здорово! Сейчас покличу. Ты пока прогуляйся.

– Куда прогуляться? – удивился Руслан. Раньше приглашали внутрь.

– Да вот хотя б по дорожке. До леска. Она тебя встренит.

Влюбленный удивился больше, но поймав сердитые взгляды молодых работников, последовал совету. Асфальт убегал в окраинный лес с разросшимся кладбищем. Студент шел, понурив голову, утопив руки в карманах джинсов. Задумчивость заслонила шорохи мира, он умел концентрироваться на себе. Сзади затренькал колокольчик, зашуршали шины, затормозили шлепанцы.

– Чуть мужика не задавила, – взвизгнул девичий голосок.

Забаровский обернулся. За спиной стояла маленькая русоволоска, придерживая велосипед. Рядом медленно прокатывались подруги.

– Какой же это мужик? – Брюнетистая подружка с толстотой, ушедшей в рост, заглянула в глаза юниора. – Пацан еще.

Троица под хихиканье укатила. Руслан загрустил сильнее, развернулся, настырно зашагал обратно. Навстречу шла Лена. В цветастом платье, красно накрашенными губами, дерзкой стрижкой каре. Она показалась приятно обабившейся, с выдающейся грудью, мягкой пухлостью кожи. Студент вспомнил прощание со школой, медленные воды Десны, пляжный песок.

– Привет. – Она улыбнулась, протягивая руку.

– Здравствуй, любимая! – Он привлек к себе. Губы потянулись к губам.

– Нет-нет, я накрашена. – Она увернулась, угнув подбородок к груди. – Давай пройдемся.

– В чем дело?

– Пойдем. – Она взяла одноклассника за руку, развернула лицом к лесу, повела.

Мягкость движений, податливая уверенность, теплое спокойствие, с каким она повелевала, растопили грусть влюбленного. Он списал на долгое отсутствие, необходимость привыкнуть заново. Мимо прокатились велосипедная троица.

– Хорошо, что не задавили пацана, – пробубнила толстуха, – а то бы девушка огорчилась.

– Ты их знаешь? – На личике Лены застыла бесконечная улыбка, безмятежное одухотворение.

– Познакомились пару минут назад.

Они помолчали. Забаровский попытался взять возлюбленную под ручку, она мягко отстранила.

– Что-то твой отец даже за калитку не пригласил. Не то, что раньше…

– Я должна тебе кое-что сказать… – Она выдержала паузу и решилась: – Я выхожу замуж.

Руслан резко остановился.

– Вот как! За кого?

– За очень хорошего человека.

– И давно решили?!

– Давно. Не кричи, пожалуйста.

– Что ж не предупредила? Могла бы написать.

– Не знала как…

– Это один из тех, который возится у вас на крыше?

– Один…

– Какой?

– Какая разница? Ты все равно его не знаешь.

Обманутый влюбленный внимательно осмотрел Будяк, уже другую, но, по-прежнему, интересную. Вдохнул запах духов, смешавшихся с естественностью.

– Может, передумаешь? Если недалеко зашло.

– Далеко…

– Насколько далеко?! – Взорвалась ревность.

– У нас будет ребенок.

Студенту захотелось съездить по одухотворенной физиономии. Девушка прикрыла ротик кулачком, интеллигентно покашляла, по шейке пробежала волна отрыжки.

– Я пойду? – И не дожидаясь разрешения, она поспешила домой.

Забаровский с грустью наблюдал, как пассия добежала до калитки, как выскочили навстречу наблюдавшие издали парни. По поведению не вычислишь будущего мужа, оба заботливые. Руслан сделал крюк подальше от Лениного дома, в бессилии рвал листья попавшихся под злость деревьев, подступили предательские слезы. «Я год думаю только о ней, пишу стихи, как дурак, лечу скорее на свидание, «на крыльях быстрых ветров», а она… Завела дружка, доигралась до беременности, шлюха!» Захотелось заглушить боль мужицким способом. Он зашел в ликероводочный магазинчик рядом с домом, купил бутылку «Хереса». Давно собирался попробовать, и название подходящее. «Мне сейчас полный херес». На опустевшей улочке тянул глоток до захлебывания, выдыхал драконом. Сухое вино дало эффект – потянуло на безрассудства. Из вариантов выбрал – разведать счастливого избранника.

«Шпион» засел в кустах напротив вмиг ставшей ненавистной хаты. Ярко светило полнолуние, тускло фонари, словно экономя энергию. В доме наблюдений горели окошки, изредка доносился юный смех, на прохожих подлаивал Шарик. Вскоре звуки стихли, свет погас, жилище отошло ко сну. Осталась еще четверть напитка, а «Херес» не лез в горло. Крышу кроют, пусть и окна стеклят! Руслан размахнулся и кинул бутылку со всей мочи. Сил хватило лишь до дороги. Стекло разбилось об асфальт, вино растеклось раненым сердцем.

Тренированные ноги донесли до «Юности». В освещенном парке гуляла молодежь, безбилетно прорывалась на гремящий закуток дискотеки, милицейские дубинки ласкали отчаянные спины. Несмотря на ночь, на лавочках тусовалось много матерей с колясками или студент различал только желаемое. Стоя в сторонке, он отмечал спектр материнского чувства от полного безразличия до тотального растворения.

– О, Забор!

Забаровский обернулся, узнал Позднякова. Рядом курили Сувалкин, Медведев и Скрипкин. Подошли, поздоровались, расспросили за жизнь. Руслан согласился на предложенную сигарету. Пошла нормально, не затронув голову и грудь. Студент тут же стрельнул вторую, научился затягиваться.

– Я думал, ты хрен когда закуришь. – Степан зауважал.

Мимо прошла длинная дама с большеразмерной грудью, упакованная в серую кофточку и кожаную юбку до колен.

– Олишна! – окликнул Вовка.

– Привет! – Женщина махнула рукой, намереваясь двигаться дальше.

Но Поздняков придержал.

– Посмотри кто приехал.

Разведенка разглядывала пьяно улыбающегося Забаровского, даже прищурилась для ускорения памяти.

– А кто это?

– Не помнишь? – Вован усмехнулся.

– А должна?

Руслан приблизился, смело обнял.

– Да ладно, чо ты? Иди сюда…

Глава VI
Страсти

Она вновь любила порывисто, накручивая себя стонами, исходя обильным потом. А на кухне сидел маленький мальчик, боясь лишний раз вздохнуть, изредка поглаживая кошку.

На следующее утро Забаровский отпивался рассолом под разнос бабули.

– Где всю ночь шатался, ирод окаянный?! И што, што девка бросила? Невелика печаль! Вот, все матери отпишу! Признавайся, измоден, где шатался?! У-у, глаза твовы бесстыжие!

Внук хотел забыть ночные кувыркания, совместный плач над неустроенностью жизни, тушение ран сладострастием. Хотелось забыть и сына Ольги, уснувшего за столом при ярком свете лампы. «Кажется, я обещал на ней жениться… Во, дурак!.. Конечно, она не поверила, баба опытная, но теперь привяжется… Я рассказал ей, где живу… Бежать! Прочь из этого города. Теперь моя родина – Пермь Великая Чердынь!»

– Говори, окаянный, с кем шлялся?!

Для острастки баба Нюра пристукнула кулачком по столу.

– Не стучи ты! Без тебя тошно. Все! Уезжаю.

– Куда уезжаешь? Не погостимши, тойко приехав… – Бабка моментально пожалела о несдержанности.

После обеда Руслан заглянул к Малышеву.

– Все корпишь над астралами, книжный червь?

– Да так, немного.

– А я возвращаюсь.

– Что так рано?

– А чо делать? Ленка меня бросила…

– Да ну?!

– Вот тебе и «да ну». Так что… Делать мне здесь больше нечего, зря спешил. Поеду, проведаю Помазана, Дуракевича… Интересно, чем он сейчас занимается? Опять дур валяет?

Глеб записался в районную библиотеку, материала по крестовым походам нашлось с гулькин нос. Набрал сразу в авоську, к концу недели сдал прочтенное от корки до корки. Он поехал в центр, записался в Центральную библиотеку, но даже «Историю крестовых походов» Мишо выдавали только в читальный зал. Страждущий знаний, как к заутрене, ездил в центр, обедал прихваченным из дома батоном, пил во дворе из-под колонки. Родители положили конец поездкам: ежедневный автобус – серьезный удар по бюджету. Теперь Малышев вставал с рассветом, отрезал четверть батона, надевал дырявые кеды. И шел пешком мимо ДК Горького, «Юности» с засидевшимися с ночи парнями, по эстакаде через железнодорожное полотно с гудящими под ногами электричками. По мосту над Десной. По долгой степи. Мимо красного психдиспансера, пахнущего транквилизаторами. Мимо завода «Арсенал» с черной пушкой вместо памятника. Из последних сил поднимался по лестнице, уступавшей по высоте лишь Потемкинской. Проходил сквозь скверик, тонувший в листве. Падал на потертый диван читального зала, выполненного, словно клуб по интересам. Раскрывал дорогого Мишо, пытаясь в коротких абзацах о Первом крестовом походе найти разгадку Адемара Монтейского. Ежедневно с десяток километров туда, десяток обратно. За лето у Глеба почернели лишь лицо и шея, остальное осталось неподвластно загару.

Обманутый влюбленный прибыл в Нытву, проведать мать, попросить денег.

– А чо ты будешь месяц делать в общаге? – Отчим пытался стать отцом.

– Чо-нибудь придумаю.

– Мы тут с твоей матерью собираемся в санаторий на Чусовую. Подлечить сердце. Айда с нами! Санаторий нашенский, металлургический. Найдем тебе отдельный нумер. А там солнце, речка, рыбалка…

– Правда, сынок, поехали, – уговаривала мать. – Петр Матвеевич все устроит.

Забаровский согласился от нечего делать, но с условием – при первом же требовании отправят назад.

Мать строго ходила на процедуры, вроде легчало. Сына поселили по блату в дальнем корпусе в служебной комнате. Маленький номер с кроватью, шкафом, зеркалом. Предоставленный сам себе, он сходил на пляж – пустые хлопоты. Далеко идти, за лесом кусок песка и ручей – пять метров в ширину. Чусовая явно текла в другом месте. Поиграл в футбол с тремя шабашниками – слабоваты, да и два на два – грустное развлечение. Один из ребят – нормальный, другой постоянно болтает о бабах, хуже Дукаревича. Третий – тридцать три несчастья, магнит для приключений. Прикурил сигарету, бросил зажигалку к воротам, – раздался мини-взрыв. Оказалось, попал в секатор для стрижки кустов.

Руслан познакомился с тремя женщинами в белых халатах – местный персонал. Белокурая толстушка с двойным подбородком лет двадцати пяти. Юркая шатенка с симпатичным личиком, быстрыми глазами, аккуратной попкой. Студенту нравилось наблюдать, как она, изогнувшись, пылесосит ковры. Третья – начальница Юлия, дама далеко за сорок с сединой в мелированных волосах. Невысокая, худая, с быстрым умом. Отубирав корпус, они садились в гостиной и разыгрывали подкидного.

– Молодой человек, – обратилась старшая, – не составите компанию?

Отдыхающий пялился в «Футбольное обозрение», ведущий надоел, новости устарели. Юноша присоединился к кумушкам. Щебетание развлекло, оторвало от жальных мыслей о Ленке, скоротало время.

– А чо вы все в номере и в номере? Сходили бы на речку, – склеивала разговор толстушка.

– Это разве речка?.. А в лужах купаться не привык.

– Можно сходить на озеро, – посоветовала начальница. – Здесь рядом, знаете?

– Впервые слышу.

– На выходе с территории направо, там тропинка.

– Боюсь заблудиться.

Женщины рассмеялись. Юлия нашлась:

– Хорошо, если увижу вас вечером, провожу.

Забаровский лишь усмехнулся. Третий день, а санаторий уже надоел до отвращения. Общага представлялась желанным домом. Студент решил – дочитает «Подростка» Достоевского и в Пермь. Вечером в дверь постучались. Неужели матушка? Она ж с утра заходила. Руслан отложил роман, поднялся с кровати, отворил. Он не сразу узнал начальницу в длинном платье с декольте, указывающим на грудь с ладошку. Она словно выросла на каблуках. Юлия бегло осмотрела голый торс, нырнула взглядом в промежность, оценила крепкие ноги. Лицо гостьи расплылось в широкую улыбку.

– Ну чо же вы сидите? Мы же договаривались сходить на озеро.

– Да? А я думал это с оказией, если случайно встретимся.

– Вот, встретились. – Раздался сдержанный смешок. – Одевайтесь, я вас жду на лавочке.

Юноша натянул желтую футболку, погрузил ноги в шлепанцы, вышел на крыльцо. Они медленно покинули территорию, повернули направо. Начперсонала непринужденно болтала, закончила монолог, слегка пристыдив спутника:

– Экий вы кавалер! Дама его развлекает, а он молчит, как бирюк.

Студент тоскливо пустил в ход бородатые анекдоты, байки из жизни звезд. Она громко смеялась на все. От успеха в речевом жанре «кавалер» распалился, вспомнил детские шутки – приняли на «ура». У озера они присели на бревно. Студент молол языком. Спутница устала смеяться, но улыбалась с загадочным блеском.

– Вы не проголодались? – Юля воспользовалась паузой.

– Не то, чтобы очень…

– А кофе хотите?

Забаровский пожал плечами.

– Пойдемте. – Женщина мягко взяла мальчишескую руку, повела обратно.

Она жила на территории санатория в бараке, построенном для семей обслуги. Хозяйка заварила кофе, юноша снова начал болтать, будто позади годы молчания на необитаемом острове. Беглая речь перемежалась глотками кофе «Пеле» – пародией на ароматный напиток, но любитель футбола взял за правило – пить кофе только имени короля игры. Начальница на минутку вышла, скинула наряд, переоделась в серую маечку. Без каблуков она выглядела тинэйджером, с недозревшей грудью, хорошо различимой сквозь ткань. Только кожа выдавала годы. Он замолчал, мысленно благодаря за приятный вечер, расслабленность, забытье прошлой пылкости чувств. Она включила старенький кассетник. Зазвучала популярная «Нэнси», «Дым сигарет с ментолом». Хозяйка быстро перемотала на песенку про еврея и королеву.

– Вы уже слышали этот альбом?

– Нет, – признался «кавалер», вслушиваясь в припев.

«Мойша, Мойша песню пел,

Королева слушала,

Мойша пел ей про любовь,

Та клубнику кушала.

Мойша, Мойша песню спел,

Что охранник побледнел,

Мойша спел, Степан в горах,

Королеву трах!»

Песенка с эротическим уклоном. Женщина ласково улыбалась, с грустью подпевала: «Трахать, так уж королев», посетовала на отсутствие алкоголя. Она встала, намереваясь налить еще кофе.

Руслан плохо разбирался в сигналах женской заинтересованности, но рискнул в знак благодарности. Когда она проходила мимо, приобнял, закружил в такт мотива. Юлия прижалась головой к юношеской груди. Бретелька сползла, она глубоко вздохнула, выпячивая «яблочки». Студент запрокинул женскую головку, вонзился поцелуем. Она опытно орудовала язычком, вызвав ажиотаж в партнере. Забаровский подхватил даму на руки. Она нежно обвила шею, стреляла глазками, разжигая сильнее.

– Куда?! – Молодой любовник трясся от страсти.

– В спальню, налево.

Он бросил ношу на двуспальное ложе, запутался в снятии собственной футболки. Она помогла, беззастенчиво скинула маечку, как Ольга в первый раз лифчик. Руслан навалился сверху, губы соприкоснулись, тела сплелись. Остатки одежды они судорожно срывали, почти не отрываясь от любви. Ярко светила люстра, от ветерка дрожали занавески, гнулась кровать. Через полчаса потные любовники смотрели в потолок.

– Спасибо, – шепнула она.

«Кавалер» почувствовал теплое дуновение на щеке. Юлия встала, достала из тумбочки зажигалку, пепельницу.

– Ты куришь? – Глаза Забаровского прояснели.

– Только после секса. – На кончике тонкой сигареты пыхнул дымок, разросся едкий запах. – Давно не курила.

– Как давно?

– Пару недель, наверное.

– Изменщица.

– Тогда я еще не знала тебя. – Она устало улыбнулась.

– Не боись, верности не требую. Дай затянуться.

Дама осторожно прилегла на юношескую грудь, закинула ножку вверх, нежные пальчики вставили сигарету в рот любовника. Они выкурили на двоих. Студент подкашливал. Изредка пепел моросил в пепельницу.

– Мне, наверное… пора? – больше попросил Руслан.

– Конечно. – Она потупила погрустневшие глазки.

– Увидимся завтра?

Женские губки растянулись до аккуратных ушек.

– Обязательно.

Юноша брел домой, пытаясь разобраться в чувствах. Новая партнерша находилась в середине спектра между платоникой Будяк и хищническим использованием Ольги. А может он не понял последнюю, не поверил искренним слезам из-за трудной жизни без постоянного мужчины?

Три ночи новые любовники потели в каморке Забаровского. Студент проверял мужскую силу. Сколько раз сможет, до боли, до пустоты. Она всегда контролировала финал, мягко сжимая яички. Отлеживались, шли в душ. Горячая вода вновь распаляла страсть. Он брал Юлю в разных позах, чем неудобнее, тем лучше. Эксперимент засвидетельствовал: оптимум – три-четыре раза, с каждым следующим подходом – акт дольше. «Вот такие мы – скромные супергерои». За время научного тыка Руслан подустал и пытался отсрочить свидания, отказываясь от прогулок и дискотек. Опытная женщина расценила как пресыщение знакомым телом. На четвертый день в каморке раздался стук. Юноша в плавках отворил, скрипя дверью и сердцем.

– Знакомьтесь, это Лена, – представила начальница спутницу.

В комнату вошла толстая брюнетка лет двадцати восьми с отталкивающим парфюмом, при виде голого тела плотоядно вспыхнула.

– Сегодня дискотека, но ты не пойдешь, знаю, – продолжила любовница. – Можем посидеть здесь. Вы начинайте, а мне нужно еще кой-чо доделать.

Она поставила на тумбочку бутылку водки, огурцы и удалилась с хитрым сиянием. Забаровский разглядывал новую знакомую, сидя на кровати, скрестив ноги по-турецки.

– Может, нальешь? – Лена глянула смело, вызывающе.

Студент поднялся. Лязгнула крышка, раздался плеск огненной воды, чокнулись стаканы. Собутыльники срочно схватили закуску. Захрустели сочные зеленые, разошелся огуречный дух.

– Между первой и второй… – напомнила она.

Бульки повторились.

– Давай на брудершафт. – Гостья обвила руку хозяина. Юношеский локоток уперся в обвисшую грудь.

Жидкость обожгла. В поцелуе сошелся хмель, овощная пряность, приторность помады. «Чужая», – мелькнуло в студенческом мозгу. Но юбка скользнула на ковер, на спинке стула повис огромный бюстгальтер, женские ручки спустили мужские плавки.

– Хорошо, что тебя зовут Лена. – Руслан стоял по стойке «смирно».

– Почему? – прервалась новая знакомая на коленях.

– Просто. – Мужские руки притянули женскую голову к паху. – Не отвлекайся.

Он позволил поскакать верхом. Сам лежал на кровати, закинув руки за голову. От долгой прелюдии пролился быстро. На мясистый зад налезли белые трусы, лифчик щелкнул на лопатках, бесформенная кофта заслонила тело. Подруга осмотрелась в зеркале, смахнула челку, оправила юбку.

– Ладно, я пойду. Пока! – Она сделала ручкой у выхода.

Через десять минут появилась Юля.

– Как все прошло?

– В теплой дружественной обстакановке. Ты ее специально подослала, чтобы я вновь воспылал к твоему стройному телу?

– Какой ты прозорливый! – Любовница по-женски неуклюже разливала по стаканам.

– Наверное, твоя подчиненная? Заставила, пользуясь служебным положением?

– Она в последнее время много косячит… Пусть отрабатывает… и тебе приятно.

Они выпили. Начальница привела в чувство мужественность любовника. Светло-коричневое платье упало на пол, обнажилось привычное тело, заскрипела кровать. Они напились вдрызг. Засыпая, Юля обнимала все больше тяготящегося юношу, шептала о любви.

Утром раздался стук, вошла мать. Забаровский продрал глаза. На тумбочке стояла бутылка с белой жидкостью, стаканы. На тарелке скукоженные огрызки огурцов. Любовница спряталась под одеяло. Мама смотрела с жалостью, сын виновато. Родительница ушла молча. Юля пьяно оделась, пообещала убраться. Студент вышел на воздух. Распогоживающееся солнце. Шаркающая метла дворника. Жуткий вкус во рту, точно кошки нагадили.

Руслан зашел в номер к матери, с порога выпалил:

– Я хочу обратно в Пермь.

Она снова промолчала, в глазах блеснула слеза, голова поникла.

Второкурсник вернулся в общагу. Ключ в замочной скважине столкнулся с близнецом. Юноша постучал основанием кулака, прислушался. Робкое бормотание помазанского транзистора, шорохи. Он расценил скрежет сетки, как вставание для открывания, но возобновилась тишина.

– Олег, Сашка, открывайте! – крикнул Забаровский и прислонился ухом к двери.

Тишина. «Понятно, – вздохнул Руслан. – Дуракевич опять кого-то привел».

Возвращенец оставил в секции синюю сумку со сломанными колесиками, вышел в крыло, прошагал в курилку. Зелень стен, раскрытая фрамуга, грязное ведро, заполненное на четверть бычками. Запах гнили. Забаровский уставился в окно на обшарпанную общагу Автодора, заброшенную хоккейную коробку с поломанным забором, мусор, выброшенный из окон ленивыми студентами. Задворки захолустья.

За спиной быстро пробежали. По семенящим шажкам, вкрадчивости студент угадал девушку. В следующую минуту в курилку вошел Олег с сигаретой в зубах.

– Ты колотился?

– Ага. Чего не открыл?

– Не отвлекаются любя.

Чиркнула зажигалка, краснота начала разбег с белого кончика, разошелся дымок. Кунгурец раскурился.

– Может, мне тоже, как ты? – Второкурсник смотрел грустно. – Трахаться направо, налево…

– Лучше налево, – подчеркнул пятикурсник. – Хотя зачем тебе? Используй то, чо под рукой и не ищи себе другую. Чо так рано приперся?

– А-а… – выдохнул горечь Руслан. – Дай сигарету.

Помазан с Малышевым прибыли к сентябрю. Сашка оделся в курту и дхоти, пропадал на вокзалах и площадях, тряся погремушками. Глеб пропадал в истории и астрологии. Забаровский прожигал здоровье за пьянкой с Дукаревичем. Руслан горько пил горькую, пестуя боль потерянной любви. Сквозь прозрачность стакана рана казалась зашитой, но юноша считал срок забытья слишком малым для остановки. Олег пил грамотно, с расчетом на интим. «Мужчине средних лет встречаться без секса не резон». Приглашались кандидатки, благо заселилась новая партия первокурсниц. Девяносто пятый оказался урожайным на девчат по инженерно-мужским специальностям.

– Я люблю проводить кастинги красивых девушек, – животно вздыхал пятикурсник. – Правда, потом сильно устаешь, но зато сколько удовольствия!

На кровати у стола присели две кнопочки-подружки из Чернушки: блондинка с тонким носиком, – начинающая лисичка, и татарочка с губками-ягодками. Забаровский стремился встать на путь Казановы, тянуло на экзотику. Кунгурец с удовольствием обхаживал белокурую. На своей кровати сидел почитатель Адемара Монтейского, перечитывая «Астрологию», исподлобья поглядывая на собравшихся.

Вино для девушек разлилось по стаканам, водка для пацанов – по рюмкам. Руслан в пятый раз рассказывал один анекдот, уже не награждаясь даже улыбками, пьяно ржал за всех.

– Тост! – Дукаревич поднял рюмку.

Краткое предложение в третий раз приняли с восторгом. Девушки пригубили, но старшекурсник настоял на опорожнении, хотя бы до дна. Подруги со смешком выполнили, срочно заели шоколадкой – деликатесом, купленным парнями для аристократизма завлечения. Кунгурец замахнул водку, скатал мякиш из скибки хлеба, закинул в рот.

– Один момент! – Забаровский встал, направился к «кухне», намереваясь нарезать хлеба на закуску. Сделал пару шагов, пошатнулся, повалился на земляка.

– По-моему, тебе уже хватит. – Малышев придержал.

– Ни в одном глазу! – Руслан пытался подняться.

– Зря стараешься. Вновь повезет Олегу.

– По гороскопу?

– Да.

– Не обламывай. – Приятель оттолкнулся, занял равновесие. Нарезал задуманное.

– А Глеб у нас – лучший астролог всех времен и народов, предсказатель будущего! – провозгласил Дукаревич. Необходимо срочно развлекать, пока жертвы, загрустив, не разбежались.

– Как интересно! – Девчонки заморгали глазками. – Может, вы нам погадаете?

– Астрология – не гадалово, – назидательно выразился астролог-самоучка, чувствуя превосходство над глупенькими девчушками.

– Да ладно тебе, Малыш, – подмазывался Олег. – Составь там свои карты или чо там еще? Девчонки просят.

– Давайте я вам лучше стихи почитаю! – предложил Забаровский.

– Нет, нет, – запричитали подружки, – хотим гороскоп!

– Вы весь стол заняли, а кухонный грязный, – отмазывался Малышев.

– Сейчас уберем. – Руслан неловко схватился за винную бутылку.

Сосуд лег ребром, вытолкнув красную жидкость на собутыльниц. Те отпрянули. Старшекурсник быстро смотался за тряпкой, вытер черную кожу стола. В душе радовался, чем быстрее кончится вино, тем скорее дамы перейдут на водку. Невзирая на недавнее скольжение по столу, тряпка долго ездила по изгибам «лисички», якобы вытирая брызги. Молодые люди улыбались, встречаясь взглядами. Девушка позволяла, дозревая до употребления.

Бутылки, распакованный «Альпен Голд», куски хлеба отправились на подоконник. На стол лег ватман, края прижали учебники.

– Мне понадобятся ваши дни рождения. – Глеб взял циркуль.

Заинтригованные дамочки выдали. Через двадцать минут колдовства с чертежными инструментами, «главный астролог всех времен и народов» излагал, обращаясь к блондинке:

– Вы, милая девушка, еле поступили, всегда учились на тройки, гуманитарные вузы оказались закрыты…

– Это понятно. – Острый носик вздернулся. – Скажите, чо-нибудь такое, чо вы точно не знаете. Чо-нибудь значительное. Чо вы не могли узнать заранее.

Малышев глянул на магический круг.

– Значительного в вашей жизни мало. Разве что… два года назад вы должны были сломать ногу, хотя, что тут значительного?

– Точно! – воскликнула татарочка. – Ты упала с тарзанки.

– Да-а, совпадает. – Глазки блондинки расширились до восхищения.

– Да и сегодня, например, у вас, извините, критические дни.

«Лисичка» залилось краской, обгоняя красноту вина. На лице кунгурца улетучилась улыбка надежды. Он мысленно попрощался с маленьким ротиком, бросающейся в глаза неопытностью, протяжно вздохнул.

– Да ладно, – воскликнул Забаровский, – давайте я вам лучше стихи почитаю!

– А про меня, – проигнорировала призыв татарочка, обращаясь к астрологу. – Только не надо ничего из прошлого, лучше будущего.

– Сегодня у вас будет, простите, секс.

Девчонки расхохотались. Брюнетка, краснея, запричитала:

– Это невозможно.

– Конечно, нет, – поддержал Дукаревич, разливая по таре, непринужденно перемещаясь вплотную к экзотике.

Первокурсницы допили назначенную выпивку, согласились на мужицкую. Руслан замахнул рюмку, запил водой, выдвинул стул на середину комнаты. Он стоял на стуле, словно покачивающийся памятник на пьедестале, рука рубанула с плеча.

– «Я сразу смазал карту будней,

Плеснувши краску из стакана…»

Экспрессия с резкими жестами, едва не падая с импровизированного постамента. Застывшее изумление девиц.

– Это Маяковский, господа! – Декламатор дочитал. Подбородок коротко лег на грудь.

Олег сделал два акцентированных хлопка, девицы поддержали из сочувствия. Татарочка допилась до детского подшучивания:

– Вас так зовут? Маяковский, да?

Забаровский пропустил обиду мимо сердца. Взыграла кровь, хотелось проделать штуки, как с Юлей в санатории.

– Меня зовут «бэд бэд бой, коммон ми, коммон ми», – затянул он известную песню, снимая майку, пританцовывая на стуле. – А я говорю – «ага». «Бэд бэд бой…»

На сей раз юноше удалось добиться смущенной заинтересованности. Шорты полетели в собравшихся. «Он не пойдет до конца», – громко шептал пятикурсник на ушко раскосой подружке. В кунгурца полетели трусы.