Читать книгу: «Молитва над пеплом»

Глава 1. Монастырь

Любопытный голубь-рябок, безо всякой опаски, плавно снижался с небес на шумную черногорскую свадьбу, которую гуляли прямо на Орлиной горе. Здесь раскинулись самая высокая в Цетине обзорная площадка и мавзолей Владыки Данилы. Прохладный, слегка жестковатый вольный ветер гулял между дорогими каждому потомку «диких горцев», белыми холмами с редкими вкраплениями зелени.

Конечно, для каждого истинного бокельца¹, более живописного места для разбития свадебного бивуака было не сыскать…

Зорица — юная красавица в восхитительном свадебном белом платье, плавно двигалась по кругу, слегка приподняв пышные кружевные края своего наряда. Её суженый — Милош в черном фраке с бабочкой, взятом на прокат за баснословные деньги, в ослепительно-белой рубашке, воздав руки кверху, кружился, пританцовывая вокруг своей любимой и, казалось, никого не видел, кроме неё.

Музыкант в воронёном с золотыми вензелями картузе, в таком же праздничном жилете поверх национальной белой «вышиванки», усердно, до самозабвения наигрывал на кленовой скрипке-гусле зажигательный коло. Гусле грушевидной формы, обтянутая сверху кроличьей кожей, с проделанными в ней отверстиями, звучала очень по-турецки. Две струны, сплетённые из тридцати конских волос каждая, пронзительно пищали. Изогнутый в дугу смычок, которым играл скрипач, больше напоминал лук с натянутой тетивой. А вот гриф инструмента являл собой произведение искусства. Сверху, где колки закручивают струны, была вырезана фигурка национального героя балканской республики — Ивана Черноевича. Гости свадьбы, — молодые и не очень, взявшись за руки, двигались в такт вокруг молодожёнов, щедро улыбаясь виновникам торжества и друг другу.

Помимо гусле, мелодию поддерживала гайда, представляющая собой набор кельтских волынок. Трубы кизилового дерева, козий мех и удивительные звуки, превосходно ложащиеся на основную музыкальную тему танца. Мастерство дующего в эти множественные трубки не вызывало сомнения.

Но всё же играющий на гусле был заводилой — подсказывал танцующим движения старинного «коло», который они явно подзабыли. Незаурядное воображение музыканта, яркая эмоциональная мимика, захватывали весёлых гостей полностью. Получалась очень динамичная и чувственная композиция, сочетающая и струнную, и духовую музыку.

Наконец, мастер игры на гусле завершил свой пассаж просто виртуозной кодой.

— Браво! — кричали впечатлённые игрой балканской скрипки гости.

— Молодцы! — сквозь шквал аплодисментов раздавались крики оттанцевавших.

Музыканты взяли в руки гранёные фужеры со сливовицей и салютовали ими всей свадьбе, весело раскланиваясь.

Подружка невесты, заметив, что музыканты утомились, а молодёжь ещё не наплясалась, лукаво прикусила ногти, проскользнула к заскучавшему за современной аппаратурой в стороне, диджею, и что-то шепнула ему на ухо. Паренёк с роскошной курчавой шевелюрой, видимо её старинный приятель, а то и родственник, понимающе кивнул головой и привычным движением вздёрнул большие наушники с шеи на голову.

Вечером на лавочке, возле дома моего,

Мы сидим с девчонкой, не боимся никого.

Я прижал её к себе, чувствую тепло её рук,

И в ночной тишине слышу сердца стук.

— понёсся над округой незабываемый хит российской группы «Сектор газа».

— Очень модная в Европе! — запыхавшись, заговорщицки сообщила подружка невесте и жениху, подбежав к ним. Они только радостно кивнули в ответ.

А ты опять сегодня не пришла,

А я сижу, тебя жду до утра.

А ты опять сегодня не пришла,

А я сижу, тебя жду до утра.

Новая песня понравилась всем, никто не захотел уходить со смотровой площадки, превращённой в танцевальную: ни местные гости, ни приезжие. Диджей, довольный произведённым эффектом, махал двумя руками приветствуя танцующих.

А Луна плывёт, как бледный шар,

В небесах горит её пожар.

Я смотрю на звезды и молчу,

Всё сказать тебе о чём хочу.

Над балканскими горами нёсся кавер давно ушедшего Юры Хоя в исполнении одной из современных групп.

Деревенские музыканты громко смеялись, слушая, как черногорскую народную музыку сменила популярная российская. Они опять салютовали ополовиненными фужерами сливовицы — на этот раз невидимому, но очень хорошо слышимому исполнителю.

Старики, до того о чём-то невдалеке беседовавшие с монахом — братом Павлом, приглашённым из Цетинского монастыря, расположенного у подножья горы, прервали свой разговор и прислушались к напеву далёкой славянской страны.

— Добро… Отлично… Фино…, — хвалили веселье пожилые черногорцы.

Всеобщая радость достигала своего апогея, когда внезапно

раздался первый громкий хлопок. Взрывная волна смела со специального стола старинные бутылки с домашней сливовицей. Раззадоренные гости шумно зааплодировали, выкрикивая привычные здравицы молодожёнам.

— Рановато палите, братишки! — крикнул кто-то из стариков.

Есть такой старинный черногорский обычай, стрелять на свадьбе, да так, что власти даже и не штрафуют за нарушение гражданского спокойствия.

Ах, если бы это была праздничная канонада, но беда пришла ниоткуда и вдруг…

… Второй взрыв накрыл диджея вместе с его аппаратурой. Песня прервалась на полуслове; стал слышен лишь звон разбивающейся посуды и женские вопли ужаса. Несчастного диджея буквально разорвало пополам, его голова в наушниках, выглядывала из-за упавших колонок и на лице с открытыми глазами, будто застыла гримаса крайнего удивления: «Как так…?»

Лёгкий тент, закрывавший свадьбу от палящих лучей солнца, обрушился на людей, когда раздался следующий взрыв. Уже никто не сомневался — это не свадебная канонада, а самая настоящая, боевая. Людей обстреливали из гранатомётов. Уже бездыханные тела нескольких юношей и девушек остались на танцполе. Уже лежали мёртвые в обнимку, словно братья, два музыканта-виртуоза Дражен и Божен.

Последнее, что успел сделать в жизни молодой муж Милош — это закрыть собой самое главное сокровище, свою красавицу Зорицу. Он придавил её сверху, густо залив подвенечное платье горячей ярко-красной кровью.

Несчастные гости в ужасе разбегались, не разбирая дороги: падая, поднимаясь, срываясь с обрыва вниз, ломая ноги на бегу по узкой дороге вниз и крича, крича…

Жуткая, нелепая трагедия все ещё не давала людям поверить в то, что это происходит именно с ними…

Богослужебное Всенощное бдение в Цетинском монастыре было прервано, когда сразу после полуночи в столицу привезли убитых и раненых гостей злополучной свадьбы.

* * *

Ты опять спешишь на работу. Интересную. Захватывающую. Надоевшую до чёртиков. Та же машина, тот же руль. Или новая машина, новый руль. Без разницы. Выпрыгнуть и пойти пешком. Но идти далеко. А может быть и не далеко? Так в чем же дело? «Просто не хочу! И на машине не хочу, и пешком не хочу!»

Суета, которая, как капля воды, стучащая в макушку связанного по рукам и ногам, когда-нибудь сведёт с ума. Суета…

Удрать отсюда? Из этого города, страны? Не поймут. И сам себя не поймёшь. Взять отпуск?

Не обольщайся! Достанут и в отпуске, и в санатории. Выброси свой смартфон! Перестань платить за Интернет! Отключи кабельное телевидение. Уволься отовсюду! Наконец, закройся дома и зашторь все окна. Услышишь вой автомобильных сигнализаций на улице, лай собак, детский плач… а соседи, как назло, начнут стучать по батареям. Не тебе стучать. Мимо тебя. Зарвавшемуся несовершеннолетнему подростку, который врубил музыку на полную громкость. Но ты все равно это услышишь! От себя не уйдёшь. От такого умного, глупого, взрывного, спокойного, от везучего или неудачника, отца-одиночки или многоженца. Не уйдёшь!

«Всё не так!» — однажды решишь ты, — «Всё должно быть совсем не так… А как?»

Я спокоен, совершенно спокоен! Настолько спокоен, что сейчас разобью голову этому экстрасенсу…Достал…

«Да ты зажрался!» — скажет случайный или не случайный знакомый. Почему суждения о жизни у многих происходит только через еду? Позвольте, нельзя же в этой жизни только жрать?

«Я тебя люблю!» — скажет та, что рядом, «…Или делаю вид, что люблю…» — мысленно добавишь ты.

Не чувствуешь? Не веришь? Не знаешь…

Чем спасти себя от этого равнодушия, суеты, подчас глупой и бессмысленной? Покоем. Раздумьем о вечном, глубоким познанием самого себя. Беседой с тем, кто услышит… А может молитвой…?

…Монастырь святого Иоанна Русского был основан в первые годы развала некогда огромной страны. Этот праведный родился в местах Войска Запорожского, воевал за крепость Азов в армии Петра I. Попал в плен и до самой смерти в турецком городе Ургюпе работал конюхом. Почитали, и по сей день почитают его за святого, как православные греки, так и турки-мусульмане.

У монастыря были свои виноградники, в основном, чтобы было своё вино для Таинства Евхаристии. Оно ведь должно быть изготовлено только из чистого виноградного сока, без примесей, ароматов и других нежелательных веществ. Именно с таким вином совершил Вечерю Господню сам Спаситель. Как известно, первое чудо, что явил Иисус миру, было обращение воды в вино. Не исцеление больного, не воскрешение умершего — это всё было потом, — а обращение воды в вино на свадьбе в галилейском селении Кана.

Впрочем, основной доход общины был от разведения лошадей башкирской породы — небольших, выносливых лошадок, так необходимых в наше время в крестьянских хозяйствах. Была у обители и своя ветлечебница во имя святого Антония, где монахи за плату невеликую лечили крестьянам скотину, а горожанам домашних питомцев. Так и стоял храм над могучей рекой, во славу Господа и на радость прихожанам.

Перед Вечерней службой настоятель монастыря отец Емельян, через служку Захара, попросил инока Ермолая, приставленного к конюшне, зайти к нему.

Наскоро обмывшись и переодевшись в чистую рясу, послушник выдвинулся из своей отдалённой кельи к центру обители, где бывал не часто, отдавая предпочтения келейной молитве.

Громадный, широкоплечий, недюжинной силы и ровный, как башня собора, он сторонился общения и за глаза его здесь прозвали Ермола-Нелюдим. И правда, быть отшельником среди отшельников — надо обладать поистине особым даром. Нет, он никогда не отказывался от беседы, но и не искал её. А если говорил, то непременно в точку — толков и обстоятельно. И его ирония, хоть и справедливая, очень не нравилась начальствующим священнослужителям.

— В тебе говорит гордыня! — шипели монахи, приближенные к настоятелю.

— Нет в мире греха, которые нельзя искупить молитвой и покаянием! Молитесь, братья мои. — смиренно отвечал инок, чем совершенно обезоруживал злопыхателей.

Да, Ермолай мог всегда прийти на помощь, если был рядом. А рядом он, практически, не бывал никогда: или на конюшне, или в келье. Даже в трапезной он появлялся, когда все уже откушали. Словом, Нелюдим и есть Нелюдим.

«С чего это я понадобился отцу Емельяну?» — думал инок, мерно ступая своими огромными ногами в тяжёлых яловых сапогах по мощёной дорожке монастыря и, «на автомате», молча, приветствуя братьев-монахов кивком головы.

Ермолая одолевали плохие предчувствия. За последние два года настоятель вызывал его к себе в кабинет дважды: один раз, когда инок отхлестал крапивой мальчишек, которые с забора конюшни кидались в лошадей зелёными сливами; другой — когда Ермолай, не дождавшись ветеринара, подсел под больную кобылу и понёс её в келью нерадивого монаха-ветеринара. И вот, его вызвали к Емельяну в третий раз.

В обители иерея, прямо у входа, настоятеля дожидалась среднего роста девушка. Она, задрав голову, увлечённо рассматривала большое панно со святым Власием, изображённым в окружении домашних животных.

Прямая и в то же время свободная, нескованная осанка девушки наводила на мысль о долгой дружбе с гимнастикой или акробатикой. Простое тёмно-коричневое платье, как у дореволюционных гимназисток и большая белая косынка на голове, конечно, одевались, чтобы выглядеть в Божьем Храме подобающе.

Большие чёрные глаза нежданной гостьи с яркими, как у детей, белками, вдруг встретились со взглядом инока. Гостья чуть улыбнулась пришедшему священнослужителю и, извечным девичьим жестом, устраняя какие-то, невидимые для мужского глаза, дефекты, поправила свою косынку. Но могучий, лет сорока пяти, светлобородый инок в чёрной рясе и такого же цвета камилавке, даже не повёл и бровью, будто перед ним стояла не девушка, а пустой буфет.

— «Здравствуйте!» —весело и открыто сказала прихожанка.

— Спаси вас Господи! — откликнулся мужчина, отметив у девушки еле уловимую нотку нездешнего произношения, и тут же представился, — инок Ермолай.

— Светлана, Светлана Соломина, — поспешила ответить гостья, а про себя подумала: «Странно. Вроде всё в нем говорит о послушании, а так посмотришь, будто и не монах вовсе…»

Сделав ладонью у лба козырёк от солнца, Ермолай посмотрел вдаль, на фигурку отца Емельяна, показавшегося где-то у келий и почувствовал на себе пристальный взгляд черноглазой незнакомки, что назвалась Светланой.

Действительно, могучий торс священнослужителя угадывался даже под пространным, скрадывающим формы, монашеским одеянием. Высокий рост и жилистая шея. Ухоженные, но, видимо очень сильные пальцы рук, будто созданные держать булаву или меч… Может быть, такими и были наши предки — Ратибор, Пересвет? Или…

— …А-а-а, вы давно служите? — полюбопытствовала девушка.

— Всю жизнь! Ибо жизнь обрёл, найдя покой, смирение и Благодать Божию.

— Вот как! — улыбнулась Светлана, — и хорошо кормят?

От неожиданного вопроса инок обернулся и уставился на девушку взглядом, будто спрашивал: «Откуда ты свалилась на мою голову?»

— Плоть и кровь Господня, Святое Причастие, пища духовная — разве этого мало?

— Видать много нагрешил, батюшка? — продолжала провоцировать Ермолая девушка, видимо мечтая вывести его «на чистую воду».

— Сказано, — смиренно отвечал инок, — что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в своём глазе не чувствуешь?…

Странная гостья надулась и уже была готова сказать что-то хлёсткое и обидное, как подошёл Отец Емельян, грузный шестидесятилетний мужчина, с глубокими морщинами на красном лбу и бородой, некогда рыжей, а теперь полностью поседевшей.

— Рад вас видеть, — сказал он и по-отечески дважды поцеловал гостью в щёки, — разрешите вам представить…

Священник вполоборота посмотрел на Ермолая.

— …Спасибо. Мы уже познакомились, — недовольно ответила девушка.

— Чтож. Тогда, прошу!

Настоятель распахнул дверь своего кабинета, вопреки храмовому этикету приглашая Светлану жестом войти.

За спиной у гостьи Отец Емельян взял инока за предплечье и забормотал почти шёпотом:

— Брат мой, Ермолай! Только я тебя прошу, без своего сарказма. Дело-то предстоит Божье.

— Не тревожься, отче, — смиренно ответил инок, — имеющий уши, да услышит.

— Смутьян, — недовольно буркнул вдогонку строптивому подданному настоятель и засеменил в кабинет вслед за ним.

Отец Емельян вошёл и посмотрел на мягкий контейнер для игрушек, приготовленных для детского дома, стоящий в стороне.

— Вот, пожалуйте. Игрушки для деток собрали…, — как бы представил свои деяния настоятель и легонько пихнул контейнер ногой. Из его недр сказали «fuck». Инок и гостья переглянулись. Девушка не сдержалась и прыснула в кулак.

— Случайно попал в игрушку, где на кнопочках нарисованы зверушки, а при нажатии говорится по-английски её название, — объяснился отец Емельян, смущаясь.

— Но, почему-то «frog» звучит как «fuck», — прокомментировала своё веселье прихожанка, но это было излишне. На её вопиющую, как для обители, фразу никто не обратил внимания.

Ермолай, наконец-то, распознал её акцент — балканский. Так говорят сербы и хорваты. Девушка заняла стул, что находился напротив стола иерея у окна. Сам инок занял место, что располагалось ближе к двери.

— Итак, я весь внимание, сестра Светлана!

Девушка вынула из своей сумки большой плотный конверт с эмблемой Цетинского монастыря, с вощёным шнурочном на клапане, который был обмотан вокруг медного брадса круглой формы и протянула священнику.

Настоятель костяным ножом разломал сургучную печать. Девушка спокойно, без любопытства наблюдала за его манипуляциями. Правда, намётанный глаз, засек бы некоторое напряжение. Но намётанных глаз здесь, скорее всего и не было. Она оглянулась. За спиной, на иконе, святой Вит с бесстрастным лицом, держал в руках пальмовую ветвь и двух собачек на цепочках.

— …Существует поверье, по которому можно обрести здоровье, танцуя перед иконой святого Вита, в день его именин. Для некоторых прихожан эти танцы стали настоящей манией, поэтому я забрал икону к себе в кабинет, — пояснил Емельян Светлане, давая этим понять, что отвлекаться не стоит.

— Послание настоятеля Цетинского монастыря брата нашего во Христе — Луки, — наконец объявил Отец Емельян, глядя на собеседников, — вскрывается в присутствии нарочной Светланы Соломиной, а также инока Ермолая.

Настоятель надел маленькие очки с квадратными линзами без оправы и начал чтение:

— Согласно договору между Цетинским монастырём и монастырём святого Иоанна Русского, а также нашей братской любви, в препровождение нашей недавней беседы, я брат Лука прошу тебя, брат Емельян, о помощи и присылаю это письмо со своей доверенной нарочной сестрой Светланой Соломиной… Тут я должен сказать, что просьба эта будет касаться тебя, Ермак, — прекратил чтение и посмотрел из под очков на Ермолая отец Емельян, — Лично я возражал по телефону, но брат Лука настоял.

— Угу, — тихо пробубнил Ермолай, — маршал Жуков настаивал на капитуляции. Ох, и крепкая получилась зараза…

— Что? — переспросил Емельян.

— Нет, нет, ничего, отче. Раз Его Преподобие Лука настоял, то-о-о…, — наигранно протянул инок.

— Да-да, именно так! — поддержал иерей, сделав вид, что не заметил издёвки.

Светлана же обиженно закусила губу:

— А что, есть какие-то сомнения по поводу Его Преподобия Луки?

— Вы знаете…,— истово молвил отец Емельян, не обращая внимания на реплику сестры Светланы,— брат Лука мне больше, чем брат во Христе. Мы учились вместе с семинарии… Обитали в одной келье… И я ему не могу отказать…

Девушка же смотрела на инока, который сидел молча, уставившись на свои четки сандалового дерева. Пальцы быстро перебирали костяшку за костяшкой.

Иерей ещё помялся немного, покашлял, не дождавшись ответа от инока Ермолая и продолжил чтение письма, в котором говорилось, что во время нападения на свадьбу. Вместе с ранеными и убитыми в монастырь проникли злоумышленники и украли реликвию мальтийского ордена — десницу Иоанна Крестителя, которую тот возложил на голову Сыну Божьему во время Крещения.

Светлана согласно кивала головой то и дело бросая взгляды на Ермолая, которому, казалось было всё равно. Наконец, она опять не выдержала:

— Вы считаете, отец Емельян, что ваш инок имеет право…, —

— … Я знаю, отче, что десница успела побывать в Антиохии, Халкидоне, Константинополе, на острове Родос, пока в 1522 году ни попала на Мальту, — перебил гостью инок, — В 1799 году глава Ордена мальтийских рыцарей подарил святыню российскому императору Павлу I, который незадолго до этого принял титул великого магистра Ордена…

— Отче! — перебила Светлана, перекрикивая дерзкого инока, которого видимо уже по-настоящему записала если не во враги, то в серьёзные противники, — Отец Лука говорил, что у вас есть специалист, за которым я, собственно, и приехала…

— Об этом чуть позже, сестра, — мягко откликнулся иерей, — продолжай, брат Ермак.

— …Десница Иоанна Крестителя хранилась в Зимнем дворце до 1917 года, а незадолго до Социалистической революции, по просьбе матери Николая II, Марии Фёдоровны, была вывезена митрополитом Антонием в Копенгаген, — продолжал чеканить инок, — Затем некоторое время святыня хранилась в одной из православных церквей Берлина, а впоследствии попала в Белград…

— Ну, историки трактуют по-разному…, — опять вклинилась Светлана, просто по-детски пытаясь соревноваться с «этим несносным дылдой».

— Я знаю, — спокойно ответил Ермолай, — я изучал работы англичан, немцев, французов, евреев, греков… Изучал в подлиннике…

Далее инок принялся скороговоркой тараторить годы, месяцы, дни, места сохранения Десницы, цитируя историков на английском, немецком, французском и испанском языках, чем немало удивил даже настоятеля.

— …Проведя некоторый анализ, я беру усреднённый вариант истории, — закончил руладу по-русски монах-полиглот.

Светлана смотрела на Ермолая, беспрестанно хлопая глазами, теперь уже точно понимая с кем имеет дело. Тягаться с человеком энциклопедических знаний — глупо и бесполезно. Но строптивый характер делал своё дело.

— Похвалился! Круто! — выкрикнула девушка.

Но и эта реплика осталась незамеченной священнослужителями монастыря.

— В 1951 году югославские коммунисты реквизировали длань вместе со многими другими ценностями, а в 1993-м реликвия была передана в монастырь в Цетине, в Черногории. Десница Иоанна Крестителя хранилась в бывшей опочивальне святого Петра Негоша, в скромном монастырском музее…

— … А теперь её украли! Ты представляешь! — отчаянно возопил Емельян, давая понять, что ликбез по истории и языкознанию окончен, — вот такие новости.

— Да… Не новости, а ненависти какие-то, — заключил Ермолай, шумно выдохнул через нос и сжал пальцами переносицу.

— …Выплеснулось наше счастье, потому что слишком было его, и монастырь наш переполнился выше крыши. Вытекло счастье и убежало куда-то. И никто не успел подставить посуды, чтобы себе немного набрать, — продолжил чтение письма Емельян, немного сбиваясь.

По лицу Соломиной было видно, насколько она взволнована, сызнова слушая эти, заведомо ей известные, плохие вести. На её глазах блеснули слёзы, а иерей продолжал:

— Светлана, отец Емельян даст тебе конверт, откроешь его в случае, если всё сложится так, как я тебе говорил.

С этими словами настоятель показал простой белый конверт и положил его на столешницу напротив девушки, продолжая смотреть в письмо:

— Андрей Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт…

— …Андрей Петрович? «Это кто?» —удивлённо спросила девушка.

— Мирское имя, — прокомментировал Емельян, кивнув головой в сторону инока.

— …Так-к-к…Я всё понял! — стиснув зубы, выдавил из себя Ермолай.

— …Я ещё не закончил!!!

Настоятель долгим тяжёлым взглядом взглянул на инока своего монастыря. Однако Ермолай ничуть не испугался. Более того, через полминуты битвы глазами, старый иерей сдался и отвёл взгляд в сторону, слегка постукивая перстами о столешницу.

— …Продолжайте, пожалуйста, отец Емельян! — тихо попросила девушка, пытаясь разрядить обстановку.

— Андрей Петрович, отец Емельян передаст тебе конверт… — повторил настоятель, — в этом конверте всё, что мы знаем о тех, кто украл Десницу Иоанна Крестителя. Верни её для христианского мира.

Иерей положил ещё один белый конверт с печатью игумена Луки на столешницу, рядом с первым. Затем сложил бумагу, которую читал, снял с носа очки и положил перед собой большие руки, сцепив кисти в замок.

— Вот, сестра Светлана, кстати, познакомьтесь, — Это не просто инок Ермолай. Это Андрей Петрович Рогов. Журналист, следопыт, фотограф, боевик, разведчик… кто ещё?

— …Грешник, — потупил взор Андрей, — грешник, искавший прощения и смирения. Но, видимо, мне его никогда не найти.

— Признаю, что ты пришёл к нам в монастырь совсем за другим, Ермак, — пошёл на пролом настоятель, — … Но ты ведь… веруешь?

Повисла пауза. Это был запрещённый приём. Да, Андрей веровал. Бывший октябрёнок, пионер, комсомолец… воспитанный в духе атеизма…нашёл свою веру, пройдя тяжелейший жизненный путь, отказался от мирской жизни, пришёл в Храм. И попрекать его неверием, проверять на веруешь-не веруешь, было очень болезненным и несправедливым.

— «Я должен где-то расписаться?» —спросил «разоблачённый» журналист, тяжело переведя дыхание и первым нарушив тишину.

— Нет, — покачал головой иерей.

— Хорошо, — кивнул Рогов и попытался встать со стула, — Я пойду?

— Так ты не ответил — «да», ни «нет»? — возмутился Емельян.

— Ну…Если как журналист Андрей Рогов, то нет…А если как инок Ермолай при монастырской конюшне, куда ж я от вас денусь?

Отец Емельян облегчённо вздохнул и, больше не говоря ни слова, достал из ящика стола ещё один конверт, из серого картона с красным шнуром, обмотанным вокруг брадса.

Он протянул его иноку, но Ермолай не взял, прекрасно зная, что находится внутри. Когда-то он сам отдал это отцу Емельяну. Светлана позволила себе перехватить протянутый конверт.

— Можно?

— Пожалуйста, мадемуазель. Сколько угодно! Не привлекался, в порочащих связях не замечен, и даже в детскую комнату милиции не приводили! — иронично, совсем по-мирскому, произнёс Андрей-Ермолай, поймав на себя взгляд настоятеля, полный укора.

Нарочная игумена Луки размотала красный шнур. Изнутри она достала аккуратный, в кожаной обёртке паспорт на имя Андрея Петровича Рогова…

… Афганистан, Ирак, Папуа-Новая Гвинея, Непал, Бутан, Мексика, Чили, Аргентина, Сомали, Эфиопия… Все эти визовые отметки настолько впечатлили Светлану, что она в очередной раз потеряла дар речи.

— Мне надо на конюшню…, — сообщил Андрей-Ермак, — У меня лошади не кормлены.

— Вот и хорошо, брат. — обыденно, примирительно воскликнул отец Емельян. — Отслужим Вечерю, переспим ночь, а там…

Но Рогов его уже не слышал, а, не попрощавшись, вышел из кабинета и зашагал прочь.

Настоятель монастыря молча проводил его взглядом. Затем кашлянул и посмотрел на Соломину. Та продолжала рассматривать паспорт Андрея. Со страницы на неё взглянула официальная фотография Рогова — безбородого, сероглазого и с волосами то ли сплошь седыми, то ли просто очень светлыми.

— … Он хороший человек, Светлана, — примирительно сказал настоятель, — зря ты не хочешь ехать с ним.

— Я-а-а… -?

Погода совершенно испортилась. Осеннее солнце плавало в небе, как лимонная долька в кипячёной воде. Почти бесцветное, безвкусное и, казалось, бесполезное. Хотелось выжать его и выбросить в помойное ведро. Тёплый низовой ветерок нанёс тучи поплотнее, небо стало оловянно-тусклым, брызнуло мелким, смахивающим на туман дождём. Пространство за левадами расплылось в слякотной завесе. Судя по пейзажу, Бог давно уже пребывал в депрессии. И вот-вот уничтожит тут всё. Потому что очень плохо получилось.

«Не кощунствуй, Рогов!» — одёрнул себя инок, — «Не упоминай имя Господа всуе.»

Ноги экс-журналиста скользили по занавоженной глине. Он шагал в раздражении, шлёпая по лужам, не задумываясь о чистоте.

«Зачем ты пришёл сюда Рогов? Для чего?

Очистить душу… Но от чего? От того, что она болит за эту землю, за этих людей, за то, что утеряна вера в справедливость? Очистить душу от того, что в самые жаркие споры до сжатых кулаков, до кровотечения дёсен… до войны… стирается грань между злом и добром? Перестать это чувствовать? Уйти? Спрятаться? Ты жил, как жил. Растил детей, кого-то любил, кого-то ненавидел. Срывался в пропасть, терял друзей и снова находил, нёсся вперёд напролом несмотря ни на что, не смотря ни на какие титулы, звания, грамоты, награды… И сейчас твоя судьба настигла тебя! Даже здесь, где смиряются души, тебе непременно нужно кого-то спасать… Вывернуться наизнанку. Перевоплотиться. Пойти против всех и вся, ради заветной цели и спасти… Может быть, это единственное в жизни, что ты умеешь лучше других? Может быть, кому-то молиться, а кому-то спешить туда, где ждут помощи…, вернись, Рогов. Вернись…От себя не убежишь…»

Андрей, брат Ермолай, или «Ермола-Нелюдим», шёл в денник своей любимой чагравой кобылы гуцульской породы. Эти лошади ещё в кавалерии Австро-Венгрии славились своей выносливостью. В степях Херсонской области их копыта, маленькие и очень твёрдые, не требовали ковки, что особенно ценилось крестьянами, экономившими всякую копеечку…

Светлана только что обогнула монастырский фруктовый сад и вышла на конюшни, огороженные частоколом. Не жалея своих замшевых сапожек, она шла по той же навозной жиже, где несколько минут назад проходил инок. Загон был пуст, видимо все монастырские лошади были на пастбище. Она осторожно подошла к маленькому строению, больше похожему на домик сторожа, чем на конюшню…

— Стой! — услышала она окрик инока.

Невысокая Мелари, как звали лошадь, не была красивой: с длинной «щучьей» головой и маленькими подвижными ушами. У кобылы были длинные передние бабки и вислый зад. Это, конечно, означало мягкую для всадника переступь, но на Мелари никто не ездил верхом. Во-первых, она была заводской маткой, а во-вторых, её даже не использовали, как упряжную. Мелькание белков в углах глаз — знак недоброго нрава, отпугивало желающих запрячь Мелари. Ермаку нравилась диковатая «гуцулка», и Мелари, видимо, распознала в иноке ту спокойную, покоряющую и добрую волю, к которой так чувствительны лошади и.… особенно, женщины. Они сразу нашли общий язык. Андрей разговаривал с ней, как с человеком и Мелари, строптивая, но умная чувствовала это, водила своими маленькими ушками и позволяла за собой ухаживать только ему одному.

— Стой! — крикнул Андрей маленькой кобылке, и взял щётку для мытья, включив воду из технического крана и набирая её в таазик.

… Светлана несколько секунд стояла, как вкопанная после выкрика «Стой!» и испытывала то неловкое чувство, когда попала в чужой дом, а хозяин чем-то занят за стеной.

— В-вы, извините, — заикаясь пробормотала девушка, — я все же, по нашей с вами поездке. Вы поедете со мной?

— Ты что же, думаешь, я за тобой бегать буду? — донёсся строгий глас Рогова, который пытался усмирить кобылу, чтобы поскрести её.

— Да, я…, — ещё больше смутилась Светлана на улице, — я, понимаю, повела себя несколько фамильярно по отношению к вам… и хотела извиниться… Я-а-а…

— Успокойся! Успокойся, я тебе говорю! — опять не выдержал инок, слегка шлёпнув Мелари по широкому крупу своей огромной ладонью.

— …Так что же мы будем делать? — после некоторой паузы, продолжила Светлана.

— Ну, не нервничай, милая, иди сюда! — уже спокойнее проговорил Андрей, одной рукой намыливая бок лошадки, другой обнимая её за шею. Мелари одобрительно фыркала.

— Спасибо! — поблагодарила Светлана и вошла в строение, — а то я уже, признаться, и замёрзла.

— Ноги поднимай! — в очередной раз крикнул Андрей кобыле, как вдруг услышал шорох сзади и оглянулся.

Перед ним стояла Светлана с поднятой, согнутой в колене ногой. Она тоже не ожидала увидеть инока, который разговаривал совсем не с ней.

Громкий хохот разнёсся над монастырскими конюшнями. Смеялись двое — Андрей и Светлана. Такого веселья эти строения не слышали, пожалуй, с момента своей постройки. А потом обрывки фраз сквозь смех.

— А я слышу — стой! Подумала, что сюда вообще нельзя. Стала извиняться, мол…, ха-ха, — раскраснелась от смеха Светлана.

— А у меня же вода бежит. Я и не слышал вас… Вон, с Мелари разговариваю…, — отвечал Андрей, поглаживая свою любимицу по холке.

Громкий разговор и смех летел над конюшнями, растворяясь в опускающейся на обитель, ночи.

И, конечно, уже было ясно, что все трения между новыми знакомыми закончились…

* * *

— …Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…

Звуки молитвы отражались эхом в полупустой светлице Дома Паломников. Здесь явно не хватало мебели и тусклое освещение из старой люстры обеспечивало полумрак даже в белый день.

— …И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рождённого от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рождённого, не сотворённого, одного существа с Отцом, Им же все сотворено.

…Женский голос с лёгким сербским акцентом дрожал то ли от волнения, то ли от желания достучаться до Небес.

— …Ради нас людей и ради нашего спасения сшедшего с небес, и принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком.

Светлана Соломина не пошла на Заутреннюю службу, поскольку монастырь был мужским. Она продолжала читать «Символ Веры» там, где и переночевала — в гостевой комнате при Доме Паломников.

— …Распятого же за нас при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребённого.

Девушка сидела в плотном черном трико, в поперечном шпагате и совсем не была похожа на ту смиренную нарочную игумена Луки. Её натренированное тело, два дня страдавшее в пути от недостатка нагрузки, радовалось вместе с душой, которая растворялась в речах древней, как вера, молитвы.

— И воскресшего в третий день согласно Писаниям.

Хитрая утренняя гимнастика позволяла размять все суставы и насытить мышцы той силой, которая доступна единицам спортсменов. Вот глубокий прогиб спины стоя. Настолько глубокий, что молодая прихожанка сумела просунуть голову между ног, посмотреть прямо и её колени были как раз возле ушей. Вот поворот туловища назад, такой, что казалось у девушки в пояснице резьба, которую она мелко закручивает. Наконец, привычные отжимания от пола на шести пальцах. Все это ничуть не сбивало дыхания Светланы:

— …Признаю одно крещение для прощения грехов. Ожидаю воскресения мёртвых жизни будущего века.

Девушка стала на ноги, выпрямившись, обернулась к образу Спасителя в восточном углу светлицы, не торопясь осенила себя крестным знамением и глубоко поклонилась.

— Аминь. Истинно так.

— Смиренный ангел, посетивший наш монастырь, поможет тебе, Ермак. — умиротворённо констатировал, восседая на своём кресле Емельян. — Хрупкая, прекрасная служительница Веры, сестра Светлана не побоится пойти с тобой, чтобы вернуть реликвию православному храму.

— Она и близко не знает, что такое война на Ближнем Востоке и вряд ли вообще знает, что такое война, — недовольно ворчал Андрей, глядя в окно.

Спокойный размеренный день обители, после утреннего молебна, начинался с уборки территории. Охочие до работы трудники, уже поделили участки и принялись за работу.

— …Её мать погибла при бомбардировке Белграда, — возразил Рогову Емельян, — … а отца убили националисты — кувалдой в голову, когда он пришёл с миссией в Хорватию. Из-за войны девочка осталась круглой сиротой в восемь лет… помирись с ней, брат.

Андрей обернулся к Емельяну. На лице того было написанное истинное переживание за судьбу сестры Светланы, да и вообще за успех миссии.

— Да мы и не ссорились, — выдохнул инок, — и уже даже перешли на «ты».

— Вот и славно, вот и славно! — облегчённо запел иерей и тут же, с качеством, присущим в монастыре только ему, переключился на деловой разговор. — Так! У тебя в Сирии связи есть?

— Не знаю, — пожал плечами Андрей, — до войны были.

— Ладно, об этом потом…

Отец Емельян взял из-под квадратной лампы на шарнирах свою распухшую от вложенных листочков записную книжку и принялся её листать, вглядываясь в неразборчивые каракули.

— Ты конверт брата Луки вскрыл? — спросил настоятель, продолжая копаться в своих записях

— Само собой, — кивнул Рогов, уже совсем превратившись в мирянина, но старый священник уже не обращал на это внимания.

— Брат Лука уверен, что Десницу украли мандеи, поклоняющиеся Иоанну Крестителю, как Мессии. Знаешь, кто такие мандеи?

Андрей задумался, видимо уже пытаясь складывать логическую цепочку.

— Игумен Лука пишет, что среди гостей свадьбы были люди из сирийского города Маалула. Родственники жениха думали, что это гости невесты. А родственники невесты полагали, что это друзья жениха. Ничего удивительного. Так делают все воры на свадьбах.

— …Да, скорее всего, мандеи, — на своей волне, листая блокнот, согласился настоятель.

— Но почему они сказали, что из Маалулы? Какой им смысл раскрывать себя? Глупо. Может быть, сказали специально, чтобы запутать следы? — продолжал раскручивать Рогов.

Но Емельян не слушал рассуждений Андрея. Он продолжал сумбурно копошиться в своих записях.

— Вот! Нашёл! — радостно воскликнул Емельян, — если эти преступники действительно из Маалулы, значит, есть надежда. Протоиерей Иеремей нам поможет! Ты встретишься с моим старым другом — братом Еремой, настоятелем монастыря святых Сергия и Бахуса в Маалуле. Я с ним учился в семинарии. Ты можешь ему доверять.

«Угу. Старый друг. Что ж ты его имя так долго искал, Емеля?» — подумал Андрей, а вслух сказал:

— Бахус, это тот который…?

Андрей хлопнул себя тыльной стороной ладони по сонной артерии, изображая похмелье.

— Не богохульствуй, инок! — строго сказал Емельян, — Ты ещё на территории Храма, а уже ведёшь себя, как…

— …Не обижайся, отец Емельян, — перебил Андрей, — я же должен маскироваться под мирянина.

Андрей, конечно, знал, что Бахус был солдатом, а за то, что он стал христианином, его переодели в женское платье, чтобы унизить, провели в таком виде по городу, а потом бичами забили до смерти.

— Прояви уважение! Не ко мне, так хотя бы к святыням! — продолжал сердиться Емельян.

— А не проявлял бы, и не вся взялся бы за это дело! — вдруг строго сказал Андрей, давая понять, что настала его очередь обижаться.

Долгая пауза, в которой настоятель мысленно успел дважды вскипеть и дважды отойти. Затем встал и подошёл к, пока ещё иноку, Ермолаю и обнял его:

— Ну, прости. Прости, дорогой… Я же очень волнуюсь.

Так они и стояли несколько секунд. Громадный Андрей и маленький, пухленький настоятель с красным лицом.

— Бог простит. И я прощаю, — смиренно ответил инок.

— Да! И ещё одно! — будто вспомнил Емельян, отстранившись от Андрея и посмотрев ему прямо в глаза. — Мандеи не признают Христа, считают его самозванцем. Так что, будьте осторожны, Ермак…

С холодами, дождями, непогодью, заморозками всегда приходит и уют. Инок Ермолай начинал чувствовать себя в своей келье этакой букашкой в коконе. Пусть там хоть конец света за окном, а он «в домике». Целый угол в келье «брата Ермака» занимала швейная машинка для кожи — подарок старшей дочери Маши. Тут же были сложены обрезки ремней, коробочки с иглами разных размеров, бобины с вощёными и армированными нитями, бутыль с машинным маслом, скорняцкие ножи и ножницы, металлические линейки, пузырь с резиновым клеем — всё для починки и изготовления конской сбруи.

На отдельной тумбе, рядом с гладильной доской, стоял горшок с диффенбахией — подарком младшей дочери Даши.

Нет, он не забыл о них, о своих девочках. Они периодически навещали его надеялись, что он все-таки когда-нибудь вернётся.

«Ну, уже после Сирии…», — тяжело вздохнув думал Рогов, собирая свой рюкзак.

Первым делом Андрей достал из дальнего ящика кукри — нож непальских гуркхов, с характерным профилем «крыла сокола» с заточкой по вогнутой грани. Ручной тактический фонарь, которым можно не только светить в темноте, но и ослепить противника. Спальник. Мешок с термобельём, зеркальцем, бритвой, мылом и маленьким полотенцем. Комплект титановой посуды. Стальной термос на пару кружек зелёного чая. Навигатор, аптечку и противошоковый набор. Моток изоленты и моток шнура. Сухое горючее и пару одноразовых зажигалок, пару фальшфейеров…

У батареи центрального отопления в книжном шкафу, за книжками было сухо и тепло. Там можно засохнуть и лежать много лет рядом со старым авиабилетом. Слушать, как по трубам движется горячая вода, а на тумбочке увядает домашний цветок. Андрей достал из-за книг спрятанную кожаную суму. Открыл её и вытащил чёрный обсидиан правильной формы, похожий на древнерусский кирпич-плинфу.

Бесценная реликвия, оберег родной земли, секрет которого в монастыре знал только инок Ермолай, не единожды помогал журналисту в долгих и пространных беседах с настоятелем Емельяном. Андрей все-таки выучил арамейский и время от времени общался то ли с подголовным камнем Иешуа, то ли с самим собой. Но ни один богословский совет, который дал ему камень не был пустым. Емельян уважал инока Ермака, за его рассудительность, веру и знание Святого Писания. И прощал ему все его ироничное отношение к братии монастыря.

Да, этой ночью, терзая себя сомнениями, все-таки ехать или не ехать, Рогов порывался прильнуть к Камню, чтобы спросить совета. Но что-то говорило внутри: «Это решение ты должен принять сам.» И таки решился…

Сейчас Андрей долго держал плинфу перед собой в руках.

«Ну, что, друг мой. Не могу я тебя оставить здесь. Если в наше время воруют даже Длань Крестителя из церкви… Порой собственный рюкзак надёжнее всех дверей и замков мира.»

Он аккуратно вернул чёрный камень в суму и спрятал глубоко рюкзак.

Уже после Обедни к центральным воротам Монастыря Иоанна Русского вышел не инок Ермолай, а постриженный, гладко выбритый мужчина в стёганной куртке, джинсах и дорожных ботинках на высоких, крепких, неубиваемых протекторах. Казалось, он стал ещё выше и крепче. Мирское одеяние, словно вдохнуло в него новую жизнь. И его спутница, сестра Светлана невольно залилась румянцем. А настоятель отец Емельян, посмотрев на Рогова, затем на Светлану почему-то загрустил:

— Помни о долге, чадо. И не греши… чрезмерно, — и тут же закашлялся.

— Благослови, отец! — Только и ответил Андрей.

Емельян осенил Андрея крестным знамением.

— Благословляю раба Божьего, инока Ермолая на дело Православной Церкви Нашей во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Ну, вот и всё…, — выдохнул журналист. Но те тут то было…

Высокая нота жеребячьего «И-го-го-о-о-о!!!» донеслась за спиной. Послушник Захар держал поводу маленькой гуцульской кобылки Мелари.

— Ты чего это, окаянный! — в сердцах выкрикнул настоятель Захару.

— Да я что, отче! — виновато оправдывался молоденький послушник, — она сама меня сюда привела! Как чумная с утра…

— Проститься пришла, — воскликнул Андрей и, подойдя к кобыле, стал на колено и обнял свою любимицу за шею.

Она, фыркая, топала копытом и тёрлась пушистой ресницей о его щеку. Минутное прощание бывшего инока было настолько трогательным и будоражащим, что даже у настоятеля Емельяна в глазах стояли слезы…

— Ну, пора! — выпалил срывающимся от эмоций голосом Андрей, поцеловал «гуцулку» в щёку, встал и зашагал прочь, кинув Светлане, — Пойдём, сестра!

И уже не оборачиваясь, они быстро вышли за ворота, через считанные минуты, скрывшись за холмом.

Глава 2. Фёкла — дочь язычника

…Эта зима выдалась небывало холодной. Почти каждую ночь было страшно выходить на улицу — ноги в тонких сандалиях… мёрзли. Но жители Иконии такого слова не знали. Страшно было от того, что пальцы на ногах и руках становились неимоверно холодными и, казалось, вот-вот остановится сердце. Горожане болели через одного — кашляли, чихали, и невозможно было дышать носом. Эта болезнь передавалась быстрее, чем бесплатные лепёшки нищим в дни благодати.

Каждую ночь седели верблюды, правда с первыми солнечными лучами, их седина проходила, что не могло не радовать взволнованных хозяев. А кто-то из торговцев рассказывал, что в глубине степей бог настолько разгневался, что всё усыпал белой мукой, мокрой и такой холодной, что можно лечь на неё и умереть… Да что говорить! Даже птицы улетели неизвестно куда! Это было похоже на светопреставление, о котором говорили древние.

И только старец Метушеллах, пробывший в рабстве у русов, где-то там, далеко за Боспором Фракийским, показал, как не умереть от холода, первым сделав глиняную печь. Но все равно это мало успокаивало. Господь явно за что-то гневался, и во что это могло вылиться дальше, не знал никто.

…В тишине медленно засыпающего города слышался отдалённый треск костров и перебранки караванщиков, пригнавших своих верблюдов, гружёных товарами, с берегов Тигра, Евфрата и Сирийского моря. Жадные беи не хотели платить высокую ночную пошлину за въезд и, по обыкновению, караваны заночевали у стен города.

Девушка в шёлковой куфии и длинной льняной рубахе до пят, озираясь, подошла к одному из добротных каменных домов и, прильнув в стене, маленькими шажками, медленно двигалась к резному узорчатому окну. Кожаные сандалии брата были непомерно велики и норовили соскочить, но молодая лакаонка не сдавалась. Что заставило девушку из богатой семьи переодеться мужчиной, выйти из дому в кромешную тьму, да ещё в такой холод, и, крадучись, словно злоумышленник, проникнуть мимо ночных римских постов в район, где ранее никогда не бывала?

Уже третьи сутки по Иконии ползли слухи, что в город тайно прибыл некий богослов, ученик Иешуа, Павел. Он, бывший раввин, гражданин Рима и дознаватель Иерусалимского Синедриона, пошёл против воли Императора и примкнул к страшной секте христиан — стал учить, напутствовать и исцелять именем Господа. За вольнодумцем охотилась едва ли не вся Римская Империя, но каждый раз он ускользал, будто умел проходить сквозь камень, убегать по воде, улетать по воздуху. Говорили также, что однажды ему удалось уйти от погони, превратившись в песок и слившись с пустыней. Конечно лгут… А может вовсе не лгут?

Отец строго-настрого запретил Фёкле думать и даже говорить об этом смутьяне. Но как не думать, когда людская молва разнесла, что благодаря Павлу, старый торговец орехами, которого даже самые древние жители города знали незрячим, вдруг взглянул на мир молодыми, чистыми как небо, глазами?

Присутствовать на мужских собраниях, было строго запрещено, но дочка состоятельного и очень уважаемого горожанина стремилась попасть на проповедь, и это ей удалось, хоть и тайно, хоть и за окном. И, о чудо! Она услышала голос Павла Тарсянина:

— Аввун дбищмайя ниткаддах щиммух

Тэтэ Мальчутух

Нэвэ совьянух эйчана дбищмайя аб пара…

Слова, которые все христиане мира назовут первой молитвой Господу, доносились из уст того, кто навсегда останется для верующих «языческим» апостолом, никогда не видевшим Иешуа в жизни, но заслужившего свой титул беззаветной верой и мудростью.

Слушая Павла, девушка дрожала всем телом. Нет, это был не холод. Впервые в жизни она почувствовал силу, силу духа всем своим существом, каждой клеточкой своего тела.

Она родилась восемнадцать лун назад и единственным, кто понимал «странноватую» Фёклу, была её мать, гречанка Аделфа, которая и дала дочери её имя.(Фёкла — слава Божья. Древнегреч.) Но что могла знать девочка, выросшая в семье отца-язычника, который не признавал Христа и гневался при любом упоминании жены о Боге. Мало того, он возненавидел Аделфу за её убеждения, и называл одну из самых красивых женщин Иконии страшилищем. А дочку называл по-своему — Фазият.

Аделфа, украдкой давала дочери то, что могла, но, на беду, ушла из жизни очень рано. Фёкле было всего восемь лет, когда рабыня Сая прибежала из покоев матери со слезами и рассказала, что нашла Аделфу, упавшей с высокой кованной лестницы мёртвой… С того дня девочка замкнулась, перестала играть с детьми и улыбаться соседям. Отец смотрел на неё, как на товар и только ждал, когда Фёкла вырастет, чтобы удачно выдать замуж.

Но сегодня настал тот день, когда Фекла почувствовала своё новое рождение. Азы, которые закладывала в неё покойная мать, никуда не делись и ростки веры проросли мгновенно…

— …Ха ля ляхма дсунканан юмана

Вущюкх лан хобэйн эйчана дап ах, нан щуклан хайявин

Ула тъалан лнисьюна, элля пасан мин бищя, — губы юной иконянки беззвучно шептали вслед за Павлом.

Да, он был её учителем, властителем её чаяний, надежд на справедливость, веры в будущее и…

— Фазият! — послышался сердитый и властный окрик сзади.

Перед девушкой стоял её жених в римской тунике до колен и не к месту надетой на голову куфии-«арафатке».

— Что ты здесь делаешь!? — возмущённо спросил девушку сын ещё одного городского богатея, — или ты забыла, кому должна принадлежать?

— Мустаф, я-а-а, — … начала было Фёкла, но он тут же перебил её.

— … Моей невесте не стоит так себя вести! Марш домой!

Он громко кричал и его, конечно, услышали на тайном собрании христиан, но мимо уже неслась армада римских воинов. И уже было не убежать, не скрыться. Легионеры, опытные в борьбе со смутьянами, перекрыли все двери и окна и ворвавшись на собрание устроили кровавую расправу. Не обращая внимания на крики боли и ужаса несчастных, они били плетьми, вязали руки, а самых непокорных убивали на месте. Не один короткий римский меч в эту ночь окрасился кровью.

Проповедника Павла с разбитым лицом и поломанными рёбрами вывели на улицу.

— Что, бандит? Нового бога тебе захотелось? Бога? — взвизгнул Мустаф и двинул бывшего дознавателя кулаком по разбитой диафрагме.

Павел вскрикнул от нестерпимой боли и лишился чувств. Двое римлян подхватили его под руки и поволокли куда-то в сторону городской префектуры.

Онемевшая от ужаса Фёкла впервые в своей жизни увидела, как жестоко власть расправляется с непокорными. Этой ночью девушка поняла, что такой как прежде, она уже не будет никогда.

* * *

Три дня и три ночи Фёклу, по доносу её жениха Мустафа, не выпускал из дому отец, три дня и три ночи ей и не пилось, и не елось. И только тихо шептали губы: «…И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» Наконец, девушка просто слегла.

— …Это не опасно. Это просто тоска, — констатировал врач с Востока Зинэтулла.

— Это по жениху, — рассмеялся отец и снял охрану.

В тот же вечер измождённая Фёкла услышала от рабыни, что ужасного смутьяна и богохульника Павла завтра казнят на рыночной площади…

Ночью, дождавшись, когда весь дом уснёт, «обессиленная» Фёкла быстро поднялась и, выйдя из дому, увидела за воротами двух римлян. Легионеры в блестящих касках, пёстрых туниках в полной боевой амуниции охраняли дом отца Фёклы, уважаемого горожанина Бахи Челеби — скорее на выход, чем на вход. Кусая губы, отважная девушка бесшумно подошла к самой калитке и услышала разговор легионеров:

— Вот, Ругус, служи доблестно и будет тебе награда, — говорил римлянин постарше, с небольшим брюшком.

— Ага, — недовольно откликался молодой с рыжими усами воин, — дождёшься тут…

— Марс вознаградит нас, я тебе точно говорю!² Я верю, что когда-нибудь заплатит с лихвой!

Фёкла, закусив губу, беззвучно вернулась в дом. У неё созрел план. Зная о недалёкости простого римского воина, уже через две минуты она карабкалась на старый, густой раскидистый вечнозелёный кедр, который был в аккурат над головой солдат.

— …Я говорю тебе, — продолжал доказывать опытный воин молодому, — не гневи богов! Будь прилежен, проявляй бдительность, и Марс вознаградит тебя.

…Вдруг, прямо с неба на каменную кладку мостовой богатого квартала упала монета.

— Что это? — Ругус сделал два шага и нагнулся, чтобы посмотреть, — Золото! Корнелиус! Золото!

Вторая монета упала тут же. Рядом.

Ругус ухватил и вторую монету. И посмотрел вверх. На старом кедре никого не было.

— Золото! Неужели, правда? Вознаградил! Марс вознаградил.

Третья монета уже ввела молодого воина в раж. А его товарищ, Корнелиус осмотрелся вокруг. Понятное дело, что ночью на улицах никого не было. Он быстро подбежал к молодому и оттолкнул его.

— Ну-ка, уйди! Это он меня вознаградил!

— Тебя-то за что? Мешок с дерьмом? — разозлился молодой воин и отпихнул товарища.

Завязалась потасовка. А находчивая Фёкла, которая умело пряталась в кроне за стволом старого кедра, подкинула ещё несколько золотых монет с изображением Императора Тиверия и, ловко соскользнув вниз, рискуя, пробралась сквозь калитку мимо дерущихся римлян и, шмыгнув за угол, стремглав понеслась к городской префектуре.

* * *

Павел лежал в темнице уже четвертые сутки. Голод, холод, тьма. Жуткие кровавые раны от рассечений на бровях, сломанные, не дающие пошевелиться ребра, синяки и отёчности вокруг глаз… Как мелко это всё по сравнению с величием мира и всеобъемлющими владениями Господа. Воля — неволя. Мудрец остаётся свободным и за решёткой.

…Только однажды ему принесли воды. Сжалившись, очередной охранник быстро заскочил в тёмное затхлое помещение, поставил грубый глиняный кувшин на пол и со словами: «Пей!» поспешно ретировался, чтобы не навести на себя подозрение в сочувствии к преступнику. А потом опять тишина. Павел, совершенно обессиленный полз к воде полночи. Ещё ни один путь в жизни не казался ему таким долгим и мучительным. Наконец, достигнув цели, он протянул руку, но не рассчитал силы и опрокинул вожделенный кувшин, разлив его содержимое. «На все воля Божья…» — пролепетал апостол, откинулся на спину и забылся.

— Сегодня утром прибыл скороход из Иерусалима и сообщил волю Царя Иудейского Ирода Антипы — предателя Шаула из Тарса казнить немедля! — радостно сообщил Павлу трибун Ангустиклавии, конный легион которого столько дней разыскивал проповедника.

— Слава Господу Нашему! — отозвался Павел.

— …Но ты не умрёшь сегодня! — снисходительно добавил римлянин, будто облагодетельствовал пленника, — У тебя ещё есть сутки, пока рабочие подготовят место казни.

— Что ж, будет время помолиться, — смиренно выдохнул бывший раввин.

— Я буду милостив, — самодовольно продолжал трибун, позволю тебе выбрать самому. Как ты хочешь умереть?

— Строже или мягче карать за святотатство проконсул должен решать, сообразуясь с личностью (преступника), с обстоятельствами дела и времени, (а также) с возрастом и полом (преступника), — процитировал трактат Ульпиана Павел. — А ты ведь не проконсул. Судя по одежде, ты всего лишь трибун.

— Ты прав, — расхохотался римлянин, — я просто испытывал тебя.

— Разве это испытание? — иронично спросил полуживой Павел, — нет лучшего дара, чем умереть за Веру, а вот жить убийцей — это испытание.

— Завтра тебе отрубят голову! — вскричал трибун.

— Я не боюсь, — спокойно продолжал пленник, — Бойся ты! Ибо сказано — не убий!

— Сумасшедший! Ты просто сумасшедший, — не выдержал офицер и выскочил из камеры, как ошпаренный.

Да, это было днём. А теперь настала ночь. Последняя ночь Павла на этой грешной земле. Сейчас он лежал и вспоминал. Ещё несколько лет назад он был таким же, как этот наглый и самодовольный трибун, когда допрашивал мать Иешуа — Мириам, подругу Иешуа — Мару… «Сумасшедшие! Безумные преступницы!» — говорил он им, и ничего от них не добился, а они… Они открыли ему дорогу в новую жизнь. Он полностью переродился и стал на путь истины.

«Как было бы хорошо показать этому молодому римскому трибуну путь к Господу. Спасти его. Эх, жаль, нет времени…» Подумать только! На краю жизни Павел желал спасения души того, кто с радостью хотел отрубить ему голову. Но в этом и была вся его жизнь. Скольких заблудших он уже спас! Скольких спасёт своей последней проповедью перед казнью!

Тяжёлый засов двери вдруг открылся. В темницу вошла совсем молодая девушка в мужской одежде.

— Кто ты? — глухо просипел проповедник. Горло пересохло, и он совсем не мог говорить.

— Я пришла, чтобы идти за тобой…

Фекла отдала охраннику последнее, что у неё было — серебряное зеркальце, лишь бы увидеть того, чья молитва полностью поменяла её внутренний мир.

Из большой холщовой сумки девушка достала бутылку с вином и, откупорив её, дала испить Павлу, поддерживая голову. Сделав несколько глотков, он, продышался и, наконец, обрёл дар речи:

— Сказано: Господу Богу одному поклоняйся и Ему одному служи.

— Я пришла не поклоняться и не служить тебе, но идти за тобой, дабы поклониться и служить ему…

Девушка неторопливо стала вынимать из котомки лепёшки, козий сыр и финики, раздобытые по пути. Среди ночи отважная дочка состоятельного горожанина буквально ворвалась в дом своего учителя — старого Саклаба, и попросила еды. Сердобольный старик не отказал ученице и поделился тем, что у него было, дав обет молчать.

— Незачем за мной идти. Завтра меня казнят, — сухо сказал Павел, безучастно глядя, как его новая единомышленница «колдует» над нехитрой трапезой, выкладывая все на кусок чистой ткани.

— Завтра — будет завтра, — рассудительно заметила Фекла, — а пока мы живы.

— Мы…? — удивился Павел.

— Да, равви, мы, — спокойно ответила новая ученица.³…

Ночь напролёт они говорили. Говорили обо всем. Нет, это была не проповедь Учителя. Скорее исповедь. Павел рассказывал о своём пути к Господу, как заблуждался и как прозревал, через какие испытания прошёл и что чувствовал, когда пустынный ветер высушил его тело, но не поколебал душу, когда, давным-давно, камни Иконии убили его друга и брата во Христе, прямо на его глазах во время проповеди. Но сам Павел, чудом выживший в тот злосчастный день, не отступился, и его вера стала только крепче.

И не было лишних слов, непонятных двояких мудрёных фраз. В сердце девушки рождалось то самое человеческое начало, когда развеиваются иллюзии и где правда уступает дорогу истине.

— Ты не верь лицемерам, дочка. Не верь тем, кто говорит, что хочет умереть. Чем больше человек живёт, тем больше ему жить хочется. Но судят не потому, сколько прожил, а по тому, что сделал. Я не боюсь умирать. Там ждёт меня Господь и я с чистым сердцем предстану перед ним.

Поднималась заря, как предвестник казни и Фёкле было неимоверно горько от того, что едва познакомившись с этим человечищем, ей придётся навсегда потерять его. Тому, чему он мог ещё научить её, нет цены. А ценность велика настолько, что постичь её не хватит и всей жизни…

Но что это!? Павел вдруг перестал вещать. Его глаза закатились, и на губах выступила густая пена. Беспощадная болезнь, которую Павел называл «жало во плоти», которую позднее назовут эпилепсией и которая преследовала его с детства, вновь нагрянула одним из своих ужасающим припадков. Но откуда молодой девушке было знать, что это падучая болезнь? Решив, что учитель умирает, с отчаянным воплем она стала стучаться в дверь темницы. Только через несколько минут ленивый надзиратель щёлкнул замком.

— Ну, что, натешились? — нагло спросил заспанный пошляк-римлянин, появившись в дверном проёме.

Его полное, лоснящееся лицо выражало недовольство.

— Помогите! Он умирает, — только и смогла сказать Фёкла, показав на бьющегося в конвульсиях проповедника.

— И что? — поковырявшись в зубах мизинцем спросил страж, — поприсутствовать? Его все равно сегодня казнят…

— Ему наужен врач! Скорее! — крикнула девушка человеку, у которого купила встречу с кумиром за серебряное зеркальце.

— А что у тебя ещё есть? — также ровно и нагло спросил римлянин.

— Ничего, — сникла Фёкла.

— А вот и не угадала! — засмеялся охранник, — у тебя есть ты!

Он сделал шаг вперёд и — вплотную приблизился к девушке, ещё раз давая понять, на что намекает.

— Но у меня есть жених! — по привычке вспомнила Фёкла.

— А мы ему не скажем, — азартно воскликнул римлянин и уже стал напирать на иконийскую девственницу.

Внезапно его взгляд окаменел и в ту же секунду из кадыка выглянул кончик железного копья. Сластолюбец замертво рухнул прямо под ноги вскрикнувшей девушке. За спиной у него стояло несколько мужчин, явно не римского происхождения.

Ночью сочувствующие горожане, узнавшие о предстоящей казни Павла, спланировали дерзкое освобождение апостола, сняв несколько римских постов в округе и, наконец, добрались до темницы в префектуре.

— Кто ты? — спросил убивший римлянина сухой, как жердь.

икониец с бородой.

— Я — Фёкла…, обыденно ответила девушка, будто все должны её знать, и с тревогой посмотрела на Павла, — Он умирает?

— Нет, но может. Мы этого не хотим. — коротко ответил собеседник.

Он подошёл к проповеднику, осмотрел его.

— Знаю… падучая. Выньте ему язык, чтобы не задохнулся, — скомандовал он своим товарищам.

Те не преминули быстро выполнить указание и, подхватив Павла на руки, стремительно вынесли из темницы. Девушка, ещё не до конца понимая, кто эти люди, побежала вслед за ними.

— Что тебе надо, Фёкла? — опять спросил «сухой», остановив процессию.

— Я его ученица и не брошу его, — твёрдо ответила девушка.

— Хорошо! — тряхнул головой мужчина после короткой паузы, — Пойдём быстрее, только не отставай.

Семеро мужчин, четверо из которых несли Павла на импровизированных носилках из плаща убитого римлянина, быстро передвигались в сторону городской ограды.

— Быстрее, скоро проснётся легион, — вполголоса командовал сухой бородач.

Словно по команде говорившего, где-то вдали раздался крик — это начальник караула обнаружил первый вырезанный римский пост.

Мужчины припустили бегом, за ними едва успевала Фёкла. Вскоре вдали раздался топот множества ног. Но процессия с Павлом была уже у самой городской ограды, где предусмотрительно висела верёвочная лестница. Четверо крепких мужчин без особого труда подняли исходящего пеной проповедника на самый верх ограды, когда из-за угла ближайшего дома показался стройный ряд римских легионеров.

— Римляне! — с тревогой вскрикнула Фёкла.

— Не успеют! У нас верблюды за оградой — ждут. — нервничая, скороговоркой ответил бородач.

Павел был уже по ту сторону ограждения и пятеро мужчин, транспортировавшие его посменно уже, успели перебраться вместе с ним. А римляне были уже совсем близко.

— Араф! Полезешь последним, — скомандовал с ограждения сухой бородач своему товарищу, а сам протянул руку Фёкле, — Давай!

Девушка полезла вслед командору, когда вдруг услышала глухой удар и крик за спиной. Тот, кого звал Араф, замертво упал у самой лестницы с гастой в спине⁴. И тут же два римских воина ухватили девушку за ноги, и её рука выскользнула и крепкой ладони «сухого».

— Фекла, держись! — вскрикнул бородач и выхватил из ножен короткий меч.

— Руби! Руби лестницу! — кричала девушка, из последних сил цепляясь за верёвочный подъёмник обеими руками, и двое дюжих воинов не могли с ней ничего сделать.

Бородач замер в нерешительности. Действительно, единственным способом задержать римлян — было обрубить верёвочную лестницу ценой собственной свободы. И Фекла это понимала.

— Руби-и-и! И беги-и-и-и! Спасайтесь! — повторила девушка.

Выстрел из пращи, выпущенной кем-то из воинов легиона, цели не достиг, но это вывело бородача из состояния ступора. Он с остервенением принялся рубить плотные верёвки лестницы и через несколько секунд, пожертвовав собой, Фекла спасла беглецов, упав вниз вместе с повисшими на ней легионерами.

«Сухой», стиснув зубы, соскочил на другую сторону ограды. Здесь его единомышленники уже успели крепко привязать Павла к одному из верблюдов.

— Вперёд и не отставать! — скомандовал «сухой», и резво заскочив на своего верблюда, пришпорил его подошвами своих сандалий.

Вереница жующих копытных начала медленно набирать скорость.

За стеной Иконии послышалось: «Погоня, Юг!» Это один из крикунов отряда легионеров, чтобы не терять времени извещал соседей о том, что предстоит римской коннице. И соседи сделали то же самое.

«Погоня, Юг! Погоня, Юг! Погоня, Юг! Погоня, Юг!…» — Разнеслось по городу и вскоре затихло вдали.

Никакой лошади, даже самой резвой, не угнаться за «кораблём пустыни» — верблюдом. На вид медленный и неповоротливый дромедар, набравший скорость, да ещё с его выносливостью и врождённой адаптацией к тяжелейшим пескам, недостижим… Поэтому когда римская конница, через пять минут, выехала за центральные ворота Иконии, хвалившийся своими казнями трибун, возглавлявший легион, увидел вдали маленькое облако песчаной пыли. Догонять ускакавших на верблюдах Павла и его единомышленников было бесполезно…

* * *

Павел очнулся ровно в полдень и, не открывая глаз, пытался определить, сколько сейчас времени и долго ли осталось ждать казни?

В его, ещё затуманенном, мозгу стояла отчётливая картинка каменного мешка, постоянного полумрака или кромешной тьмы, хоть выколи глаз… Глаза… что с ними? Их надо открыть. Усилием воли он поднял веки и не определил, где же он. На его лице лежал кусок материи.

«Светло. Свет пробивается сквозь холст на лице. Должно быть, меня уже принесли к месту казни и ждут палача…» — думалось проповеднику «…Но почему так тихо? И ветер… в ушах ветер… А может быть, меня уже казнили и положили отрубленную голову в матерчатый мешок, поэтому… я и вижу это полотно?» «Не болтай ерунды!» — строго ответил Павел самому себе, — «Голова не живёт вне тела. А душа? Может быть, моя душа уже покинула бренное тело и…»

Не гадая дальше, Павел просто снял куфию, которая полностью укутывала его лицо. Должно быть, кто-то специально его накрыл, чтобы песок не задувало в ноздри и рот. Он, на удивление легко, поднял голову. Вокруг была пустыня. В небесной лазури не было ни облака и яркое солнце, хоть и плыло по-зимнему низко, все же жалило немилосердно…

По соседству с Павлом лежал молодой, но крепкий, навьюченный верблюд и, надменно хлопая ресницами, жевал свою жвачку. Чуть поодаль у своих верблюдов сидели несколько мужчин, одетых во что попало. То это обыкновенная одежда простолюдинов Иконии, то римские туники с платками на голове, то арабские куфии с какими-то странными штанами и короткими рубахами. Такие рубахи проповедник видел только на заморских купцах, приплывавших в своих странных лодках по морю. Все они сидели по-турецки и, едва шевеля губами, беззвучно молились — кто как мог. На арамейском, на иврите, на греческом. Какая разница? Их целью было попросить помощи у бога. Какого? Разве это было важно, когда на кону стояла человеческая жизнь?

Как только один из мужчин увидел, что Павел пытается сесть, он тут же сорвался с места и подбежал к нему. Это был тот самый «сухой» бородач.

— Слава Всевышнему! Мы уже думали, ты не вернёшься…

Павел ничего не ответил, только посмотрел на бурдюк, притороченный к спине «своего» верблюда. Бородач, поймав взгляд проповедника, мигом снял мягкий сосуд с водой и поднёс ему. Павел пил жадными глотками, словно боялся, что вот-вот отнимут, а бородач отчитывался о том, что было, хотя никто его об этом не просил.

— Я Ариан, сын Фатха и мои друзья, решили попросить прощения у богов… у Бога…, но не знали как. А тут пришёл ты… в Иконию. Тебя поймали, и мы решили тебя спасти, и мы решили уйти вместе с тобой из Иконии потому, что мы решили… — бородач для чего-то смущённо рассказывал это все и вставлял своё «решили», где надо, и где не надо.

Павел слушал своего робкого собеседника, глядя на его товарищей и даже не представлял, что несколько часов назад совершили эти люди, чтобы вырвать его из лап римлян.

— …А потом мы убили стражу и ещё римские посты, которые… Ну, в общем… Это — мы…тебя сюда привезли…, — с глубоким выдохом окончил свою речь Ариан.

— Где та иконийка, что была рядом со мной? — наконец-то спросил Павел.

— Фёкла? Она… её поймали римляне, когда мы бежали, — уже более спокойно сказал бородач. — Наверное, сегодня её казнят вместо тебя. Но, если бы не она… мы бы не сбежали… не успели…бы…

Гримаса боли исказила лицо Павла. Но болело не «жало во плоти» — болела душа.

— Ты, это…ложись. А помолимся…потом, — сбивчиво предложил Ариан.

Но Павел не слушал его. Он молча встал, будто никогда и не болел, и двинулся к ближайшей горе.

— Ты, хочешь уйти? — спросил непонятливый бородач, — так подожди. У нас тут…

Ариан что-то жестом показал одному из своих товарищей и тот принёс небольшую холщовую суму.

— Вот. Это твоё… Мы нашли это в префектуре, к комнате охраны.

Лицо Павла, будто окрасилось ореолом. Он бережно достал из сумы черную плинфу, долго смотрел на неё, поглаживая своей ссохшейся обветренной рукой и, не говоря ни слова, двинулся на вершину холма. Воздав руки с Подголовным камнем к небу, он произнёс на арамейском:

— Верую, Господи…!

* * *

…Строптивая Фёкла. Непокорная дочь. Неверная невеста. Безбожница и смутьянка.

Досточтимые горожане, которые ещё недавно улыбались прекрасной дочке уважаемого Бахи Челеби, приветствовали в глубоком поклоне и желали всех земных благ, бесновались на площади.

— Сжечь её! Сжечь! Безбожница! Чудовище!

… О, эти убеждения! Пир лицемерия. Они подчас сильнее дружбы, любви, и даже голоса крови. Они, как проклятье, как страшная болезнь, превращают толпу в стадо, матерей — в фурий, а отцов — в извергов. Они рушат семьи и предают забвению предков, разбивают сердца и губят души.

— Сжечь её! Сжечь! Ей не место среди нас! — кричала безумная толпа на площади.

— Сжечь её! Сжечь! — кричали отец и бывший жених.

Только Фёкла, избитая, окровавленная, оплёванная некогда верными друзьями, стояла у столба, к которому была привязана.

Услужливые рабочие, ещё недавно строившие беседку для дочки богатого горожанина, аккуратно выкладывали хворост и дрова, внизу, у самого подножия эшафота… И не было ни слез, ни криков о пощаде. Только посиневшие от холода губы девушки шептали: «Веруй, и спасёшься…»

В упоении своей жестокости и жажде кровавого зрелища, чудовищной расправы, никто и не заметил, как в считанные минуты небо заволокли черные тучи и на рыночную площадь Иконии упала тень. Никто и не заметил, что в десяти стадиях⁵ отсюда, по кругу, день продолжал оставаться светлым и солнечным.

Уже римские легионеры окружили место казни плотным кольцом. Уже с уложенного костра начал подниматься едкий густой дым, и первые языки пламени коснулись деревянного настила под ногами Фёклы. Тело девушки, привязанной к столбу, выгнулось дугой. «Веруй, и спасёшься!»

Гром, оглушающий и страшный, покрыл дикие вопли зрителей. Молния ослепила первые ряды пришедших на казнь. Поток воды, нет, не дождь, не ливень, целое море воды рухнуло с небес на проклятое место, в мгновение ока, затушив разгорающийся под эшафотом костёр.

Так жаждущие крови зрители, с воплями ужаса кинулись врассыпную, но потоки воды сбивали их с ног и несли в разные стороны от площади. Только римские легионеры, сдвинув щиты, нерушимой крепостью стояли в оцеплении места казни. Но возмездие не обошло и их…

Доселе невиданный град величиной с человеческую голову посыпался из белой тучи, пришедшей на смену черной. От страшных ударов, будто из гигантской пращи, солдаты стали падать на землю один за другим. И те, кто падал, уже не вставали. Паника охватила стройные ряды римлян. Они, как и зрители, несколько минут назад, кинулись врассыпную. И первым отсюда бежал их отважный трибун Ангустиклавии. Уже никому не было дела до безбожницы Фёклы, и никто не увидел, как место у столба опустело… Только в ушах старого безногого нищего, единственного оставшегося на площади, и не тронутого возмездием с небес, стояли слова мученицы: «Веруй и спасёшься…».

— Живее, старичок Лури, а то в следующий раз есть не придётся…

Одинокий дромедар, не менее старый, чем его хозяин вразвалочку топал по песку. Икония уже еле-еле виднелась где-то позади, сливаясь с горизонтом. На спине у «дедушки пустыни» сидело двое — миловидная девушка в мужской одежде и пожилой, очень сутулый мужчина с коротким хлыстиком с морщинистой руке.

Старый Саклаб, наставник и просветитель Фёклы, остался предан своей ученице. Он не стоял на площади, в вожделении ожидая казни, а, скрепя сердце, наблюдал за чудовищной вакханалией зла, сжимая в кулаке свой языческий амулет, обращаясь к неведомым высшим силам.

— О, Ярило… шанс… дайте ей шанс. Она никому не делала зла. Она не должна умереть. Не должна.

И когда страшный ураган смыл толпу и разогнал римлян, Саклаб, улучив минуту, пробрался к Фёкле, разрезал верёвки и увёл девушку прочь. И вот уже третий час они медленно колыхались в седле на старом верблюде Лури, единственном сокровище учителя Фёклы.

— Я отвезу тебя в Алеппо, — сказал старый Саклаб и это были его первые слова после спасения Фёклы, — там живёт мой друг Май. …А может уже и не живёт… Но все равно отвезу. Там спокойнее.

— Отвези меня в Антиохию, — твёрдо сказала девушка, — Павел придёт туда.

— Тебе мало того, что стало с тобой из-за него? — рассердился старик.

— Я должна идти за ним! — упорно доказывала Фёкла.

— Откуда знаешь, что он там?

Фёкла пожала плечами.

— Просто знаю и всё…

— Ну, что ж, Антиохия, значит Антиохия, — тяжело вздохнул старый учитель и развернул своего «ровесника»-верблюда совсем в другую сторону…

Глава 3. Маалюля

— …Красивая легенда, — вздохнула Светлана, — и вера, и сила, и бессилие, и любовь…даже любовь.

— Почему легенда? — удивился Андрей, немного обидевшийся, что его рассказ оценили только как сказку.

Рогов и Соломина шли в монастырь святой равноапостольной Фёклы через живописное ущелье, окружённое высоченными, казалось, упирающимися в небо, горами, испещрёнными гротами и скитами отшельников, которые когда-то здесь обитали. Тысячи лет человек приходил сюда для покаяния, молитвы и просто отдохнуть душой, путешествуя на родине христианства — Сирии…

— В летописях — не так, — отвечала Соломина Андрею.

— Ты, наверное, забываешь, что летописи тоже пишут люди, — с улыбкой сказал Рогов.

— В смысле? — удивилась девушка.

— Где уверенность, что какой-нибудь дядя, наделённый властью не диктовал летописцу эту историю, как выгодно ему? Сколько наша новейшая история претерпевала правок только за последние…ну, скажем, двадцать лет? А? По чьей вине? По вине политиканов, орущих о справедливости и правде. А правда у них — своя.

— Но ты же не думаешь, что святые старцы, писавшие летописи, лгут? — возмутилась спутница.

— Я не думаю, я знаю…

— И это мне говорит инок Ермолай из Монастыря Иоанна Русского? — остановившись, почти прокричала Светлана, отчего несколько сизых голубей, сидевших в горных нишах, взлетели со своих мест и сквозь недовольное воркование перебрались на другие пустоты между камнями.

— Сейчас, я, прежде всего, журналист и следопыт. К тому же, я здесь уже был, — совершенно спокойно ответил Андрей. — Поэтому настоятели и твой, и мой, обратились ко мне, а не к кому-то другому.

Светлана долгим испытующим взглядом смотрела в глаза Рогову. Безусловно, мужчина он сильный и смелый. Но кто же он на самом деле? Верить ему или остерегаться? Смешанные чувства — он все-таки был для неё загадкой. То он говорит, как мирянин, то, как монах. И вот опять…

— Смирись, сестра, — милосердно-елейно протянул Андрей, — Пойдём, милая, и да поможет нам Бог…

* * *

…Они прибыли в Маалюлю сегодня утром. Рогов — под видом бизнесмена, Светлана — в качестве его переводчицы с арабского и на арабский язык. В последние годы, путешествуя по любой воюющей стране лучше не говорить, что ты журналист и это, возможно, сохранит тебе жизнь.

Андрей помнил Маалюлю десятилетней давности — маленькую, тихую, спокойную, изумительную в своей доисторической красоте. Да, тогда в начале «нулевых», казалось, здесь остановилось время. Крохотные, будто игрушечные домики, скудная растительность, но такая потрясающая энергетика мира, не загаженная рекламными трюками предприимчивых воротил, навязчивым сервисом наглых торговцев. Никакой агрессии и злобы, никакого чутья безысходности и полного краха. Именно здесь большая часть населения разговаривает на том самом арамейском, на языке Христа, поэтому и называют свой город нежно Маалюля, а не как принято — Маалула.

Но теперь, война пришла и сюда…

Свежие развалины христианского монастыря Сергия и Бахуса встретили Андрея и Светлану безлюдными кельями с расстрелянными фресками. В Сирии часто можно увидеть иконы, где надписи греческие, а текст Евангелия на арабском. Такого сочетания роскошного орнамента и каллиграфии, наложенных на греческую иконопись, не найдёшь больше нигде. Андрей хранил это всё в памяти ещё с первого посещения Маалюли, когда снимал здесь эксклюзив. Но сегодня… резиденция епископов Евтихия и Маркиана, которые по крупицам создавали символ христианской веры, была практически полностью уничтожена. Величайшая реликвия мира, построенная в четвёртом веке нашей эры, была утеряна безвозвратно.

«Изуверы…» — желваки Андрея ходили ходуном, — «варвары… твари… Слов не нахожу…» А вслух сказал:

— Так! В церкви матом не крыть!

Это было сказано настолько серьёзно и твёрдо, что Соломина смутилась.

— Да, я вообще не матерюсь! Как можно… — начала оправдываться девушка.

— А я не тебе. Я себе…

Андрей давно заметил, что Светлана в силу того, что воспитывалась достаточно аскетично, многие вещи воспринимала буквально. Для молодой, но взрослой женщины это было очень неестественно и достаточно забавно. Поэтому его ироничная натура постоянно требовала проверки этого смешного качества. Девушка же училась жизни по-новому — мирской жизни, с её интеллектуальными лабиринтами и ироничной закваской собеседника.

Низкий дверной проём заставил высокого Рогова согнуться в три погибели. В такое место не получается зайти мимоходом, как в церковь с высокими дверьми-воротами.

— Здесь была икона Святых Сергия и Бахуса, — сказал, остановившись, Рогов, глядя на пустую потрескавшуюся стену при входе. — На конях… Сергий в розовой рубахе на рыжем коне и зелёном плаще, Бахус — в красной рубахе и таком же красном плаще, на вороном жеребце…

— Откуда ты знаешь? — удивилась Светлана.

— Весь мир знает… И религиозный, и научный.

— Весь мир знает, а я не знаю…, — фыркнула Соломина.

Рогов сыграл удивление.

— Скажите, уважаемая, и давно с Марса?

— Заноза. — буркнула девушка,

Но Андрей уже шёл дальше и вполголоса комментировал, чего не находил по памяти:

— Вот здесь, раньше был иконостас и центральный алтарь. Иконостас был написан иконописцем Михаилом из Крита специально для этой церкви в начале XIX века…

Андрей настолько увлёкся, что стал активно жестикулировать.

— Вся Святые на иконостасе были написаны в шёлковых одеждах с золотыми нитями. Так тогда носили в Дамаске…

— Где-то я такое видела. — стала припоминать Соломина.

Андрей опять удостоил спутницу своего ироничного взгляда, и она насторожилась.

— Сейчас опять какую-нибудь шпильку подпустишь?

— …Картину «Юдифь» Гюстава Климта знаешь? — неожиданно серьёзно спросил журналист.

— …Точно! Отец Лука в монастыре показывал репродукцию, когда учили иконопись.

— Ну, вот! — облегчённо выдохнул Андрей, — хоть что-то знаешь…

— Это ты типа дразнишься? — опять завелась Света.

— Нет, типа фигею с тебя, — в тон девушке ответил журналист и опять ушёл в глубины своей памяти.

Перед ним всплывал весь его документальный фильм, который тогда сразу же купили англичане для одного из своих спутниковых каналов. Андрей даже частично вспоминал свои старые стенд-апы⁶

Алтарь полукруглой формы с бортиком высотой со спичечный коробок. Такая форма — наследство языческих алтарей. В полукруглых языческих алтарях посредине или сбоку всегда было отверстие, чтобы кровь жертв стекала вниз. У алтаря церкви Сергия и Бахуса тоже была треугольная выемка, куда в дохристианскую эпоху стекала кровь жертвам богу Аполлону.

Алтарь слева был посвящён Богоматери. Его основание похоже на колонну. Сень над алтарём была очень красивая. По её углам изображались четыре Евангелиста со своими символами. На синем своде, заполненном золотыми небесными телами, с одной стороны, был изображён Христос, напротив него Богоматерь.

Икона Распятие и Тайная Вечеря шестнадцатого века. Необычное расположение Христа в Тайной Вечере. Он, следуя восточным традициям, как хозяин, находится у двери или очага, и прислуживает своим гостям-апостолам, форма стола за которым они сидят, похожа на форму центрального алтаря церкви. Надписи на этой иконе были на арабском языке.

На другой иконе Иоанн Креститель, с ногой положенной на ногу и указывающий левой рукой на арабскую вязь, не мог не вызвать улыбки, уж больно его изображение напоминало картинки из «Тысячи и одной ночи». Слева от центра иконостаса висели две иконы XVII века — дар польского генерала Владислава Андерса, командующего польской армией, сформированной в СССР в 1941-42 годах. Генерал два месяца лечился в Маалюле в 1943 году, был исцелён, и прислал из социалистической Польши эти иконы…

Но нет больше алтаря, посвящённого святым мученикам и Богоматери. От дивного некогда иконостаса остались лишь обломки…

— Откуда ты всё это знаешь? — удивлялась Соломина.

— Энциклопию читал, — опять ушёл в иронию Андрей, намеренно коверкая слово.

— Да ну тебя… — обиделась девушка.

Лёгкий шорох где-то за стеной полуразвалившегося Храма насторожил Рогова. Он замер и схватил Светлану за руку, приложив указательный палец к своим губам, давая понять, что нужно помолчать. Он явно слышал звук чьих-то шагов, и уже не было сомнения, что в развалинах монастыря за ними кто-то следил. Соломина лёгким кивком головы дала понять, что слышит все то же, что и её спутник.

— Не шевелись. Я мигом…, — шепнул журналист Светлане на ухо и, отпустив её руку, бесшумно скользнул вдоль стены. Через дыру в проломанной снарядом стене он увидел быстро передвигающуюся фигуру в черном.

Пронеся навыки разведчика через всю свою жизнь, даже при своих внушительных габаритах, Рогов стремительно, но, опять же, бесшумно, последовал на выход из Храма. Черная фигура была быстра, но Андрей в свои сорок, с достаточным «хвостиком», превосходил шпиона в скорости. И всё же, он понял, что до выхода из монастыря догнать загадочную фигуру не успеет. Оставался последний шанс — огорошить беглеца. Журналист остановился и, «включив» гортань громко крикнул: «Стой!» Эффект от звука, который, наверное, слышали за пару кварталов отсюда, был сумасшедший.

В ту же секунду, человек в черном остановился. Затем обернулся. Это была женщина. Она резко взмахнула рукой. Интуиция разведчика спецназа сработала молниеносно. Андрей сразу же глубоко просел на правую ногу и ушёл в сторону. Тонкий длинный кинжал, который в него метнула эта «дама», ударился о кирпичную стену и разломился пополам.

— Ах, ты ж…, б… бабушкина радость! — проворчал тот, кто ещё вчера был иноком.

Не теряя времени, он взвился, словно его выпустили из ракетной установки, на мгновение замер, а затем «полетел» будто ракета, у которой сработал маршевый двигатель. Десять метров до врага — это не расстояние, когда обладаешь большой взрывной скоростью. Хорошему «спецу» ничего не стоит обогнать спринтера-рекордсмена и на первых двадцати метрах.

Андрей никогда не бил женщин, но в воюющей стране — или ты, или тебя. Он уже был рядом с метнувшей нож, но незнакомка обмякла и, обернувшись, упала на колени.

— Не убивайте меня, мистер! Прошу вас. Я ни в чем не виновата! — залепетала она на очень плохом английском языке.

— Отлично, — ответил Андрей, — а что мне тебя, поцеловать?

— Не убивайте меня, мистер! Прошу вас. Я ни в чем не виновата, — повторила женщина, из чего стало ясно, что английским она не владеет, просто выучила несколько фраз, как мантру, на всякий случай.

— Кто ты и зачем преследуешь нас? — спросила Светлана на арабском, уже подойдя к месту событий.

— А-а-а, … «Вы не террористы?» —с надеждой спросила сирийка.

— Ты понимаешь, что чуть не убила его? — вдруг разозлилась Соломина и замахнулась…

— …Света, — взял девушку за руку Андрей, — лучше переводи.

— Что вы здесь делаете? «Почему хотели убить меня?» —как можно спокойнее произнёс Андрей.

— Я тут, чтобы поесть… найти поесть… Дети… голодают. Трое…

Женщина в длинной до пят черной мужской рубашке и такой же черной куфии, видимо от переизбытка эмоций, стоя на коленях, плашмя упала на каменную дорожку храма и разрыдалась.

Андрей и Светлана, по жесту журналиста, подняли сирийку под руки и отвели вглубь монастыря…

— …Мы спокойно жили здесь, в Маалюле, в своих домах, со своими детьми и стриками, никого не трогали, — сквозь слезы, очень тихо рассказывала ещё пять минут назад метнувшая нож в Рогова «экстремистка».

Это была ещё молодая женщина с живыми, черными как маслины глазами.

Беда случилась два месяца назад, когда восьмого сентября, на рассвете, в городок вошли боевики «Джабхат-ан-Нусры», но несчастная сирийка, которая жила неподалёку монастыря Святых Сергия и Бахуса, переживала все, как будто было вчера. Она опять вот-вот была готова сорваться на истерику…

— Ну, не плачь, не плачь, милая, — переводила слова Рогова на арабский Светлана, обняв её за плечо, и тут же добавила от себя, — сейчас ничего не бойся. Мы рядом, мы-сильные.

Женщина действительно, как будто успокоилась, посмотрев сначала на Соломину, а затем на Рогова. Они, скорее всего, были первыми, кто за эти два месяца пытался её утешить.

— Как тебя зовут? — спросил Андрей.

— Ита Вахба, — шмыгая носом, ответила случайная собеседница.

В тени одного из близлежащих домов Андрей разливал из своего походного термоса горячий мате.

— Попробуй. Очень помогает… от слёз, — предложил журналист женщине, отхлебнув из своего стаканчика, — ты такого точно не никогда не пила…

Весь багаж он, конечно, оставил в гостинице, и только неизменная лёгкая заплечная сумка, которая видела, пожалуй, все континенты, содержала самое необходимое. В том числе и термос с горячим мате.

Взбодрившись после этого достаточно крепко заваренного зелёного напитка, Ита действительно взяла себя в руки и продолжила свой рассказ.

— Мы ничего не можем понять, что же произошло? Они врывались в наши дома, поджигали их, магазины, лавки. Всё наше имущество они разграбили, всё взяли. Даже стариков убивали и женщин, детей выгоняли на улицу. Они резали всех, кто попадался им на пути!…

— И мусульман…? — удивилась Соломина.

— И мусульман, и христиан.

— Мусульмане мусульман? — не веря переспросила Светлана.

— Боевики — не мусульмане. Они — звери! Без роду и племени — был ответ.

— Скажи, Ита, — перешёл к главной теме Рогов, — ты случайно не знаешь? В этом монастыре служил протоирей Иеремей…

— …Знаю. Хороший такой человек, большой, умный… Наверное, как ты. — отвесила корявый комплимент Андрею Ита.

— Спасибо, Ита… А-а-а. Где Иеремей сейчас? — нетерпеливо спросил Рогов.

Он был здесь, когда Монастырь разрушили, помогал уезжать христианам. А потом, куда делся — не знаю… Может, и нет его уже…

Да, так случилось, что все христиане, проживавшие в Маалюле, покинули своё жилье — ушли неизвестно куда. А как прекрасно играли оркестры в праздник Пасхи и все православные шли в монастыри «под присмотром» статуи Христа, возвышающейся над городом. «Совсем как в Рио-де-Жанейро» — думал Рогов тогда, в 2001, — «Бережёт своих детей…»

Теперь тот же Христос, с тоской взирал на опустевшую Маалюлю, будто спрашивал: «Что же вы наделали, дети мои?»

Андрей и Светлана оставили сирийку в покое, не забыв ей помочь, чем смогли — купили пару банок мясных консервов и крупы и отпустили с миром, после чего направились в Монастырь Святой Равноапостольной Фёклы, что на другом конце города.

— Уж они-то точно должны знать, где настоятель, — с надеждой в голосе сказала Светлана.

— Все монахи разрушенного монастыря Святых Сергия и Бахуса перебрались либо в Баб Тума — христианский квартал в Дамаске, либо вообще ушли в Ливан, от греха подальше, — предположил Андрей, завернув в какой-то закоулок.

— Ты так хорошо Сирию знаешь, как будто здесь рос, — похвалила Светлана.

— Да-да, ты разве не знала? Я вырос в христианском квартале Черёмушке, — ответил журналист нарочито серьёзно.

— Черёмушки, Черемушки…, — бормотала Соломина, пытаясь вызвать из памяти незнакомое название. Потом не выдержала и взяла в руки навигатор, пытаясь вбить название.

Андрей стал за спиной у девушки, нависая над ней.

— …Это тут недалеко, пешком — через Турцию, Болгарию, Румынию, Молдавию, Украину, Ростовскую область, Трассу М-4 и прямиком в Москву. Всего шесть — шесть с половиной тысяч километров.

— Да иди ты…, — фыркнула девушка, спрятала навигатор и двинулась вперёд.

— Сестре не должно говорить такие слова, — поповским тоном выдал Рогов вслед.

— Ты не монах! Ты Вельзевул! Змей искуситель! — покраснев, выкрикивала Светлана.

— Не греши в сердце своём, ибо сказано…, — начал Андрей, словно на исповеди.

Соломина остановилась и пристально посмотрела в глаза Андрею. Да. Этот мужчина нравился ей, и она ничего не могла с этим поделать.

— Ты знаешь, кто ты? Ты — липовый инок!

— Да нет, сестра. Не липовый. Самый, что ни на есть дубовый…

Девушка не выдержала и расхохоталась, окатив звонким смехом близлежащие дома… Может быть так молодая монахиня превращается в любящую женщину, но она почти забыла, для чего сюда прибыла.

* * *

— …Гора Каламун раздвинулась, образовав очень узкий проход, по которому Фёкла выбралась к селению Маалюля. Святая так и осталась жить здесь неподалёку, в маленькой пещерке, вокруг которой со временем образовался монастырь её имени — так сказано в писаниях! — утвердительно доказывала Светлана Андрею, — а ты мне тут про каких-то верблюдов рассказываешь!

— Послушай, Свет…, — засмеялся Рогов, в очередной раз подначивая девушку, — ну сама-то веришь в то, что сказала? Гора раздвинулась…Как такое может быть?

— Значит, тебе врать про Фёклу можно, а мне нельзя? — снова вспылила Светлана и обернулась к Рогову.

— Ч-ч-ч, — вдруг сказал Рогов и покраснел, глядя куда-то за спину Соломиной.

— Молодые люди! У нас здесь не шумят.

За спиной у Светы стояла пожилая женщина, вся в чёрном, её голова была плотно обвязана таким же черным апостольником — платком с вырезом для лица, ниспадающим на плечи и покрывающим равномерно грудь и спину. Она грозно смотрела на шумную парочку. Рогов и Соломина не заметили, как в своих спорах подошли к самому монастырю Святой Равноапостольной Фёклы.

— Простите нас, матушка Пелагея, — обратился к ней Рогов, но мы по делу Божьему и люди совсем не лишние, не праздные. Просто молодые.

Андрей смотрел то на игуменью, то на статую Божьей Матери, возвышающейся над монастырём прямо на скале, которая была прошита автоматной очередью.

— Лишних людей не бывает. Бывают длинные языки, — проворчала настоятельница монастыря, — пойдёмте, раз у вас ко мне дело…

…В светлице пахло елеем, и было тепло. Андрей и Светлана расположились на двух деревянных стульях напротив Пелагеи.

— Итак, инок Ермолай, вы утверждаете, что прибыли из далёкого монастыря в России?

— Да, — поправил настоятельницу Андрей-Ермолай.

— … и вам нужен протоирей Иеремей?

— Именно так, — смиренно ответил Андрей, в глазах которого можно было прочитать боль и раскаянье всех грешников с начала новой эры.

Просить надо так, чтобы человеку, которого просят, стало неудобно перед просящим.

Однако, Пелагею было не так просто сбить с толку.

— Где-то я вас видела, — заметила она, пристально глядя на Рогова.

— Ну, мало ли похожих людей?

— …Да, похожих, — будто осенило игуменью. — Вы похожи на одного журналиста…

Пелагея не ошиблась. У неё была, на диво, очень хорошая память. Андрей был в монастыре в начале «нулевых», писал «синхроны» для своего очередного документального фильма и задавал многим монахиням каверзные вопросы.

«Каверзные вопросы для монахинь — это все равно, что непристойные предложения. Особенно для молодых. Они сразу пугаются и отказываются общаться…» — думал Рогов, — «А память у матушки, действительно, хорошая. За столько лет, сколько здесь народу было?»

— Вы журналист? — ещё раз спросила Пелагея.

— Был когда-то, но…неисповедимы пути Господни, — смиренно ответил Андрей-Ермолай.

— А какое у вас дело к настоятелю Иеремею?

Матушка Пелагея смотрела прямо глаза в глаза Рогову. Черные, ни с чем несравнимые очи сирийки, казалось выше любой борьбы взглядами. Андрею впервые в жизни казалось, что он ещё не успел подумать, как не проговориться, а она заранее знает его ответ и просто развлекается с ним.

«Терпеть, инок! Чего расползся, как квашня?», — сам на себя злился Андрей где-то внутри, — «Чего дрожишь, как салабон, бача?» Казалось, нерв Андрея был настолько оголён, что с него слетела вся шелуха жизненного опыта. Он, словно пришёл на первое занятие в школу разведки — маленький, смешной, но с зашкаливающими амбициями. Ох и глаза были у этой настоятельницы.

— У нас к нему письмо от настоятеля Емельяна. — наконец нарушил молчание Андрей.

И это было чистой правдой. Емельян не мог отправить инока Ермолая к своему брату во Христе без послания.

«Ну, давай же, раздупляйся, тётушка!» — говорил внутри инока Ермолая Андрей Рогов — «Я тебя прошу, не прогони беса.»

В тяжёлые минуты психологической борьбы, Андрей по обыкновению успокаивал себя ироничными, не всегда приятными для обывательского уха, словами. А сейчас, когда в нем самом боролись двое — инок Ермолай и мирянин Андрей Рогов, постоянно выигрывал то один, то другой.

«…Накажет тебя Господь, грешник. Ох накажет за мысли твои окаянные.» — вздыхал инок Ермолай.

«Да отвали, дедушка. Сам же не рад будешь, если спалят…», — отвечал самому себе бывший «афганец» Андрей Рогов.

— …Ну, что ж, думаю, вам можно верить! — торжественно объявила Пелагея, хорошо подумав.

Соломина и Андрей облегчённо выдохнули.

— …Но где находится протоирей Иеремей сейчас, я не знаю, — добавила Пелагея.

«Ну, вот, приплыли!» — подумал Андрей, — «Что ж ты мне мозги тут пудришь, матушка…?»

И тут же прикусил язык, сам себя наказывая за такое кощунство. Все-таки время, проведённое в мужском монастыре, не прошло для него даром.

— Сейчас нам принесут трапезу, а затем я проведу вас по территории нашего монастыря, — тоном, не терпящим возражений, объявила матушка.

…В Маалюле остались лишь мусульмане и 40 монахинь, присматривавших за воспитанницами своего приюта.

Девочки-сироты учились в Монастыре Святой Фёклы грамоте, осваивали в местной мастерской искусство церковной вышивки, бисероплетения. Во время нападения боевиков Аль-Каиды маленькие дети так же, как две тысячи лет назад, прятались в пещере, где молилась и укрывалась, прося избавления от напасти, святая Фёкла.

Рогов шёл вслед за Пелагеей, параллельно слушая её и размышляя:

«Что это, профессия или призвание? Нет! Это состояние души! Высшая степень человеколюбия, рискуя выгореть, теряя душевные силы, изо дня в день нести свой тяжкий крест до глубокой старости. Сколько ещё таких людей? И не обязательно в Храме. Они живут, умудряясь не приносить с работы чужую боль, и при этом остаются людьми. Учителя в школах для недоразвитых детей, врачи психиатрических клиник, медсестры хосписов, христианские монахини в мусульманских странах…»

Миссионерский подвиг был отмечен золотым наперстным крестом от Патриарха. Но она не возгордилась, а продолжала своё честное служение Богу и людям.

— Вот, что и требовалось доказать! — влезла в размышления Рогова Светлана, которая всё это время была рядом.

— Что? — переспросил Андрей, выходя из мыслей о вечном.

Соломина и Рогов уже поняли, что матушка Пелагея на русском не знает ни слова, поэтому девушка говорила, ничего не боясь.

— Мужской монастырь ушёл, а женский — нет. Мужики в кусты, а бабы — остались! И так всегда! — Вам бы только под юбку и в кусты…,

— …Сестра-а-а, — с укором перебил Андрей, играя «святошу» — ты же в Божьем храме. Как можно о постыдном-то?

Но поймав на себе острый взгляд настоятельницы, спутники тотчас же утихомирились.

Вскоре, удивительная чарующая энергетика древнего монастыря наполнила душу такими благостными ощущениями, что не думалось уже ни об иронии, ни о войне, ни об автоматной очереди на статуе Божьей Матери.

— Великое место! Намоленное веками место, — восторгалась Светлана.

— Да…, — задумчиво подтвердил Андрей, здесь я впервые услышал, как звучала молитва «Отче наш» из уст Иисуса.

— То есть как?

— …Ну, в смысле, не самого Иисуса, а на арамейском языке, — поправился Рогов. И тут же начал цитировать:

Аввун дбищмайя ниткаддах щиммух

Тэтэ Мальчутух

Нэвэ совьянух эйчана дбищмайя аб пара

Ха ля ляхма дсунканан юмана

Вущюкх лан хобэйн эйчана дап ахнан щуклан хайявин

Ула тъалан лнисьюна, элля пасан мин бищя.

Мудтуль дилух хай

Мальчута

Ухейла

Утищбухта

Ль альам алльмин.

Амин.

…Слушала Светлана, может быть не менее строптивая, чем сама Святая Фёкла. Внимательно слушала и Пелагея, полностью растворившись в древней магической формуле этих слов. Слушали монахини, спешащие по своим делам и невольно остановившиеся, поглощённые ораторским искусством русского инока. Минута восторга, которую ничем не скроешь — единения всех верующих, просящих Всевышнего и обращающих взоры к небесам.

— Амин! — не сговариваясь, хором повторили за Роговым все, кто был рядом.

Я думаю, что Господь не оставит нас, нашу Сирию, — после долго паузы, наконец произнесла игуменья.

В этом голосе было столько скорби, столько волнения за будущее родного города, страны, что чувственная Светлана едва не расплакалась.

— В Маалюле жили апостолы, — продолжала Пелагея. Начиная движение, и Андрей со Светланой устремились за ней. — Именно поэтому Маалюлю не должны тронуть. Всё, что есть в Маалюле, всё свято. Все, кто приезжает по этой дороге, они всегда видят Маюлюлю. Если же едут по другой дороге, тоже видят Маалюлю…

— …Матушка, вам плохо? — перебила настоятельницу Светлана, заметив, как та побледнела.

— Нет, дитя моё. Добрая молитва всегда во благо, — Пелагея опять вернулась к повествованию, чтобы окончить мысль, — этот город символ разных религий и разных конфессий. Здесь проживает много мусульман. Нет никакой дискриминации. Мы никогда не делаем различий между мусульманами и христианами. Все здесь в добром здравии — все монахини, все, кто находится в нашем монастыре. Единственное, о чём мы мечтаем, чтобы прекратились взрывы за стенами нашего монастыря.

— Да, безусловно, так оно всё и будет, — поддержал настоятельницу Андрей.

— Вы знаете арамейский? — вдруг спросила Рогова Пелагея.

— Нет, просто у меня хорошая память, — скромно ответил журналист.

— Зачем вы лукавите, инок Ермолай? — улыбнулась настоятельница, — чтобы так читать молитву на арамейском, проживать каждое слово, пропускать через душу каждое ударение, его нужно знать. Не уметь изъясняться, а именно знать…

Андрей впервые не смог совладать со своим искусством — прятать эмоции. Да, он выучил арамейский, чтобы общаться с древней реликвией, которую носил с собой — с Подголовным Камнем Иешуа. Но в его планы не входило это раскрывать. И сейчас он был на краю провала…

— Я, наверное, просто хороший артист, — увильнул журналист.

— Ну, что ж, как вам будет угодно. — смиренно ответила игуменья, — Благословляю вас на все ваши благие дела! Мне пора к детям.

И, осенив Андрея и Светлану красным знамением, настоятельница засеменила в свои апартаменты, давая понять, что разговор окончен.

«Непростая игуменья», — думал Андрей, — «почему она так докапывалась, зачем мы приехали? И сейчас… вцепилась в мой арамейский, как клещ. Она что-то знает…Она определенно что-то знает…»

— Зря обидел старушку, — грустно сказала Андрею Светлана, глядя вслед уходящей Пелагеи.

— Стару-у-у-ушку? Ни фи…! Ничего себе — старушка! Эта старушка ещё нам с тобой сто в гору даст. — возмутился Андрей вполголоса.

Действительно, матушке Пелагея было не более шестидесяти и на старушку она, ну никак не тянула.

Да, на душе у Андрея скребли кошки. Расстались они как-то не очень… Рогов не мог подобрать слов к этому расставанию с игуменьей, однако, он приехал в Сирию с чётко поставленной задачей — найти Длань Иоанна Крестителя. Об этой миссии, как и наличии у него другой реликвии — заветной плинфы, должно было знать как можно меньше народу, и тут уже было не до пиетета.

Светлана, словно читала его мысли. Подходя к священному источнику в глубине монастыря, девушка неожиданно спросила журналиста:

— А что это за черный камень, о котором ты рассказывал в легенде?

Да, надо сказать, Рогов дал маху. Рассказывая легенду о Святой Фёкле, он увлёкся повествованием и проболтался…

«Вот черт дёрнул тебя о нем вспомнить, Андрюша… Вот такой, вот, ты разведчик…» — подумал журналист, а вслух сказал.

— Чего?…Какой камень?

— Ну, подголовный. Что это за камень?

— Да…, — запнулся Рогов, — эту легенду я слышал от одного монаха… Он уже умер…Да, и мало ли люди болтают… Смотри, смотри!!! Источник!

Андрей оживился, переводя разговор на другую тему. Он ускорил шаг и подошёл к небольшой арке у самой горы, откуда уже долгое время брали воду монахини и приходили испить и омыть ланиты гости.

— Ему две тысячи лет. Это тот самый родник, который разрушил гору и спас Фёклу, — рассказывал Андрей, зачерпывая воду в большую латунную чашу на длинной цепочке, и протягивая её Соломиной, — попробуй!

— Ты же не верил, что гора разошлась. — сквозь щёлочки прищуренных глаз осведомилась Светлана.

— Но вода-то действительно волшебная, — совершенно серьёзно ответил журналист, глядя, как Светлана делает глоток из чаши.

— …? — Соломина непонимающе посмотрела на Рогова.

— Вот видишь дерево? Это абрикос, который поливают этой водой. Ему… восемьсот лет.

— Ско-о-о-лько?

Да, Андрей не лгал. Абрикос, действительно, был старше многих дубов на нашей планете. Могучий ствол, весь в узлах, конечно, мешал расти кроне. Но дерево было отмечено в монастырских летописях ещё до 1200-го года.

На планете есть места, которые для современной цивилизации являются опорными точками — мечеть Омейядов в Дамаске, где хранится голова Иоанна Предтечи, которого почитают и мусульмане, и христиане. Маалюля, где в женском монастыре хранятся мощи Святой Равноапостольной Фёклы и, конечно, монастырь в Цетине в Черногории, где до недавнего времени хранилась Длань Иоанна Крестителя. Именно её и предстояло вернуть христианской церкви. И Андрей ни на минуту не забывал об этом…

* * *

Маленький отель «Маалюля», в котором остановились Андрей и Светлана, особо ничем не привлекал. Да, и, честно говоря, было не до развлечений.

— Вы уж простите, но единственное развлечение на данный момент — моя негнущаяся нога! — весело констатировал хозяин гостиницы Аднан Насрулла, смешно спускаясь к клиентам по ступенькам со второго этажа.

С утра, у стойки их семейного бизнеса была его младшая сестра и поэтому Рогов и Соломина не успели познакомиться со столь колоритным местным жителем. Шестидесятилетний мужчина нисколько не унывал, и размахивал негнущейся ногой очень смело, будто так и должен выглядеть несгибаемый дух.

Аднан был очень приятным, позитивным человеком, поэтому его предложение отужинать на небольшой веранде строения, не смотря на усталость, было встречено нашими путешественниками с энтузиазмом. Через какие-нибудь полчаса, принявшие душ и переодевшиеся, Рогов и Соломина вышли на веранду, где уже был накрыт стол.

Аднан бегло говорил по-английски. Это и неудивительно, ведь он прожил сорок два года в Вашингтоне, где владел рестораном «Маалюля». А в начале марта возвратился на родину, чтобы провести здесь остаток жизни.

— И вот, вернулся, на свою голову! — заключил Аднан, проводя вытянутой рукой по виду городка с веранды. — Была у меня мечта заняться туристическим бизнесом в нашей Сирии. Я построил маленькую гостиницу и ветряную электростанцию для жителей Маалюли. И вот, видите! Всё пошло прахом… Электростанцию разнесли в клочья…

— А отель? — поинтересовался Андрей.

— А что отель? Вы — седьмые клиенты за два месяца. За это надо выпить! — засмеявшись белозубой улыбкой, ответил Аднан, открывая бутылку джина и разливая гостям.

На столе была отнюдь не арабская пища: паста, горячие свиные отбивные, салат с тунцом и еще, и еще… Глазам было впору разбежаться.

— До войны здесь было много и паломников, и туристов, — как бы объясняя совсем не мусульманское разнообразие на столе, пояснил Насрулла, — это остатки моих запасов.

Вот уже специфический, сорокаградусный «пожиратель бифштексов» был разлит по фужерам и добавлены дольки лайма…

— А как же Аллах? — провокационно спросил Андрей хозяина гостиницы.

Аднан картинно посмотрел на небо и задумался, затем, так же картинно изрёк:

— Сегодня пасмурно. Он — не видит…

Мужчины выпили, а Светлана, посмотрев на это, поёжилась.

— Пиво, вино? — вдруг опомнившись, спросил Аднан.

— Спасибо, мистер, — ответила девушка, я лицо духовное. Не балуюсь…

…Шёл третий час «небольшого» ужина. Аднан уже порядком захмелел и, наконец, излил душу:

— Тогда, два месяца назад, я услышал первый взрыв. Он снёс арку на воротах города… А потом, спустя какое-то время увидел людей в повязках, на которых было написано «ан-Нусра». Они стреляли в возвышающиеся над храмами и монастырями кресты… Знаешь, Энди, я хоть и не сильно верую… Мой бог — деньги…Но, всё же уважаю людей любых религий… Все хотят жить.

— Это наша страна и наша земля! — вдруг вмешалась в разговор Антуанетта — младшая сестра Аднана, которая поднесла компании очередную порцию горячего.

Это была невысокая, полная женщина, с виду ровесница Рогова, в больших тёмных очках. Её блестящие чёрные волосы были непокрыты и пострижены по европейской моде.

— Мы здесь живём уже семь тысяч лет, задолго до прихода Христа, — продолжила она. — И мы здесь останемся. Им не удастся нас уничтожить!

— Молчала бы уж! — вдруг вскрикнул пьяный Аднан. — Благодаря тебе и таким как ты, моджахеды и пришли сюда! Кто выскакивал на балкон и орал: «Аллах акбар!», а? С детьми выходили! Славили их! А я тебе говорил, что никакого отношения они к Аллаху не имеют! Обычные бандиты!

Насрулла до того разошёлся, что бросил свой фужер об пол и тот разлетелся вдребезги. Антуанетта вздрогнула и опустила глаза, продолжая рассказывать Рогову и Светлане:

— Они убили мою лучшую подругу за то, что она спрятала у себя двух христиан. Отрезали головы и им, и ей…

— А что им сделал врач Уктам Фикрети? — продолжал Аднан. Глядя на то, как Антуанетта, едва сдерживая слезы, собирает грязную посуду со стола. — Скольких он детей вылечил? И не смотрел христиане они или мусульмане. А ему приставили пистолет к голове. Давай, говорят, отрекись от своей веры. Прими ислам!

— В Коране нет такой суры, чтобы с пистолетом в веру обращать, — заметил Андрей.

— Вот-вот! И я говорю, бандиты они, — подтвердил Насрулла, — Они разъезжали по всему городу, кричали: «Христиане, не высовывайтесь из окон! Если хоть один выстрел будет сделан из окна, мы уничтожим всех, а не только того, кто открыл огонь! Если тут есть мусульмане, они должны держаться вместе, чтобы их отделить от христиан…»

— …Так что, они его убили, этого доктора? — взволнованно спросила Светлана.

— Он сошёл с ума, — объявил Аднан, — а эти идиоты, потом врача искали, когда понадобился… И не нашли… Нет бога кроме Аллаха — кричат они! Да нет в них ни бога, ни аллаха. Никого!

Крепко выпивший Аднан, уже совсем не был похож на человека, далёкого от веры.

— У меня отец был христианин, мать — мусульманка и сестра моя — мусульманка, и я хри…, — он замолчал на полуслове, проглотив горечь, и после паузы, поправился. — …Мой бог — деньги, но я все равно не пойму. Чего они добиваются? Чего хотят?

* * *

Как трудно помогать людям, когда нет времени, не знаешь, с чего начать, когда на это катастрофически не хватает средств, когда твоего душевного порыва не понимают безразличные люди… Как ни удивительно, но это все отговорки.

Тот, кто хочет помочь, всегда найдёт на это время. Его желание само найдёт путь к благотворительности. И это не обязательно вложение денег. Помоги словом, накорми, обогрей, поделись, может быть, последним и будь от этого счастлив. Не ищи понимания у чёрствых людей и, помогая, не звони об этом на всю округу. Тогда это действительно будет не пиар, а благотворительность.

Именно так и жила матушка Пелагея уже много лет, обращая молитвы к Господу, отдавая все силы служению и воспитанию сирот.

Слава Храма Маар Такла, как его называли местные жители, или Монастыря Святой Равноапостольной Фёклы, разнеслась далеко за пределы Сирии. Он заслужил это не рекламой, не криками на каждом шагу, а благими делами.

Каждодневные занятия с детьми в приходской школе, молебен, обязательное прочтение Священных Писаний и собственное написание книг, а также общение с прихожанами, представителями других церквей и монастырей и решение всех хозяйственных вопросов собственного прихода не были в тягость матушке Пелагее. В радость! При этом, она спала не более четырёх часов в сутки. И каждая их двенадцати монахинь её монастыря, зная это, берегли покой и сон своей настоятельницы и понапрасну не тревожили.

Но сегодня ночью кто-то легонько тронул за плечо спящую благодетельницу.

— Матушка… Матушка Пелагея, спаси Вас Господи… проснитесь.

Будить игуменью решилась сама её молодая помощница — монахиня Емилия. На открытом молодом лице отражалась явная тревога и даже испуг.

— Что? Что случилось, сестра Емилия? «Что с девочками?» —сразу же спросила Пелагея, думая о сиротах.

— С девочками — всё хорошо. Спят… К воротам монастыря приполз какой-то страшный человек…Он хочет видеть вас, матушка…

Тщедушный, израненный, весь окровавленный мужчина, лет тридцати, пластом лежал на лавке в монастырской светлице. Он был в полузабытьи. Его обступили несколько послушниц. Губы из беззвучно шептали молитву… Сюда быстро вошли Пелагия и Емилия. Настоятельница подошла к умирающему, и взяла его за черную от запёкшейся крови руку:

— Кто ты? Как твоё имя?

Он вдруг очнулся и повернул голову так, что игуменья увидела его лицо. Худое, измождённое с безумными глазами. Черные гнилые зубы делали его облик ещё более устрашающими…

— Шафьюиза!? — поражённо воскликнула Пелагея.

— Ма… Матушка П-пелагея, — пролепетал раненый, — я… я…

И закашлялся.

— Шафьюиза, мальчик мой! Воды, дайте ему воды! — Пелагея, казалось, сама была в шоке от увиденного.

— Что случилось!?

Сделав несколько трудных глотков, окровавленный гость, тяжело дыша, продолжил:

— Не сбивайте меня. Матушка. Я должен… должен успеть сказать…

— Говори, говори…, — скороговоркой попросила Пелагея и кинула взгляд на монахинь, — Откройте окна, ему нечем дышать…

— Они идут сюда… Моджахеды, идут сюда… Едут целой колонной, — теряя силы стал рассказывать мужчина.

Несколько монахинь пытались снять с него пропитанную кровью одежду.

— Рубаху рвите, не жалейте! Воду, скорее воду и аптечку. Ему надо обработать раны, — вполголоса командовала Емилия.

— Матушка, простите меня, я был с ними… Воевал… Долго терпел и притворялся…Но вчера услышал… Они хотят прийти именно сюда в Храм Маар Такла…

Две монахини быстро сделали длинный разрез на длинной рубахе Шафьюизы и разорвал её. То, что они увидели заставило Пелагею содрогнуться, а одна из послушниц просто упала в обморок. Сломанные ребра парня торчали наружу, будто их кто-то выгнул, живот был изрезан крупными осколками какого-то снаряда. Оставалось только догадываться, как только он дотянул до монастыря живым и дополз сам.

— Шафьюиза, мальчик мой! Как ж так? — из глаз Пелагеи катились слёзы.

Мужественный парень только улыбнулся:

— В меня стреляли трижды, но мне удалось бежать. Но мина… Все решила мина… Главное, что я успел… успел сказать… предупредить вас… А помните, как мы молились, вместе…?

Ха ля ляхма дсунканан юмана

Вущюкх лан хобэйн эйчана дап ахнан щуклан хайявин

Ула тъалан лнисьюна, элля пасан мин бищя.

Губы плачущей Пелагеи произносили слова молитвы вместе с умирающим мужчиной.

— Я умираю, матушка. Умираю с чистым сердцем, — грустно улыбнулся Шафьюиза, но вдруг его лицо опять стало сосредоточенным и он, как будто что-то вспомнил… — Еще одно! Самое важное! Они хотят забрать Длань …Длань Иоанна Крестителя…

И это были последние слова разорванного в клочья беглеца.

Глава 4. «Спецназ» возвращается

Она знала, что навлечёт на себя гнев Господа. Но жестокая свободная любовь христианки к мусульманину-алавиту была выше её сил. Пронзительная, безумная страсть поразила скромную, аскетичную девушку молниеносно и в самое сердце…Любовь, которая сильнее веры, немыслима и нет ей прощения.

«Но лучше увидеть и умереть, чем проживать, не живя, а существуя…» — так думала та, которая всего три года назад приняла постриг и ещё совсем недавно была готова не выходить за пределы монастыря никогда.

Монахиня Феодосия. Круглая сирота, получившая воспитание в Обители Святой Феклы (монастыре Маар Такла) была одной из самых прилежных учениц приюта и любимицей матушки Пелагеи. Чтобы не навлечь гнев настоятельницы, молодая монахиня тщательно скрывала, для чего ходит в дальние пещеры горы Каламун,

но однажды наступил момент, когда скрывать что-либо было уже глупо. За семь месяцев естественным путём, на монастырских харчах, так поправиться невозможно.

— Какое пятно на Храм! Теперь людская молва разнесёт похождения Феодосии на всю округу, — сокрушалась настоятельница.

Пелагея заперла молодую женщину в Монастыре, запретив ей вообще куда-либо выходить до своего вердикта. Сначала Игуменья справлялась с гневом, затем была апатия, а после накатила жалость… В конце концов, Феодосия воспитывалась при монастыре и, если так случилось, то этот крест нести лично ей — матушке Пелагее.

Время неумолимо шло вперёд, и ещё через два месяца, своды одной из тайных пещер огласил громкий детский плач. Ехать в госпиталь или больницу для родов Феодосия не хотела. Да и кто бы ей дал? Узнают врачи, узнает вся Маалюля — позора не оберёшься.

Одна из монахинь Маар Такла, бывшая врач-акушер, прекрасно умела принимать роды. Но судьба решила всё по-своему. Роды были тяжёлыми и долгими. В какой-то момент повитуха поневоле объявила Пелагее, которая стояла рядом и ассистировала, что можно потерять и мать, и ребёнка…

Пелагея, плюнув на все свои страхи, послала кого-то за скорой помощью, продолжая помогать акушерке. И всё же недюжинный опыт женщины позволил спасти хотя бы малыша…

— Мальчик, — воскликнула монахиня, сквозь первый крик новорождённого.

— Мальчик…! — исступлённо повторила на ней настоятельница.

Ребёнок родился здоровеньким и крепким. Но вот мать…Жить грешнице — Феодосии оставалось считанные минуты.

Уже закончились слова исповеди и смолкли звуки молитвы Сопряжения покаяния и причастия, а где-то вдали угадывался звук сирены уже бесполезной скорой помощи, когда умирающая Феодосия взяла Пелагею за руку.

— Позаботься о нем, матушка. Обещай мне…

Губы настоятельницы дрожали. Что она смогла — это только утвердительно кивнуть головой.

* * *

— Вы в своём уме…? — изумлённо спрашивала приехавших врачей скорой помощи послушница у ворот, — Какие роды могут быть в монастыре?

И это было чистейшей правдой. Монахиня Феодосия рожала не на территории монастыря, а в одной из пещер горного хребта.

— Но нам позвонили! Сказали, что мы можем не успеть…, — уже оправдывался, почувствовавший себя неловко врач.

— … И вы не успели! Уже ночь и весь город спит! — продолжала возмущаться женщина-охранник.

К чести, сказать, она действительно ничего не знала. Её просто никто не успел предупредить о трагедии в пещере.

— Так значит, мы здесь не нужны?

— Не нужны, — послышался голос настоятельницы Пелагеи. Она только-только подошла сюда.

Лицо игуменьи не выражало никаких эмоций. Она сумела сдержать себя от слез после смерти любимой воспитанницы и стояла в проёме калитки — доверчивая и строгая, как обычно. И её слова тоже были чистой правдой. Умершей при родах монахине скорая помощь уже ничем бы не помогла.

— Возможно кто-то побаловался. — окончательно сконфузился молодой врач скорой помощи. — До свидания.

— Спасибо за заботу и благослови вас Господи, — только и ответила Пелагея…

* * *

Однако он был …мальчиком. Что такое мальчик в женском монастыре? Это, наверное, ещё страшнее, чем монашка-роженица. Как быть?

Давно известно, лучший способ спрятать что-либо — положить на самое видное место. Похоронив бедную Феодосию на монастырском кладбище, Матушка Пелагея решилась на удивительную авантюру, даже не предполагая, во что это может вылиться, выдав ребёнка мужского пола за девочку-сироту своего приюта.

Шафьюиза рос бойким, прилежным и смышлёным, но до двенадцати лет его одевали, как девочку и звали Альмой.

Матушка Пелагея заботилась о нем, как о собственном ребёнке, что называется, сдувала с него каждую пылинку. Они часто общались на удобные и неудобные темы. Игуменья всеми силами старалась оградить Альму от внешнего мира, говоря, что так надо, что не пришло ещё время стать взрослой (О боги, что она несла!). Плетение макраме, высаживание цветов, занятие кроем и шитьём, неистовое богослужение и долгие беседы вечерами ничего не дали.

Природу не обманешь, в тринадцать лет подросток сбежал. Окончательно и бесповоротно…

И вот, спустя десять лет, израненный, окровавленный, умирающий приёмный сын монастыря и… боевик «Джабхат ан-Нусры» Шафьюиза, убежав от своих сотоварищей, незаметно проскользнув сквозь посты сирийской армии, охранявшей Маалюлю, приполз, чтобы предупредить матушку Пелагею об опасности.

…Ночь заканчивалась. Матушка Пелагея отдавала последние распоряжения по похоронам несчастного парня на монастырском кладбище рядом с матерью. Конечно, вопреки христианскому обычаю, в ближайшие часы перед утренней службой, но следовало спасать других детей приюта, пока сюда не нагрянули бандиты «Ан-Нусры».

— Соберите детей, я буду в пещере святой Фёклы, мой долг — молитва, — приказала настоятельница своей помощнице Емилии.

— В пещере святой Фёклы? — удивилась монахиня Емилия, — Но зачем? Свободоармейцы из «Джабхат тахрир ал-Каламун» обещали наш монастырь не трогать!

— Их вера не приемлет правды, которая отличается от их собственной, — ответила Пелагея, — тем более, они сами не могут разобраться, кто и на кого должен нападать.

В эти секунды, по двору монастыря мимо Пелагеи и Емилии пронесли тело ночного гонца Шафьюизы. Скупая слеза скатилась по щеке игуменьи.

— Прощай, сынок. Упокой твою душу Господи…, — выдохнула настоятельница и вдруг добавила, — Иногда кажется, что нас с рождения кто-то сверху забивает в землю, как сваи. Сначала по пояс, потом по плечо, потом с головой. Чтобы построить на наших костях лучший мир. Но почему-то этот мир с каждым годом все хуже и хуже…

— Матушка Пелагея, вы ли это? — поразилась такому откровению Емилия.

— …А, что? — переспросила игуменья.

Она, конечно, не слышала вопроса помощницы, а та и не стала повторять.

— Я проведу отпевание, матушка? — нашлась молодая монахиня.

— Да-да, конечно, — окончательно взяла себя в руки Пелагея и стала подниматься по лестнице в сторону пещеры Святой Феклы… как вдруг остановилась и позвала:

— Сестра Емилия.

— Да, матушка.

— Пойдём со мной…

Чтобы добраться до пещеры, в которой молилась святая Фёкла, надо подняться по целой системе очень крутых лестниц справа от скульптуры Иисуса Христа. В углу довольно просторного грота находится часовня и гробница с мощами самой святой. Внутри маленькое помещение сплошь увешено множеством икон, крестов, медальонов и разных украшений. С потолка пещеры падают в каменную чашу капли, отсюда пила ещё Фекла, вода эта считается святой и целебной.

Пожилая монахиня достала из тайника свёрток, выглядящий так, как если бы в неприметную тряпицу замотали средних размеров высокий термос. Она бережно, двумя руками передала его своей молодой помощнице Емилии и тихо произнесла:

— Ты знаешь, что делать.

— Чтобы ни случилось, я сохраню её! — так же не громко, но твёрдо пообещала сестра Емилия…

* * *

Городские дороги Сирии грязные и неухоженные. Ржавые развязки, на обочинах ровным слоем мусор, на улицах неровный, весь в заплатках асфальт. На одной из таких дорог ранним утром 29 ноября батальон джихадмобилей, состоящий из японских внедорожников марки Toyota остановился в пяти километрах от Маалюли. Пикапы группировок «Джабхат ан-Нусра» были вооружены советским автоматическим оружием: пулемёты ДШК и КПВ — одиночные или спаренные.

Когда пыль осела, из LandCruiserPrado со стороны пассажира вышел лысый, как колено, казах средних лет с аккуратной бородкой и глазами, как будто накрашенными для сценической роли злодея. В кителе и форменных брюках пустынной расцветки 3-color desert. Такие обычно были у натовцев в Афганистане и Ираке. Воротник-стойка с застёжкой-липучкой защищал шею от натираний ремнём мощного армейского бинокля со встроенным дальномером.

То, что казах увидел в бинокль, ему напомнило Нью-Йорк. Кто бывал там, обращал внимание, что красиво только в самом центре Большого Яблока — в районе Центрального Парка, Бродвея и Уолл Стрит. Километр в сторону: начинается какая-то Албания: разруха, дикое количество мусора, разбитый латаный-перелатаный асфальт, на каждом углу бомжи. Узкие неухоженные тротуары, везде какие-то сомнительные киоски… Вот и Маалюля создавала такое же впечатление: заброшенная дорожная инфраструктура ясно давала понять, что апокалипсис уже был и все уже находятся в фильме-катастрофе после самой катастрофы. Мусор везде: на обочинах, на тротуарах, в переулках. Особенных красок добавляли кучки бездомных, сидящих на камнях и провожающих чужеземцев недобрым взглядом. Жуткие букеты из проводов на столбах, граффити, покосившиеся ржавые заборы, облупленные неухоженные малюсенькие известковые избушки.

Из остановившегося рядом пикапа Hilux вышел молодой сириец, одетый точно так же, но с чёрной чалмой на голове. Он тоже приложил к глазам окуляры бинокля и произнёс:

— Маалюля, ещё более прекрасная, чем я себе представлял!

— Чего в ней прекрасного, аль-Джуляни? — возразил казах, — город, как город.

Эту фразу подхватил начальник «службы безопасности» группировки Ахмад аль-Гизаи из подъехавшего пикапа LandCruiser с зенитной установкой ЗУ-23.

— Город христианских монахов и монахинь! Они заплатят за это!

— Ахмад! Канадец ясно сказал — Маалюлю не трогать! — возразил тридцатидвухлетний главарь группировки Абу Мухаммед аль-Джуляни. — Её считают священной.

— Это кто считает? — недобро рассмеялся аль-Гизаи, подкуривая сигару, — неверные собаки?

На этот вопрос у Абу Мухаммеда ответа не нашлось. Он стиснул зубы и посмотрел в сторону Маалюли.

— Всех христиан нужно пустить под нож! — напирал аль-Гизаи.

— Под нож…Хм…

Главарь достал свой боевой тесак с двойным кровотоком и посмотрел в его зеркальное лезвие на своё отражение:

— Нож — это хорошо, но канадец указал на то…

— …Мы мусульмане! — перебивая командира, выкрикнул молодой аль-Гизаи, нервно выхватив сигару изо рта, — и никто не вправе указывать нам! Я мусульманин! Это моя земля…

В мгновение ока звук легированной стали разрезал воздух, и английская сигара в руке чеченца была разрублена пополам.

Аль-Джуляни, со спокойствием удава, спрятал кинжал в ножны и посмотрел на, хлопающего глазами, «начальника безопасности».

— Ты забыл, что это и моя земля. И что нам делать, здесь решаю я… Пока не приехал канадец.

— Да я.…, — замялся испуганный Ахмад, — я просто люблю свою родину.

— Вот и хорошо, брат, люби, — спокойно продолжил главарь, — Что с предателем?

— Шафьюизу я подстрелил лично, — в служебном рвении ответил аль-Гизаи.

— Ты видел его труп? — поднял брови Абу Мухаммад.

— Браться слышали, как машина, которую он угнал, подорвалась на мине. А потом видели саму машину. Она разорвана вся в клочья.

— И что это означает?

— Это значит, что его кости достанутся шакалам, засмеялся Ахмад.

— Ты видел труп? — продолжал настойчиво спрашивать главарь.

— Нет, но… даже если он выжил, его застрелили сторонники Асада.

— А если не застрелили?

— Я думаю, ему хватило и мины. Он же не шайтан…

— Ладно, — тряхнул головой Абу Мухаммед… сейчас дождёмся Абу Хамзу, и соберём военный совет…

* * *

Чуть более чем через час командиры отдельного формирования «Джабхат ан-Нусры» собрались в огромном бедуинском шатре. Лысый казах аль-Казаки открыл большой армейский ящик и посветил вглубь него мощным фонарём. Луч света прошёлся по бокам 155-миллиметровых бинарных снарядов М 687, снаряжённых зарином…

— Братья, мы собрались здесь, чтобы принять правильное решение! — начал Аль-Джуляни, — идти на Маалюлю, или все-таки не идти.

— Идти, — выкрикнул нетерпеливый аль-Гизаи.

— Идти, — взвешенно молвил аль-Казаки, сидящий у открытого ящика со снарядами.

— Надо идти, — подтвердил один из полевых командиров «Ан-Нусры» — чеченец Абу Хамза.

— Вы хотите идти! Вы предлагаете напасть на святыню!? Для этого должны быть веские основания! «Так убедите меня в этом!» —твёрдо сказал главарь.

— Они заслуживают смерти! — закричал аль-Гизаи.

— Только и всего? — иронично спросил Абу Мухаммед. — Это не основание.

— Абу Хамза перехватил караван, выходящий из Маалюли. — степенно доложил аль-Казаки главарю группировки, — и кое-что там нашёл…

— А ну, а ну, как интересно! — откликнулся Аль-Джуляни.

Чеченец Абу Хамза аккуратно достал из ящика артиллерийский снаряд:

— Смотри, брат. Это — ХМ 736, калибра 203,2 мм. Он снаряжается отравляющим веществом VX-2. Кроме того, здесь осколочно-химические мины для 106,7 — мм миномётов.

Аль-Джуляни угрюмо смотрел на эту презентацию запрещённого во всем мире оружия.

— Ты хочешь рассказать мне, что такое химическое оружие, брат?

— Мы хотим сказать, брат, что они хранят оружие наших врагов! — вклинился Аль-Казаки, — у тебя ещё есть сомнения, почему нам нужно взять Маалюлю?

— Но у нас есть другая задача — помочь Братьям-мусульманам в городе эн-Небк Каламунского района. «Их окружила армия Асада», —сказал главарь, испытующе глядя на подчинённых.

Он, конечно, был готов отдать приказ напасть на Маалюлю, но почему-то упорно хотел доказательств от своих командиров, словно этим снимал с себя ответственность или наоборот, убеждал себя в правильности давно принятого решения.

— Это оружие должно было применяться против нас! — аль-Казаки взял у чеченца Абу Хамзы 155-мм снаряд и поднял его на уровень глаз своего командира, — И это не последнее оружие в Маалюле! Я чувствую!

Сириец Абу Мухаммед аль-Джуляни был сыном инженера, а его мать преподавала географию. Он учился в Университете Дамаска, когда начавшаяся Иракская война заставила его бросить учёбу и начать воевать за веру. Нападать на Маалюлю для всякого сирийца было всё равно, что для любого русского напасть на Валаам или Троице-Сергиевую Лавру.

Но что превращает истинного патриота, воина, храброго мужчину, в бандита? Когда личные, подчас меркантильные, интересы становятся выше зова предков, выше религии, выше всего того, благодаря чему ты появился на свет, развивался и рос!

Абу Мухаммед был бандитом, он имел свой личный интерес, хотя его недалёкие подчинённые не замечали этого.

Он демонстративно вскочил и в раздумьях прошёлся по свободному пространству шатра.

— Ладно! Будь по-вашему! Объявляю полную боевую готовность! И, да поможет нам Аллах!

— Аллах акбар! — хором ответили командиры…

…Бронированный толстыми металлическими щитами и укрытый от кумулятивных снарядов защитной решёткой, старый ржавый грузовик, управляемый террористом-смертником практически неуязвим. Внутри — тонны взрывчатки. Боевики используют такое оружие для прорыва обороны противника. После уничтожения блокпоста сирийской армии шахидмобилем, следом в бой бросились ингимаси — легко вооружённые спецподразделения террористов. Они ворвались в брешь, проделанную шахидмобилем, забросали солдат Асада гранатами, после чего каждый привёл в действие свой пояс шахида. Следом наступали элитные штурмовые отряды Ахмада аль-Гизаи…

* * *

Рассвет наступал. Услышав звук первого далёкого взрыва, Светлана проснулась и подняла голову с плеча Андрея.

— Что это?

— Гроза, — не открывая глаз, ответил Андрей.

— Какая гроза?! — вскочила с кровати Соломина, накинув на плечи покрывало, услышав второй взрыв, ещё большей мощности.

— Ну, я же говорю гроза. Слышишь гром? — убеждал Андрей, — только к окну не походи, вдруг шальная градина в голову попадёт.

Девушка обернулась к невозмутимому журналисту. Целая гамма чувств была у неё на лице.

— Мы теряем время, — заметил журналист, — до прихода гостей ещё целая вечность.

Андрей расставил руки в разные стороны и Светлана, скинув покрывало, всем своим обнажённым телом кинулась к нему в объятья…

…Внезапный взрыв ударил по барабанным перепонкам и выбил стекло в номере отеля. Дом, напротив, загорелся, как свеча. Светлана взвизгнула и ещё сильнее прижалась к Рогову.

— …Твою мать! — воскликнул журналист и тут же добавил, — Прости, Господи…

— Что будем делать? — лёжа неподвижно, спросила сербка.

— Жить, — спокойно ответил Андрей, — во всяком случае, пока…

Светлана пристально посмотрела на своего перового любовника в жизни.

— Я, может быть, сейчас скажу глупость…

— Говори, может быть это и не глупость. — сразу ответил Андрей, демонстрируя хорошее настроение, несмотря ни на что.

— Мне кажется, что с тобой вообще не страшно. Что тебя не только пули, но и бомбы не берут.

Андрей закрыл глаза, поджав губы.

— Ну, скажи, скажи ещё что-нибудь, — взмолился он наигранно…

— Сколько женщин тебе это говорило?

Андрей замолчал.

— Чего молчишь? … Считаешь? — засмеялась Светлана.

— Пятеро, — ответил Андрей.

— Что — пятеро? — удивилась девушка

— По той стороне улицы идут пятеро мужчин. Разве не слышишь?

Соломина, которая ничего не слышала, смотрела на Андрея, как в первый раз на приёме у экстрасенса.

— Один — хромой. Но это не наш Насрулла, — продолжал рассказывать Андрей, — трое гарцуют, как жеребята. Похоже, молодые. Ещё один пожилой — шаркает. Видимо артрит…

Светлана была просто поражена:

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда. А вот теперь…, — Андрей быстро встал с ночного ложа, — … можно и одеться.

Где-то внизу, в вестибюле гостиницы послышался вскрик Антуанетты и шум борьбы. Но это так… всего несколько секунд.

Светлана резво выскочила из-под одеяла и только успела взять вещи.

— Спрячься под кровать! — скомандовал Рогов шёпотом.

Неизвестный отряд уже поднимался по лестнице, а Андрей буквально вжался в стену у двери. Соломина затихла под кроватью, даже не успев одеться.

В двери заходила сердцевина замка. Кто-то аккуратно, чтобы никого не разбудить, открывал его вторым ключом с рецепции. Наконец дверь бесшумно приоткрылась, и в номер скользнул человек в «камуфляже» и маске-балаклаве, за ним второй. В ту же секунду Рогов, «отлипнув» от стены, захлопнул дверь перед носом третьего и поставил замок на блокиратор, затем молниеносно кинулся на непрошеных гостей. Ухватив обоих за воротник одежды, он, по обыкновению, собирался их ударить друг об друга. Но не тут-то было. Неизвестные, хоть и были молодыми, оказались парнями крепкими. Одной рукой с каждым из них Андрей справиться не смог. Зато они ухватили журналиста за руки и припёрли его к стене. Журналист моментально сориентировался и врезал одного из нападавших носком ноги под коленную чашечку. Лучевая кость хрустнула, боевик отпустил руку Андрея, и упал на пол, крича и вертясь от боли. В этот момент Рогов уже схватил свободной рукой второго бандита и боднул головой в переносицу. Тот потерял ориентацию и пошатнулся. Андрей добавил ударом своего огромного кулака в подбородок. В этот момент дверь в номер слетела с петель. Кто-то очень мощный приложился к ней всем своим весом. Вместе с дверью сюда влетел третий «юноша», который на полном ходу сбил Андрея с ног. Журналист упал плашмя, даже не в силах вывернуться. Третий бандит к «камуфляже» весил больше него, но действовал легко, как гимнаст. Вот он уже поставил своё колено на грудь журналисту и вынул из-за пояса боевой нож.

«Приплыли, Рогов», — скользнула мысль у Андрея, — «Не для тебя уже такие игры…»

— Где камень? — взревел толстяк на ломаном английском языке, и приставил нож к горлу журналиста, — отвечай, или отрежу башку!

Андрей лежал без сил под этим тяжеленным боровом.

«Вот и всё Андрюша … Неужели именно так?» — продолжал сбивчиво думать он. Выведенные из строя боевики уже начали приходить в чувство. А на пороге стоял их предводитель — достаточно пожилой араб в куфии-арафатке и точно таком же камуфляже, как и вся группа.

— Быстрее, Абдулла, — обратился он к толстому.

— Где камень? — ещё раз крикнул тот Рогову, а из-под лезвия на шее журнлиста показалась тоненькая полоска крови.

— …Вот тебе камень!!! — послышалось в ответ, и удар страшной силы угодил Абдулле прямо в висок.

Здоровый, как боров, бандит брякнулся рядом с Андреем. В проёме комнаты номера стояла абсолютно голая Светлана. Все три оставшихся араба застыли от неожиданности, но Соломиной только этого и было нужно. Секунда и девушка, оттолкнувшись от туши упавшего толстяка Абдуллы, врубила пяткой в ухо бандиту, который держался за больную ногу. Второй удар — кулаком в пах, Света нанесла следующему мерзавцу, когда приземлилась. Пожилой командир полез в карман за оружием, но получил в голову напольной вазой, которую метнул Рогов, уже вставший на ноги. Ещё несколько ударов и вся бандитская шайка, обезоруженная и обескураженная, кое-как уволоклась вниз по гостиничной лестнице. Гулко хлопнули входные двери.

Трое бандитов со своим предводителем медленно перебирались на ту сторону улицу, мечтая поскорее скрыться.

— Смотри, смотри! — шептал Светлан Рогов…

— Ничего себе ребятишки…, — смеясь, ответила всё ещё не одетая Светлана, которую сзади обнял Рогов.

Она стояли у окна, в эйфории от своей победы над странными гостями.

— А где ты так драться научилась, красавица? — полюбопытствовал Андрей после долгого поцелуя.

— А что это за камень, который они от тебя требовали?

— А где ты так драться научилась, красавица? — ушёл от ответа Андрей.

— А что это за камень, который они от тебя требовали? — парировала Света.

Такая игра заводила обоих…

— А где…

Андрей не закончил. На улице раздался взрыв такой силы, что содрогнулась вся гостиница. А четверо налётчиков, убегавшие вдаль оказались в эпицентре попадания снаряда и разлетелись в стороны, как тряпичные куклы…

— Живо вниз! — скомандовал Андрей Светлане, — ну… когда оденешься.

* * *

В вестибюле гостиницы «Маалюля», как и ожидалось. Был беспорядок. По всему полу были раскиданы рекламные проспекты отеля, на которых, совсем по-американски, в 32 зуба, улыбался отельер Аднан Насрулла. По правде говоря, ему лучше было бы не улыбаться, но хозяину видней.

В углу сидел какой-то пожилой мусульманин и, сняв обувь, молился на коврике, будто он в этом мире остался один. Далее —

Разбитая стеклянная панель рецепшена, и Антуанетта с порезанной щекой, в неестественной позе, откинувшаяся назад с безвольно повисшими руками.

— Ее что, у-убили? — в ужасе спросила Андрея Светлана.

Андрей спокойно подошёл к женщине и приложил два пальца к сонной артерии.

— Обморок… Света, у меня в номере в заднем кармане сумки коробочка с нашатырём. Тащи сюда. А я пока тут приберусь.

С этими словами Андрей легко поднял довольно упитанную Ануанетту на руки и отнёс к сдвоенному креслу, аккуратно уложив её на бок.

— Вай-уляй! — это были первые слова Антуанетты Насрулла, пришедшей в себя от паров летучей жидкости.

— Не бойся, свои, — перевела слова Рогова на арабский Светлана.

— Где Аднан? — спросил уже сам Андрей на английском.

Словно ответ на вопрос послышался сдавленный стон из угла вестибюля. Только тут Андрей заметил хозяина отеля, провалившегося в большой кувшин с широким горлом, стоящий в углу для красоты. Причём из него торчали только ноги и голова. Все остальное, сложенное пополам находилось внутри сосуда.

— Аднан, живой? — спросил Андрей, постучав по бочку кувшина.

— Ай-яй! — ответил араб.

— Выползай отсюда! — потребовал Рогов и попытался вытянуть Насруллу за руки.

Следующие пять минут продолжалась борьба человека с кувшином. Но никакие уловки журналиста не помогали, а Аднан, стал жалеть себя и плакать. Наконец, Рогов не выдержал, тыкнул ногой в кувшин и крикнул.

— Вылезай или разобью твою амфору! Буратино хренов!

Отельер зашевелился всем телом и Андрей, после пятнадцатой попытки, наконец-то смог его вытащить. К этому времени окончательно пришедшая в себя Ануанетта уже принесла кувшин с водой и полотенце для брата.

— Мистер Роугоу, — спросил Аднан, когда отдышался и немного оправился от боли в спине, — а что такое буратино?

— Надо же, запомнил, — буркнул журналист на родном языке, — можно подумать, что он знает, что такое «хренов».

И Светлана засмеялась. Вместе с ней засмеялась и Антуанетта, видимо подумав, что всё в порядке, раз гости смеются.

А где-то в углу продолжал тихо молиться мусульманин.

— Он что, глухой? — спросил Андрей Аднана и Антуанетту.

— Это правоверный Захреддин — паломник из Средней Азии, — с уважением сказала Антуанетта, — сейчас он молится за нас с вами.

Андрей уже был готов отпустить очередную колкость, как вдруг вспомнил, что он сам православный инок и решил промолчать.

«Та-та-та-та-та» — раздалось где-то на улице. Это «работал» автомат Калашникова.

«Неужели зачистка?» — подумал Рогов, — «Вот только этого нам не хватало.»

Андрей вдруг тонко ощутил послевкусие «своей-чужой» войны — Афганистан тридцатилетней давности. Разбитые дома, шумливые духаны, крики муллы с минарета и работу «Градов», которые при ошибке разведчиков могли лупануть и по своим. То самое предательское ощущение страха, когда из каждого окна в городе могла прилететь смерть и тут уже храбрись, не храбрись… Страшная, никому не нужная бойня, в которой повезло остаться живым… Это послевкусие отдаётся в мозгу и долгое время возвращалось во снах, а сейчас происходит наяву. В одно мгновенье с него слетела вся мишура обывательской жизни, церковная патетика и проснулось всё то, чему его учили, чтобы выживать.

— Света, а где пятый? — вдруг спросил он свою спутницу, глядя по сторонам.

— Какой пятый? — недоуменно спросила девушка.

— Я слышал шаги пятерых, — твёрдо сказал Андрей.

— Может ты ошибся?

Андрей обернулся и посмотрел на Светлану так, будто она сказала неимоверную глупость.

— Ты, когда красишься, часто промахиваешься, и тушью в глаз?

— Я, если ты заметил, не крашусь! — обиделась Соломина, но Андрей не обратил на это внимание.

— В общем, так, детка. Слушай меня внимательно. Нам надо проверить отель.

— Как?

— Вот так… Ты у нас девочка слабенькая — больше трёх мужиков не завалишь, поэтому будешь прикрывать мой тыл. А я пойду первым. Держи.

Рогов протянул Светлане один из пистолетов «Glock– 19», только что отобранный у бандитов. Ещё два пистолета были в его руках.

— А нам что делать? — влез в разговор Аднан.

— Покушать приготовьте. А то завтрак скоро, — ответил Андрей.

…Медленно, не торопясь они, спина к спине, обошли оба этажа отеля, остановившись у последней двери на втором этаже — это был номер Светы.

— Ну, все, — облегчённо выдохнула Соломина, — в сыщики-разбойники поиграли. Теперь я пойду мыться.

Девушка расслабилась и потянулась к дверной ручке.

— Стоять! — строго приказал Рогов и Соломина отдёрнула руку.

Он молча показал девушке отойти в сторону.

— Прижмись к стене, — почему-то шёпотом произнёс журналист.

Сам же он хорошо осмотрел окрестности. На одной из стен, под стеклом, как предмет интерьера, висела сабля под старину. Недолго думая, журналист разбил стекло и снял саблю. Затем подошёл к двери сбоку и аккуратно из-за косяка надавил кончиком сабли на дверную ручку. Язычок замка щёлкнул и дверь открылась.

— Все в порядке. Растяжки нет, облегчённо выдохнул журналист.

Светлана улыбнулась и уже безо всякой осторожности подошла двери и открыла её.

— Зайдёшь, мистер Шерлок Холмс?

— Да, надо бы, — совершенно серьёзно ответил Андрей.

Девушка засмеялась и сделала движение внутрь номера. Андрей за ней. В луче солнца, пробившегося в окно, он вдруг увидел тоненькую леску, натянутую на уровне груди девушки и резко толкнул её в спину двумя руками:

— Падай!

Светлана плашмя шлёпнулась вниз и как раз вовремя. Где-то в тишине сработал спусковой крючок и раздался выстрел. Зеркало, что было на стене напротив лопнуло и посыпалось.

Девушка, ещё не понимая, что случилось, обескураженно смотрела на Андрея.

— Это называется самострел, — спокойно сказал журналист, — такие в лесу ставят на крупную дичь: лося, оленя…

Через десять минут Рогов и Соломина, как ни в чем не, бывало, спустились к завтраку.

— Это что? — удивлённо спросил Андрей, когда Антуанетта внесла на подносе четыре горячие шаурмы.

— Шаверма, — с гордостью ответил Аднан.

— Не надо меня с ней знакомить. У нас эта дрянь продаётся на каждом углу. Вчера ты нас угощал гораздо лучше.

«Угощал» — слабо сказано. Вчера после ужина Ануанетта сорвала с Рогова такие деньги за это угощенье, что мало не показалось.

— Мой склад, что на той стороне улицы, разбомбило. Там было всё, — грустно ответил Насралла.

Андрею вдруг стало неловко за свои слова. Он понял, за счёт чего Аднан выживал последние несколько недель. Ведь в воюющей стране ни о каком туризме речи быть не могло и отель пустовал. Оставалось одно — быстрое и доступное питание.

— Ну, что ж, шаурма, так шаурма — вздохнул Рогов и откусил приличный кусок от своего «свёртка».

Сейчас уже трудно установить, где именно, в какой арабской стране впервые стали стряпать шаурму, но не вызывает сомнений, что родина её — Ближний Восток. Во всех арабских странах это блюдо называют «шаурма», а в Израиле и Сирии — «шаверма», на арамейский манер. Надо полагать, что Иисус Христос тоже произносил «шаверма». Поскольку употребление свинины в пищу в арабских странах немыслимо, то шаурма может быть только с бараниной или курицей. А шаверма возможна и со свининой.

Светлана с интересом смотрела, как Андрей уплетает шаурму-шаверму. Но сама попробовать не решалась.

— Шаверма — волшебная вещь, — соблазнял Андрей.

— Ты же сказал, что это гадость.

— Это у нас гадость — «кошечки-собачки». А здесь — щаверма настоящая. Ешь.

Светлана, на удивление, такой еды никогда раньше не пробовала, но надкусив свой «лапоть», почувствовала вкус настоящей баранины и просветлела:

— О-у-у-у! Вкусно!

— Еще бы! — подтвердил Андрей, — покупаешь свёрток лаваша дешевле кружки кофе, но будто съел трёх слонов… Аномально жирных… Беременных… Тройнями.

Светлана чуть не подавилась от таких комментариев.

— А это что? — удивилась девушка.

Антуанетта поставил на стол какую-то мутную жидкость в чашках.

— Это сус — напиток из корня солодки и шепотки соды.

— Какая гадость. — скривилась девушка.

— А ты попробуй, — настаивал Андрей, отхлебнув из своей чашки, — Кисленько. Приятно…

Светлана, прожёвывая кусок, шаурмы доверилась журналисту и сделала глоток из чашки. В ту же секунду приступ тошноты подступил к горлу. Надо сказать, Андрей забыл предупредить спутницу, что с первого раза, сус становится приятным только на вторые сутки. Поэтому девушка подскочила и пулей вылетела из маленькой столовой отеля.

— У неё повышенная кислотность… наверно…, — оправдался перед Антуанеттой и Аднаном журналист.

Андрей пил эту кислятину и вспоминал, что в Могадишо — столице Сомали, ему довелось попробовать всякой национальной еды, но «бывалые» земляки отговаривали его лишь от напитка сус, говоря, что большей гадости они ещё не пробовали. И всё же, Андрей попробовал и привык. Поэтому здесь, в Маалюле этот напиток его нисколько не смутил.

— А где же ваш гость? Этот как его, Замуддин…, — спросил Андрей Насруллу.

— Захреддин, — поправил араб, — у него сейчас пост и он ничего не ест и не пьёт.

Андрей посмотрел на Аднана. Тот с особым уважением говорил о пожилом мусульманине, хоть сам убеждал, что лично его бог — деньги. Значит не только деньги. Что в этом Аднане? Забавный, не по годом энергичный человек с изувеченной ногой. Он уехал из США на родину, где потерял все свои сбережения… При этом не обозлённый на всех и вся, общительный и не равнодушный. Он — араб. Не бывает плохих национальностей, бывают плохие люди, которые говорят, что бывают плохие национальности. Вот такой невесёлый каламбур.

Есть жестокая несправедливость истории в том, что арабский мир стал для всего остального человечества синонимом проблем и исключительно из-за того, что является источником нефти. С подачи «миллиардерских» СМИ, в угоду своим хозяевам, положившим глаз на эту нефть, всему миру внушают что арабы — изгои мира, дикари и их нужно уничтожить.

Словно бы и не было именно здесь засеяно пшеницей самое первое на планете поле, не здесь зародилась письменность, не от арабского мира европейские математики получили такое понятие, как «ноль». Трудно себе представить, что древнеегипетские пирамиды, древнегреческие города и храмы, римские дороги и акведуки были рассчитаны без применения нуля. Европейцы ноль и другие цифры узнали от арабских торговцев лишь в Средние века. А картами арабских картографов Европа пользовалась до самой середины XIX века. А сейчас? Что творится сейчас? Несправедливо и гадко…

— А-а-х ты ж, ёлки-моталки! — заорал Рогов.

Это мстительная Светлана украдкой подобралась к журналисту сзади и вылила ему за шиворот стакан холодной воды:

— Вот тебе, за твой сус!

Андрей максимально втянул голову в плечи, потом подскочил, как ошпаренный.

— Ты что делаешь, женщина!? Это же вода! — в ужасе заорал Аднан.

Такое отношение к пресной воде в стране, где есть пустыня, считается чуть ли не преступлением.

— Ну, подожди у меня!

Андрей, бросился за убегающей Светланой.

— Убей её! — сверкая глазами, кричал на английском подошедший сюда мусульманин Захреддин.

— Ага! Обязательно! — ответил журналист и понёсся куда-то за Соломиной на второй этаж …

* * *

… А потом меня от боснийских сербов-мусульман отправили учиться в Судан, — задумчиво рассказывала Соломина Андрею.

Они лежали на кровати, уставившись в потолок, будто там показывали историю её жизни.

— Я училась у знаменитого доктора Хасана ат-Тураби…

— Погоди! Это тот, которого прозвали выдающимся исламским мыслителем? — удивился Рогов.

— …Ага. А ещё шефом боевого исламского интернационала. Очень такой улыбчивый дядечка.

— Я не сомневаюсь, — иронично заметил Андрей.

— Ты зря смеёшься, — не поддаваясь на провокации, абсолютно серьёзно сказала Светлана, — он мне открыл глаза на многие вещи.

— На хиджаб, например, да? Открываешь глаза, надеваешь и больше не снимаешь никогда.

— Кстати, вот как раз про хиджаб он и говорил, что носить его или не носить — дело самой женщины.

— Ну, не за это же его прозвали «черным папой терроризма»? — продолжал подзуживать Рогов.

— Доктор Хасан ат-Тураби отсидел в тюрьме двенадцать лет и прочитал там полторы тысячи книг! В его библиотеке есть и русская классика, и американские писатели. По его мнению, напрасно идеологи Аль-Каиды читают только книги, написанные пятьсот лет назад.

— Ты думаешь, это единственное, что идеологи Аль-Каиды делают напрасно?

— Андрей, послушай, — увлечённо продолжала убеждать девушка, — ат-Тураби сам на лекциях нам говорил, что на Западе тех, кто им нравится, называют повстанцами и борцами за свободу. А тех, кто им не по нраву, называют террористами. Выбирают слова в зависимости от симпатий. Получается, что раньше, в Афганистане, были борцы за независимость, а теперь они же — террористы.

Афганистан всегда был больной темой для Рогова, а тем более сегодня, когда он уже отчётливо ощутил послевкусие от той страшной войны тридцатилетней давности. Он не мог смириться с тем, что «духов», жестоко убивавших его друзей, называют борцами за свободу и повстанцами. Это была война — кровопролитная и ужасная. Он принимал присягу и остался верным ей до сегодняшнего дня. Именно поэтому сейчас, слыша людские крики на улице и звуки перестрелки, он был готов опять вступить в бой — за народ, за веру, против тех, с кем когда-то воевал и не забыл этого.

— В мировой прессе пишут, что Хасан ат-Тураби финансирует моджахедов. — начал заводиться Андрей.

— В продажной мировой прессе могут писать всё, что угодно, — рассердилась Светлана, — он не был дикарём и убийцей, и тем более террористом. Благодаря ему я знаю арабский, английский, китайский, испанский. И то, он сказал, что этого мало. Надо поездить по миру, чтобы поднабраться ещё знаний…

— Вот они, — Андрей кивнул в сторону гипотетических бандитов «Ан-Нусры», — и собираются ездить по всему миру, отрезая головы тем, чьи языки ты знаешь. Это и называется набираться знаний?

— Он лично никому головы не отрезал…,

— … но зато был лидером «Братьев мусульман», — перебил Андрей.

Неизвестно, чем бы закончилась эта дискуссия, если бы стук Антуанетты в дверь не вернул их в реальность.

— Снайпер расстреливает обычных прохожих! — объявила запыхавшаяся Антуанетта после того, как ей разрешили войти, — Под огонь попала монахиня. Люди пытаются её спасти!

Андрей быстро встал и посмотрел на Светлану.

— Китайский язык, говоришь?

И тут же стал быстро собираться, надевая куртку, и рассовывая по карманам свой боезапас, доставшийся от бандитов.

— Я с тобой! — подхватилась Соломина, — Можно?

— Девочка, уметь драться — это ещё не значит уметь воевать, — очень спокойно отказал Рогов, — ты мне пока чайку завари, если что.

С этими словами он развернулся и не говоря более ни слова заспешил вниз.

Рядом с отелем на небольшой, простреливаемой со всех сторон площади, лежало распростёртое тело женщины в чёрном. Трое маалюльцев кинули ей длинную толстую верёвку. Та вцепилась в неё одной рукой.

— Алла! Алла! — кричали неравнодушные граждане, прячущиеся от выстрелов снайпера за стенами разрушенного здания, где раньше был склад Аднана. — Легче, легче, дайте ей передохнуть!

— Матушка! — мужчины с верёвкой советовали раненой, — Возьмись и другой рукой! Мама, держись двумя руками! Крепче, мама, крепче! О, Алла! Только на него мы полагаемся.

Раненая монахиня схватилась за верёвку двумя руками, но, когда мужчины принялись за неё тянуть, сил удержаться у женщины не хватило. Площадь, вымощенная известковым камнем, не давала телу скользить. Верёвка натянулась и вырвалась из слабеющих пальцев.

Андрей вынырнул из черного хода отеля и быстро, с оружием на изготовке, двигаясь перекрёстным шагом, заодно осматривая окрестности, перебрался вдоль стены строения. Крики жителей Маалюли, «спасателей», которые в очередной раз кидали верёвку монахине, только раззадоривали снайпера. Он пытался перебить верёвку.

«Балуешься гадёныш? Балуйся, балуйся…» — шептал Андрей опытным взглядом шаря по окрестностям. Вдруг метрах в ста в окне разрушенного дома, он заметил слабый блик. Солнечный день выдал нахождение боевика, оптическим прицелом винтовки поймавшего зайчик. Бежать к месту нахождения снайпера было бесполезно и глупо: во-первых, где вероятность, что моджахеда никто не прикрывал на огневой точке? Во-вторых, Андрей не знал, сколько исламистов он встретит на пути; и, наконец, за это время снайперу могла надоесть его игра, и он просто застрелил бы женщину в «черном».

Все это Рогов держал в подсознании и разложил схему действий в течение нескольких секунд.

Он ещё раз прислушался к звуку выстрелов. Ошибки быть не могло. Слух опытного разведчика спецназа определил чётко — стреляли из английской снайперской винтовки «Lee-Enfield Mk.1» или просто «Бур».

Рогов прекрасно знал её характеристики. «Бур — любимое оружие моджахеда. Сколько эти гады наших пацанов положили в Гиндукуше…» — пронеслось в мозгу у журналиста. А времени на раскачку не было.

«Ли-энфильд… Один заряд десять патронов, две обоймы. Заряжается сбоку. Одна обойма за другой. Сколько секунд на перезарядку? Если он подготовил обоймы — секунд пять. Судя по тому, как медленно стреляет, или никуда не торопится, или под наркотой. Значит и обоймы достаёт медленно… Сколько от отеля до женщины? Метров пятнадцать-двадцать? За пять секунд с бабой на руках? Можно не успеть, бача… Маршрут. Нужен маршрут.»

Он быстро окинул взглядом окрестности. Мозг работал, как компьютер. Если вызвать огонь на себя, постоянно выскакивая из сектора обстрела, прячась за строениями, десять патронов кончатся быстро. После десятого выстрела нужно обязательно оказаться возле монахини. Тогда есть шанс… Пока снайпер будет стрелять, у него не останется времени приготовить обоймы к моментальной перезарядке винтовки. Это ещё несколько секунд…

Вдруг выстрелы затихли. «Перезаряжаешь? Хорошо…»

Люди у площади повскакивали с мест.

— Лежать! — заорал что есть мочи Андрей на русском языке, и тут же повторил на английском, — Лежать!

Не все поняли, но первый же выстрел снайпера оказался действеннее любой команды, уложив какого-то маленького араба наповал.

«Раз» — начал отсчёт Андрей про себя — «Ну, что ж, душара! Поиграем в пейнтбол!?» Он выпрыгнул из-за угла гостиницы с пистолетом руке и выстрелил в сторону окна, где сидел снайпер. Глупо было надеяться, что «Glock 18» с прицельной дальностью около тридцати метров, предназначенный для ближнего боя, поразит цель. Но задача Андрея была не попасть, а отвлечь внимание моджахеда на себя. И это ему удалось. «Два!» — но Андрей уже ускользнул за какой-то сарай. Выскочив с неожиданной стороны для стреляющего снайпера, на противоходе, Рогов проскользнул между двумя стенками двух разрушенных домов, и опять пропал из виду. На счёт «три» и «четыре» снайпер увидел только голову журналиста и опять промахнулся. Самый длинный открытый участок Андрей преодолел, постоянно меняя направление движения, как когда-то учили в разведшколе — шатаясь как маятник. «Пять», «Шесть» «Семь» — продолжал считать Рогов про себя.

— Она уже не дышит! — крикнул кто-то из «спасателей» на английском.

— Всем лежать! — Ещё раз закричал Андрей и восьмая пуля прошла в полуметре от его головы, разбив остатки какого-то окна.

«Девять… Десять…!» — последние выстрелы из десятка тоже «ушли в молоко». «Пора!» — скомандовал себе Рогов и пущенной стрелой полетел к монахине. Почти не останавливаясь, он подхватил её на руки и помчался в сторону гостиницы.

Подбегая к двери, он почувствовал, что «зашивается». Его несёт вперёд, а ноги не слушаются. Кровообращение уже было не то. «Эх, старость — не радость!» Он со всего маху полетел вперёд, уронив раненую женщину, которая была без сознания.

Следующий выстрел снайпера после заряжания винтовки уже не достиг цели. Андрей и спасённая им христианка были в недосягаемости. Он на четвереньках пополз к двери, потянув за собой свой ценный груз.

— Аллах акбар! Аллах акбар! — кричали взволнованные спасатели, когда поняли, что это была, победа…

— Она жива? — взволнованно спросила Светлана в вестибюле.

— Не знаю, — раздражённо ответил Рогов, подхватывая, вывалившийся из-за пазухи монахини длинный увесистый свёрток, — Спроси у неё.

— Помоги мне! — вдруг по-русски попросила монахиня, ещё совсем молодая женщина с красивыми зелёными глазами, придя в себя, с трудом произнося слова.

«Что ж тебе в келье не сиделось, дура.» — с горечью подумал Андрей.

— Матушка, всё будет хорошо. Меньше говори — теряешь силы, — посоветовал Рогов вслух.

Вокруг Андрея и раненой монахини столпились Светлана, Аднан, Антуанетта и ещё пара жителей Маалюли, вбежавших в гостиницу через черный ход.

— Меня зовут Емилия… я-а-а…

Монахиня, с трудом пошевелив рукой, сделал короткий жест и моргнула глазами, дескать, нагнись, что-то скажу. Андрей пригнулся к самым губам раненой и, услышав шёпот, только кивнул головой в ответ.

— Я из Запорожья, моя фамилия… Моли… Бога… — добавила вслух Емилия.

Глаза её закрылись, и голова безвольно повисла на плече.

— Так-к. Принесите мне горячую воду и полотенце, Ануанетта живо — строго сказал Рогов и сняв свою маленькую заплечную сумку, с которой не расставался, стал доставать аптечку.

— Аднан. У тебя есть водка? — прямо в глаза отельеру посмотрел журналист, — Надо. Иначе мы её потеряем.

Аднан молча кивнул головой, и хромая затрусил куда-то вслед за Антуанеттой.

— Вы, двое! — продолжал командовать Андрей, посмотрев на сирийцев — «спасателей», пришедших с черного хода. — Света, переведи им! Один на черный ход, другой на центральный… Увидите моджахедов — кричите.

Все команды Рогов раздавал решительно и чётко и Светлана, по-женски, невольно любовалась им. Сколько же в нем было того, чего не хватает многим современным мужчинам.

— Ты чего стоишь, Света? — добрался до неё Андрей.

— А что? — растерянно спросила девушка.

— Шуруй за бинтами! У меня в номере, в большой сумке, в боковом правом кармане четыре пакета стерильных бинтов. Тащи все. Бегом.

Девушка кинулась исполнять приказание журналиста-разведчика.

Вестибюль опустел. Только в углу, подобрав ноги под себя, сидел старый Захреддин и молился.

— Ах, ты ж конь с яйцами. — возмущённо буркнул Андрей себе поднос, — кому война, а кому мать родна. Л-ладно…

Пока выполнялись распоряжения, Рогов спрятал свёрток монахини внутрь своей сумки, достал из бокового кармана оранжевую коробочку с обезболивающим, вынул оттуда карпулу со шприцом и вколол тяжело раненой.

Через две минуты после того, как все собрались, Андрей, осмотрев раненую, сообщил:

— У неё артериальное кровотечение. Мы сами не справимся. Её нужно в больницу.

— В трех кварталах отсюда госпиталь, — сообщил сириец, стоящий у стеклянной двери гостиницы.

В этот момент на улице раздались торжествующие крики.

— Наши! — радостно выкрикнул всё то же сириец, — какая-то группа с оружием, сняли снайпера и перешли в наступление.

— Наши, — буркнул Андрей, — тут хрен разберёт, кто наши, а кто ваши…

Ещё через пять минут к двери гостиницы подъехала машина, и из неё выскочил сириец.

— Везём матушку в госпиталь! — крикнул он на арабском.

Монахиню, с перебинтованной грудной клеткой, уложили сзади, на пассажирское сиденье. Немедля ни минуты, автомобиль сорвался с места.

Андрей вскинул рюкзак на плечо и почувствовал, что он заметно потяжелел, вспомнил про свёрток, достал его из сетчатого кармана и развернул серую ветошь. На солнце мягко сверкнула поверхность потемневшей от времени бронзы, покрытой вязью древнего, ни на что не похожего письма, опоясывающее какой-то замысловатый тубус.

«Это что? Термос царя Соломона?… Просила сохранить… Вот, мне ещё одной реликвии не хватало… к моему камню», — подумал Андрей.

— Андрей! — донеслось откуда-то сзади, — что там?

Это Светлана, сгорая от любопытства, невзирая на приказ Рогова не высовываться, выглянула в открытые двери.

— Ничего! Ерунда всякая… — ответил журналист, сворачивая тубус в ветошь, — я тебя просил чаю заварить! Сделала?

И положив «реликвию» в сумку, закинув её на плечи, вернулся в отель.

Глава 5. Неожиданный убийца

Боевики Ахмад аль-Гизаи обшарили все помещения монастыря святой Фёклы, всё перевернули вверх дном и собрали во дворе всех монахинь, кто не убежал вместе с воспитанницами по узкому проходу в горе Каламун. Наконец, они ворвались в главный храм монастыря, посвящённый Иоанну Крестителю. Игуменья Пелагея молилась, в низком поклоне, на коленях перед алтарём, совершенно не обращая внимания на шум у себя за спиной.

Боевики расступились, давая проход своему командиру. Ахмад аль-Гизаи обошёл слева согнутое в три погибели тело пожилой женщины с распростёртыми по полу руками, пнул большой подсвечник с горящими свечами, воткнутыми в песок. Ножка подсвечника подломилась, чаша с песком и свечами гулко упала на пол, рассыпая содержимое. Ахмад аль-Гизаи взошёл по двум ступеням на возвышение алтаря, встал перед женщиной так, как будто она склонилась перед ним, а не перед Богом, нагнулся над игуменьей и крикнул:

— Ваши молитвы и свечи теперь вряд ли вам помогут!

Игуменья Пелагея встала на ноги. Справа её обошёл Абу Ислям аль-Казаки, успокаивающе похлопал монахиню по плечу и сказал, Ахмаду:

— Думаю, она надеется не только на них…

С этими словами он развернул матушку Пелагею лицом к подошедшему главарю «Ан-Нусры». Игуменья без страха взглянула в глаза Абу Мухаммеда аль-Джуляни. Правая щека сирийца кровоточила, посечённая мелкими осколками камней или стекла. Тридцатидвухлетний мужчина иронично взглянул на игуменью:

— Насчёт красоты христианских монахинь нам соврали.

Боевики гадко рассмеялись. Монахиня потупила взор.

— Спаси их, Господи. Не ведают, что творят, — пробормотала она.

— Мы знаем, вы храните оружие для наших врагов, — произнёс за её спиной аль-Казаки.

Пелагея повернулась на звук его голоса и увидела, что лицо казаха тоже посечено осколками, мочка левого уха надорвана и кровоточила.

— Святый Боже, Святый Крепкий. Святый Бессметрный, помилуй нас, — перекрестилась Пелагея.

— Ты ручонками своими не маши! Где склады? — сердито выкрикнул аль-Казаки.

— У нас нет никаких складов, всё ценное, что было в монастыре, вы отняли ещё в сентябре!

— У нас другие сведения! — возразил ей аль-Гизаи, по-прежнему возвышавшийся на алтаре.

Пелагея подняла голову, чтобы разговаривать с ним.

— Сойди с алтаря, антихрист! — спокойно сказа она.

Абу Мухаммед сделал жест Ахмаду аль-Гизаи и тот нехотя, повиновался.

— Вот видите, — указал Пелагее Абу Мухаммед, — мы уважаем ваши законы. Уважайте и вы наши.

— Я уважаю любую религию, — спокойно ответила Пелагея, и тут же добавила, — если это только религия.

— Вы можете избежать жертв, если нам скажете, где искать оружие, — опять же спокойно сказал главарь.

— Никакие жертвы не помогут вам найти то, чего у нас нет! — воскликнула настоятельница монастыря, — если вы не знаете, у нас не то, что хранить, даже входить в храм с оружием не принято.

Пелагея посмотрела на автомат в руках Ахмада аль-Гизаи.

— Ваша мудрость, игуменья, оставляет нам шанс на политическое решение, — опять раздался голос аль-Джуляни у неё за спиной.

Матушка Пелагея обернулась к нему, пронзив взглядом.

— Что вам нужно!? Вы ведь не за этим сюда пришли!

— Отдайте нам руку пророка Яхья! — неожиданно предложил молодой главарь Ан-Нусры.

— Лучше умереть! — спокойно и твёрдо заявила монахиня.

Её лицо будто окаменело. Аль-Казаки знал это выражение лица у христианских монахинь и с недоумением посмотрел на своего командира. Аль-Джуляни деланно рассмеялся, он давно уже отвык от женских отказов, в чём бы то ни было.

— Да будет так! — сказал он стоявшему рядом с ним чеченцу Абу Хамзе и тот выхватил кавказский кинжал — длинную полуметровую «каму».

— Нет! — крикнул в дверях церкви подоспевший иорданец Абу Мус‘аб аз-Заркави, он руководил созданной им организацией «Армия Единобожия и Джихада» и все чеченцы в Аль-Каиде подчинялись ему, — Сначала в Интернет запишем видео с игуменьей о том, как благородно и гуманно ведут себя наши воины Аллаха, а потом возьмём монашек в заложницы, они нам ещё пригодятся!

— Хорошая мысль, уважаемый Абу Мус‘аб аз-Заркави, — согласился Аль-Джуляни, — Мы ведь не звери христианские. Не едим тело и не пьём кровь пророка своего.

С образованием у Аль Мухаммеда было все в порядке, и он легко извратил слова из Священного Писания, выдав его в уничижительной форме.

— Вы можете говорить, что угодно. Господь прощает глупцов, но не адово семя. — тихо, но очень твёрдо заявила настоятельница, — ты будешь молить о пощаде, но он не услышит.

Скулы Аль-Джуляни заходили желваками, он передёрнул затвор, доставив патрон в патронник, и приставил ствол автомата к голове Матушки Пелагеи.

— Не ври, что не боишься смерти.

— Не боюсь, — твёрдо ответила игуменья.

— Тогда умри…

— Аль-Джуляни!!! — резкий окрик заставил бандита опустить автомат и обернуться.

Вслед за аз-Заркави, в разорённый Храм Иоанна Крестителя вошёл рыхлый, давно небритый рыжий мужчина, явно не уроженец Ближнего Востока. Сколько ему было? Пятьдесят? Шестьдесят? Кто знает? Пристрастие к алкоголю сделало его мужчиной неопределённого возраста.

Его НАТОвская форма с множеством карманов не имела никаких знаков различия. Поверх куртки на поясе красовался широкий ремень из отличной кожи, с открытой кобурой на правом боку, из которой торчала рифлёная рукоять канадского пистолета Para Ordnance Р14-45.

— Уведите её, — буркнул аль-Джуляни двум бойцам своей группировки.

— Ты зачем разорил Маалюлю, аль-Джуляни? — спросил рыжий главаря банды после того, как Пелагею вывели из Храма.

— У нас были сведения, что Башар Асад прячет здесь своё химическое оружие, — пояснил главарь Ан-Нустры.

— Чего?! — европеец сделал вид, что не расслышал, как следует. — Сведения? Мало одних сведений! У Колина Пауэлла тоже были сведения и даже пробирка, которой тот тряс в ООН перед вторжением в Ирак! Что ещё у тебя было, чтобы занять святой город бойцами, жалование которым плачу я?!

Молодой сириец потупил взгляд.

— Ты дурак, аль-Джуляни! Наши… — мужчина долго подбирал слово, — …кураторы… не одобрят такую выходку, но об этом, я полагаю, ты и не вспомнил.

Аль-Джуляни смотрел в пол и теребил чётки, потом перевёл взгляд на Аль-Казаки.

— Нечего на казаха смотреть, сириец! — прорычал рыжий.

— Это было моё решение, — наконец, признался аль-Джуляни, — И за всё отвечать только мне!

Он по-прежнему перебирал старинные, искусной работы чётки, подарок своего визави. Тот в сильном раздражении резким ударом выбил эти чётки у него из рук и сказал, подрагивающим от ярости голосом:

— Ты желаешь управлять Сирией, но поверь моим словам, ты ещё не готов! Чтобы добиться благосклонности хозяина дома, не надо врываться в его дом с оружием. Чтобы обещать хозяину, освободить дом, не надо этот дом разрушать. Игуменья отдала бы тебе руку пророка Яхья только за обещание не нападать на Маалюлю. И даже взяв Маалюлю, ты мог бы выманить у неё то, что мне надо, просто пообещав не разорять монастырь.

Аль-Джуляни поднял глаза. Он, действительно почувствовал себя дураком. Оказывается действительно, как всё просто. Можно было не начинать эти бои, сохранив и боеприпасы, и смертников, которые ещё пригодились бы.

— А теперь эти двенадцать монашек возомнили себя двенадцатью апостолами и жаждут мученической смерти! — почти кричал рыжий начальник. — И ты не то, что не получишь руку пророка Яхья, но даже крупицы информации о том, где они её спрятали!

Сириец аль-Джуляни с укоризной посмотрел на казаха аль-Казаки и чеченца Абу Хамзу. Те, в свою очередь разглядывали стены разрушенного храма, боясь встретиться глазами со своим командиром.

— Я уповаю не на пытки, а на «сыворотку правды», сэр…, нашёлся Аль Мухаммед, — И ещё, так как я глубоко ценю ваше доверие, то лично буду руководить поисками химического оружия… я не предстану перед вами, пока не найду свидетельств нарушения Асадом своих обещаний мировому сообществу!

— Тогда иди и найди его, брат! И да поможет тебе Аллах.

— Аллах акбар! — хором ответили Аль-Джуляни, Аль-Казаки и Абу-Хамза и твёрдой поступью вышли из христианского храма.

— И причём тут химическое оружие? — тихо сказа себе европеец на непонятном никому языке, — Вот идиоты…

2 декабря информационная служба радио Ватикана опубликовала заявление папского делегата в Сирии монсеньора Марио Зинари. Священнослужитель сообщил о похищении двенадцати православных монахинь сирийского и ливанского гражданства. Цель похищения неизвестна — боевики не выдвигали никаких требований…

* * *

— Эти люди готовы молиться на тебя за то, что спас монахиню! — восторженно произнесла Светлана, глядя в окно номера.

У отеля «Маалюля» уже собралась толпа, бурно рассказывая друг другу об утреннем происшествии у гостиницы.

— Не сотвори себе кумира, окромя Господа Нашего, сестра! — заунывным церковным голосом выдал Андрей.

— Так! Инок Ермолай! Ты, кажется, совсем распоясался! — обернувшись, нарочито строго крикнула по уши влюблённая Соломина, — что за это сделать с тобой, инок Ермолай, а?

Светлана стала тихо подкрадываться к журналисту. Он же невозмутимо перебирал свои вещи.

— Покрый нас от всякого зла честным твоим омофором, — процитировал «Царице моя Преблагая» церковным тоном Рогов, затем вдруг сказал абсолютно серьёзно, — выбираться нам отсюда надо. Убьют нас…

Эти слова подействовали на девушку, как ушат холодной воды. Она остановилась и замерла на месте.

— А как же Длань Иоанна Крестителя? Ты забыл о нашей миссии.

Андрей обернулся к Светлане и посмотрел прямо в глаза.

— А ты её хоть раз видела ту длань? Как она выглядит?

— Н-у-у-у-у… — растерянно протянула Светлана.

— …Вот и я о том же. Нас послали за каким-то хреном! В никуда и ни к кому. Понимаешь? И я, дурак, повёлся. Как студент — первокурсник.

— Но отец Лука сказал, вернее, написал, что это сделали мандеи…

— …Мало ли, что написал отец Лука? У него есть доказательства? — рассердился Андрей, — я с таким же успехом могу сказать, что это сделали нанайцы. Поехали на Дальний Восток? Может быть, эта длань у нанайцев?

— Что за истерика, брат Ермолай? — вдруг взъерепенилась Светлана, сверкнув глазами, — мы прибыли сюда с великой миссией! Вернуть Длань Христианскому миру.

— Хорошо! — успокоился Андрей, — Что ты предлагаешь? У тебя есть план?

— Я предлагаю…? А ты здесь для чего нужен? Ты же расследователь!

— Хорошенькое дело! — передразнил Андрей, — Принеси нам Длань, брат Ермолай, только мы не знаем где она и не знаем, как она выглядит. Понятия не имеем, кто её видел в последний раз и была ли она на самом деле вообще…

— Она была и есть! И Отцу Луке я верю! Не кощунствуй! И… у меня уже есть план…

— Какой, если не секрет? — поинтересовался Рогов.

— Пойти к лидеру «Ан-Нусры», поздравить его с победой и преподнести какой-нибудь дар. Как это принято на Ближнем Востоке.

— С чего это вдруг?

— С того, что мы сразу же попадём под его покровительство, и нам будет легче достичь своей цели.

— Отличный план! Глупее не придумаешь!

— Это почему? — обиделась Светлана и покраснела до ушей.

— Деточка. Это тебе не звёздная европейская тусовка! Мы для них иноверцы, а значит — неверные, а значит — враги. Им наплевать на твои дары. Лучшим подарком для их лидера будет, если ты сама себе отрежешь голову и принесёшь её на подносе.

— Ты очень плохого мнения о мусульманах.

— Я очень плохого мнения не о мусульманах, а о бандитах, которые прикрываются исламом…, — не сдавался журналист, — под их влияние попадают простые честные люди и становятся в лучшем случае бандитами, а в худшем шахидами-смертниками.

— Делай, как знаешь! — не стала дальше спорить Светлана

— Сделаю, как знаю, — спокойно ответил Андрей.

На том и закончили.

* * *

Рогов уже третий час пытался выбраться из Маалюли… Один… Без Светланы. Она осталась в отеле с твёрдым намерением действовать в одиночку.

«Эмансипированная дура!» — злился журналист, — «Связался на свою голову. Теперь отвечай за неё… Подожди, Рогов. А почему ты должен отвечать за неё? Она — не ребёнок…» Вот опять включилась старая привычка Андрея — беседовать с самим собой в уме, где один Рогов — прагматик, преследующий цель, второй Рогов — циник и критик самого себя. В результате таких бесед Андрей часто приходил к единственно верному решению.

— Нет, подожди, дружище. Ты же с ней спал, — отвечал Андрею второй Рогов. — Это уже к чему-то, да обязывает.

— К чему?

— Ну, тебе лучше знать.

— А ты типа не спал? — съязвил первый Андрей.

— Вот я-то как раз и спал, — ответил циник, а ты занимался любовью. И поэтому сейчас коришь себя за то, что с ней не остался.

— Нет, она сама дура осталась!

— Хе-хе, — иронизировал критик Рогов, — опять ищешь себе оправдание?

— Да заткнись уже! — отвечал первый Андрей второму.

Параллельно размышлениям, журналист, прячась между строений, внимательно наблюдал за постами «Ан-Нусры» на окраине города. Машины, выезжающие из Маалюли, досматривались полностью. Караваны — только по счету верблюдов и то, не каждый раз. Покидать город в открытую — пешком, было равносильно смерти. Если даже удалось бы просочиться сквозь блокпост, идти по пустынной местности одному, на своих двоих, да ещё в воюющей стране — не вариант. До Дамаска было пятьдесят пять километров. В декабре ночью не холодно — не замёрзнешь, но можно или поймать какой-нибудь отряд моджахедов, или нарваться на мину. Из всех возможных вариантов, Андрей выбрал наиболее экзотический. Он долго наблюдал за несколькими мужчинами, которые заканчивали грузить караван у какого-то склада в одном из кварталов на окраине города.

— Муталиб, может быть, не стоит идти в ночь? — спрашивал один караванщик другого.

— Может и не стоит, но нужно, — отвечал Муталиб, — время-деньги. Эти специи стоят дорого. Собирай людей. Пойдём расплачиваться…

Как только все сирийцы вошли во двор, Андрей выбрался из своего укрытия — мостика через небольшой арык и подбежал к ближайшему верблюду. Он открыл большую корзину на спине гружёного «корабля пустыни». В ней были мешки с какими-то злаками и специями.

«Ну, да простят меня свободные торгаши Дамаска.» — подумал журналист и принялся быстро выбрасывать груз из корзины прямо в арык. Гружёный верблюд спокойно везёт по пустыне на спине половину своего веса — не меньше трёхсот килограмм груза. Андрей весил чуть больше сотни.

— Не серчай, старина, — вполголоса обратился к дромедару Рогов, забираясь в корзину через спину жующего гиганта, — я вешу меньше, чем было в этой корзине.

На счастье, он поместился и залез как раз вовремя, прикрыв себя плетёной крышкой. Потому, что почти сразу услышал голоса на арабском языке.

— А тут у тебя что? — услышал Андрей почему-то вдруг на ломаном английском, и кто-то постучал пальцем по плетёной крышке, которую журналист буквально держал головой.

Сердце ушло в пятки.

— Имбирь, мускатный орех, чечевица — был ответ и почему-то тоже на ломаном английском.

Не прошло и пяти минут, как караван начал движение.

«Ну, теперь, главное — не уснуть» — подумал, облегчённо вздохнув, Андрей, — «А то ещё, чего доброго, храпом выдам сам себя…»

… Андрей трясся в корзине уже целый час. Караван, даже не остановившись у блокпоста, проследовал своим путём и это радовало. Вот только если бы так не затекали ноги и руки. Но тут неожиданно верблюд остановился.

«Привал. Но почему так рано?» — закрались к Андрею нехорошие мысли. Вдруг его корзина оборвалась, и он шмякнулся в ней прямо под ноги верблюду, причём плетёная крышка, которой Рогов прикрывал голову, вырвалась из руки и укатилась куда-то в сторону. Вокруг разразился хохот. Только тут, выбравшись из корзины и разминая затёкшие суставы, Андрей увидел, что оказался в плотном кольце вооружённых до зубов моджахедов прямо у центральных ворот монастыря Маар-Такла (Святой Равноапостольной Фёклы).

Из толпы смеющихся к нему вышел молодой заносчивый араб, который был ему чуть выше плеча.

— Не укачало, рус? — спросил он на английском языке…

— Не ожидал. — не теряя самообладания ответил Рогов.

— Моя служба безопасности вела тебя с того момента, как ты обманул нашего снайпера, — засмеялся молодой араб, — да, надо сказать ты крут, хоть и старик.

«Был бы ты один, я бы показал тебе, какой я старик.» — подумал Андрей.

— Я думаю… ты важная птица, — там временем продолжал боевик, — Поэтому мы тебя сразу не убьём. Покажем нашему командованию. Обыщите его!

* * *

В трапезной монастыря Маар Такла боевики Аль-Каиды праздновали победу. Столы ломились от еды, снесённой со всех заведений Маалюли — жареное мясо, засахаренные и свежие фрукты. Там, где всего пару дней назад тихо и скромно трапезничали христианские монахини, теперь пировали совершенно другие люди. Они по-другому говорили, по-другому жили, по-другому любили и ненавидели, по-другому умирали. Всё по-другому и даже ели другую пищу. Помимо привычного кебаба и шашлыка, они ели сырое мясо — кеббанию, еду не для слабонервных, из овощей, специй и сырого фарша из парного бараньего мяса.

Сириец аль-Джуляни посмотрел на осушающего кубок рыжего начальника и шепнул иорданцу аз-Заркави:

— Ты успокоил гнев нашего куратора, уважаемый брат!

— Уметь держать своё слово при любых обстоятельствах — это навык, мешающий тебе жить, аль-Джуляни, и помогающий другим тобой манипулировать. И ты не должен забывать о своей главнейшей задаче.

— И что за задача? — чуть улыбнулся сириец.

— Следить, чтобы его кубок был полон красного церковного вина для причастия.

Аль-Джуляни хмыкнул над пристрастием их рыжего куратора к алкоголю.

Рыжий в то время выслушивал доклад начальника службы безопасности аль-Гизаи.

— Уважаемый наш брат! Силами наших спецслужб мы обезвредили и обезоружили иностранного агента, замышлявшего худое. Возможно, он будет интересен твоей персоне.

Рыжий посмотрел пьяными глазами на аль-Гизаи.

— А ну покажи, покажи, кому мы сегодня отрубим голову в режиме прямой трансляции!

Громкий хохот окатил помещение трапезной. Так громко смеялись моджахеды над весёлой шуткой их белолицего брата и начальника.

Через минуту на пороге трапезной, в сопровождении четырёх моджахедов появился Андрей Рогов. Он посмотрел на рыжего и замер на месте.

— Густа-а-в?

Да, это был Густав Стурен, учёный археолог, географ, палеограф и полиглот. Канадский миллионер и потомок выходцев из шведского поселения. Эх, сколько приключений выпало на долю Андрея и Густава в Республике Сомали, на волосок от смерти, на острие у жизни. С каким отчаяньем они боролись за себя! Как смогли подружиться, будучи почти врагами! Говорят, что крепче такой дружбы не бывает …Но время прошло и вот уже Густав здесь, среди боевиков «Ан-Нусры».

— Эндрю?! О, май готт! Андреас!! — подпрыгнул со своего места Густав и кинулся обнимать Рогова.

Вся мусульманская верхушка группировки была в шоке. Их куратор обнимает этого шайтана-европейца. Минуты три Андрей и Густав общались обрывками фраз и междометиями, причём на непонятном окружающим русском языке.

— Похужел, но возмужал! — когда схлынул первый поток эмоций, сказал Густав вместо «Похудел, но возмужал»

— Я скучал по тебе! — улыбнулся Рогов, — где бы мы ещё встретились?

— Я молился за тебя и за твоих русских, Андрей! — серьёзно ответил Стурен, — семья, братские узы, вот, то оружие, что хранит наши народы.

— Да уж, — многозначительно сказал Андрей и оглядел присутствующих бандитов.

— …И я молюсь, чтобы это оружие осталось прочным, продолжил канадец.

— Ты помнишь, в пещере на окраине селения Зейла, голос Иисуса из чёрного камня сказал, чтобы обсидиан был со мной? Он и сейчас со мной… был со мной…, — Андрей осёкся, — отобрали…

— Братья! Это мой друг и брат — русский учёный Рогов! — обратился к моджахедам Стурен, — Надеюсь, и для вас он будет другом и братом! Верните Андрею его вещи!

— Но уважаемый! — начал было Ахмад аль-Гизаи, — он чуть не убил нашего снайпера! А потом пытался сбежать из Маалюли.

— Ахмад! Это мой друг и брат! Тебе этого мало? — побагровел от злости и без того краснолицый Стурен.

Канадец подал знак и перед Роговым поставили пару тарелок с арабскими закусками — хумус, масса из перетёртого зелёного гороха с кунжутным маслом и всевозможными пряностями, и мутабаль — это тоже масса, но из печёных баклажанов с чем-то напоминающим кефир. И то, и другое — если со свежим лавашом. Тут же поднесли кубок с вином, от которого Андрей, понятное дело, не отказался.

«Вот тебе и пожалуйста. С корабля на бал. Или как говорила моя соседка тётя Сара, с парохода на концерт» — подумал Андрей, который все никак не мог поверить, что фортуна в очередной раз улыбнулась ему.

— Вздрогнули? — поднял кубок Густав.

— Ещё как! — согласился Андрей.

И старые друзья, чокнувшись, выпили.

— Поешь, чего-нибудь, Энди! Когда любишь человека, хочется, чтобы он ел. Если само сознание Иешуа решило, что ты хороший человек, Энди, значит, ты хороший человек. Смелый и отважный, чтобы спасти много жизней. Но великий человек умеет допустить, чтобы полезное зло свершилось.

«Что-то очень говорлив стал не по делу», — насторожился Рогов.

— Вопреки всему, Андреас, продолжал Стурен, — Журналист, встреченный мной в эфиопском поселении Борама способен не просто быть хорошим. Он способен быть великим. Как Бог, и как Аллах.

Рогов покивал головой, улыбнувшись. Но в голове гудели мысли: «Что-то я про Аллах не совсем понял… Ты что…?»

Андрей настолько ушёл в свои мысли, что не заметил, как последние слова произнёс вслух.

— Да, да, Андруша. Я уже принял ислам. И теперь я муслим.

— Так ты больше не … учёный!?

— Учёный, учёный, Энди. Ещё какой учёный! Ты знаешь сколько для меня. Как для научного деятеля открыл ислам? — Весело и увлечённо заявил Густав.

В этот момент принесли заплечную сумку Андрея, отобранную при задержании. Он открыл её и вынул оттуда Подголовный Камень Иешуа. Стурен романтически посмотрел на плинфу.

— Он… Как же я мечтал о нем когда-то…Но теперь всё! То уже пройдённый этап.

— Не многие братья из Аль-Шабаб считали мудрым шагом с моей стороны, когда я отпустил на свободу русских моряков, за которыми приехал в Сомали Андрей Рогов! — обратился по-арабски к присутствующим боевикам Густав Стурен, — Я увидел мужчину не мусульманина, но с благородным сердцем, великого воина по своему духу!

— Алла-а-а-а-а!!! — закричали боевики, вздымая к потолку автоматы Калашникова.

— Спасибо, Густав, спасибо! — поблагодарил Рогов и достал вторую вещицу, замотанную в тряпье. Она развернул странный тубус, — вот видишь, повсюду меня преследуют какие-то реликвии.

Густав увидел странный артефакт и подавился куском баранины, потеряв дар речи. Да, это была Рука Пророка Яхья или Длань Иоанна Крестителя. Но Андрей этого не знал, хотя охотился именно за ней.

— Откуда это у тебя? — спросил Рогова Густав, облизав сухие губы.

— Утром забрал у тяжело раненой монахини, — честно ответил журналист, — Она сейчас в местном госпитале. Попросила сохранить. Чуть-чуть придёт в себя, отдам обратно.

Густав тоже охотился за этой реликвией, но в отличие от Андрея знал, как она выглядит. Примкнувший к бандитам и возглавивши их, канадец уже видел не одну человеческую смерть и относился к этому равнодушно. Он, конечно, мог приказать моджахедам расстрелять русского журналиста и забрать артефакт себе. Но всё же, считал Андрея другом, и у него даже не было мыслей о такой расправе, над человеком, который ему действительно был дорог. Дело принимало деликатный оборот.

— Как интересно, — еле шевеля языком пробормотал бывший учёный, а ныне куратор «Ан-Нусры».

— Я вижу в тебе всё же не умер учёный, — улыбнулся Андрей, приняв реакцию пьяного Стурена за чисто научный интерес.

— Ты знаешь, что это? — спросил Густав друга, глядя на артефакт.

— Пока нет…

— Давай выпьем, — кивнул головой Стурен.

Друзья опять чокнулись и выпили до дна.

— Уважаемый наш брат! К тебе опять гости! — объявил аль-Гизаи, — женщина из Европы.

— Оу-у-у! — воскликнул Густав и широко улыбнулся, — Введите! Буду рад!

Как и ожидал Андрей, в трапезную вошла Светлана Соломина с большим круглым коробом в руках.

— Уважаемый мистер Стурен! — обратилась девушка к Густаву, косясь на Андрея. Его появление подле лидера джахадистов было очень неожиданным и сбивающим с толку.

— Поздравляю вас с взятием Маалюли!

Девушка говорила на арабском языке, поэтому её поняли все моджахеды в зале и, торжествуя и улюлюкая, стали стрелять в потолок из своих автоматов. Густав, который расцвёл от таких эмоций, как майский ландыш поднял руку, и стрельба затихла.

— Позвольте мне, в знак восхищения и благодарности, подарить вам этот скромный подарок — чалму визиря Дамаска!

С этими словами девушка снял крышку с короба и на свету сверкнул крупный рубин и шикарный атласный материал, из которого была изготовлена чалма. Это действие вызвало у моджахедов ещё больший восторг, и они принялись кричать и стрелять ещё громче.

Сияющий от восторга Стурен вытащил чалму, показал всем моджахедам и водрузил себе на голову.

— Это подарок истинной ученицы доктора Хасана ат-Тураби! — представил Густаву Светлану Андрей.

— Оу-у-у! Удивлённо воскликнул Стурен.

Моджахеды, знавшие имя Хасана ат-Тураби оживленно заговорили.

— Хасан ат-Тураби говорит, что мы живём совсем не так, как хотим, и бесимся от внутренне свободных, живущих так, как им хочется, — сказал канадец, — но мы всё равно его уважаем! Не правда ли, братья?

— О-о-о-о! У-у-у-Алла-акбар! — наперебой кричали моджахеды.

Канадец рассмеялся, но в тот же момент лицо его болезненно перекосилось, он схватился за голову и упал на каменный пол.

— Прочь! Все прочь! Разойдитесь! — закричал начальник службы безопасности аль-Гизаи и бросился к Стурену.

Рогов рухнул перед другом на колени.

— Боже! Густав! Что с тобой?

Аль-Гизаи сорвал с канадца головной убор и воскликнул:

— Чалма отравлена!

— За что?! — просипел, теряя сознание, Стурен.

— Помогите же ему! — закричал Рогов по-русски, не осознавая, что его тут почти никто не понимает.

— Схватите бабу! — резко приказал аль-Гизави моджахедам.

Но это было не так-то просто сделать, ловким движением Соломина уклонилась от хватающих её мужских рук и столкнула друг с другом своих караульных.

— Быстрей за мной! — крикнула она Андрею.

Тот нанёс сокрушительный пинок в грудь ещё одному боевику, пытавшемуся остановить девушку, и ломанулся к выходу из трапезной. Стрелять в них никто не решился из-за начавшейся свалки. Молниеносные удары, которые раздавала Соломина, не оставляли никому никаких шансов — в глаз, в кадык, в пах. Рогов, как медведь стряхивает с себя лаек, разбрасывал моджахедов, пытавшихся ему помешать вырваться из помещения.

На площадке перед трапезной он вышиб из-за руля задремавшего шофёра ближайшего джихадмобиля, а девушка ловко запрыгнула в кузов с зенитной установкой на базе крупнокалиберного пулемёта Владимирова. Длинная очередь спаренных пулемётов прошила другие, припаркованные тут же «тачанки» Аль-Каиды. Боевики, выскочившие из дверей, кто попадал в страхе наземь, а кто заскочил обратно в укрытие. Рогов гнал песочно-бежевый Hilux вон из Маалюли, рюкзак у него за плечами прижимал его к рулевому колесу, но Андрей никак не решался его стянуть, потому что дорога петляла среди гор и не позволяла держать руль одной рукой.

Командир Ан-Нусры — сириец аль-Джуляни забежал обратно в трапезную, склонился над Густавом Стуреном. Вне всякого сомнения, тот был мёртв. Главарь включил полевую рацию:

— Найти! Догнать убийцу! У них мой джип!

Но в темноте новолуния, когда на небе лишь узенький серп месяца, это было не так-то просто сделать. К тому же, погибнуть от снаряда, выпущенной женщиной из зенитки, не особенно то и хотелось. Это далеко не почётная смерть.

Андрей долго гнал джихадмобиль по узкой дороге между скал, наконец, свернул под гору и остановился у какого-то широкого, но мелкого ручья, чтобы перевести дух и прислушаться к тишине восточной ночи.

— Ты где взяла этот тюрбан?! — первое, что он спросил у Светланы, с силой захлопнув водительскую дверцу.

— Мне продал дядечка-антиквар из Дамаска, он жил в нашей гостинице, его звали Захреддин, разве ты его не замечал? — ответила девушка, спрыгивая с кузова.

«Так вот, оказывается, кто был пятым там, когда у меня хотели отобрать Камень Иешуа? Никогда бы не подумал, что это звенья одной цепи…» — складывал в голове Андрей.

— Ну что ты такой грустный? Мы же опять вместе — радостно воскликнула Светлана и прижалась щекой к его плечу.

— Ты ничего не забыла? Ты убила моего друга! — прорычал Андрей.

— Да, я сама ничего не знала! — тихо ответила Света, — если бы я знала, что произойдёт, разве бы я решилась? К тому же… он все-таки был бандит.

— Не надо было мне брать тебя с собой! — уже более спокойно сказал Рогов. — Теперь нас будет разыскивать вся Аль-Каида по всему Ближнему Востоку!

— Во-первых, моего лица никто не видел, — утешила его Соломина, — А, во-вторых, для арабов все белые на одно лицо. Единственное, что тебя выдаёт, это высокий рост. Значит, переоденем тебя в местного немого дедушку и будешь сидеть! А я буду твоя сильно беременная внучка, беременных никто не боится…

Андрею было далеко не до шуток и не до иронии. Он только что потерял человека, которого продолжал считать другом.

…Все прошло. Андрей и Светлана уже уехали от Маалюли на немыслимое расстояние и убедившись, что за ними нет погони, остановились где-то в горах…

* * *

Шумеры, хетты, греки, римляне вырубали леса Сирии, процесс вымывания питательных веществ из почвы длился тысячи лет. Местным людям и животным пришлось долго приспосабливаться, чтобы выживать в таких суровых местах. Обитатели Сирийской пустыни без устали рыщут в поисках пищи и воды. Серо-рыжие шакалы, пустынные кочевники покрывают огромные пространства, отыскивая издохших животных или трупы людей, убитых другими людьми.

Дрофы и жаворонки умело находят свежие лужи дождевой воды. В пещерах сирийских гор прячутся от зноя ласточки. По утренней прохладе они вылетают из пещер на поиски насекомых. Ласточки пьют на лету, и это помогает им избегать змей. А в пещере их не достанет ни одна хищная птица. Обитатели пустыни ищут еду безостановочно. Вот ядовитая гадюка охотится на ящерицу-сцинка с гладкой, похожей на рыбью, чешуёй. Но саму гадюку уже заметила хищная птица-пустельга. Когда еды мало, кто смел, тот и съел…

Животные и растения, земля и небо — для сирийцев это картина основы мира. Знания, накопленные людьми, передаются от одного народа другому через письменность. Здесь она появилась впервые на планете. В долине Тигра и Евфрата, ещё на клинописных глиняных табличках, записали древние астрономы свои наблюдения за солнцем и звёздами. Теми же самыми звёздами, что мерцали над Роговым и Соломиной, зябнущими в кабине пикапа и вслушивающимися в тишину сирийской ночи.

Самой яркой звездой в ночном небе над их головами был Сириус, который уже совсем скоро, 24 декабря образует линию с тремя самыми яркими звёздами в поясе Ориона. Эти три звезды, как и в древности, называются «Тремя царями». Вот эти-то «Три царя» и самая яркая звезда Сириус, встав в одну линию, указывают то самое место, где восходит солнце в день зимнего солнцестояния. Вот почему «три царя» следуют за «звездой на востоке», чтобы найти место восхода, то есть, рождения Солнца.

Дева Мария — это созвездие Девы. Древний символ созвездия Девы — изменённая буква «М». Мария — дева, ставшая матерью, не одинока. Мать финикийского воскресающего бога весны Адониса звали Мирра, а мать Будды — Майя; их имена тоже начинаются на «М». Дева также имеет отношение к созвездию «Дом хлеба». Это созвездие изображают в виде девы с колосьями в руке. «Дом хлеба», его символ — колос — означает август и сентябрь, время жатвы. В свою очередь, Вифлеем переводится, как «дом хлеба». То есть, это место на небе, а не на земле.

Древние астрономы наблюдали ещё один интересный феномен накануне зимнего солнцестояния: начиная со времени летнего солнцестояния и до зимнего, дни становятся короче, в Северном полушарии солнце движется как бы на Юг, оно становится меньше и даёт меньше света. Для первых земледельцев сокращение дня, прекращения роста растений и приближение зимы символизировало смерть. Это была смерть Солнца. Она наступала 22 декабря, когда Солнце оказывалось в своей самой низкой точке на небосклоне. В это время случается любопытное явление: Солнце прекращает своё зримое движение на Юг на три дня. Во время этой трёхдневной паузы оно останавливается в районе созвездия Южного Креста. А после этого, 25 декабря оно поднимается на один градус севернее, предзнаменуя удлинение дня, тепло и весну. Метафорически Солнце умирает на Кресте на три дня, а затем воскресает и начинает жить заново.

Вот поэтому Иисус и другие солнечные божества Ближнего Востока оказываются распятыми, умирают на три дня, а затем воскресают. А переходный период, когда солнце в Северном полушарии меняет своё направление, обозначает скорый приход весны и Спасение. Однако воскресение Солнца не праздновали до наступления весеннего равноденствия, то есть, Пасхи. Так происходит потому, что в день весеннего равноденствия Солнце берёт верх над силой Тьмы: день становится длиннее ночи, что совпадает с приходом весны и возрождением природы.

Ищущим и сомневающимся нет нужды в простых объяснениях. Они чувствуют в этой ясности подвох. Таким людям недопонятое важнее, чем понятное… С этими мыслями Андрей и уснул…

Глава 6. Эль-Кутейфа

Андрей проснулся, прислушался, открыл глаза, и какое-то время наблюдал, как Светлана рассматривает своё лицо в повёрнутое к себе зеркало заднего вида. Ночью она натянула на себя НАТОвскую куртку шофёра. Декабрь говорил сам за себя. Хоть это и Сирия, но было прохладно.

«Хороша, чертовка.» — подумал Рогов, глядя на свою спутницу, а вслух выдал.

— Не дразни зеркало, сестра. Лопнет же…

— С добрым утром, Андрей Петрович! — как ни в чем не, бывало, ответила Соломина. — Доставай твой термос. Давай попьём. А то из лужи — как-то стрёмно, того и гляди, в козлёночка обратишься!

— Термос я в большой сумке оставил, в номере.

— А это что? — как ребёнок показала пальцем Светлана, на обёрнутый дерюгой цилиндр, который торчал из заплечной сумки Андрея в кабине.

— Да не термос это, — Рогов выбрался из кабины пикапа и не стал закрывать дверь, чтобы звук не разнёсся по округе.

— А что?

— Монахиня обронила. Надо будет вернуть при случае. Вот в Дамаске найдём отца Иеремея и посоветуемся, как вернуть.

Андрей ковырялся в рюкзаке, чтобы понять, что все-таки у него есть с собой.

— А где мы сейчас?

— Да вот же, навигатор ищу. По-моему, он тоже остался в отеле.

— Так ты что-о-о! Ночью не знал, куда едешь? — удивлённо спросила Светлана.

— Конечно, нет, просто петлял по ущельям, — спокойно ответил журналист.

— Вот, я не понимаю! — взвилась Соломина, — Как можно ехать два часа неизвестно куда!?

— Нет, знаешь! Я здесь таксистом не работал. Хочу напомнить, что мы с тобой убегали от погони, — Андрей напрягся.

— Вот если бы ты не упёрся тогда, всё было бы по-другому, — вдруг выдала Светлана, — Принесли бы подарок лидерам «Ан-Нусры» и сейчас бы ехали с ветерком…

— А какой подарок, не помнишь? — перебил Андрей, — случайно не отравленную чалму?

— А, ну да…, — спохватилась Светлана, — да, оба мы виноваты.

— Особенно я, — иронично подтвердил журналист.

Они обыскали многочисленные рундуки салона, нашли ещё совсем новую красно-клетчатую куфию-«арафатку» для Рогова, бутылку воды и карту местности. Пикап ToyotaHilux c зенитной установкой в кузове — это слишком приметное транспортное средство, чтобы передвигаться на нём по округе. Рогов и Соломина решили бросить его на месте ночлега, тем более что бензина в баке автомобиля почти не осталось.

На глухой дороге, соединяющей Маалюлю с основной автомагистралью Дамаск-Хомс-Алеппо, они грелись не меньше получаса под утренними лучами солнца, прежде чем их подобрал следующий в Хомс грузовик. Все поверхности машины покрывали изображения коровьих рогов и хвостов, а также религиозных образов и символов, таких, как небесные кони Buraq, на которых, по преданию, пророк Мухаммед отправился в своё духовное путешествие. Помимо символической живописи, грузовик был украшен чеканкой, бантиками, декоративной росписью, мозаикой, аппликациями и различными надписями на арабском языке. Салон кабины отделан жёлтым бархатом, розовой парчой, красным атласом и золотой бахромой с кисточками. Даже для простоволосой Светланы у шофёра нашёлся дымчато-розовый платок-дупатта — длинный прямоугольный кусок ткани, который Соломина обернула вокруг головы и подвернула на плечах.

— Вам надо в Хан-аль-рус, там христиане-ополченцы из национальной обороны «Шабиха». Они, конечно, вам помогут, — подсказал им шофёр. Он располагал к себе. Андрею и Светлане было жаль, что им не надо было ехать в Хомс. Как только они добрались до трассы, расплатились с улыбчивым сирийцем и направились на поиски старинного караван-сарая, именуемого Хан-аль-рус.

— Какой же у тебя горделивый вид, — упрекнула Светлана своего спутника, еле поспевая за ним и сбивая ноги в мягких туфлях о камни, — Грудь колесом, чеканишь шаг, словно кремлёвский часовой!

— Да у меня просто раздражение от пота на…ногах — брюки тесные, — беззастенчиво ответил Андрей, — вот и напрягаюсь.

— Ты опять дразнишься, вредина? — едва сдерживая смех, ответила Соломина, — Мы же договорились, что ты будешь стареньким дедушкой? А ты даже на монаха не похож!

— Мы также договорились, что ты будешь как бы беременной.

— А как ходят беременные? — провоцировала Андрея Светлана.

— Не знаю. Беременным не был.

— У тебя есть дети? — остановилась Светлана.

— А тебя что, удочерить?

— Гад! — не выдержала девушка и кинулась на Андрея, едва сдерживая смех.

Андрей, играя, начал убегать от Светланы, приговаривая:

— А что? Выделю тебе комнатку в конюшне при монастыре. С настоятелем договоримся…Но с условием… что ты не будешь громко ржать… Ай. Больно!

Светлана все же успела догнать Рогова и шлёпнуть его ладонью между лопаток.

Эту потешную погоню закончил долгий поцелуй у какого-то заброшенного каменного строения…

Смущённый кашель заставил наших «миссионеров» отвлечься от своего приятного занятия. В стороне стоял, неизвестно откуда взявшийся старик. Простой сириец, в засаленной куфии и выцветшей рубашке до пят, держал на поводке козла, который рогами едва ли не доставал ему до плеча.

— Дедушка, — в лёгком замешательстве спросил Андрей, — что вам надо?

— Сам ты дедушка! — рассердился старик в ответ, — у меня жена моложе твоей!

Старик почему-то посмотрел на Светлану.

— Извините, — уже от себя спросила Соломина. Мы ищем караван-сарай Хан-аль-рус.

— Вот он, — пробурчал хозяин козла и, продолжая ворчать, пошёл своей дорогой. За ним уныло поплёлся его рогатый питомец.

Вот так и оказалось, что памятник истории, древний караван-сарай Хан-аль-рус — простой каменный сарай без крыши. Из него несло овечьим навозом. Только тут Андрей и Светлана поняли, что это простой баз — загон для мелкого рогатого скота.

— Так-к-к-к. Похоже, мы прибыли, — иронично заметил Рогов, — шофёр шутником оказался. Отправил нас к овцам. И где здесь, спрашивается, христиане-ополченцы?

Андрей вынул из и сумки карту, найденную в джихадомобиле.

— Судя по всему, мы находимся здесь, — ткнул пальцем в точку на мини-планшет журналист. До Эль–Кутейфы километров пятнадцать и оттуда до Дамаска километров сорок.

— Мне нужно забрать свою сумку в отеле, — вдруг выдала Светлана.

— Здравствуйте! — возмутился журналист, — А больше тебе ничего не нужно?

— Но у меня там вещи!

— У меня там тоже вещи. Что дальше?

— Надо их оттуда забрать.

— Правда? — искренне удивился Рогов, — Предложить способ? Надо перелететь туда трупом, а потом с баулами вернуться обратно.

— Я позвоню Антуанетте.

— Куда, в рельс? Тут связи нет.

— У меня спутниковый, — объявила Светлана, достав маленький складной телефончик, — пусть привезёт в Эль-Кутейфу…

— Ну, и как ты себе это видишь? Взрослая женщина мусульманка с двумя европейскими сумками голосует на трассе — подвезите в эль-Кутейфу, я хочу беглым неверным отвезти их вещи.

— Пусть хоть, документы привезёт, — сказала девушка, прикладывая трубку телефона в уху,

— Документы всегда нужно носить с собой, — назидательно провозгласил Андрей, но Светлана уже его не слушала.

— Так, пойду куда-нибудь повыше, сигнала совсем нет, — и девушка начала движение в сторону небольшого пригорка.

— Смотри, не провались никуда, — посоветовал Андрей.

— Тебе что-нибудь привезти из твоего?

— Щипчики для ногтей, и триммер для стрижки волос в носу, пожалуйста, — наигранно попросил Андрей.

Светлана скорчила недовольную гримасу и, оставив Андрея наедине с каменным сараем, вскоре скрылась где-то за пригорком.

… Рогов сидел прямо на земле в тенёчке, отдыхая после долгой ходьбы, он едва успел вскочить на ноги, когда к нему подлетел в клубах пыли пикап, перегруженный вооружёнными людьми, одетыми в полувоенную форму и грязные тряпки.

— Ты знаешь, где ты оказался, американец?! — крикнул по-английски здоровяк, выпрыгнувший с пассажирского сиденья.

Рогов сощурился и приставил к глазам ладонь «козырьком», чтобы рассмотреть говорящего в лучах ослепительного солнца, сверкавшего у того за спиной.

— Знаешь, и всё же пришёл?! — продолжал здоровяк в коричневой чалме.

Длинноволосыый, усатый, бородатый и бровастый сириец был больше похож на героя комиксов, чем на живого человека. И Андрей едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Китель сирийской армии сверху накрывал коричневый кафтан-абай, за многослойным шёлковым поясом торчал огромный кинжал с широким загнутым клинком без гарды. У других боевиков не было такого кинжала, зато были автоматы Калашникова с деревянными прикладами, украшенными изображениями Девы Марии.

— Так скажи, американец, есть ли у меня причины не расстрелять тебя прямо на месте? — с издёвкой спросил здоровяк.

Рогов не спешил с ответом. Ведь в теперешнее время, прежде чем открыть рот, нужно учесть мнение феминисток, веганов, религиозных людей и бродячих собак. Иначе вся эта оскорблённая масса, с присущей ей человечностью, тебя разорвёт. Во имя гуманности.

— Я не американец! — ответил Рогов по-русски, чем заметно изменил настроение вопрошающего в лучшую сторону.

* * *

— …Да, Анутанетта, договорились… Я обязательно отблагодарю тебя…

Соломина, прохаживаясь по ту сторону холма от караван-сарая Хан-аль-рус и скороговоркой на арабском языке, не хуже любой жительницы Ближнего Востока, договаривалась с Антуанеттой Насрулла. Сестра хозяина отеля ей не отказала. Светлана радовалась такой удаче. Заканчивая разговор, она услышала за спиной тяжёлую походку сразу нескольких мужчин, но, не теряясь, продолжала говорить в трубку.

— Нет, нет… только документы. Сумки тебе оттуда не увезти. Мы потом за ними приедем… когда-нибудь…Да, дождись нас в Эль-Кутейфе, мы обязательно будем…до встречи…

С этими словами, она, не оборачиваясь, спрятала телефон куда-то под корсет платья и ускорила шаг. Не успела Соломина сделать и трех шагов, как её кто-то нагнал и ухватил руками за плечи. Девушка расслабилась, словно поддалась, затем что есть силы ударила тыльной стороной кисти руки в пах нападавшему. Мужчина отпустил Светлану, ойкнул и «стёк» на землю:

— А-а-а-а. Бейда-а-а-а…⁷

Светлана резко развернулась и увидела перед собой двух мужчин, одетых кое-как. Как понять куртку военнослужащего сирийской армии с простыми штанами и «арафаткой» на голове? Мужчины, глядя на своего товарища, замерли. В это время из-за холма выскочил пикап с хохочущими мужчинами в кузове.

— Что Сауд, пообщался с девушкой?

Светлана встала в стойку, затравленно озираясь, выбирая для себя: драться ей или попытаться всё же как-то прорваться и убежать.

Один из мужчин сдёрнул с головы красно-клетчатую «арафатку» и оказался Роговым. Улыбаясь, он протянул ей руку.

— Давай к нам!

Светлана облегчённо выдохнула.

— Ага! Так это она! — высунулся из пассажирского окна пикапа жуткий с виду головорез в коричневой чалме, — Ты был прав, твоя дочь не дурна! Хорошо по яйцам бьёт.

С помощью Андрея, Соломина запрыгнула в кузов пикапа.

— До-очь? — девушка с удивлением посмотрела на Андрея.

— Да, присаживайся, доченька! — громко сказал журналист, а шёпотом добавил, — Это Хейтам Стайхи из партии БААС.

— Она как раз будет кстати! — загадочно хрюкнул довольный головорез и скрылся в кабине.

— Кстати, для чего? — не поняла девушка.

— Мы едем на верблюжьи бега, — объяснил ей спутник, — невероятно популярное здесь зрелище, настоящий национальный вид спорта, не уступающий по вложениям денег футболу!

— А где же эта… как её… национальная оборона «Шабиха»? — спросила по-русски Светлана.

— Тс-с-с, — это они и есть, — только давай помалкивать пока, — вполголоса ответил Андрей…

Бега были организованы в пустыне километров за пять от караван-сарая. Это только кажется, что неуклюжесть верблюдов противопоказана каким бы то ни было бегам. Но в Хан-аль-русе европейцы увидели не тех верблюдов, что возят туристов по руинам. Это были ухоженные и спортивные животные. Тонкие тела, шеи, длинные ноги, мускулистый круп. Импровизированный «ипподром» вмещал и дромедаров, и их хозяев, и погонщиков, да ещё у каждого скакуна была своя группа поддержки, состоящая из вооружённых боевиков партии арабского социалистического возрождения БААС, которые кричали и подгоняли верблюдов во время забега.

Верблюды были украшены яркими попонами с партийной символикой и намордниками традиционных панарабских цветов — чёрным, зелёным, белым и красным. Одна передняя нога подвязана до забега, чтобы не двигались и не тратили энергию попусту. А на спинах у каждого из них подросток-наездник.

Пронзительно заревела медная труба-хацоцра, объявляющая начало забега. Погонщики в военной форме вывели двенадцать верблюдов на старт. У Хейтама Стайхи в забеге участвовало две верблюдицы, он лично выстрелил из пистолета в воздух, и погонщикам потребовалась большая ловкость, чтобы успеть отбежать в сторону и не оказаться затоптанными верблюдами.

Мгновенно пыль поднялась столбом! Пикап с Хейтамом Стайхи рванул вслед верблюдам, которых даже не было видно за песчаным облаком! Зрители надрывно кричали в охватившем всех азарте, свистели, махали «арафатками».

Верблюдица Хейтама врезалась в ограждение, сойдя с дистанции, мальчишка-наездник едва успел соскочить с падающего животного. Все выскочили из пикапа и стали поднимать верблюдицу по кличке Алияна. Она с трудом встала, на неё забросили мальчишку, и она опять побежала!

Боевики Хейтама подгоняли её, как могли, кричали: «Ала азжален!» («Быстрей!» — авт.). Потеряв всего минуту времени, она сумела догнать и перегнать нескольких и пришла шестой…

Когда забеги окончились, погонщики развели верблюдов по загонам. Хейтам пригласил Андрея и Светлану посмотреть его загон с двадцатью молодыми верблюжатами не старше двух-трёх лет. Их пригнали сюда, чтобы приучать к шуму, машинам, трассе. Время от времени верблюжата подходили к заграждениям, а хозяин, просунув руку за проволоку, гладил их по морде. Самыми красивыми были два белых дромедара — матка и сын с пушистыми ресницами и очень ласковые. Верблюжонок обсасывал людям пальцы, как телёнок и от этого смеялись даже самые серьёзные мужчины. Хейтам предложил Светлане взобраться на одного крупного верблюда — чемпиона прошлого года. Она, в лёгком замешательстве, взгромоздилась на великана пустыни, ухватившись за горб, обнажив сильные икры, плотно обтянутые тонким чёрным трикотажем.

— Ну, как? Нравится? — смотрел Андрей на побледневшую девушку.

— Сними меня отсюда, — попросила Светлана, — а то я не контролирую себя, как будто кто-то подвесил.

Андрей подошёл совсем близко и, под общий смех и возгласы одобрения сирийцев, протянул Светлане обе руки.

— Спускайся, поймаю.

Спуститься с двухметрового дромедара тоже было не так просто, и Соломина просто соскользнул с горба вниз, а Андрей обхватив её, поставил на землю.

— Не отпускай меня, слушай, что я тебе скажу, — шёпотом затараторил журналист, — сделай вид, что обнимаешь меня от страха, как дочка…

Надо сказать, у Светланы это получилось достаточно хорошо. Обняв громадного Рогова, как-то по-детски она прижалась щекой к его груди.

— Боится. — на ломаном английском пояснил окружающим Рогов.

Хотя, все и так видели, что Светлана напугана.

— Здесь многие учились ещё в СССР — русский знают, поэтому говорю шёпотом, — шептал Рогов, продолжая обнимать Светлану, — ночью бежим. Не нравится мне эта компания.

— Ты что-то заметил? — также шёпотом поинтересовалась Соломина.

— Нет, но чувствую. Все не так просто, как может показаться. В любой момент будь готова к неожиданностям…

Ночь они встретили в дальнем шатре, где была приготовлена вкуснейшая баранина. Верблюжий караван отдыхал в стороне, костёр освещал достархан, и не было большей радости, как, откинувшись на подушках, слушать засыпающую пустыню. Светлана же пренебрегла правами гостьи. Вместе с остальными женщинами собрала грязную посуду с объедками и выскользнула из шатра.

— Благородный Хейтам Стайхи, — обратился Андрей к хозяину закончившегося пиршества, — я ценю твоё гостеприимство, у тебя чудесно, но если бы ты дал мне автомобиль, чтобы добраться до Дамаска…

— Послушай-ка, журналист, — неожиданно рыкнул Хейтам и схватил своего гостя за рукав жёсткой хваткой, — ты удивительно похож на одного европейца, обнимавшегося с главарём наших врагов Аль-Джуляни!

— Я ни с кем не обнимался, — спокойно ответил Андрей.

В это время в шатёр зашёл антиквар Захреддин из маалюльской гостиницы Аднана Насруллы. Но теперь, в форме Управления политической безопасности Сирии, он не выглядел, как безобидный старичок.

— О! Замуддин! Ты же вроде был из Средней Азии? — воскликнул Андрей.

В моменты крайней опасности, из него просто сыпались «колючки».

— Я Захреддин! — поправил старик. — А утром мы отвезём вас в Дамаск!

Мнимый антиквар указал Хейтаму, на рюкзак Рогова.

— Молился ты лучше, чем говоришь на английском. — продолжал дразнить журналист.

Стайхи запустил руку вглубь мешка и вытащил оттуда завёрнутый в тряпицу тубус. Развернул серую ветошь, в свете фонарей тускло блеснула бронза, испещрённая таинственными знаками.

— Эй! Тихо-тихо-тихо! — поднял обе ладони вверх Рогов, втайне радуясь, что до чёрного обсидиана Хейтам не добрался, — Аккуратно! Колбу разобьёте!

Зашедшая, было, обратно в шатёр Соломина изменилась в лице и также, не разгибаясь из поклона, задом попятилась обратно.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка, — Захреддин принял из рук Хейтама старинный предмет.

— Это мой термос, — воскликнул Рогов, понимая, что влип по уши, — Что вам надо? Кофейку!?

— А ещё у него есть один очень интересный камень, — будто вспомнил Захреддин.

Цепочка событий выстроилась у Андрея в голове в логическую связку. Сразу стало ясно, что Захреддин и возглавлял тот отряд в отеле, когда у Рогова хотели отобрать Подголовный камень Иешуа — вот чьи шаги слышал он тогда…

Тем временем, на улице, покинув шатёр, Светлана добежала до загона с верблюдами и распахнула его настежь. Заскочила вовнутрь и принялась пинками поднимать перепуганный молодняк. Первыми из загона побежали верблюжата, причём прямиком на шатёр, под защиту любимого хозяина…

В шатре Андрей уже наблюдал, как один из бойцов политбезопасности вынимал черную плинфу из рюкзака.

— Артефактами торгуем? — с нескрываемым сарказмом спросил Захреддин и тут же приказал: Связать его!

В этот момент шатёр будто накрыло ураганом. Стадо верблюдов — маленьких и больших смяло целую стену за спиной у Захреддина. Поднялся переполох. Андрей, мгновенно сориентировавшись, рванулся с места, растолкав охрану, и ударил бойца с Подголовным Камнем в руках кулаком в темя. Тот обмяк и выпустил реликвию. Журналист быстро закинул камень в сумку и, выхватив из рук Захреддина тубус, сбил старого араба с ног. Затем бросился в самую гущу верблюжат. И виляя между ними, огибая как препятствия, принялся убегать. Через минуту журналист был уже у последних шатров бивуака.

— Давай сюда! — раздался женский голос из кустов, обрамлявших средневековые руины.

Второго приглашения Андрею не понадобилось, он резво запрыгнул в заросли саксаула.

Сирийская пустыня представляет собой обширное плато, покрытое сухими степями, которые чередуются с хамадами — громадными каменистыми пустошами. Местами над Сирийской пустыней возвышаются островные горы. С севера и запада к Евфрату ведут иссохшие речные русла, лишь изредка наполняемые влагой после дождей. И снова мрак безлунной ночи позволил Рогову и Соломиной по такому руслу ускользнуть от преследователей на автомагистраль в сторону города Эль-Кутейфа.

Шум переполоха в лагере бойцов политбезопасности уже давно стих, но это совершенно не говорило о том, что Рогова и Соломину не ищут. Поэтому Андрей то и дело оглядывался по сторонам.

Дорога в Эль-Кутейфу была пуста. Андрей и Светлана шли вдоль трассы, уже почти час и не было ни единой машины.

— О чем ты думаешь? — спросила Светлана.

— На Маалюлю напали не ради химического оружия. Цфелью был этот тубус… После битвы Густав хотел забрать его, как трофей… Это точно. Я же видел, как он смотрел на него. Теперь я понимаю, что делал в Маалюле этот Захреддин, притворявшийся паломником в отеле Насруллы. Он тоже охотился за тубусом… — бормотал Рогов, — есть подозрения, что…

— …Это то, что мы ищем, Энди, — опередила Рогова Светлана.

— Это …десница?! — словно не веря своим же выводам, переспросил журналист.

— Да. Десница Иоанна Крестителя.

Андрей остановился и ещё раз огляделся, как будто их подслушивали. Действительно, эта догадка удивила своей простотой. В таком случае, путешествие заканчивалось, едва успев начаться. В стороне от дороги Андрей увидел очередные каменные бугры, где можно было укрыться от посторонних глаз.

— Смотри, смотри, — вскрикнула Светлана, — машина.

Андрей оглянулся. Вдалеке он увидел две точки фар. Потом ещё две…и ещё…

— А не за нами ли это едут? — почти шёпотом спросил Рогов.

— Что будем делать? — встревоженно спросила девушка.

— Так, Света, спокойно. Надо всё тщательно обдумать. За мной!

Журналист затрусил в сторону камней и Светлана за ним. Только наши путешественники успели спрятаться между небольших валунов, как по трассе промчались три джипа, в первом из которых сидел Захреддин, во втором Хейтам Стайхи. Все три машины были переполнены бойцами и утыканы автоматами Калашникова.

— Вся королевская рать, — прокомментировал Андрей.

— Интересно, зачем Длань нужна сирийской политбезопасности?! — задумчиво спросила Светлана.

— Политбезопасности — не нужна, Захреддину нужна, — пояснил Андрей, снимая свой рюкзачок с плеч и открывая его, будто хотел убедиться, что ни Длань, ни Подголовный Камень из него не пропали.

В очередной раз развернув свёрток, Рогов внимательно осмотрел его.

— Работа древняя, вне всякого сомнения. На подделку не похожа. Да и кто бы стал подделывать? Для чего? — раздумывал вслух Андрей.

— Ха. Ты многого не знаешь, хоть и журналист, — уколола Светлана. — Мандеи верят в то, что если возложить десницу Иоанна Крестителя на голову Иоанна, которая хранится в дамасской мечети Омейядов, то опять произойдёт «самокрещение».

— Не понял? — пробормотал Андрей.

— Это как бы «обнуление человечества», все достижения человеческой цивилизации до первого года нашей эры будут забыты, как плохие, так и хорошие.

— Да, н-у-у-у… «Да это бред! — протянул Рогов, — А, может не бред?»

— Почему они тогда так охотятся за дланью, все эти захреддины?

Андрея осенила догадка:

— … Потому, что Захреддин — мандей!

— Но ведь он молился, как мусульманин, — неуверенно сказала Соломина.

— В том-то все и дело, — щёлкнул пальцами Рогов, будто что-то вспоминая, — он два раза молился и оба в вестибюле. Второй раз — он молился в обуви. А где ты видела мусульманина, молящегося в обуви? Видимо Захреддин так волновался, что забыл снять.

— Ух, ты…

— Одного не могу понять, если мандеи похитили Длань из Цетинского монастыря, как она оказалась у христианской монахини? Хотя, в данный момент, какая нам разница? Бежать надо.

— Мы не сможем вылететь из Дамаска без моих документов.

— Мы не будем никуда лететь, — веско заметил Андрей.

— Как это?

— Очень просто. Те, кто нас ищут, знают, что мы полетим. А мы не полетим, а поедем…Через Турцию, Болгарию, Румынию, Молдавию м Украину…

— Андрюша, ты — голова! — обрадовалась Светлана.

— Не-е-е, я ещё и туловище… Но без твоих документов нам все равно не обойтись.

— Мне надо в Эль-Кутейфу! — решительно сказала Светлана.

— Тебе одной? — удивился Андрей.

— Именно, — засмеялась девушка. Нас уже ищут и Аль-Каида, и политбезопасность. В Кутейфе наверняка уже ждут двух чужестранцев, высокого мужчину и женщину. Но и миновать Кутейфу не удастся, я уже вызвала туда Антуанетту с моими документами.

— А если она как-то связана с политбезопасностью, ведь Захреддин жил у них в гостинице?

— Есть такой риск, за ней могут также следить люди Ан-Нусры, — согласилась Соломина, но, других вариантов нет. Нам надо разделиться. Ты, слишком заметный, дождёшься меня где-нибудь здесь в убежище, а я знаю арабский, замотаюсь в никаб, доберусь до Кутейфы и повстречаюсь с Антуанетой.

— Но как же ты сама? — сокрушался Рогов.

— То же самое я могу сказать и про тебя. Как же ты сам? Не забывай, Энди, у меня третий дан по айкидо.

Пустыня ночью резко отличается от пустыни при дневном освещении. Всё живое бодрствует. То и дело где-нибудь между камнями мелькает что-то мелкое, но живое, из зарослей саксаула всё время доносятся невнятные шорохи, свет фонаря часто падает на свежие следы на песке, какое-нибудь животное оставило их в своём движении по привычному маршруту.

Расстояния в ночной пустыне представляются по меньшей мере в два раза большими, чем днём. Люди двигались по огромной, шуршащей поверхности, и за пределами круга света, отбрасываемого фонарями, стоит непроницаемая чёрная стена. Только в маленьком радиусе от источника света можно различать цвета. При свете фонаря многое выглядит не так, как днём; ветви кустарников и трава приобретают призрачный, подводный оттенок. Создавалось впечатление, что они брели по дну моря, где-то глубоко-глубоко, куда с большим трудом достигают солнечные лучи. Жалкий свет фонаря Рогова показывал ему участки камней с острым и краями и блеклую окраску песка между ними. Все представления о формах и размерах оказывались искажёнными, безжизненные большие камни можно было принять за живые существа.

Достаточно далеко от дороги они обнаружили старые скалы, поросшие саксаулом. У покрытого кустарником подножия скалы лежало множество беспорядочно разбросанных камней. На откосе скалы можно было разглядеть отверстия небольших пещер, в которых, наверняка, спрятались до утра ласточки. Самая большая пещера соответствовала по размерам маленькой комнате в «хрущёвке». От неё уходили вглубь несколько низких, узких проходов. Они были слишком тесны для Андрея и пробраться в них было делом неблагодарным, да и не нужным. Оставалось только освещать их фонарём, в тщетной надежде что-нибудь увидеть.

— Ну, вот здесь я и обоснуюсь, — резюмировал Андрей, — ты там это…поаккуратней.

— Если завтра к вечеру не вернусь, беги один. — решительно сказала бойкая девушка, — миссию надо выполнить.

— Прям как в компьютерной игрушке, — грустно сказал журналист, — The mission must be completed.

Она стояла гордая и стройная, и даже арабское платье не могло скрыть её великолепной фигуры. Андрей подошёл к Светлане вплотную.

— Если ты не вернёшься, я все равно потом туда приеду…расплатиться, — спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— Вернусь, вернусь, — уверила Светлана, смеясь, — а то ты один потом пол Дамаска разнесёшь.

— А может, и больше, — согласился Андрей.

…После долгого поцелуя они разделились, и девушка отправилась назад к автомагистрали, ориентируясь на свет фар редко проезжающих автомобилей впереди себя и далёкие огни Эль-Кутейфы справа.

* * *

Нагнувшись, Рогов осветил пещеру и обнаружил, что пол был покрыт камешками различных размеров, а угловатые, неровные стены, испещрённые расщелинами и буграми, возможно, навели бы на кого-то мистический ужас, но только не на Андрея.

«Индиана Джонс, наверное, курил бы в сторонке.»

Постепенно свод пещеры начал опускаться. С каждым шагом потолок нависал все больше и больше, и вскоре Андрею пришлось стать на четвереньки.

«Так. Стоп Рогов. Ты у нас кто? Спелеолог? Куда ползём?»

Андрей продумывал дальнейшие действия, как обычно, с долей иронии.

«Остаться при входе? Попадёшь на завтрак к мандеям. Ползти дальше? А если завалит? Да, ну, можно подумать! За тысячи лет не завалило, а сейчас завалит?»

Журналист мог и остановиться, но преодолимая страсть путешественника влекла его вперёд. И, как оказалось, не зря.

Андрей продолжал ползти. Камни и камешки, обильно устилавшие пол пещеры, как выяснилось, на ощупь имели острые зазубренные края. Он полз по проходу с максимальной осторожностью и вскоре добрался до другого зала, несколько больших размеров, чем первый. Но что особенно радовало, он смог встать в полный рост и размять спину. Затем посветил фонариком… О, что это!

Со стен на пришельца взглянул бледный лик Иисуса Христа, с выразительными миндалевидными глазами. Пещера оказалась былым и позабытым на века убежищем первых христиан, времён, когда христианство ещё не оформило свою иконографию, свои символы и предания. Здесь прятались во времена, когда христиане втайне отправляли свои обряды, когда посвящённые общались со своими святынями в очень укромных местах.

Андрей на своём веку журналиста побывал во многих пещерах. Чего только стоила Пещера Ринпоче на склонах Гималаев, где журналист едва не лишился жизни… Или Пещера Исцеления на взгорьях Верхнего Мустанга, где чудодейственные испарение спасли ему жизнь? А пещеры под Антарктическими льдами, где была вообще жизнь вне цивилизации? В основе всего была жизнь… Но здесь… Рогов очень явственно почувствовал странную энергетику. Ничего подобного ранее он даже не мог себе представить. Жизнь на краю чего-то совершенно нового и неизведанного.

Что это? Путь туда? В мир совсем других материй, астральных тел о котором учёные только строят предположения, а верующие слепо верят в загробную жизнь?

Для человека, воспитанного на диалектическом материализме, пусть даже соприкоснувшегося с монастырём, путь в бессмертие означал смерть. Потому Рогов поёжился от нехорошего ощущения.

Да, он когда-то читал, что первые сирийские христиане приходили в Пещеру Покаяния с маленькими масляными светильниками, отмаливали грехи и насыщались атмосферой на краю жизни. Им казалось, что они очень близко от перехода в иной мир.

«В пещерах, зачастую, одолевает такое чувство и без всяких росписей на стенах.», — успокаивал себя Андрей. Но ему ли было не знать, как бывает в пещерах? Человеку с запредельной интуицией не надо рассказывать байки — он всё почувствует сам.