Читать книгу: «Пустота и проклятье»

Глава 1. История одного предательства

Он стоял спиной к баракам, лицом к проволоке «путанке», ограждающей лагерь, и смотрел вдаль, сквозь эту паутину порабощения. Что самое важное для узника? Найти место, откуда не видно неволи. Чтобы перед глазами была… Даль. Сизая, серая, синяя, черная — не важно. Даль. Когда мысли улетят туда, и забудешь, кто ты, где ты, как такое могло случиться…

И нет ни прошлого, ни будущего, никаких других, размышлений — только даль. Безмыслие. Как оно, порой, спасает и не дает умереть от страха, боли и отчаянья.

В эти пустые моменты между мыслями ничего не притягиваешь и не отталкиваешь, не оцениваешь и не выдумываешь. Любая вновь родившаяся мысль вероятна. Любое, пусть даже самое маленькое, событие — возможно. Любая перемена — непредсказуема и…желанна. Ведь это жизнь, и ее никто не отнял…Во всяком случае, пока.

Он вспоминал, слова старого священника Гойко Стойчевича: «Чувствуй пустоту между словами молитвы. Это свет».

И только сейчас становилось особенно понятно, о чём речь. Молитва дана нам вместо мыслей, пока не научимся — не оценивать и не спешить.

Гойко ещё говорил, что после каждого произнесённого вслух слова должна быть пустота, чтобы следующее слово успело прийти и укорениться. Ведь мы обычно так быстро бормочем молитвы, что даже не успеваем осознать, что несём, прочувствовать, чего жаждем… И тогда это уже не молитва, а какофония — бессмысленный набор звуков. Бойтесь слов своих, сказанных второпях… Оставьте слову пространство. Все начинается с пустоты. Ведь когда-то и мир начинался с пустоты…

Второй заключенный концлагеря, стоявший слева, пытался мысленно говорить с женой. «Что у тебя, милый?» — спрашивала она. И невозможно объяснить, что вечером стоишь на поверке и, щурясь, смотришь, как мечется мотылёк вокруг пыльной лампочки, когда албанец выкрикивает сербские фамилии. Как рассказать, что вчера забирали на опыты приблудившегося иностранца по фамилии Кисуньков и его, как и многих других изувечат, изуродуют или вообще никогда больше не вернут? Как передать, что утром из-за гор поднимается свободное солнце и путешествует по небосклону и так хочется уплыть вместе с ним — медленно и верно, у всех на виду, но недоступно для штыков и прикладов конвоя?

«Да, всё по-прежнему, любовь моя.» — только и ответил узник. — «Кроссовок вон, прохудился, надо починить как-то».

Ещё левее держался за проволоку ограждения больной серб. Его нос и щека покрылись кровавыми пузырями, как будто ему плеснули в лицо кипятком. Он находил утешение в том, что представлял себе, как стал бы мучить начальника концлагеря и его родителей, и его детей. Без пощады! Невзирая на крики и стоны.

Похожие дорожки из кровавых пузырей были ещё у нескольких узников, кто смотрел на волю сквозь «путанку» ограды. Один из них обвязал голову обрывком рубашки, чтобы уберечь раны от инфекции. Наивный, он и подумать не мог, что инфекция была уже в нём. Её вводили в лаборатории концлагеря, в которой распоряжались люди в белых халатах. Язык не поворачивался назвать их медиками. Кому они служили? Кому давали клятву эти убийцы?

Начальник концлагеря Фатмир Лимай остановился, чтобы уступить дорогу двум пленникам, на носилках несущим из лаборатории третьего. Он был укрыт с головой старым солдатским одеялом. Фатмир подал знак пленным, чтобы они остановились и откинул рукояткой хлыста угол одеяла.

На него уставились, вытаращенные от боли, мёртвые глаза заключённого Кисунько. Из носа и изо рта мертвеца уже не струились запекшиеся струи почерневшей крови. Эти остекленевшие глаза еще вчера вечером светились гневом, а перекошенный рот выкрикивал что-то о правах человека…

— У мертвых есть одно право — не быть съеденным червями, — пробормотал начальник лагеря и опустил одеяло обратно, скомандовав «носильщикам», — Вперед!

Те двинулись дальше, к крематорию, а Фатмир решительно зашагал в сторону длинного двухэтажного строения, совмещавшего в себе и управление, и лаборатории этого адского заведения. При входе два боевика, грели руки над соляркой, горевшей в железной бочке. Начало лета 1999 года выдалось холодным. При приближении Фатмира Лимайя мужчины вытянулись «во фрунт».

— Вольно. — бросил охране начальник и поднялся по ступенькам администрации концлагеря.

* * *

Светловолосая девчушка лет шести играла за столом в медсестру. Её кукла Барби «заболела» и малышка поливала«тело пациентки» водой из пробирки. Фатмир Лимай зашёл в приёмную лаборатории. Старые половицы рассохшегося деревянного пола противно скрипели под ногами, но девочка, будто и не обратила внимания. В этой маленькой жизни уже было кое-что и пострашней.

Генерал мягко спросил по-албански:

— Доченька, что ты тут делаешь?

— Растирание! — деловито отозвалась девочка, — Ева простудилась.

— Я же просил тебя, никогда не заходить сюда, — Лимай слегка улыбался, любуясь своей дочерью, погладил ее по голове с двумя тоненькими, как мышиные хвостики, русыми косичками.

Третьего дня ее мама погибла, подорвавшись на мине и теперь, тщательно скрывая это, Фатмир мечтал отправить дочку с оказией куда-нибудь, где поспокойнее. Девочка третьи сутки спала у него в кабинете, на кушетке, и вот, выбралась, невзирая на запрет.

«Русые волосики, как у Глории, мир ее праху» — гладя дочь по голове и вспоминая погибшую жену, грустно улыбался старый служака.

Война сделала его жестоким и беспощадным к врагу. А кто враг? Да все… Круговорот событий в некогда огромной республике разделил большой народ на отельные страны и народности. И он, верный присяге, воевал с теми… с кем скажут, с тем и воевал. Приказы не обсуждаются. Сейчас, по долгу службы, Лимай находился здесь. Калечил, бил, убивал… вместе со всеми этими подонками из, якобы научной, лаборатории. Что может быть выше долга и присяги?

«У извергов тоже бывают дети», — вздохнул про себя Фатмир и мягко, по-домашнему попросил дочку, — прошу тебя, милая, возвращайся назад. Я скоро приду.

Девочка подняла голову и посмотрела на того, кто был для нее самым дорогим человеком в жизни…после мамы, которая, как ей сказали, уехала далеко-далеко.

Большая и массивная голова уже немолодого мужчины, с короткой стрижкой и глубокими лобными морщинами — самое дорогое, что было у крохотной девчушки. Ее не пугал слегка крючковатый нос, придававший отцу несколько хищный вид и шрам у правого виска, оставленный пулей в полевом госпитале несколько лет назад. Все это было самым любимым и бесценным в жизни ребенка.

— Хорошо, папочка, я пойду! — ответила дочка, вставая со стула и беря подмышку свою подружку-пациентку куклу-Барби, а в руку — сумочку с кукольными одежками и прочей утварью.

— Я тебя отведу, — решил отец, и только успел нагнуться и поцеловать ребенка, как где-то, в конце коридора раздались быстрые шаги и суетливые обрывки фраз. «Живее», «Если мы не успеем, нас просто четвертуют.» «Я тебя сам четвертую, если что…». По лицу Фатмира пробежала тень тревоги. Он оглянулся в сторону выхода: «Нет, слишком далеко. Не успеем.»

— Давай с тобой поиграем. Ты спрячься под столом, сиди и ничего не говори. А если что-то скажешь, проиграешь. Хорошо? — голос отца срывался, и дочка поняла, что он не столько играет с ней, сколько говорит серьезно и то, о чем он просит, нужно обязательно выполнить.

Она молча кивнула, села на корточки и спряталась где-то под полой столешницей рабочего стола. Фатмир встал, полностью закрывая пространство под столом, будто этим смог бы уберечь свое чадо от того, чего боялся.

В приёмную вошёл седой мужчина в белой медицинской куртке и камуфлированных штанах. Вслед за ним вошёл боец в форме без знаков различия. В руках он держал контейнер с зеркальной поверхностью.

— Поставь сюда! — приказал вошедший «медик», указывая на небольшой медицинский столик в углу комнаты.

— Yes sir! — отозвался подчиненный.

Девочка под столом принялась спешно одевать Барби: пришли мужчины, нельзя чтобы они увидели «ее пациентку» голой.

Седовласый «медик» увидел Фатмира, стоящего у его стола, и помрачнел.

— Бригадный генерал, чем обязан? — спросил он Лимая по-английски, — кажется ваша вотчина за пределами лаборатории?

— Моя вотчина везде, мистер Вэстморленд. Я пока еще здесь начальник. — строго сказал Лимай, — Доложите, что за суматоха?

— Всё в порядке, сэр, — как можно спокойнее отозвался «медик», хотя глаза его бегали.

— Отвечайте прямо! — строго приказал Фатмир, — Почему мне никто не докладывает, что происходит? Ну…!?

Вэстморленд оголил свои желтые зубы, чуть-чуть приподняв верхнюю губу, и изобразил что-то наподобие улыбки.

Это был немолодой приземистый мужчина с настолько короткой шеей, что голова, казалось, произрастает прямо из ключиц. А при такой фактуре, опущенные уголки рта делали его вообще похожим на бульдога. Он повернулся к бойцу, будто прося у него поддержки.

— На меня смотрите, доктор! Я не привык… — вспыхнул Фатмир.

Вэстморленд резко развернулся обратно. Лимай так и не понял, откуда у его собеседника в руке оказался Glock 17. Тот согнул руку в локте и прямо от живота выстрелил Фатмиру в лоб.

— Все в порядке, — спокойно сказал убийца.

Начальник концлагеря глухо вскрикнул и рухнул у ног коварного «медика».

Девочка под столом в страхе зажала уши ладошками. Её отец упал и его глаза смотрели на неё, но уже ничего не видели. Малышка под столом, зажала себе рот маленькими ручками и смотрела на отца глазами, полными ужаса и слёз.

— Через два часа русские будут здесь, — обратился Вэстерморленд к бойцу форме без знаков различия.

— Да, сэр, — ответил тот, приняв стойку «смирно».

— Материалы погрузить в машину. Лагерь подготовить к уничтожению. На всё даю час времени. — скомандовал«медик»

— А что с пленными? — удивленно спросил солдат.

— Живых не оставлять. Свидетели нам не нужны.

— А с этим что делать? — солдат посмотрел на того, кто еще пять минут назад был начальником концлагеря.

— С этим?… А ничего. Все равно через час здесь все сгорит, — ответил Вэстерморленд после короткого раздумья и добавил, — Всё! Шагом марш исполнять!

Боец наскоро козырнул и выскочил из помещения. «Доктор» же взял свой заветный зеркальный контейнер и, бережно завернув в какую-то жесткую материю, вышел из кабинета.

* * *

К воротам концлагеря подъехал камуфлированный Humvee. Боевики у самодельного шлагбаума на въезде, засуетились. Начальник охраны важно подошёл к передней пассажирской дверце с целью проверки документов.

Взглянув на пластиковую карточку, протянутую ему из окна, албанец тут же утерял спесь, и выражение его лица приняло вид «лихой и придурковатый». Он взмахнул рукой и, отдавая воинскую честь, вытянулся в струну. Армейский внедорожник, практически без промедления, въехал под моментально открывшийся шлагбаум.

«Хамви» миновал бочки с горящей соляркой и на первой передаче поехал мимо бараков с пленными сербами. Не глуша двигатель, машина остановилась у дома администрации концлагеря. Передняя пассажирская дверца открылась, и оттуда вышел военный в форме армейского медика. На его каске алел огромный красный крест. На левом рукаве белела повязка с тем же символом. Высокий, крепко сложенный, с, тронутыми сединой, густыми бровями, военный медик приятного вида торопливо зашагал в сторону входа в лабораторию.

Боевики, гревшие ладони над бочкой с горевшей соляркой, приветствовали начальника по стойке смирно. Тот небрежно махнул им рукой в ответ:

— Занимайтесь. Доктор Вэстморленд у себя? — спросил прибывший у одного из них…

— Yes sir! — гаркнул тот, как его учили совсем недавно инструкторы.

Начальник кивнул головой и продолжил путь. Из центральной двери строения администрации вышел тот самый Вэстморленд, со свертком в руках. Увидев неданного гостя, он приостановился:

— Брэтт!?

— У меня плохие новости, Вилли, — вместо приветствия откликнулся гость, — Русские…

— …Знаю, — перебил Вэстморленд, — вот видишь, собираемся.

Словно подтверждая слова «доктора» из барака вышел его заместитель и подал команду «Сбор». Боевики засуетились, выстраиваясь на центральной площади лагеря получать указания.

— Британцы не успеют нам помочь. Через несколько часов тут будет…, — взволнованно продолжил Брэтт, но Вилли опять перебил его:

— …Через несколько часов тут ничего не будет. Я об этом уж позаботился, — то ли надменно, то ли нервно засмеялся «доктор» и похлопал собеседника по плечу, — Ну, пойдем, пойдем.

И оба скрылись за дверями лаборатории.

* * *

Несчастная девочка сидела, под столом, напротив своего мертвого отца и тихонько всхлипывала, не крича, не плача навзрыд. И не потому, что умный ребенок понимал, что крики и плач для него могут закончиться очень плохо — просто не было сил. Она даже не обратила внимания, как скрипнула входная дверь и чьи-то, почти бесшумные шаги, слышались все ближе и ближе. При этом, не скрипнула ни одна половица — видимо работал профессионал. Молодой мужчина в военной форме, с серыми веселыми глазами и светло-русым ежиком волос, присел на корточки и приставил указательный палец к губам, давая понять, что шуметь не стоит. Затем он без слов протянул к девочке руки развернутыми ладонями вверх: «Иди ко мне!». Удивительно, но малышка абсолютно не чувствуя страха, пошла к нему.

Парень подхватил девочку на руки, бесшумно скользя, как тень, просочился в коридор и скрылся где-то в глубинах помещения.

На полу в кабинете «доктора» Вэстморленда остался лежать мертвый бригадный генерал Фатмир Лимай.

* * *

— А где Лимай? — спросил Брэтт, глядя, «как доктор» укладывает сверток с зеркальной колбой в какую-то компактную коробку из плотного картона.

— Не думай о нем. Он вел себя слишком агрессивно… К тому же, с завтрашнего дня у нас будет новое командование, — обыденно ответил Вэстморленд, — будут новые опыты, буду деньги, будет всё.

— Я думаю, мы достигнем цели. — облегченно вздохнул Брэтт и сел на один из стульев рядом.

Это было одно из помещений, с позволения сказать, лаборатории, где ставили опыты над людьми. Страшное место для тех, кто сюда попадал в качестве «пациента» и очень удобное и практичное для медика, начисто лишенного иллюзий — сострадания, души, человечности… К черту все эти сопли, когда за работу платят такие сумасшедшие деньги. Так считал доктор и профессор Вэстморленд. Так, похоже, считал и его друг полковник Брэтт Крозьер.

— Достигнем цели? Ты не понимаешь, что это, Брэтт! Весь мир будет в наших руках, — горячо и радостно убеждал Вэстморленд.

— Я не сомневаюсь! — точно так же радостно согласился Брэтт Крозьер и достал из бокового кармана куртки небольшую металлическую флягу в виде книжки. — У нас будут деньги! И очень много женщин! У нас будут юные голливудские актрисы, Вилли…

— Ну, мне достаточно того, что я больше никому не буду починяться и смогу свободно работать, — хихикнул доктор.

Вэстморленд лукавил. Да, ни один мускул на его лице не дрогнул при слове «женщины». Но и опыты не были дня него на первом месте. Для него был важнее — власть или слава. Он мечтал подчинить себе всех, как гений медицины и науки. Его технократию можно было бы считать утопией, но покуда у него получалось всё, что он задумал.

— … У меня будут девочки, — рассуждал Брэтт, — а у тебя твои эксперименты. Ты завоюешь весь мир!

Крозьер наполнил ароматной янтарной жидкостью два фужера, что он нашёл в стенном шкафу.

Вэстморленд улыбнулся, не обнажая зубов.

— За нашу судьбу, Брэтт! — поднял он свой коньяк.

Они звякнули склянками и Вильям повторил:

— За нашу судьбу!

— За тебя, Вилли!

— За тебя, Брэтт!

* * *

Это был штормовой день. Ветер налетал мощными порывами и рвал в клочья брезент на грузовиках, отдирал жестяные листы с крыш, опрокидывал бочки, гнул и ломал деревья. Вместе с ветром с гор по албанскому концлагерю пронесся ветер паники. Кто-то повредил ограждение, и пленные вырвались на волю. Перестрелять всех не удалось. Времени было в обрез и нужно было уносить ноги.

Боевики Армии спешно грузили большие деревянные ящики в нутро транспортного вертолёта NHI NH90. Ветер хлестал солдатам по лицам. Внезапно солнце затянуло тучами, и начался ливень, скрывавший сплошным серым занавесом, как стеной, всё обозримое до этого пространство земли и неба. Дворники с трудом справлялись отбрасывать потоки воды с ветрового стекла вертолёта.

Доктор Вэстморленд видел перед собой лишь несколько метров блестящей от дождя чёрной взлётной полосы аэродрома. Шум ветра и ливень, хлеставший по машине, вызывали у него такое ощущение, словно его засунули внутрь гигантского барабана стиральной машины. Потоки воды стекали с капюшона плащ-накидки австрийской армии. В ближайшем от себя боковом окне грузовика он увидел отражение своего лица. Оно было ужасным. Его хотят настичь. Его хотят стереть. Не выйдет. Он знает цену жизни и смерти. Он видел, как души улетают в ад… «…Дьявол. Сущий дьявол»

— Все ждут отправления, нам надо вылетать немедленно, господин доктор. У нас не остаётся времени! — козыряя, доложил только что подошедший вертолетчик.

— Я продолжаю вам повторять, — ответил военный медик, щурясь от дождевой воды, заливавшей ему глаза, — грузите оборудование, пока не погрузите, мы не взлетим! Не поднимемся в воздух! Вы слышите меня? Это мой приказ!

— Мы не можем ждать! — горячо возразил вертолётчик. — Погодные условия уже опасные!…Во имя Господа!

— …Его больше нет! — вскричал Вэстморленд. — Продолжать загрузку оборудования! Вы слышали!?

— Я подниму только две с половинной тонны, вы что, хотите умереть здесь? — не унимался вертолётчик.

Их перепалку прервал второй пилот, доложивший об окончании погрузки и готовности ко взлёту. Лопасти уже раскручивались, когда почти вплотную к вертолёту подкатил камуфлированный Humvee, из которого выскочил Крозьер.

— Вильям! Вильям! Подожди меня! — крикнул Брэтт и замахал руками.

Вместо ответа Вэстморленд достал Glock 17, прицелился и выстрелил Брэтту в правое бедро, пробормотав:

— Я передумал, партнер.

Раненый закричал жалобно, обречённо. Вэстморленд захлопнул дверцу вертолётной кабины и приказал пилотам взлетать.

— Я никогда не забуду тебе этого! — завопил Крозьер. — Я найду тебя, чёрт тебя возьми! Я найду тебя! Я всегда буду дьяволом за твоей спиной!!!

Завывающий вихрь от лопастей тяжелогружёного вертолёта сорвал с головы Бретта капюшон и обнажил синюю каску с большим красным крестом. Проклятья раненого можно было разве что прочитать по губам.

— Слишком многие в эту ночь хотели бы стать дьяволом…НО корона одна, — надменно пробормотал профессор-убийца. Он улетал из Югославии далеко и навсегда. Его не страшили никакие проклятия. Но где-то, в десятке миль отсюда, в армейской машине ехало его еще более страшное проклятие — шестилетняя дочь убитого им начальника концлагеря Фатмира Лимая.

Глава 2. Вотчина Черного Окуня

Стрела! Длинная, тонкая с ярко-красным оперением, она дрожала, воткнувшаяся в ствол огромного дерева у самой тропы, и это могло значить только одно: племя не желало видеть пришельцев. Словно восклицательный знак на дорожном указателе «Прочие опасности», стрела предостерегала в последний раз: «Мы вас предупредили! Дальше пеняйте на себя!»

— Ну, вот, кажется, пришли! — радостно сообщил крепкий мужчина в потрёпанном костюме «сафари» и весело улыбнулся своим спутниками.

Он так радовался, будто привел друзей к знакомому ресторану. На самом же деле, иди он чуть быстрее, эта стрела обязательно пробила бы ему грудную клетку, причем, с левой стороны, и вошла бы в сердце.

— Андрей Петрович, вы так просто об этом говорите, будто… — начал сухощавый сгорбленный старик, который был в небольшой свите журналиста. А свита состояла всего из двух человек — профессор-антрополог Бронислав Всеволодович Бессчетный и его дочь Венера, которая от ужаса просто потеряла дар речи.

— Профессор. Главное не делать резких движений, — вполголоса сказал Андрей Петрович и подмигнул напуганной Венере, отчего она сразу расслабилась.

— И не надо кричать громко, — назидательно добавил журналист специально для девушки, — ждем.

— Но, как же…, — начал старик.

— Ждем, профессор, ждем, — утвердительно повторил Андрей Рогов, не переставая следить за джунглями.

Интуиция, да и опыт общения с дикими племенами не обманули журналиста и в этот раз. Спустя несколько секунд из густых папоротников между деревьями замелькали фигуры аборигенов.

— Глядите, — прокомментировал Андрей, — индейцы племени амондава, которых вы до этого видели только на фотографиях. Только, ради всего святого, не дергайтесь и не кричите.

Шестеро краснокожих воинов с пучками розовых перьев на голове (собственно, — это всё, что на них было из одежды), в мгновение ока просочились сквозь зеленую стену джунглей и окружили экспедицию.

— Стой, где стоишь! — зашипел Андрею, по видимому, главный из отряда. Его шевелюра была аккуратно собрана в хвост и переплетена куском цветной веревки.

Двое индейцев приставили к груди европейца копья, на его пожилого спутника и девушку направили стрелы небольших лесных луков.

— А если они выстрелят? — не удержалась Венера.

— Не переживай, умрешь сразу, — цинично пошутил Андрей, — яд кураре свое сделает. А если будешь много говорить, могут еще и сожрать.

— А-а-а…

— Цыц, я тебе говорю. Молчите. Я сам с ними поговорю…

Амондава — самое высокое племя сельвы, но даже воины этого племени были Андрею чуть выше плеча.

То, о чем переговаривались туземцы, из экспедиции понимал только Рогов. Воины, направившие на непрошеных гостей оружие, рассуждали о том, какой выкуп можно взять за таких прекрасных белых, обменяв их у соседнего племени на черепах, рыбу или еще что-нибудь съедобное.

— Не дели то, что не твое, — вдруг сказал Рогов на лингва-жерал.1¹

Это подействовало на индейцев, как холодный душ. Совсем непривычно было слышать из уст белого гиганта слова на родном наречии.

— Мы пришли с миром. Отведите нас к вождю, — спокойно добавил журналист.

Бойцы, опустив оружие, стали шушукаться между собой, от чего и профессор, и его дочь Вернера облегченно выдохнули.

— Не спешите радоваться, — предупредил Андрей спутников.

— Откуда белая обезьяна знает наш язык? — грозно спросил один из амондава.

— А может он не обезьяна, а друг людей амондава? — спросил второй.

— Обезьяна не может быть другом людей амондава, — откликнулся третий.

— А почему ты думаешь, что это обезьяна? — влез четвертый воин.

— Посмотри, какой он большой! Разве люди такими бывают? Посмотри, какая у него белая кожа! Разве это человек? — стал жарко доказывать первый.

«Какая-то изощренная форма расизма и гомофобии одновременно», — подумал Андрей, — «Еще немного и они забудут, что я с ними разговаривал, и начнут делить на антрекот, огузок и бульонки…Пора прекращать эту дискуссию диких кулинаров.»

— Люди амондава…! — слегка повысив голос, обратился он к туземцам на лингва-жерал.

— Заткнись, обезьяна! — взвизгнул первый воин, — или ты хочешь, чтоб мы тебя понесли в племя частями?

— Помолчи, Олу! — наконец нарушил свое долгое молчание старший отряда, индеец лет сорока пяти с глубокими морщинами на щеках и невероятно красными от вздувшихся капилляров, глазами, — Черный Окунь всех нас покарает, если мы убьем человека, который говорит на нашем языке.

— А этих двоих можно? — с надеждой спросил кровожадный Олу, указав на ученого и его дочку.

— Попробуй, — спокойно сказал Андрей, — только после этого ты станешь моим врагом. Что тогда скажет Черный Окунь?

Андрей сразу понял, что Черный Окунь — это или вождь, или шаман, или колдун, но имени его боялись все воины дикого племени.

Слова журналиста окончательно охладили пыл примитивного человека и тот, как ни в чем не бывало, предложил:

— Тогда пойдем с нами к Черному Окуню.

— Ну, вот, — выдохнул Рогов, обратившись к профессору и Венере, — кажется, супчик из нас, откладывается.

— Успокоил, — недовольно перевела дыхание Венера.

— Не дерзи! — вспыхнул Бессчетный, — Андрей Петрович в два раза старше тебя!

— Хорошо, что не в три, — огрызнулась девушка, покраснев.

«Все-таки хорошо, когда тебя позиционируют как мужчину, а не как деда» — думал Рогов, идя за спинами профессора и Венеры, чтобы контролировать ситуацию. От этих амондава, сопровождающих экспедицию, можно было ожидать чего угодно.

Так состоялось первое знакомство экспедиции с племенем этой части джунглей.

* * *

Среди чудес величайшего на земле водного бассейна Амазонки есть и один географический курьёз — остров Амондава. Согласно определению, это действительно «часть суши, окружённая водой». А появился он по прихоти одного из тысячи ста амазонских притоков — реки Арагуая, разошедшейся на рукава, чтобы сомкнуться в трёхстах пятидесяти километрах ниже по течению.

Речной остров оторван от мира так же, как если бы он лежал где-нибудь далеко-далеко в океане. И это во многом обусловило судьбу «сухопутных» островитян — индейцев Амондава. Немудрено, что небольшой легкомоторный самолетик здесь могут принять за огромную хищную птицу и начать на нее охотиться, поэтому опытные пилоты знают, что пролетать над этими местами нужно повыше, иначе можно нарваться на крупные неприятности, в виде копья иди дротика в двигателе. Белого человека здесь видят настолько редко, что его могут легко принять за крупную обезьяну и тоже начать охотиться, чтобы отужинать. Без всякого преувеличения, Андрею Рогову и его спутникам очень повезло, что он знал местный язык.

Селение индейцев амондава располагалось на высоком мысе, представляя собой несколько десятков, сбившихся в кучу, хижин. И только одно — самое большое и добротное строение, если так можно было назвать сарай из веток и пальмовых листьев, стояло чуть поодаль. Это была малока — обитель колдуна. Сюда запрещалось входить женщинам, мужчинам-чужакам и вообще, если колдун был не в настроении, то мог превратить суеверных соплеменников в лягушку или паука.

А площадь перед хижиной — хорошо утоптанная площадка, использовалась, как место празднеств и сбора охотников и рыболовов.

Сюда разведчики амондава и привели «большую белую обезьяну, которая говорит на человеческом языке» — Андрея Рогова и его спутников.

Толпа индейцев племени — всех видов и возрастов сбежалась посмотреть на это чудо. Бежали, перекликаясь, что называется, изо всех щелей и закоулков.

«Как у бабушки в деревне, когда мужик на стареньком «ЗиЛе» с цистерной, привозил керосин для частных нужд.» — почему-то вспомнил Рогов.

Вскоре вокруг троих европейцев столпились странные, как для цивилизованного человека, то ли темнокожие, то ли краснокожие, то ли темно-красные, но исконные жители этих мест. Высокие(до 175 см) и статные мужчины и не менее стройные женщины, а так же, красивые дети и даже старики не казались такими отталкивающими. «Будто бы их специально на кастинге подбирали» — продолжал про себя удивляться Андрей.

Но, что было особенно удивительно, все эти мужчины и женщины были похожи друг на друга, как родственники. Хотя, вероятно, на острове, куда не ступала нога не то, что белого, а даже любого другого человека, вполне вероятно, было и кровосмешение. На щеках у всех амондава, от мала до велика, красовались два кружочка, нарисованные соком необыкновенной стойкости — из растения жениапу. Это был знак племени с незапамятных времен.

Не прошло и минуты, как на «центральную площадь», из своего убежища, выскочил пожилой длинноволосый шаман, в плаще из перьев экзотических птиц. Видимо, это и был тот самый Черный Окунь, о котором говорили дозорные полчаса назад, совмещавший две функции — как вождя, так и колдуна племени. Он был не так высок, как его подданные — его рост едва достигал полутора метров. Но у некоторых маленьких людей, есть одно поразительное качество — смотреть на высоких, как бы, поверх головы. Это умение было и у Черного Окуня. Он грозно глянул на непрошеных гостей, и пухлые губы его маленького рта заходили ходуном, как у рыбы во время кормежки. Андрей едва сдержался, чтобы не расхохотаться в голос — шаман действительно был похож на окуня.

— Кто это? — спросил дозорных Черный Окунь.

— Это — большая белая обезьяна, которая умеет разговаривать. А с ним девственница и самец, не способный к воспроизводству потомства, — отрапортовал старший «наряда».

Он, конечно, не понимал, что обидел сразу троих: Андрея, Венеру и профессора Бессчетного.

Рогов, который вполголоса переводил своим спутникам разговор дикарей, опять чуть было не рассмеялся, увидев, как опешил Бессчетный, и как покраснела и надулась Венера:

— Да, как… да, что…, А откуда они зна…? Да какое им дело, в конце концов! — задыхаясь от возмущения, выкрикнула девушка, когда услышала, что она девственница.

— Не переживай, Венера, успокоил Андрей, — мне тоже неохота быть белой обезьяной, но я смирился, — тут главное — общий язык найти.

Вождь-колдун степенно подошел к Андрею, который, казалось, был в два раза выше его и посмотрел на странного белого гостя свысока — точнее, с высоты своего положения в племени. Затем перевел взгляд на тщедушного профессора Бессчетного.

— Этот скоро уйдет в мир духов. Очень слаб, — деловито сказал шаман.

Андрей не стал переводить «эпитафию» для пожилого профессора.

— Что он сказал? — дрожащим голосом спросил Бессчетный, — они меня убьют?

— Никто никого не убьет, Бронислав Всеволодович. Успокойтесь, — твердо заверил Андрей.

Тем временем вождь подошел к Венере и бесцеремонно взял ее за косу. Надо сказать, волосы у девушки были роскошными, но она предусмотрительно, от клещей, заплела свои пшеничные локоны в тугие косы и надела на голову черную бейсболку, как у Андрея. Но это все равно не спасло. Рука аборигена нашла ее косы и тут.

— Не шевелись, — вполголоса пробормотал Андрей, — …а то испугается и дернет. Он же не думает, что тебе может быть больно.

— А… о чем он думает? — сбивчиво спросила девушка.

— Спроси его, — иронично посоветовал Рогов.

Колдун долго смотрел на косу Венеры, потом обернулся к Андрею:

— Если бы у меня родилась такая дочь, я бы ее утопил.

Журналист знал, что когда у аборигенов рождается ребенок с белым волосом, — это трагедия. Он считается заколдованным и его, если даже не убьют, то со временем прогонят из племени. На самом деле, темнокожий альбинос — это нечто. Человек с абсолютно бесцветными глазами, седыми волосами и противно-пунцовой кожей. Вероятно, Черный Окунь, увидев необычно светлые волосы Венеры, принял ее за альбиноса.

— Что он сказал? — спросила Андрея девушка.

— Тебе это не понравится, — ушел от ответа журналист.

— Это хоть опасно?

— Пока не знаю, — тяжело вздохнул Рогов.

Члены экспедиции были настолько увлечены вождем, что не сразу обратили внимание, как их все плотнее и плотнее обступали индейцы племени. Аборигены уже перестали бояться, и сказывалось обычное природное любопытство. К заплечным сумкам и рюкзакам европейцев потянулись руки, которые, в силу постоянной работы пальцами, обладали очень живой, схожей с обезьяньей, моторикой.

Не стоит давать забираться в сумку таким рукам — через несколько секунд вы не сможете вернуть ничего из того что в ней лежало. И это не от вороватости индейцев, а от их крайнего любопытства.

Андрей знал, что нужно как-то отвлечь внимание племени — что называется, передернуть дикарей.

Ни с того, ни с сего, он чихнул. Да как чихнул! Он рявкнул так громко, что от неожиданности профессор Бессчетных подпрыгнул на месте, Венера взвизгнула, а большинство туземцев кинулось врассыпную. Это случилось так неожиданно, что опешили даже те воины с оружием, которые могли вступиться за жизнь своего вождя. Черный Окунь же оказался не робкого десятка. Он просто похлопал глазами и вдруг обратился к Андрею напрямую:

— Я сразу понял, что ты — не белая обезьяна, а колдун.

— Почему?

— У тебя глаза ягуара… В них нет страха.

«Опаньки!» — подумал про себя Андрей, — «с кем меня только не сравнивали. С ягуаром не доводилось тягаться.»

— И ум крокодила, — добавил Черный Окунь.

«Ну, хорошо, хоть не морда крокодила.» — продолжал иронизировать где-то внутри Андрей. Это помогало ему собраться с мыслями и быть начеку.

— Ты бережешь своих людей так, что даже не говоришь им всего.

— Откуда ты знаешь, вождь?

Настало время по-настоящему удивиться и Андрею. Можно было подумать, что старый амондава знает русский язык.

— Черного Окуня нельзя обмануть, белый. Джунгли еще не создали того, кто мог бы обмануть Черного Окуня, — совершенно серьезно и не без гордости заявил шаман.

— Угу, — согласился Андрей.

Все это время он говорил с вождем, не переводя свой диалог профессору и Венере, и они изнывали от нетерпения узнать, о чем же говорит их…руководитель. Да, профессор уже мысленно сложил с себя полномочия главы экспедиции и заносчивость, с которой он вел себя в начале пути, куда-то улетучилась.

Андрей же, общаясь с колдуном, мысленно продолжал гадать, что с ними сделают в этом диком племени.

— Ничего мы с вами не сделаем, — вдруг уверил Рогова Черный Окунь, и журналист от удивления приоткрыл рот.

— Это так же верно, как то, что ты подсмеиваешься над моим народом. Так же, как и над своими друзьями. Но в тебе нет зла. Ты привык делать добро. Поэтому, ты должен помочь Черному Окуню.

Не говоря больше ни слова, колдун махнул рукой, приглашая Андрея и его друзей вслед за собой. Профессор и Венера переглянулись, затем посмотрели на Рогова, в ожидании объяснений.

— Пойдем, — кивнул головой журналист.

— Куда? — настороженно спросил учёный.

— Потом… всё потом, — торопил девушку и старика Андрей и, уже на ходу, добавил, — Постарайтесь ни о чем не думать. Кажется, этот засранец умеет читать мысли.

— Ка-ак? — переспросила Венера.

— Не знаю, как! Пойдем, — почти огрызнувшись, буркнул Рогов и уже больше не оборачивался и продолжил идти за вождем, в сторону его «бунгало».

Удивительно, но остальные индейцы племени, даже воины, охранявшие остались стоять на «площади» для них жилище колдуна — было строгим табу.

Сразу за малокой Черного окуня, струилось несколько дымных столбиков, будто там стояли шашлычники и готовили для гостей барбекю. «Что-то маринадом не пахнет» — мимолетом подумал Андрей. Но вскоре у него отпала всякая охота шутить. Неподалеку, на еще одной утоптанной полянке, прямо на «перине» из пальмовых листьев лежал абсолютно голый индеец. Его кожа на руках и груди пузырилась кровавыми волдырями, а сам он, то и дело, стонал от боли.

Трое юношей в пышных коронах из перьев дули в длинные полые стволы деревьев и в такт притаптывали ногами с привязанными к щиколоткам погремушкам из морских раковин. Вокруг больного курились маленькие костерки, куда подбрасывались душистые травы.

Андрей замер на месте, будто что-то вспомнил. За долгие годы путешествий он видел многое, и умирающим аборигеном его было не удивить. Но, сама форма заболевания…

Гордясь своей образованностью, величием человеческого разума, устроенностью быта, большинство из нас смотрит на аборигенов джунглей Африки, Австралии, Океании, Амазонии, как на отставших от жизни дикарей. Многие даже умудряются сравнивать этих людей с животными и даже презирают их. А на поверку: цивилизация сделала из простого обывателя — профессора без знаний. Сейчас каждый считает себя экспертом в любой области, особенно, когда у него мягкий диван и хорошо работает Интернет. Посмотрел Википедию, почитал форумы, где высказываются все, кому не лень, и сразу стал ученым-ученым.

Индейцы амондава живут в глубинах Сельвы Амазонки с незапамятных времен. Никто не знает, сколько поколений туземцев здесь выросло до того, как их впервые увидели белые люди в 1682-м году. Увидели и забыли на три столетия, сами между тем продолжая развиваться, воевать и распространять свои вирусы.

Индейцы же, как и триста лет назад, жуют кору хинного дерева, чтобы уберечься от малярии, а при головной боли сосут кору ивы. Казалось бы, смешно — какая дикость, какая дремучесть. Но в наше время фармацевты добывают из этой самой коры ивы салицилат, для изготовления аспирина. А что мы пьем от головной боли — разе не аспирин?

Мало того, амондава на своем острове…освоили вакцинацию, и, по слухам, даже умеют предотвращать полиомиелит.

Однако, даже и они оказались беззащитны перед оспой, гриппом и туберкулёзом, завезёнными из Европы. Как эти болячки попали на остров, как говорится, одному богу известно. Но, понятное дело, при отсутствии должного лечения, численность людей на острове сократилась в десятки раз.

Но сейчас… внутри у Андрея всё похолодело. Перед ним лежал индеец неопределенного возраста, у которого была эта сыпь из больших красных, больше похожих на ожоги, волдырей.

— Где-то я уже это видел, — тихо произнес Рогов, — Прихлопываниями, притопываниями и окуриванием здесь не поможешь. Да и до хорошей больницы отсюда не намного ближе, чем до Луны.

— Нужно его осмотреть, — предложила Венера.

— А что, ты еще не всё увидела? — грустно вздохнул Андрей.

Девушка смутилась. Голый индеец, лежавший перед ними, похоже, испускал дух в страшных мучениях.

Венеру очень тянуло к медицине, но, увы, на экзаменах в Медицинский Университет она «проваливалась» дважды и все равно не оставляла надежды поступить. Вот и в экспедицию она взяла с собой полную сумку медикаментов — одну половину из которых, принимал ее отец, а другую — из «необходимого», что прочитала в каких-то книжках о путешествиях.

Бессчетный просто грезил, чтобы его дочь бросила эту дурную затею с поступлением на медика и подала документы на какой-нибудь серьезный факультет, что-то вроде археологии, этнографии или, на худой конец, геологии. И сейчас, стоя над тяжело больным индейцем, он обратился не к дочери, а к журналисту:

— Как вы думаете, что у него, Андрей Петрович? — взволнованно спросил профессор.

— …Обычная крапивница, — безапелляционно заявила Венера, влезая в разговор.

— Знаешь, где у тебя крапивница? — не выдержал Рогов, — что не видишь, умирает?

— Да!? — Венера посмотрела на лежащего мужчину, затем на Андрея глазами, полными страха, и вдруг предложила, — А может, ему температуру смерить?

— Да, неплохо было бы и давление, — сыронизировал журналист.

Венера восприняла всё буквально и, присев на корточки, открыла сумку и достала оттуда ручной тонометр.

— Я сейчас…

— Ну, вы посмотрите на нее! — возмутился Рогов, — Просто Авиценна в юбке. Спрячь, и вообще не прикасайся ни к чему!

— А почему?

— А потому, что вирус этот не природный, а искусственный! И как он передается, мы не знаем. Может быть даже и воздушно-капельным путём!

— Помоги мне, белый колдун! — наконец промолвил Черный Окунь, который все это время молчал, глядя то на одного, то на другого члена экспедиции.

— Чем же я тебе помогу, Окунь? — с досадой ответил Андрей и подумал про себя:

«Хотел бы я и вправду быть колдуном.»

— Нет. Ты колдун. Я знаю! — с надеждой произнес вождь туземцев, — сделай так, чтобы несчастный Пио не кричал.

Андрей посмотрел в глаза Черному Окуню. Они показались ему по-детски наивными и полными слез. Старик действительно, любил всех своих поданных, как детей. Журналист, едва справляясь с эмоциями, повернулся к умирающему индейцу и сел на корточки, прямо перед ним.

— Когда это случилось? — спросил он у вождя.

— Пио ушел охотиться на капибару и не вернулся. Мы думали, что его забрал дух реки, — поведал Черный Окунь.

Андрей знал, что многие племена в этой части Амазонии называют духом реки аллигатора. Эти страшные людоеды дорастают до шести метров в длину и до тонны весом и способны справиться не то что с человеком, но и с быком.

— А потом? — подогнал Андрей вождя, видя, что у того блуждают мысли.

— А потом его нашли у реки. Уже таким…

Рассказ Черного Окуня прервал очередной вскрик умирающего Пио. Всё тело индейца при этом дрожало крупной дрожью. Он мучительно уходил.

— Ты понимаешь, Черный Окунь, — вздохнул Андрей, с трудом подбирая слова на «туземном эсперанто» журналист, — Мы ничего не сможем сделать. Он все равно уйдет к Духам.

— Спаси его! Пусть уйдет к Духам без боли! — с мольбой в голосе опять повторил главный амондава.

— Окей, — почему-то по английский воскликнул Рогов и решительно встал, — Венера, давай сюда свою корзинку с пирожками.

И не дожидаясь ответа девушки, взял у нее медицинскую сумку.

Он, со знанием дела принялся рыться в медикаментах и выкладывать на кусок марли, расстеленный предварительно, какие-то ампулы, порошки таблетки. Бессчетный и его дочка с удивление смотрели на руки журналиста.

— Так, хорошо… хорошо…, — бормотал между тем Рогов, — а шприцы у нас есть? Пятикубовые, а?

— Да, там, в кармашке сбоку шприцы, на два, на пять, — растерянно подсказала Венера.

— Гуд, — громко выдохнул Рогов, — А спирт? Ах, да, вижу… Венера, полей мне…

Он быстро закатал рукава до локтя и тщательно обработал пальцы, ладони, запястья содержимом бутылочки, из которой небольшими порциями поливала девушка.

В течение нескольких секунд, он смешал какой-то порошок с содержимым двух ампул и, закачав всё это в шприц, проверил впрыск. Быстро найдя вену, Андрей Рогов ввел Пио большую дозу обезболивающей смеси из медикаментов. Индеец настолько был измучен болями, что даже не почувствовал укола.

Не прошло и трех минут, как на лице рыбака появилась блаженная улыбка. Он впервые за много часов почувствовал облегчение. Да что там облегчение! Все эти нечеловеческие боли куда-то улетучились.

— Ну, вот… как-то так, — тяжело выдохнул Рогов, а благодарный вождь, не в силах сказать ни слова, просто прижался щекой к локтю «своего белого друга».

Глава 3. Амондава — племя вне времени

Костер прямо на «майданчике» перед хижиной Черного Окуня играл яркими огнями. Племя бурно обсуждало прошедшие события. Сначала разведчики нашли белых врагов, затем эти враги оказались друзьями, а после, шаман Черный Окунь объявил большого белого вождя своим другом. Но самое главное — лучший охотник племени Пио, больше не кричал. Он с легкой улыбкой на лице отходил в мир иной. Амонадва же, готовились к торжеству.

— Человек умирает, а у них праздник, — возмутилась Венера.

— Не умирает, а уходит к духам предков, — спокойно сказал Андрей, — они в это верят. К тому же, у них сегодня, действительно праздник. Один из охотников сделал то, что не удалось Пио — убил капибару. И сегодня нас ждет просто царский ужин.

Да, к сожалению, милый грызун, водосвинка, на которую вся Европа смотрит с умилением, является чьей-то добычей. Мало того, это чуть ли не основная еда индейцев Сельвы Амазонки. Сорок, пятьдесят и даже шестьдесят килограмм вкусного питательного мяса — то, что нужно вечно голодным аборигенам, организм которых нуждается в железе.

Оружием против капибары служит обыкновенная длинная трубка — сарбакан, из которой выдувается отравленная стрела. Так случилось и в тот раз — туземец подкрался к реке, где паслась водная свинка. Один плевок из трубки и теперь всё племя Черного Окуня наконец-то насытится.

— А что такое капибара? — спросила было Венера, но ее вопрос утонул в восторженных криках туземцев.

«К столу», если так можно было назвать выстеленные прямо на землю циновки (самое дорогое, что было у Черного Окуня), поднесли несколько видов туземных яств. Великолепное дымящееся мясо, от которого исходил запах специй, известных только туземцам — только из костра, приготовленное в банановых листьях и нисколько не сырое. Запах его настолько будил аппетит, что у всех, кто сидел у этого «достархана», потекли слюнки.

— Ум-м-м, — сглотнул слюну радостный колдун Черный Окунь.

— Ум-м-м-м, — повторил за ним Рогов.

— Ум-м-м, — сглотнуло всё племя.

Видимо таким был ритуал перед обильной трапезой. Здесь же было идеально красное (как потом оказалось сырое) мясо арагуайской черепахи, знаменитые пираньи, толстоносые тукунарес и фиолетовые пинтадас. Все было очень красиво разложено на пальмовых листьях и украшено всевозможными местными лесными дарами, которые росли в джунглях. Здесь были мелко порубленные лысые бразильские кокосы, стручки сладкой гуавы с ее же плодами в зеленой шкуре, но розовые внутри, как арбуз, синеватые плоды унгурауи; совсем маленькие плодики гуараны, и, конечно, орехи кешью, известные на весь мир. Но вот девушки с голыми торсами принесли в пальмовых листах самое уникальное… Дикие овощи, жареные в масле, источавшие просто ни с чем несравнимый аромат.

— А… это что? — впервые за всю экспедицию удивился профессор Бессчетный.

— А это…? — хитро улыбнулся Андрей, — они тушат овощи в масле пальмы «бабасу», которое у нас сегодня добавляют в маргарин.

— Но позвольте! Как же? В чем тушат? Я ни за что не поверю, что люди, которые ходят… извините, хозяйством наружу…

— Профессор! Они порой открывают такие тайны, что только диву даешься, — засмеялся журналист.

— Глаза разбегаются, — восторженно воскликнула Венера, за обе щёки уплетая большущий кусок мяса.

— Твоя девственница любит мясо? — улыбнулся Черный Окунь, глядя на девушку с доброй улыбкой.

— Это не моя девственница, — начал было отвечать Андрей, но вдруг спохватился.

Если девушка не его, то она свободна. А если она свободна, то любой воин племени мог претендовать на нее. Тем более, что молодая особа женского пола, да еще не знавшая мужчины, из Европы достаточно быстро понравилась туземцам и они просто поедали ее глазами.

— Это его, — быстро поправился Рогов, указывая на профессора Бессчетного, который, вместо того, чтобы угощаться, что-то активно записывал в свой блокнот.

«Хорошо, что Венера и профессор не понимают, что я сказал.» — подумал Андрей. На самом деле, он оказал неоценимую услугу Венере, сразу сняв все вопросы по поводу ее «принадлежности» и развеял все иллюзии.

— Я тебя понимаю, — недвусмысленно сказал Черный Окунь, глядя Андрею прямо в глаза, — ты достойный человек, раз оберегаешь дочку друга.

«Телепат хренов» — подумал Андрей, вспомнив о способностях вождя племени, — «Надеюсь, этого ты не прочитаешь…». А вслух сказал:

— Ну, мы поняли друг друга. Ты — великий вождь.

Венера же продолжала одолевать свой кусок мяса, закусывая его фруктами.

— Свинина, — с набитым ртом сказала она Андрею, когда заметила, что тот обратил внимание на ее аппетит.

— Да, — согласился журналист, вполголоса добавив, — …почти.

И опять обернулся к вождю.

— Э-э-э! — побледнела Венера, — что значит — почти? А?

Она так насторожилась, что чуть было, не подавилось остатками пищи во рту.

Рогов же, не стал заострять внимания на дочке профессора, а принялся о чем-то говорить с вождем.

— Андрей! Ты меня пугаешь! — продолжала возмущаться Венера, — что это за мясо?

— Оно тебе надо? — отшутился Рогов, — Вкусно и вкусно. Видишь, я тоже ем.

— Да, мало ли, что ты ешь!? Мне важно знать, что съела я! — почти выкрикнула девушка.

Страшная догадка осенила ее. Она, как подорванная подскочила на месте и побежала в сторону, где лежал умирающий Пио. Увидев туземца с блаженной улыбкой, он глубоко выдохнула и вернулась назад, сев «к столу».

— Ты что, с ума сошла? — серьезно спросил Андрей, глядя на спутницу, — думала, мы Пио сожрали?

— А кто вас знает? — угрюмо буркнула Венера, настроение которой совершенно испортилось.

Черный Окунь расхохотался в голос. Ему не нужно было знать чужой язык, чтобы понимать, о чем думают его гости.

— Скажи девочке, что амондава не едят людей, — сквозь смех попросил он Андрея и тут же, глядя на Венеру, объяснил ей, — капибара.

— Да! — вдруг вспомнила Венера, — а что такое капибара?

«Вот зря ты это сказал. Сейчас начнется» — подумал Андрей и попытался «отмазаться»:

— Это такая свинка…

— Фух-х-х, — с шумом облегченно выдохнула девушка.

— …Речная, — добавил Рогов.

— Что значит — речная? — опять насторожилась Венера.

«А вот это я зря сказал» — опять подумалось журналисту. И все же он решился объяснить:

— Ну, грызун. Как нутрия, ондатра, понимаешь? Только большая.

Лицо Венеры моментально стало серым, потом пунцово-красным. Она вскочила, и едва сдерживая рот рукой от рвоты, побежала куда-то за кусты.

— Что это с ней? — удивленно спросил вождь.

— Переела, — пояснил Андрей.

— Это бывает, — кивнул головой Черный Окунь и принялся уплетать сырую черепаху, от чего уже чуть не стошнило Андрея.

Профессор, не теряя времени, сидел рядом и что-то быстро записывал в свой блокнот…

Откровенно говоря, он шел в джунгли не за тем, чтобы описывать жизнь и быт индейцев племени Амондава. Вот уже много лет ему, как и многим его коллегам, не давала покоя, так называемая, секретная база Аненэрбе, организации, созданной нацистской Германией еще до Второй Мировой войны. Во второй половине 30-х годов прошлого века, Аненэрбе, ведущая исследования во всем, что касалось гуманитарных ценностей мира — от культурного наследия до оккультных наук, отправила экспедицию в Джунгли Амазонии. Возглавлял это мероприятие, с названием Амазон-Джари молодой офицер Отто Шульц-Кампфхенкель. Спустя годы, бывший специальный комиссар Третьего Рейха по географическим вопросам, Отто Шульц-Кампфенхель написал книгу «Загадки ада в джунглях», но многие ученые мира склонны считать, что нацистский исследователь сознательно опустил те страницы, которые касались геноцида индейских племен. Ходили упорные слухи о секретной базе, которая якобы существовала в дебрях Амазонии, но и никто и никогда не добирался до нее. Отдав изучению документов, гипотез и даже слухов и домыслов, и умело отделив зерна от плевел, профессор Бессчетный решил лично отыскать чудовищное место, но время неумолимо и незаметно подобралась старость. Потому Бронислав Всеволодович и предложил Андрею Рогову составить ему компанию, решив, что самому ему, семидесятилетнему старику, не справиться. Основную информацию о сельве Амазонки он черпал из официальных и неофициальных источников, из дневников путешественников, из бесед с друзьями, многих их которых уже не было в живых. Андрей же шел в экспедицию в джунгли Амазонки уже не первый раз и мог быть хорошим помощником в достижении цели. Но вот на пути встретились аборигены амондава и учёный, человек увлеченный и постоянно прогрессирующий в своей области, делал наброски, которые могли в последствии стать хорошими черновиками для написания научно-популярного или, на худой конец, приключенческого литературного материала.

«…В сердце Бразилии раскинулся остров Амондава, объятый двумя рукавами реки Арагуаи, что катит к Амазонке свои тысячелетние тайны. Здесь, как в противовес цивилизации, губящей всё и вся, сохранился девственный лес в том виде, в каком он был на шестой день сотворения мира.»

Семидесятилетний профессор был сухим стариком среднего роста. Его руки и ноги были похожи скорее на лапки, чем на людские конечности. Маленькие глазки, утонувшие в глубине черепа, были приветливыми, умными, упрямыми и беспорочными.

«Как у капибара, только, вот, худой.» — подумалось Андрею.

Маленькие усики украшали губу, а короткая бородка никогда не оставалась в покое.

«Ну, точно капибара.» — еще задорнее подумал Андрей.

Бессчетный, словно уловив мысли Андрея, посмотрел на него.

— Профессор, капибару упустите, — немного смутившись, объявил Рогов.

— Подожди, Андрей Петрович. Мысль упущу, — отмахиваясь, как от мухи, отозвался ученый и опять погрузился с головой в свою писанину.

«А живет здесь недавно открытое племя амондава — счастливый беззаботный народ, промышляющий охотой и рыбной ловлей. Говорят, что счастливые часов не наблюдают. Так вот амондава не наблюдают не только часов, но и дней, и месяцев, и даже лет. В их языке нет понятия времени, как такового.»

Бессчетный был прав. Для белого человека, европейца, не иметь понятия о времени — просто утопия. Амондава живут лишь сегодняшним днём и даже, сколько кому из них лет, не имеют понятия. Именно поэтому самого пожилого профессора туземцы окрестили «мужчиной, не способным к продолжению рода», а его дочь Венеру, молодую и красивую — девственницей. Как они узнали, об этом, так и осталось загадкой, но видимо дозорный попал точно в цель, отчего девушка и обиделась.

По той же самой причине безвременья Черный Окунь, так и не смог объяснить Андрею, когда несчастный Пио ушел охотиться на капибару, и когда вернулся смертельно больной.

Шариковая ручка профессора продолжала выводить каллиграфическим почерком на листке блокнота ежедневника:

«Нигде больше на свете нам не сыскать подобного ощущения безмятежной свободы и райского спокойствия…»

Резкий гортанный возглас заставил профессора подпрыгнуть и потерять очки. Но Андрей, будучи на чеку, моментально подхватил их, не сломав оправы, и вручил Брониславу Всеволодовичу:

— Не увлекайтесь, профессор.

Крик оного из индейцев возвестил о начале танцев. И вот все они, туземные женщины и мужчины, босые и в набедренных повязках пошли по кругу, мерно выстукивая свой привычный ритм. Профессор внимательно посмотрел на начало мероприятия и, намного подумав, вычеркнул слово «спокойствия», записал «благоденствия».

— Не понимаю, зачем им набедренные повязки, если грудь голая? — спросила уже успокоившаяся Венера.

Она с удовольствием наблюдала за танцем, закусывая каким-то из многочисленных фруктов.

— Это как у нас на телевидении, — ответил Андрей девушке, — собирают красоток на модельный кастинг и спрашивают, — топлесс сниматься будете? «Будем!» — отвечают. А голяком? — «Не-е-е-ет». А какая, в сущности, разница?

Конечно, Андрей был в восторге от этого празднества. И не столько от эротики, как от экзотики. Но поднимать фотокамеру, которую постоянно носил с собой, чтобы запечатлеть увиденное, не решился. Иди, знай, как на это отреагируют индейцы. Можно было без предупреждения получить копьем в голову — даром, что друг вождя.

…А они шли. Стройные, красивые. Мужчины с пучками розовых перьев в густых копнах волос и деревянными палочками в верхней губе и мочках ушей, приукрашенные по случаю праздника. Это был многовековой танец «харуан».

Наступающая ночь скрадывала детали, окружающие предметы приобретали таинственную многозначительность. В свете зажженных костров, юноши вытянулись в цепочку, ритмично притоптывая. Откуда амондава знают, что это именно юноши, раз не понимают значения самого времени? Всё просто — это неженатые мужчины. У них нет женщин, которых они кормят, и нет детей, которых им родили эти женщины. Значит, это — юноши.

Старухи затянули песню, помогая себе хлопками. Откуда амондава знают, что это старухи? Они не могут больше рожать. Если женщина не может рожать, значит, она старуха в системе координат индейцев амондава.

Девочки стояли по ту сторону огня, пока неподвижные. Откуда амондава знают, что это именно девочки, а не девушки и не женщины? Просто у них пока еще не было, так называемых в цивилизованном мире, критических дней. Значит, они девочки, а не фертильные женщины. И сколько им лет — вообще не важно.

Удивительное племя, которому безразлично время. И в этом есть своя прелесть. Они познают этот мир по-своему, не так как другие десятки и сотни племен, которые на своем веку путешественника видел Андрей Рогов, и уже совсем не так, как познает его цивилизованное общество.

В частоте шагов мускулистых ног, изрисованных красными и черными геометрическими фигурами, в дребезжании множества бус из семян растений, думалось все романтичнее и романтичнее.

Двое мужчин, отделились от общего строя и приблизились к огню. Отошли, и вновь приблизились, все быстрее и быстрее. Огненные точки вспыхнули в зрачках…

Точно также выглядели амондава и в 1682 году, когда их впервые увидел белый человек.

Затем на триста тридцать лет всякие отношения амондава с внешним миром прекратились. Счастье их было в том, что они исстари жили на острове, отделённые частоколом сельвы и пространствами разливающихся рек от цепких взоров португальских переселенцев. Иначе бы их не минула судьба почти всех прибрежных племён, сгинувших в огне сахарной, кофейной и каучуковой лихорадок.

Сколько людей жило в Амазонии? Столетие спустя после того, как конкистадор Франсиско Орельяна первым проплыл по Амазонке, лоцман экспедиции Педру Теикшейра писал: «Индейцев… столь много по берегам, что пущенная вверх стрела падает не наземь, а непременно на голову кому-нибудь». Если же о населении Амазонии говорить не образными сравнениями летописца XVII века, а более привычным нашему времени языком цифр, то и в этом случае факт будет поистине поразительным: к середине XVII века в бассейне Амазонки обитало около двух миллионов индейцев. Поразительно потому, что сейчас их всего осталось не более ста пятидесяти тысяч. А здесь, на острове Амондава — вообще, совсем маленькая часть.

Как хорошо, что они выжили. Вот так, просто, охотясь, рыбача, рожая детей, сохраняя свои простые традиции, не думая о судьбах мира, о всемирных катастрофах, курсах валют и прочей новостийной ерунде. Может быть, поэтому и выжили?

— А почему их крокодилы не трогают? Ведь река совсем рядом, — задумчиво глядя древний танец амондава, — спросила Венера.

— Сейчас узнаем, — согласился Андрей и залопотал на местом языке с вождем.

— Великий колдун Черный Окунь давно отогнал их, и они боятся здесь жить, — перевел Рогов слова старого индейца.

— Это как… отогнал? — оторопев, спросила девушка.

Андрей резко схватил девушку за бок, скорчил страшную физиономию: «У!», отчего та взвизгнула.

— Вот, приблизительно, так и отогнал, — констатировал журналист.

— Дура-а-ак, — плаксиво протянула дочка профессора.

— Венера! — грозно сказал отец, — Ты забываешься!

— А чего он…? — совсем по-детски пожаловалась девушка.

— Больше не возьму тебя никуда! — проворчал старик.

— Это ты меня не возьмёшь? Это я с тобой не поеду!

Но отец ее больше не слушал. Пораженный действом на площадке, он вынул из большого пистона своей жилетки трубку и кисет с табаком. Танец аборигенов Амазонии настолько взволновал его, что он решил закурить.

Черный Окунь, не знакомый с правилами приличия цивилизованного общества, заметил, что профессор закуривает, подошел к нему, бесцеремонно взял трубку из его рук и затянулся.

Профессор не знал, что делать. Он был явно озадачен. Он никому и никогда не давал свою трубку. Любой курильщик скажет, что это негигиенично и…

Вождь скривился, затем сочувственно посмотрел на старого учёного, дескать, что ж ты, сам профессор, а такую дрянь куришь? Затем подозвал к себе одного из юношей из своей свиты и что-то проклокотал на гортанном языке племени. Парень живо метнулся в жилище и через несколько секунд вынес чашку, выдолбленную из дерева. Она была полна какой-то смесью сухих темно-зеленых резаных листьев.

— Это что… табак? — удивился Бессчетный.

— Ну, я же сказал, что они не перестают удивлять, — в очередной раз засмеялся Рогов, — да, они сами высаживают его и сушат.

Тем временем Черный Окунь вынул откуда-то из-за пояса длинную трубку, искусно сделанную каким-то диким мастером, набил ее своим табаком. Профессор достал спички, но напрасно. К вождю уже подбежал другой юноша с тлеющими углями в куске пальмы. Вождь без всякой опаски взял уголёк голыми пальцами и, подкурив, стал активно втягивать потоки дыма, выпуская их через нос.

— На! Попробуй! — протянул колдун свою трубку профессору.

Учёный с немым вопросом посмотрел на Андрея. Тот утвердительно кивнул головой, будто разрешая.

Профессор посмотрел куда-то вдаль и затянулся. Затем широко открыл глаза и посмотрел на Рогова, затем на Черного Окуня. Затянувшаяся пауза стала волновать Андрея: «Вот, только ничего не ляпнул бы непотребного.»

— Во! — профессор, нарушив молчание, зажав руку в кулак вытянул большой палец вверх и все трое довольно рассмеялись. Даже вождь туземцев понял, что его табак оценили. Хотя, с его способностями, он мог и угадать мысли Бессчетного.

— Без ароматизаторов, без лишних канцерогенов, — прокомментировал Рогов.

— Возьми! — предложил вождь.

— У вас что-нибудь есть, чтобы дать взамен? — спросил Андрей учёного.

— Что? — растерянно переспросил Бессчетный.

— У них так принято. Обязательно что-то нужно подарить в ответ.

Профессор ненадолго задумался, потом оживился от своей находки:

— Есть!

Вынув из нагрудного кармана своей походной куртки шариковую ручку, которой писал, он отдал вождю:

— Бери!

Черный Окунь взял в руки этот непознанный его племенем предмет, недоуменно посмотрел на Андрея, потом на индейцев из своей свиты, мол, что это за безделушка?

Профессор взял у него из рук ручку и, сняв колпачок, провел по своей руке, и она оставила тонкую ярку полосу на коже.

— Ко-о-о-о! — восторженно протянул Черный Окунь! — Ко-о-о-о-о!

— Вот тебе и ко-ко, — улыбнулся Рогов, — забирай.

Вождь впялился в непонятный предмет, долго изучая его, потом аккуратно провел «шариком» по своей груди, рядом причудливой татуировкой. Полоса, нарисованная тот час же, вызвала бурный восторг, как у самого Черного Окуня, так и у его подданных. Глава племени, провел ручкой по телу близ стоящего индейца и…О, чудо! На нем тоже возникла полоса! Третий абориген подставил свою грудь уже сам. А четвертый… Вождь, словно ребенок в песочнице, зажал ручку в кулак, и ревностно опустив уголки губ, прижал ее к себе. «Не дам!»

Тогда взоры индейцев устремились на профессора, в поисках еще одной ручки. Тот развел руки в стороны и пожал плечами. В ту же секунду десятки туземцев стали протягивать ему всякую всячину для обмена: деревянные ножи, бусы, деревянные же палочки, вынутые из ушей и губ.

— Нет! Нет! — вскрикнул Бессчетный, и побежал от них, петляя между пальмовыми хижинами поселения. За ним устремился добрый десяток индейцев, на бегу протягивая свои «драгоценности». Особенно неудобно было ученому бежать из-за деревянной плошки с табаком, которую он держал в руке.

— Во, попал! — засмеялся вслед Андрей.

— Они же задавят его! — испуганно пролепетала Венера.

— Не задавят, — успокоил девушку журналист и тут же обратился к Черному Окуню, — вождь, у нас в племени не принято дарить простым воинам то, что подарили вождю.

Черный Окунь понял Андрея молниеносно и кинул гортанный клич, вернув своих подданных на место. Он вернулись обратно на «центральную площадь» индейского поселения, а за ними еле-еле переставляя ноги, задыхаясь, шел профессор Бессчетный, который так не бегал, пожалуй, со времен своего мальчишества.

— Черный Окунь, — вдруг серьезно обратился Андрей к вождю, — я тебе помог, теперь и ты помоги мне.

— Черный Окунь умеет быть благодарным. Слушаю тебя, друг, — так же серьезно ответил туземец.

— Пойдем, — пригласил журналист индейца за собой.

* * *

Они долго стояли у реки — белый великан и маленький, чуть ли не вполовину меньше, вождь племени амондава. Никто не решался подойти к ним, и наблюдали за переговорщиками только издалека. Андрей, заложив руки в карманы, посматривал на своего собеседника. Черный Окунь задумчиво курил, глядя на прибрежные волнения потоков древней реки.

Может быть, так и выглядела первая дипломатия — у реки, среди огромных деревьев, постоянно следя за тем, чтобы из воды не выпрыгнул крокодил, или из-за куста не подкрался вышедший на ночной промысел ягуар?

Никто не знал, о чем говорят эти двое. Надо будет — скажут. Не это ли высшая форма доверия на первобытном уровне?

За это время уже и племя улеглось, и очередной отряд дозорных ушел гулять по джунглям, а охотники и рыболовы подготовились к завтрашнему промыслу. И даже профессор Бессчетный и его дочь Венера расставили свою большую палатку.

— Зачем ты берешь такую громадину? — возмущался Андрей — в экспедиции лишний вес.

— А как ты думаешь, где мы все будем спать?

— Под открытым небом. Как делают все нормальные люди.

— А если дождь?

— Соорудим шалаш. И вообще шалаш лучше делать на дереве, чтобы ягуар тобой не полакомился.