Читать книгу: «Ататюрк: особое предназначение»

От автора

Шестнадцать лет назад я написал книгу «Феномен Ататюрка».

Книга была небольшая – всего шестнадцать печатных листов.

Это объяснялось, прежде всего, тем, что это была первая книга в нашей стране об Ататюрке, и мне приходилось собирать материалы по крупицам.

В СССР, кроме общих фраз, об Ататюрке не было написано ничего, поскольку правду писать о «Человеке XX века» было нельзя.

За эти годы появилось множество новых материалов как о жизни самого Ататюрка, что, конечно же, намного расширило представление о нем самом, и истории того времени.

И не только того, поскольку именно сейчас в Турции развернулась новая борьба между наследием Энвера и Ататюрка.

Непримиримые противники при жизни, они не закончили свой принципиальный спор и после смерти.

В новой версии жизни Ататюрка я попытался более полно рассказать о человеке, который пришел в этом мир не тешить себя несбыточными утопиями и наслаждаться абсолютной властью, а человека с младых ногтей почувствовавшего свое высокое предназнчение.

О человеке, для которого вся его жизнь стала служением Родине.

Ататюрк прожил сложную жизнь в такое же сложное время, и чаще всего политик в нем побеждал человека.

Не все было безоблачно в его жизни, и он разрушал старое всеми доступными, а когда надо, то и недоступными способами.

Но… судите по делам его…

В новой версии жизни Ататюрка я постарался привести как можно больше интересных фактов не только из жизни самого Ататюрка, но и из османской и новейшей турецкой истории.

Особенно той ее части, где рассказывается о его непростых отношениях с Москвой, которая много сделала для его победы.

Более того, я попытался не только более подробно рассказать о жизни Ататюрка, но и осмыслить его появление на политической сцене в столь необходимое для его страны время с философского взгляда на Историю.

Вместо предисловия
«В тот вечер была сильная снежная буря…»

I

Али Риза положил на могилу последний камень и взглянул на застывшую в скорбном молчании жену.

– Теперь, – произнес он, – они не достанут его…

Зюбейде не ответила.

У похоронившей очередного сына матери не только слов, слез не осталось.

А если к ним прибавить еще и умершую в раннем десмтве Фатиму…

Али Риза вздохнул.

Что там говорить, Чай-агзы оказался для них гиблым местом.

Дикая природа, жалкая хижина в горах, постоянные угрозы контрабандистов, потеря Омера, вырытого из могилы шакалами, и вот теперь новая напасть – смерть Ахмета.

Нет, больше им оставаться здесь нельзя.

Скорее в Салоники, где готов их новый дом.

Пора и им зажить по-человечески.

И черт с этой приносившей только одни несчастья должностью начальника таможенного поста.

Если так пойдет и дальше, то скоро у него не останется и жены.

Сказано – сделано!

И вот уже позади тревожные ночи и вой шакалов, забывалось и горе.

Зюбейде снова забеременела, и семья жила в радостном ожидании появления наследника.

И он появился.

Да еще какой!

С белым лицом, голубыми глазами и светлыми шелковистыми волосами.

И, глядя на уже успевшее стать для нее дорогим личико сына, счастливая мать от всей души благодарила не оставившего ее своими заботами Всевышнего.

Куда прохладней своей правоверной супруги относившийся к Аллаху Али Риза тоже был готов уверовать в его всемогущество в эту радостную для него минуту.

Ласково потрепав малыша по щечке, он выхватил из ножен саблю и описал ею над его колыбелью широкий круг, отгоняя от новорожденного злых духов.

На радостях никто не удосужился записать, в какой же день декабря 1881 года родился Мустафа.

Впрочем, особой необходимости в этом не было, поскольку у мусульман не принято отмечать дни рождения.

Официальных записей в старой Турции не велось, и рождение ребенка обычно отмечали на пустой странице Корана или на полях жития какого-нибудь святого.

Неясность, окружающая дату рождения Кемаля, не является чем-то исключительным.

«Я не знаю точную дату моего рождения, – пишет в своих «Мемуарах» один из высокопоставленных турок, родившийся в конце XIX века, – так как дни рождения не отмечались в то время.

Во многих семьях обычно записывали дату рождения детей на листочке, хранящемся в семейном Коране, но я не смог обнаружить следов своего рождения.

Когда я задавал этот вопрос матери, она всегда отвечала:

– Ты родился, когда начал созревать виноград…»

Точная дата рождения Ататюрка неизвестна.

Официальная «История Турецкой Республики», опубликованная в 1935 году, указывает 1880 год.

Лучший биограф Кемаля, Шевкет Сюрейя Айдемир, придерживается иной даты – 14 января 1881 года.

Другой турецкий биограф Кемаля считает датой его рождения 23 декабря 1880 года.

Сам Ататюрк символическим днем своего рождения считал 19 мая.

Именно в этот день в 1919 году он прибыл в Самсун, чтобы начать борьбу за Независимость.

И именно в этот день Турция празднует День молодежи и спорта республики.

Что же касается его родных, то Али Риза покинул этот мир задолго до того, как его сын стал великим, а Зюбейде-ханым могла вспомнить только то, что ее сын родился в то самое время года, которое у мусульман принято называть «эрбаин», что означает сорокадневные холода.

Родившаяся в 1885 году сестра Кемаля, Макбуле, вспоминала слова матери о том, что Мустафа «появился на свет в тот вечер, когда была сильная снежная буря».

Если это было так, то Ататюрк родился во время сорокадневного «хальвета», больше известного в народе как «чилле» или «эрбаин».

Это слово означает «уединение, удаление от мира, затворничество», а в переносном смысле – «таинство уединения» или «пребывание наедине с Богом».

Точно также называлось знаменитое суффийское братство, известное во многих исламских странах Востока.

Излюбленной практикой последователей этого тариката был особый вид уединения.

Все сорок дней «хальвета» дервиши оставались в своих помещениях и питались медовым шербетом и лепешками.

Именно таков был их путь физического и духовного очищения…

II

Была в рождении Мустафы и еще одна тайна.

Тайна происхождения.

Как только Ататюрк стал играть заметную роль в политической жизни Турции, так сразу же появились версии о том, что его семья происходит из секты дёнме, одним из центров которой были Салоники.

Дёнме в Османской империи называли принявших ислам евреев.

Основателем секты был мистически настроенный раввин Шабтай Цви, который появился в Измире в 1648 году и провозгласил себя мессией.

Как мессии, считал он, ему разрешалось отменить прежнюю Тору и ввести новые законы и обычаи.

За свои радикальные действия Шабтай был изгнан из Измира, странствовал по другим еврейским общинам Османской империи и к началу 1660-х годов собрал множество последователей.

В 1666 году Цви был арестован и поставлен перед выбором: либо он примет ислам, либо будет казнен.

Шабтай выбрал первое и создал секту дёнме, что в переводе с турецкого значит «отступник».

Многие последователи Шабтая Цви в Салониках восприняли переход их учителя в ислам как часть мессианского плана и тоже перешли в ислам.

К 1912 году в Салониках, по разным оценкам, было около 15 тысяч дёнме.

Они жили в своем квартале, у них были свои школы и отдельное кладбище.

Что же касается Али Ризы, то достаточно посмотреть на его фотографию, дабы понять, что никаким евреем он не был.

Мать?

Да, была похожа.

В «Еврейской энциклопедии» о Кемале сказано: «Ататюрк родился в Салониках и потерял отца еще ребенком».

О его религиозной и национальной принадлежности точных сведений нет.

А вот спекуляций хватало.

Согласно одной из них, в августе 2007 года президент Израиля Эзер Вейцман приехал в Турцию на торжества, посвященные памяти Ататюрка.

Накануне визита его пресс-секретарь Кейнан встретилась с израильской журналисткой Хиллел Халкин.

– Как ты думаешь, – спросила та, – известно ли президенту о том, что у Ататюрка еврейские корни и при каждой возможности он читал еврейские молитвы?

– Не знаю, – пожала плечами пресс-секретарь. – Я могу ему рассказать об этом, но все дело в том, насколько достоверны эти сведения.

Халкин ответила, что пришлет по факсу имеющуюся у нее статью.

«Слухи о еврейском происхождении Ататюрка, – говорилось в ней, – распространялись с его ранних лет.

Он отрицал их, заявляя, что слухи эти несостоятельны.

Тем не менее, он внимательно следил за всеми публикациями и разговорами на эту тему».

Старший сын предтечи современного еврейского языка Элиазара Бен Иегуды писатель и журналист Итамар Бен-Ави, рассказывая о своем визите в Иерусалим осенью 1911 года, упоминает о своей беседе с хозяином гостиницы.

– Видишь турецкого офицера с рюмкой водки в руке? – спросил тот.

– Да, вижу… И что?

– Это высокопоставленный офицер турецкой армии…

– Как его зовут?

– Мустафа Кемаль.

Бен-Ави подошел к Кемалю и завел разговор об османской политике. Во время беседы Мустафа Кемаль сказал:

– Я последователь Саббатая Цеви. Я на самом деле не еврей, но восхищаюсь этим апостолом-спасителем и хотел бы, чтобы каждый еврей принимал его, как я…

Во время той же беседы Мустафа Кемаль подтвердил слухи о своем происхождении, сказав:

– Дома у меня есть еврейская Тора, напечатанная в Италии, я и сегодня помню молитвы из нее… Shema yisrael, Adonai Eloheni, Adonai Ehad! (Слушай, Израиль, Бог наш единый!)

– Это наша главная молитва, капитан…

– Самое главное для вас – тайна для меня, уважаемый господин…

У Ататюрка были веские причины скрывать свои корни не только потому, что к секте дёнме пренебрежительно относились и евреи, и мусульмане, но и потому, что она считала незаконными все браки и сексуальные отношения вне общины».

Думается, что весь этот рассказ чистой воды выдумка, рассчитанная на дешевую сенсацию.

Как нет и, наверное, не будет ни одного великого человека, о рождении и смерти которого бы не ходили легенды.

И если им верить, то отцом Наполеона был граф де Марбеф, Иван Грозный был сыном бояриня князя Овчины-Оболенского, а его мать отравили злобные бояре.

Да и с Петром Первым было не все так однозначно.

Но все это по большому счету мелочи.

Главное было в том, что эти люди сделали.

Что же касается своей национальности, то сам Ататюрк говорил:

– Многие считают меня евреем, но я не вижу в этом ничего страшного. Наполеон был корсиканцем, но сделал для Франции куда больше всех французов, вместе взятых…

Зачем надо было поднимать тему о якобы еврейском происхождении Ататюрка?

Думается, это было сделано по политическим мотивам, поскольку принадлежность к дёнме давала возожность противникам Ататюрка обвинять его во всех смертных грехах при его попытках сломать традиционный мусульманский уклад турецкого общества.

Более того, сторонники султаната будут много говорить и о том, что младотурецкая революция была совершена на еврейские деньги и преследовала интересы той еврейской тайной ложи, членами которой были многие лидеры комитета «Единение и прогресс».

А, значит, и совершенная ими революция была частью мирового еврейского заговора.

Выставив Ататюрка ставленником еврейского масонства, можно очень многое в истории новой Труции объяснить в удобном для авторов подобных тенденций свете.

Впрочем, существует и еще одна версия происхождения Ататюрка, согласно которой, его отец был наполовину серб – наполовину албанец, а мать – наполовину албанка – наполовину македонка.

Об этих загадках заговорят через три десятка лет, а пока мало кого интересовавший, кроме своих рордителей, малыш и не думал умолкать.

Зюбейде-ханым выпроводила мужа из комнаты и, наклонившись над колыбелью младенца, начала тихонько напевать:

– Спи, мой серенький волчок…

И… странное дело!

Словно вняв просьбе матери, малыш умолк, дыхание его стало ровнее, и через минуту он уже видел свой первый в жизни сон.

А Зюбейде-ханым смотрела и никак не могла насмотреться на уже ставшее для нее таким дорогим личико.

Но вот начали слипаться и ее глаза, голова склонилась на грудь, и через несколько минут она заснула.

III

Думается, что во всей во всей этой истории с рождением Ататюрка куда интересней его якобы еврейского происхождения другое: весьма своевременное появление будущего отца турок на этот свет.

Не вдаваясь особенно в мистику, нельзя не заметить, что великие люди, как правило, рождаются именно тогда, когда им это и предписано Историей.

Юлий Цезарь, Александр Македонский, Иван III, Петр Великий, Кромвель, Наполеон…

Эти имена говорят сами за себя.

И Ататюрк не составил исключения в этом ряду.

По извечной иронии судьбы будущий «отец турок» родился чуть ли не в тот самый день, когда и без того дышавшая на ладан империя, получив от Запада очередную звонкую пощечину, утратила контроль над своими финансами.

Как это ни печально, но это было закономерно.

«Больной человек Европы»…

Именно так стали называть Османскую империю с середины XIX века.

Считается, что во время обсуждения накануне Крымской войны «восточного вопроса» с британским послом Сеймуром так назвал слабеющую державу державу российский император Николай I.

Как случилось так, что могучая империя, которой пугали детей, смертельно заболела?

Да, очень просто: прекратила воевать.

А, вернее, завоевывать.

Сказано было одним умным человеком, что закат империи начнется в тот самый момент, как турок слезет с коня.

– Мудрость, – говорили османы, – на кончике ятагана…

И он слез с него, поскольку вечно завоевывать невозможно.

– Нацию, побеждающую только мечом, – скажет через несколько десятков лет только что родившийся ребенок, – в конце концов, изгоняют с занятых ею территорий, подвергают уничтожению, она становится несчастной и жалкой. Нищета и бедствия такой нации столь огромны и ужасны, что даже в собственной стране она может оказаться в безнадежном и рабском положении. Поэтому настоящие завоевания совершаются не мечом, а сохой. Соха – вот то орудие, которое дает нациям возможность обосноваться, закрепиться на родной земле. Соха – это не меч. Чем больше ею действуют, тем сильней становится нация. Рука, действующая мечом, быстро устает, а рука, действующая сохой, делается с течением времени все больше и больше хозяином земли. Меч и соха – это два фатиха-завоевателя, и первого из них всегда побеждал второй. Это подтверждается всеми событиями истории, всеми наблюдениями и жизненными примерами…

Конечно, империю пытались лечить.

Реформами.

Но… ничего не вышло, поскольку организационно заточенная под войну имперская машина в мирное время буксовала.

И не могло выдти.

«Это, – писал по поводу вестернизации османских реформ К.Маркс, – означает полное отделение государства от церкви, религии и от политики.

Но турецкое государство, как все восточные государства, имеет своей основой теснейшее переплетение и чуть ли не отождествление государства и церкви, политики и религии.

Коран являлся для Османской империи одновременно источником веры и закона.

Но возможно ли уравнять в правах перед Кораном правоверного и гяура, мусульманина и райю?

Это непременно означало бы на деле – заменить Коран новым гражданским кодексом, другими словами… разрушить структуру турецкого общества и создать на его развалинах новый порядок вещей».

Ту же самую мысль выразил и турецкий историк М.Кара, только более остроумно.

«Вестернизация, – отмечал он, – начавшаяся с приходом XIX века и предусматривавшая соединить воедино два совершенно различных мира в один, напоминала попытки приладить две разные головы одному человеку».

Не везло империи и с султанами, и после Сулеймана Великолепного правителя от Бога, за исключением, может быть, Махмуда II, в ней не было.

И никакая конституция, о коей мечтали «новые османы», как называли первое поколение турецких революционеров, была не в силах изменить положение.

Почему?

Да только потому, что все эти революционеры были пусть и новыми, но все же еще османами, и никто из них не только не замахивался на основы османской государственности, но даже не осмеливался подвергнуть сомнению само ее существование.

Никто из них даже не задавался самым главным вопросом: а можно ли реформировать империю?

Ведь любая империя – это сшитое из лоскутов одеяло, которое никогда не было объединено единой верой и интересами.

А значит и целью.

И укрепление империи для завоеванных ею народов означало их дальнейшее закабаление.

При каком условии могла вырваться из турецкого ига Болгария?

Только при ослаблении Османской империи до известных пределов.

А реформы призывали раба всячески укреплять положение его господина.

Нонсенс…

Так, советская власть в Прибалтике была установлена в 1940 году, и все пятьдесят один год ее существования прибалтийские государства мечтали только о том, как выдти из состава советской империи.

Любая империя держится на силе.

Но рано или поздно эта сила идет на убыль, и тогда турки завоевывали Константинополь, а «братские» республики бежали из состава Советского Союза.

А ведь Римская империя была посильней Османской.

Да и СССР имперской слабостью вначале своих далеко не славных дел не страдал.

Ведь это только для студентов шествие советской власти по стране называлось триумфальным.

На самом деле это было шествие с огнем и мечом.

Чего только в этом отношении стоили республики Закваказья, залитые кровью людей, не желавших на своей земле никаких советов.

И было бы очень интересно услышать доказательства того, что Эстония и Таджикистан жили одними интересами.

А в то время, когда в Туркмении приписывали урожаи хлопка, в Грузии процветала теневая экономика.

Если называть вещи своими именами, то советская империя столкнулась с теми же самыми непримиримыми противоречиями, с каким сталкивалась во времена своего распада любая империя.

Поэтому никакая перестройка не могла спасти СССР.

По той простой причине, что невозможно «перестроить» жизнь и экономику целых 16 государств, давно уже живших своей отдельной от других жизнью.

Это было невозможно сделать и по той самой причине, о которой говорил Маркс в отношении Османской империи.

Только у коммунистов вместо Корана было свое Священное писание – научный коммунизм.

И осуществление перестройки с опорой на научный коммунизм означало то же самое соеденение двух голов на одном теле.

Поскольку руководящая роль давно уже лишенной выдающихся деятелей партии не просто тормозила развитие страны, она мешала ей.

И если во главе государства ставили таких людей, как Черненко и Горбачев, то говорить о дальнейшем было бессмысленно.

Сталин?

Не смог бы и он.

Не хватило бы колючей проволоки.

Да и время его ушло.

– Обратим взоры на ту эпоху, – скажет по этому поводу сам Ататюрк, – когда оттоманское государство, основанное на развалинах сельджукского султаната, владело в Стамбуле короной и троном Восточной римской империи. Среди оттоманских венценосцев были такие, которые пытались основать грандиозную империю, завоевав Германию и Западный Рим. Один из этих властителей мечтал объединить весь мусульманский мир вокруг одного центра и отсюда руководить и управлять им. С этой целью он завладел Сирией и Египтом и принял звание халифа. Другой султан преследовал двойную цель: завладеть частью Европы и, с другой стороны, подчинить своей власти и своему правлению мусульманский мир. Постоянные контрнаступления Запада, недовольства и восстания в мусульманском мире, а также взаимное непонимание между различными национальностями, которая эта завоевательная политика искусственно объединила в одних границах, – все это привело к конечному результату: Оттоманская империя, подобно многим другим, стала достоянием истории…

Но никому из реформаторов не пришла в голову такая простая мысль о том, что реформация любой империи есть не что иное, как ее распад на национальные государства.

Другое дело – сменить слабого султана на сильного.

И после долгой подковерной борьбы сменили!

Сразу двух.

Само собой разумеется, что ни о каком предоставлении свободы завоеванным странам не шло и речи.

Да и зачем?

Ведь все они «дети одной родины», османы, и конституция была лучшим тому подтверждением, поскольку политической концепцией «новых османов» стал османизм, или оттоманизм.

Они провозглашали необходимость реформирования Османской империи по европейским стандартам: введение конституционного правления, созыв парламента, установление либеральных свобод.

Они выступали против колониальной политики Запада, за независимое развитие Османской империи.

Как того и следовало ожидать, ставка на нового султана не оправдалась.

Второй сын султана Абдул-Маджида I, от жены черкешенки Тири-Мюжгян Кадын эфенди к 16-ти годам жизни с отличием овладел исламскими и мирскими науками.

Будущий император получил великолепное образование.

Особенно хорошо он знал военное дело.

Обладая великолепной памятью, Абдул-Хамид свободно владел несколькими языками, был неравнодушен к поэзии и музыке.

Особенно он любил оперу, которая покорила будущего халифа во время его путешествий по Европе.

Для Османской империи подобное искусство было чем-то непонятным и чужеродным, но Абдул-Хамид приложил немало усилий для его развития на родине.

Он даже сам написал оперу и поставил её в Стамбуле.

Молодой принц проявлял большой интерес к науке.

Основатель Германской империи, канцлер Отто фон Бисмарк, так сказал о нем:

– Если на земле есть 100 граммов ума, то 90-ми из них владеет его величество, султан Абдул-Хамид Хан, 5-ю владею я, остальными 5-ю – все остальные…

Когда 31 августа 1876 года Абдул-Хамид вступил на престол, никто не мог и предположить, что именно этот утонченный любитель оперы станет создателем самого кровавого режима в истории Османской импеерии, который унесёт тысячи жизней.

Абдул-Хамид II обнародовал конституцию, но умудрился получить при этом чрезмерно обширные права.

Если выражаться современным языком, новый султан «кинул» поверевших в него «новых османов» и пошел с ним на сделку только с одной целью: получить власть.

А получив ее, расправился с лидерами «новых османов» и с самой конституцией, разогнав в феврале 1878 года парламент и установив в империи мрачную деспотию, которая вошла в историю под название «зулюм».

«Отец турецкой конституции» Мидхат-паша, благодаря которому султан получил престол, был обвинен в участии в заговоре и присужден к смерти.

Помилованный по настоянию держав, он был сослан в Аравию, где вскоре умер.

Подобно своим предшественникам, Абдул Хамид сумел снова стать абсолютным монархом.

Он не был обскурантом, и его правление было отмечено многими прогрессивными реформами.

Но он был нетерпим ко всему, что хоть как-то стесняло его султанскую власть.

Несмотря на все свое образование и ум, Абдул Хамид, подобно своим предшественникам, так и не мог до конца правления понять, что такое национальные права.

В Османской империи ни одна нация не имела привелегий, в том числе и турецкая.

Именно поэтому для османов происхождение ничего не значило.

Только заслуги, преданность и личные достоинства.

И процветал тот, кто умел крикнуть громче всех во время штурма вражеской крепости, ударить сильнее саблей, растопать наибольшее количество врагов, растолкать локтями всех вокруг, лезть напролом без стыда и совести, лишь бы только во славу Аллаха и на пользу и услужение султану.

Жесткость не удивляла никого – все османы были жестоки.

Каждый нищий мог стать великим визирем, вчерашний раб – царским зятем.

Ведь сказано в Писании: «Разве же у них лестница не до неба?»

Будучи мусульманином, успеха на государственной службе мог добиться кто угодно: албанец, грек, армянин, араб, черкес, курд.

Более того, как это ни парадкосально, турки-анатолийцы считались презренной чернью.

«Назвать турком жителя Османской империи, – отмечал в 1840 году Франс Жуаннен, – это означало нанести ему глубокое оскорбление».

И ни один султан так толком и не смог понять, зачем Греция, Босния и Герцеговина, Румыния, Болгария, Кипр требовали от них национальные права.

За национальные права выступали и европейские державы, защищая соглашения, заключенные с Османской империей в период ее процветания и предоставляющие иностранцам право занимать должности, иметь своих судей и пользоваться налоговыми льготами.

Не был в этом ряду исключением и Абдул Хамид.

Как и всякий дикататор, он особое внимание уделял настроениям в обществе, сформировав для этого широкую сеть внутреннего шпионажа.

Работа шпионов и доносчиков, зачастую передававших заведомо ложную информацию, напрямую курировалась органами исполнительной власти.

Режим зулюма обернулся для империи взрывом реакции, фактической отменой всех завоеванных ранее прав и гарантий личности, разгулом беззакония и произвола, взяточничества и казнокрадства, доносов и арестов.

Пресса была либо закрыта, либо поставлена под строгий надзор цензуры.

Полурегулярная кавалерия «хамидие», исполнявшая жандармские функции и состоявшая из башибузуков, наводила страх на население, особенно в нетурецких районах империи, где произвол и насилие порой оборачивались страшными погромами с десятками тысяч беззащитных жертв, как то произошло в турецкой Армении осенью 1894 году.

Беззащитной перед лицом реакции оказалась и слабая система светского образования: школьные учебники подвергались строгой цензуре, специальные средние учебные заведения и Стамбульский университет являли собой жалкое зрелище и временами закрывались вовсе.

На всех получивших европейское образование смотрели косо, как на неблагонадежных.

Венцом системы зулюма стало ее идеологическое обрамление – доктрина панисламизма, ставившая султана-халифа главой всех мусульман.

Сам султан видел в панисламизме лишь хорошее средство укрепления собственной власти в империи и поддержки этой власти за пределами страны.

Неудивительно, что на практике панисламизм скоро превратился в сугубо реакционную идеологию, сила и влияние которой в мире и империи уменьшались по мере упадка власти султана.

Появилась беспрецедентная по своему размаху машина государственной пропаганды, чья задача сводилась к превозношению режима и нагнетанию нетерпимости по религиозному признаку внутри общества империи в рамках новой государственной идеологии – панисламизма.

Провозглашая себя лидером мусульман мира, опираясь на мусульманское большинство в самой Турции, Абдул-Хамид II старался подавить представителей иных конфессий.

Обострился и национальный вопрос, и именно к периоду Зулюма относится начало преследования этнических меньшинств и, прежде всего, армян.

Серия убийств армян 1894–1896 гг. предзнаменовала надвигающийся геноцид.

Установив военно-полицейский режим в государстве, Абдул-Хамид II ввергнул империю в деспотию и тормозил её развитие.

Результаты не заставили себя ждать, и всего через три года после его вступления на престол Турция объявила себя банкротом.

Европейские государства-кредиторы мгновенно учредили ведомство Оттоманского долга и установили над страной финансовый контроль.

По сути дела это был смертный приговор.

По большому счету вопрос стоял даже не о деньгах, а о самом существовании Турции, поскольку «больного человека» не добивали по весьма прозаической причине: интересы слишком уж многих европейских стран пересекались в Османской империи.

Но было понятно и то, что рано или поздно, эти интересы начнут проводиться в жизнь.

Являвшая собою самые настоящие авгиевы конюшни, Османская империя давно нуждалась в своем собственном Геракле, ибо простым смертным на таких крутых поворотах истории подобные подвиги были не под силу.

Спасти империю не мог уже никто, а вот создать на ее дымящихся развалинах новое государство могло только чудо, или сказочный герой.

Почему сказочный?

Наверное, потому, что вылечить больного можно было только, оторвав у него мешавшую ему голову и создав на его все еще больном теле «новый порядок вещей».

Иными словами, совершить то, что простым смертным не дано.

И он появился, и не сказочный, а настоящий.

Его появление можно было назвать Провидением, требованием гегелевского Высшего разума, велением Истории, как угодно!

Но главное было в том, что он пришел в этот уже очень скоро ставший для него таким тесным мир.

В отличие от перевернувших в угоду Ленину учение Маркса большевиков, он на практике доказал правильность его теоретических рассуждений о развитии турецкого общества.

Заменил, разрушил и создал.

Заменил Коран, разрушил основы старого общества и на их руинах построил новое государство.

Но все это будет потом.

И, конечно, продолжавший бодрствовать Али Реза, не мог даже и помыслить о том, что, если сто с лишним лет спустя его более чем скромное имя и будет упоминаться в книгах, фильмах и учебниках истории, то произойдет это только благодаря тому самому малышу, который мирно посапывал в соседней комнате.

Ведь ни он сам, ни его жена ничего особенного собой не представляли.

Так, самые обыкновенные македонские турки.

Отец Али Ризы был коренным жителем Салоник и отличился единственно тем, что в 1876 году принял участие в стихийном возмущении мусульман, в результате которого были убиты французский и германский консулы.

Опасаясь ареста, дед Мустафы вынужден был скрываться в горах, где и умер семь лет спустя.

Куда больше в Салониках был знаменит дядя Али Ризы по отцовской линии, Мехмед, работавший учителем начальной школы.

Выделялся он необычайным цветом бороды и знанием Корана, за что и получил прозвище Кырмызы Хафыз – Красный знаток Корана.

А вот сам Али Риза особыми талантами не блистал, а посему и перебивался в должности мелкого чиновника.

Сначала в управлении мусульманскими религиозными обществами – вакуфами, а затем в таможенном ведомстве.

В 1874 году он был назначен комендантом таможенного караульного поста на турецко-греческой границе в поселке Чайагзы, куда по бурным горным рекам сплавлялся с отрогов Олимпа заготовленный на экспорт лес.

Али Риза должен был бороться с контрабандой, и занятие это было не только весьма беспокойным, но и в высшей степени небезопасным.

Если с чем ему и повезло, так это с женой.

Однако успешно занимавшийся торговлей и имевший свою землю отец невесты мечтал о куда более выгодной партии для своей дочери и встретил предложение мелкого чиновника в штыки.

И только заступничество давшего бедному жениху на положенный в таких случаях выкуп деньги сводного брата невесты Хуссейна-аги помогло тому сломить сопротивление непреклонного родителя.

С будущей женой Али Риза увиделся только на свадьбе и остался очень доволен увиденым.

Совсем еще юная, всего пятнадцать лет, Зюбейде, с ее редкими для турчанок светлыми волосами и голубыми глазами, была куда как хороша.

После свадьбы Зюбейде поселилась в родительском доме Али Ризы, а он сам отправился в Чайагзы.

Но уже очень скоро, не выдержав раздельной жизни с молодой и красивой женой, он увез ее в свое глухое горное селение.

И хотя Зюбейде-ханым совсем не горела желанием сменить благоустроенный городской дом на убогую хижину в горах, перечить мужу она не осмелилась и, наступив на горло собственной песне, отправилась в добровольную ссылку.

За прожитые в быстро осточертевшем Зюбейде Чайагзы три года у них родилось двое сыновей, но Всевышний призвал их к себе.

И вот теперь все их надежды были на только что появившегося на свет Мустафу.

Али Риза еще раз поздравил себя с рождением сына, выпил последнюю рюмку и через несколько минут уснул.

Оставим счастливое семейство и мы.

Но уже очень скоро мы снова вернемся к маленькому Мустафе и вместе с ним проживем, может быть, не очень долгую, но насыщенную событиями жизнь, вместе с ним познаем горечь поражений и радость побед, тоску одиночества и мучительные раздумья…

Книга первая
РОДИНА И СВОБОДА

Невелика ценность человека, думающего больше о самом себе, нежели о счастье родины и нации.

Мустафа Кемаль Ататюрк

Глава I

Как и солдатами, великими не рождаются, и, словно подтверждая эту простую истину, маленький Мустафа ничем не напоминал собою будущего героя, а если чем и отличался от своих сверстников, так это только еще большей капризностью и непослушанием.

Но ослепленная любовью мать прощала ему все и спешила исполнить любую его просьбу.

А стоило ей только повысить на сына голос, как в его глазах мгновенно загорался недобрый огонь, и тогда ей казалось, что на нее смотрит не маленький ласковый волчонок, а способный на все матерый волк…

Пройдут годы, и уже совсем другие люди отметят удивительную способность глаз Мустафы менять свою окраску в зависимости от испытываемых им чувств.

Темневшие в минуты хорошего расположения духа, они становились почти стальными в минуты наивысшего нервного напряжения, как это бывало на фронтах.

«Глаза, дающие тон всему его облику, – писал в своих воспоминаниях полпред РФСР в Турции С.Аралов, – стальные, выражающие сильную волю.

Мне приходилось присутствовать при решении м боевых задач: тогда его глаза, казалось, не видели собеседника».

Когда мальчику исполнилось всего шесть лет, между родителями разгорелись ожесточенные споры о его будущем.

Правоверной из правоверных Зюбейде-ханым хотелось видеть сына духовным лицом, а куда более просвещенный Али Риза горел желанием отдать его в светскую школу.

– Отец мой, – вспоминал Ататюрк, – придерживался либеральных взглядов и прозападной ориентации, не принимал никакой религии. Он предпочитал светские школы в отличие от матери, которая настаивала на том, чтобы я получил мусульманское религиозное образование…

Дабы не обижать жену, Али Риза принял соломоново решение.

В положенный день ходжа отвел Мустафу в медресе, а через неделю отец перевел его в знаменитую на все Салоники светскую школу Шемси-эфенди.

И больше всех этому переходу радовался сам Мустафа.

Уж очень ему не понравилось сидеть на коленях в полутемной комнате и, заучивая наизусть суры, то и дело получать удары указкой от ходжи.

Но существует и другая версия перехода Мустафы в светскую школу.

Согласно ей подрастающий волчонок впервые показал свои острые зубы и в одно далеко не такое прекрасное для матери утро наотрез отказался ходить в медресе.

Для Зюбейде-ханым это было настоящим ударом, и чего она только не делала, чтобы наставить взбунтовавшегося сына на путь истинный.

И грозила, и требовала, и умоляла.

Но Мустафа был непреклонен.

И кто знает, может быть, именно эти часы, проведенные в полутемной комнате за насильственным изучением сур, породили в мальчике ту неприязнь к служителям культа, которую он пронес через всю свою жизнь.

Матери пришлось уступить, и, к великому ее огорчению, белоснежное одеяние, ветка вербы и позолоченный тюрбан за их полной ненадобностью были навсегда убраны в старый шкаф.

Маленький бунтарь с превеликим удовольствием отправился в светскую школу того самого Шемси-эфенди, о которой говорил Али Риза на памятном для всех семейном совете.

Конечно, его новой школе тоже было далеко до совершенства, но по сравнению с медресе это был шаг вперед.

Очень скоро Шемси-эфенди во весь голос заговорил о необычайном математическом таланте мальчика.

Не уступал он своим сверстникам и в других науках, на лету схватывая то, что с трудом давалось другим детям.

Но, как это ни печально, учился Мустафа недолго.

От чахотки умер потерпевший фиаско во всех своих коммерческих начинаниях и постоянно топивший свое горе на дне бутылки Али Риза, и семья оказалась на грани нищеты.

Чиновничья пенсия составляла сущие гроши, и, дабы хоть как-то сводить концы с концами, Зюбейде-ханым стала сдавать часть дома.

Денег все равно не хватало, и увязшая в долгах вдова была близка к отчаянию.

И, как это часто бывает, помощь подоспела с совершенно неожиданной стороны.

Вместе с Мустафой и его младшей сестрой отчаявшуюся женщину пригласил к себе ее сводный брат Хуссейн-ага, который работал управляющим крупного поместья в каких-то двадцати пяти километрах от Салоник.

Правда, и по сей день остается неизвестным, на самом ли деле испытывал приложивший руку к несчастливому браку Зюбейде-ханым «братец» угрызения совести, или был, как поговаривали злые языки, весьма неравнодушен к голубым глазам своей названой «сестрицы», выглядевшей, несмотря на пять родов, достаточно привлекательной.

Как бы там ни было, так своевременно последовавшее предложение было принято, и совершенно неожиданно для себя маленький Мустафа оказался в деревне, где царили первозданная тишина и полное отсутствие каких бы то ни было занятий.

Очень скоро сельская идиллия начала угнетать мальчика, чья деятельная натура настоятельно требовала хоть какого-нибудь занятия.

Но когда его дядька нашел ему таковое, Мустафа только презрительно скривил губы.

Ему совсем не улыбалось гонять ворон с полей, и он стал еще более дерзким и неуправляемым.

Понимавшая состояние сына мать не обижалась.

Да, чистый воздух и хорошее питание стоили дорогого, но и они не могли заменить чтения книг и общения с образованными людьми.

Дабы хоть чем-то занять сына и дать выход его постоянно бившей через край энергии, Зюбейде-ханым устроила его в расположенную в соседнем селе христианскую школу.

Но и здесь ее ждало разочарование: у мальчика не было ни малейшей охоты изучать старые и новые заветы из пришедшей на смену Корану Библии.

Ее взор упал на местного письмоводителя, но уже с первых уроков тот проявил такое невежество, что изумил им даже маленького Мустафу.

Договор был расторгнут, и… снова началось вынужденное безделье.

А где-то в школах скрипели перья, исписывались тетради и сверстники Мустафы уходили все дальше и дальше по ведущей в просторные чиновничьи кабинеты светлой дороге знаний.

В деревне время явно замедлило свой бег, и каждый проведенный в битве с воронами день все дальше отдалял Мустафу от намеченного ему матерью светлого будущего.

И ей не осталось ничего другого, как отправить сына в Салоники, в рюшдие – среднюю гражданскую школу, созданную правительством в Салониках, как и в других главных центрах империи…

Соскучившийся по занятиям Мустафа принялся поражать учителей своими недюжинными способностями и непостижимым умением схватывать все сказанное ими на лету.

Но и на этот раз Зюбейде-ханым недолго радовалась успехам сына, прошло всего два месяца, и он снова оказался не у дел.

За ссору с одним из учеников его жестоко избил помощник директора школы Каймак Хафыз, и тетка Мустафы забрала его из ненавистной ей светской школы.

И напрасно возмущенная его поступком мать требовала вернуться в школу.

Мальчик только хмурился и смотрел на нее своими удивительными глазами, в которых горели так пугавшие ее огоньки.

В школу возвращаться он отказался, несмотря на все ее увещевания и мольбы.

И только когда ее требования стали совсем нестерпимыми, Мустафа приподнял завесу тайны.

– Хорошо, – с каким-то поразившим Зюбейде-ханым спокойствием произнес он, – я вернусь в Салоники, но только для того, чтобы рассчитаться с Каймаком!

Испуганная его решительностью мать настаивать на возвращении в школу перестала.

В том, что Мустафа способен исполнить свою далеко не детскую угрозу, Зюбейде-ханым не сомневалась.

Была в нем какая-то непонятная ей сила.

Снова потянулись однообразные деревенские будни с их вынужденным бездельем, и снова Зюбейде-ханым потеряла с таким трудом обретенный ею покой и целыми днями размышляла о будущем сына.

Но на этот раз Мустафа не пожелал идти у нее на поводу и, к великому огорчению матери, пожелал стать… военным.

– Ты помнишь, какой подарок сделал тебе отец по случаю моего рождения? – спросил он мать.

– Саблю, – ответила мать.

– Куда ты поместила эту саблю?

– Над твоей колыбелью.

– Это означает, что отец хотел, чтобы я стал военным! – торжествующе воскликнул Мустафа. – Да ты и сама мне не раз говорила об этом, – неожиданно улыбнулся он.

Мать только покачала головой: надо же так все перевернуть!

А все дело было в том, что храбрец Мустафа в детстве страшно боялся мышей.

И когда он при виде их вздрагивал, мать успокаивала его.

– Ты же будешь солдатом! – говорила она. – Разве подобает солдату бояться?

По рассказам сестры Кемал Макбуле, ее брат с детства увлекался всем, что было связано с армией, очень интересовался оружием.

Да, это было так, однако расстроенная до глубины мать души, ответила решительным отказом.

Но… нашла коса на камень, и жестоко завидовавший щеголявшему по городу в форме учеников военной школы сыну их соседа майора Кадри Мустафа упрямо стоял на своем.

– Нашим соседом был майор Хатип, – вспоминал он позже. – Его сын Ахмет учился в военной школе, носил форму этой школы. Мне хотелось быть одетым, как он. Я часто встречал офицеров на улицах и понял, что должен пойти в военную школу, чтобы стать таким, как они…

Невзлюбивший мусульманское одеяние, мальчик страстно мечтал о том счастливом для него дне, когда и он наденет на себя военный мундир.

Вторил ему и Хуссейн-ага.

– Ты же сама видишь, – убеждал он сестру, – что с его раздражительностью и вспыльчивостью из него никогда не получится коммерсант и уж тем более духовное лицо! А в военном училище и учат хорошо, и дисциплина строгая, да и будущее его будет обеспечено! Почему ты упрямишься?

Но Зюбейде-ханым только качала головой.

Да, все так, и учили в военных училищах хорошо, и дисциплина была в них строгая, и будущее офицера в Османской империи было обеспечено.

Но любое военное училище в ее глазах являло собой не только светлый храм знаний, но и самый настоящий вертеп, где курсантов учили не только наукам, но и всем существовавшим на свете порокам.

И только при одной мысли, что ее любимый Мустафа будет служить этим порокам, ей становилось не по себе.

К тому же султанская армия постоянно воевала, и сына могли просто-напросто убить, и напуганная столь страшными для нее перспективами мать упрямо стояла на своем.

Все, что угодно, но никогда ее милый Мустафа не будет офицером.

Не пожелавший уступать маленький волчонок снова показал свои острые зубки и 12 марта 1993 года поступил в подготовительную военную школу в Салониках без согласия матери.

Стал ли Кемаль военным только из-за престижа военного мундира?

Подобный вопрос кажется упрощенным.

Да, сделать карьеру на государственной службе было мечтой каждого османа, а армия давала такой шанс.

В былые времена империя увенчала себя славой военных завоеваний, а в конце XVII века, когда побед стало меньше, реформаторы, в первую очередь, занялись преобразованием армии.

Обновленные, зачастую с помощью иностранных консультантов, и освобожденные от социальных предубеждений, офицерские школы превратились в передовые учреждения империи.

Стать пашой (генералом), офицером, или военным врачом мечтали многие мальчишки.

И все же, как ни велика была тяга ребят к так выгодно отличавшейся от мусульманских одеяний военной форме, решающую роль в их выборе играла все же не она.

Стремление защищать родину молодое поколение тех трудных для империи лет впитывало с молоком матери.

Именно Македония больше других областей страдала от военных угроз, и будущие офицеры с младых ногтей попадали в обстановку, где слово «патриотизм» было далеко не пустым звуком.

Далеко не последнюю роль играло и честолюбие.

Именно амбиции вместе с врожденным в каждом из них морлодых людей инстинктом самосохранения и патриотизмом заставляли многих юношей становиться офицерами.

Не обходилось и без романтики.

Другое дело, что не всем удавалось достичь на этом славном поприще тех вершин, какие было суждено покорить самому Мустафе.

Но, с другой стороны, сложно себе представить, что десятилетний Мустафа мечтал о карьере.

Какой бы скудной ни была информация о детстве и юности Кемаля, можно предположить, что его стремление стать военным было продиктовано желание носить красивую форму и самой обыкновенной романтикой.

Ведь армия – это война, а, значит, слава.

Зная упрямство Мустафы можно было не сомневаться в том, что он переступил бы через любую посмертную волю отца, если бы она шла вразрез с его собственными устремлениями.

«Взрослея, – скажет Кемаль в 1926 году, – я всегда предпочитал быть самостоятельным…

Тот, кто живет в семье, прекрасно знает, что постоянно находится под присмотром близких, впрочем, бескорыстным и очень откровенным.

Тогда оказываешься перед дилеммой: или повиноваться, или совершенно не считаться с их мнением и советами.

На мой взгляд, и то, и другое плохо».

Думается, что вряд ли подобное признание соответсвовало истине.

Где-где, а в военных училищах с их палочной дисциплиной никто самостоятельным не был.

Хотя кто знает!

Вполне возможно, Мустафа воспринимал подчинение воспитателям-офицерам как должное и не желал слушаться мать.

Конечно, та знала о той непостижимой легкости, с какой Кемаль сдал экзамены, и… продолжала оплакивать потерянного, как ей казалось, навсегда сына.

Но стоило ей только увидеть Мустафу в так идущей ему военной форме, как она, мгновенно позабыв все свои опасения, с неподдельным восхищением воскликнула:

– О, мой маленький паша!

Лед тронулся, и с этой минуты Зюбейде-ханым ни о какой другой карьере для своего «маленького паши» не помышляла.

Утешало ее и то, что трое сыновей ее родственников – Салих, Нури и Фуад Булджа – тоже решили посвятить свою жизнь служению в армии.

Для самого Мустафы наступили суровые после безмятежной и вольной жизни на природе времена.

И не знавшему дома, что такое «надо» и «нельзя», ему приходилось терпеть.

Но подобные мелочи не огорчали мальчика.

Он учился, а все остальное мало волновало его.

И уже тогда он мечтал о будущем.

Рюшдие была только первой ступенью среднего военного образования, после которой предстояла учеба в военном лицее, а затем и в Харбие, как называлась высшая военная школа.

Попасть в нее было нелегко: если средних военных училищ в Турции хватало, лицеев насчитывалось всего семь, а столичная Харбие была только одна.

И учиться в ней было верхом мечтаний любого курсанта, поскольку наиболее способные ее ученики, получив лейтенантский чин, зачислялись в классы генерального штаба, откуда выходили в чине капитана.

Эти офицеры являли собою армейскую номенклатуру, с уже обеспеченной карьерой, и Мустафа решил во что бы то ни стало войти в офицерскую элиту империи.

Благо, что все предпосылки у него для этого были.

Сразу начав выделяться среди сверстников, он прекрасно успевал по всем предметам, но особое предпочтение отдавал французскому языку и математике.

И уже тогда в нем стало заметно стремление к лидерству везде и во всем.

Асаф Илбай, который был другом детства Мустафы Кемаля, вспоминал, что он не очень любил участвовать в дворовых играх, а больше сидел и наблюдал за тем, как играют его товарищи.

Однажды Асаф Илбай и другие ребята все же уговорили Мустафу поиграть с ними, но узнав правила игры, Мустафа наотрез отказался наклониться, чтобы через него могли перепрыгнуть другие.

– Я, – сказал он, – не буду наклоняться, если кто-то хочет перепрыгнуть через меня, пусть прыгает так…

Еще рассказывают, что как-то раз в начальной школе на уроке физкультуры Мустафа участвовал в соревнованиях по бегу.

Победитель включался в список участников межшкольных соревнований. Мустафа, победив в первом туре, лидировал во втором, как вдруг увидел на обочине маленькую раненую птицу, которая пыталась взлететь.

Мустафа остановился и взял ее в руки.

В том туре он пришел последним, но было неимоверно счастлив оттого, что спас птицу.

И тогда ученик, который пришел первым, сказал:

– Мустафа остановился, чтобы спасти птичку, на самом деле он бегает быстрее меня и лучше представит нашу школу.

Учитель объявил победителем Мустафу, который в межшкольном соревновании завоевал для своей школы победный Кубок.

Проявлял он свои недюжинные способности и вне школы и часто становился победителем всевозможных математических конкурсов, организованных «Руководством для детей».

Тогда же в его жизни произошло знаменательное событие.

Дабы не путаться, учитель математики, Мустафа Сабри, предложил ему взять второе имя – Кемаль.

Гордый от сознания того, что ему предлагают получить имя, означавшее на арабском языке «зрелость» и «совершенство», он с радостью согласился и очень быстро оправдал его, получив сержантское звание и став старостой класса.

Он намного превосходил знаниями математики других учеников, и со временем преподаватель стал поручать ему проведение репетиторских занятий с одноклассниками.

Вот тогда все с некоторым удивлением увидели совсем другого Кемаля: нетерпимого к чужим слабостям и требовательного.

Его властный и вспыльчивый характер не нравился никому, но, как только его пытались поставить на место, он начинал говорить о своем особом предназначении.

Конечно, над ним смеялись, но Кемаль только презрительно морщился и продолжал пребывать в своем, как тогда многим казалось, весьма неприятном для него заблуждении.

Было ли это убеждение Кемаля заблуждением?

Как показала жизнь, нет, не было.

– Человек, не осознавший свое назначение, – говорил Конфуций, – не может считаться великим человеком.

Кемаль осознал, и теперь ему предстояло на собственном опыте осознать всю правоту и другого выражения Конфуция: «В жизни нет ничего важнее, чем исполнить предначертанное, и нет ничего более трудного…»

Доставалось от него и учителям.

Он не признавал никаких авторитетов и всегда оставался при своем мнении.

Наиболее ярко его нежелание оставаться на вторых ролях проявилось во время второго замужества матери, вышедшей замуж за служащего салоникского отделения французской табачной концессии «Режи» Рагыба-эфенди.

Конечно, будь Кемаль постарше, он понял бы жившую на скромные подаяния родственников и смертельно уставшую от нищеты мать и без особого насилия над собой смирился бы с появлением в своем доме нового папы.

Но куда там!

Самолюбие его было болезненно задето, и в знак протеста он… решил оставить родительский дом.

Да и что ему было делать там, где теперь первую скрипку играл другой мужчина?

И, несмотря на отчаянные попытки испытывающей несказанные страдания матери объяснить сыну неизбежность подобного шага, лед между ними тоньше не становился.

Никто не мог убедить Кемаля играть второстепенные роли, и, озлобленный на весь мир, он с мрачной решимостью говорил ничего не понимавшим в его странном поведении однокашникам:

– Они еще узнают, кем я буду!

Пребывая в те трудные для себя дни далеко не в самом лучшем расположении духа, он ссорился со всеми, кто только подворачивался ему под руку, и, обрекая себя на полное одиночество, продолжал жить обособленной от всех жизнью.

Да и зачем ему был кто-то нужен, если у него были книги и любимая математика.

А когда надоедало читать, он отправлялся гулять по Салоникам, любуясь великолепными памятниками римской и византийской архитектуры.

Это был крупный по тем временам город с населением более 150 тысяч человек, и большую часть его составляли бежавшие сюда еще в конце XV века из Испании от гонений Великого инквизитора Торквемады евреи.

Значительными по численности были общины греков и болгар.

Турок было всего 14 тысяч, приблизительно столько же было других мусульман: албанцев и так называемых дёнме – обращенных в ислам евреев.

И к великому удивлению Кемаля, те самые турки, к которым принадлежал и он сам, не только не процветали в Салониках, а находились в них на положении униженных и оскорбленных.

Разница была во всем.

В одежде, в жилищах, в манере вести себя.

И, попадая из центра города с его великолепной набережной, европейскими отелями и утопавшими в зелени особняками иностранцев в районы живших на окраинах мусульман, Кемаль видел огромную разницу.

Он с тоской смотрел на закутанных в паранджу женщин, однообразно и серо одетых мужчин и никак не мог понять, почему же и они не могут жить той же радостной и красивой жизнью, которая царила в немусульманских районах города.

Но еще больше поражало его презрение, с каким иностранцы обращались с его соотечественниками, унижая их везде, где только было можно.

Любой чиновник входил во дворец губернатора как на завоеванную территорию и всегда добивался того, чего хотел.

Кемаль с недоумением и обидой наблюдал за тем, как простой консульский курьер своей длинной палкой преграждал путь турецкому должностному лицу.

А что творилось в гавани, куда безо всякого на то разрешения заходили иностранные корабли и матросы с видом победителей разгуливали по городу.

Особенно безобразные сцены разыгрывались по вечерам, когда основательно подогретые вином иностранные моряки шатались по городу, задирая прохожих и приставая к женщинам.

И странное дело!

Все эти оскорбления Кемаль воспринимал так, словно они были направлены против него.

Однажды какой-то полупьяный матрос дал не успевшему уступить ему дорогу пожилому турку пощечину.

Кемаль не выдержал и кинулся на него.

От страшной расправы его спасло только чудо, поскольку с трудом сохранявший равновесие «морской волк» просто не смог догнать его.

Целый вечер бродил он по берегу моря, в сотый раз задаваясь вопросом, почему эти лощеные иноземцы ведут себя как победители и ни у кого из его соотечественников не возникает желания дать им достойный отпор.

Разве не достойны лучшей жизни они, завоевавшие пол-Европы и Африку?

Так почему же они пресмыкаются перед всеми этими французами и англичанами?

Кемаль вернулся в училище в плохом настроении, а потом целую неделю не выходил в город.

Надо полагать, что дело было не в какой-то особой его слабости и ранимости.

По всей видимости, в Кемале было нечто, идущее сверху, что каждый раз заставляло его душу болезненно сжиматься от обиды за таких же турок, каким он был и сам.

И это нечто усиливалось жившим в нем тем самым чувством высшей справедливости, которое заставляло его еще в школе всегда заступаться за слабых и беззащитных.

Возможно, именно тогда в наполненной обидой душе появлялись и крепли первые ростки того самого чувства, которое и принято называть национальным самосознанием.

Унижение себе подобных всегда порождает в душах избранных желание избавить их от этих страданий.

Да и в самом сострадании изначально заложена великая истина тайного знания, так или иначе освещавшего внутренний мир такого избранного.

И именно это тайное знание, в конце концов, зажигает в душах великих тот самый костер, который рано или поздно сжигает окружавшие их ветхие формы, а рождающаяся при этом мудрость постепенно складывает пока еще смутные контуры будущей жизни.

– Боль на кончине пальца чувствуется во всем теле, – говорил сам Кемаль, и эта фраза объясняет многое…

Глава II

Когда учеба в рюшдие подошла к концу, Кемаль еще раз больно ударил по чувствам матери.

Несмотря на то, что в Салониках имелся прекрасный военный лицей, он в 1996 году поступил в военную школу в находившемся на западной границе империи захолустном городишке Монастире.

Лепившийся по склонам гор провинциальный городишко из серого камня не шел ни в какое сравнение с великолепными Салониками.

И, тем не менее, Монастир был важным торговым, административным и военным центром.

Население имевшего около шестидесяти мечетей городка приближалось к 40 тысячам человек, и жившие в нем мусульмане в большинстве своем имели албанское и славянское происхождение.

Хватало в нем и занимавшихся торговлей греков.

Чего в городе не было, так это спокойствия, и расположенным здесь воинским частям то и дело приходилось сталкиваться с постоянно возмущенными болгарскими, македонскими, сербскими и греческими националистами.

А вот сама школа Кемалю понравилась.

Для полноценной учебы в ней были созданы все условия, и он справедливо считался самым передовым учебным заведением подобного типа во всей Османской империи.

Пройдут годы, и Мустафа Кемаль с большой теплотой будет вспоминать уроки истории, которые вел майор Мехмед Тевфик-бей.

А преподавать историю в те времена было в высшей степени опасно, поскольку империя переживала самое тяжелое время в своей истории.

Никто, включая даже самых высокопоставленных чиновников, не был защищен в ней от насилий, утраты имущества, свободы, а нередко и самой жизни.

Люди исчезали ночью, и не всегда было даже понятно, за что их брали.

В министерствах и ведомствах ряды чиновников редели буквально на глазах, а многие молодые офицеры армии и флота заплатили за свои либеральные убеждения жизнью.

Десятки, если не сотни тысяч султанских шпионов работали в армии, учебных учреждениях, в чиновничьих палатах и даже в семьях, и на основании их доносов султан каждый день отдавал приказы об арестах, ссылках и тайных убийствах.

«Темные улицы застыли от страха, – описывал в своих мемуарах известный писатель Халид Зия те страшные времена. – Чтобы перейти из одной части города в другую, нужна большая смелость…

Шпионы, шпионы, шпионы…

Все без разбора боялись друг друга: отцы – детей, мужья – жен.

Открытых главарей сыска уже знали, и при виде одних их теней головы всех уходили в плечи, и все старались куда-нибудь укрыться…»

И при страдавшем маниакальной подозрительностью султане иначе не могло и быть.

Спрятавшись в своем дворце, он постоянно менял здания и комнаты, отведенные ему для сна.

Абдул Хамид спускал курок при каждом подозрительном шорохе, и нередко его выстрелы попадали в слуг и идущих к нему на прием чиновников.

В своей подозрительности султан дошел до того, что даже на территории дворца его сопровождала целая армия телохранителей, а сам дворец был окружен войсковыми казармами с особо преданными ему частями.

Из своего добровольного заточения Абдул Хамид выходил только по пятницам, когда ездил молиться в Святую Софию.

Но, увы, Тевфик-бей боялся говорить со своим учеником на тему, которая могла стоить ему головы…

Как и многие его сверстники, юный Кемаль не имел представления и о десятой доли того, что творилось в стране, и не питал к султану ни малейшей злобы.

Да и откуда ей взяться, этой самой злобе, если сам великий Намык Кемаль и не думал посягать на престол и боролся только с ненавистными ему чиновниками!

Наряду с математикой и историей Кемаль увлекся риторикой и часами упражнялся в ораторском искусстве.

Эти занятия не пройдут для него даром, и он всегда будет поражать аудиторию прекрасным изложением своих мыслей, говоря по нескольку часов подряд и не пользуясь конспектами.

А это, что бы там ни говорили, показатель!

Как и в каждом учебном заведении, в школе существовало несколько боровшихся между собой за лидерство группировок.

Одну из них – салоникскую – возглавлял сам Кемаль.

Выяснения отношений между ребятами зачастую кончались кровавыми разборками, и однажды только чудо спасло Кемаля от верной смерти.

Он проснулся в тот самый момент, когда один из обиженных им накануне ребят уже занес над ним нож.

Еще немного – и… никому и никогда не понадобилось бы писать подобную книгу.

Но все кончилось благополучно.

Увидев, что его обидчик проснулся, парень бросил нож и убежал.

Конечно, стычки продолжались и позже, однако Кемаль довольно жестоко пресекал любые попытки других группировок посягать на его власть.

И, глядя на то, с какой яростью он отстаивал свое первенство, можно было подумать, что он взял на вооружение провозглашенный много веков назад Ганнибалом принцип: «Умри, но завоюй!»

Тем не менее, в школе у него было много приятелей, но особенно близко он сошелся только с Омером Наджи, Али Фетхи и Кязымом.

Переведенный из Бурсы за какие-то неблаговидные проступки Омер Наджи станет видным трибуном «Единения и прогресса», примет активное участие в революционном движении в Иране, будет там арестован и приговорен к смерти.

И только с большим трудом правительству удастся добиться освобождения отчаянного Омера.

Он и умрет как самый настоящий поэт в 1915 году в том же Иране, где попытается поднять на борьбу с Союзниками местные племена.

И именно он познакомил Кемаля с новой турецкой литературой, возникшей под влиянием Танзимата, как стали называть прогрессивные реформы середины XIX века, и борьбы новых османов за конституцию.

Рискуя многим, Омер Наджи давал Кемалю читать запрещенные стихи Ибрагима Шинаси, Зии-паши и Намыка Кемаля, который стал к тому времени властителем дум молодого поколения.

Я милостей чьих-то не клянчу и крыльев чужих не прошу.

Я сам в своем небе летаю, и светит мне собственный свет!

Ярмом мне шею сдавили, оно тяжелее, чем цепи раба.

Я мыслью вольный, и разумом вольный,

И совестью вольный поэт!

Читая эти строки Тевфика Фикрета, лишний раз убеждаешься в том, что большие поэты страшнее десятков философов, исписывавших сотни страниц, чтобы выразить одну простую мысль.

«Я сам в своем небе летаю, и светит мне собственный свет!»

Лучше не скажешь…

Свободолюбивые идеи падали на благодатную почву, и стремление к познанию мира, желание жить красивой и светлой жизнью переполняло душу романтически настроенного Кемаля.

И если Ибрагим Шинаси и Зия-паша лишний раз убедили Мустафу в том, что без образования и европейской цивилизации невозможно стать настоящим человеком, то у Намыка Кемаля он нашел то, о чем пока только смутно догадывался.

Воспеваемые мятежным поэтом идеи родины, нации и пусть пока еще и не национального турецкого, а османского патриотизма находили горячий отклик в душе юноши.

Восхищенный глубиной и в то же время простотой изложения Кемаль заучивал наизусть стихотворения знаменитого поэта и повторял несколько патетические и грубоватые слова Намыка Кемаля:

– Пусть придут, соберутся все силы, любые превратности рока, низкой шлюхой я буду, если нацию брошу и с пути ее вспять возвращусь…

По большому счету эти стихи стали для Кемаля той самой клятвой, от которой он в течение всей своей жизни не отступил ни на йоту.

А ведь против него собирались могучие силы, да и рок был не всегда на его стороне.

Тем не менее, Кемаль и не думал возвращаться «вспять» с того усеянного шипами и терниями пути, по какому он привел нацию к независимости.

Он настолько увлекся стихами, что стал их писать сам.

Однако один из преподавателей школы быстро остудил его пыл, заметив, что писание стихов недостойно офицера.

Музы музами, но военная карьера – прежде всего.

Другой приятель Кемаля, Али Фетхи, был на год старше его.

Происходивший из родовой и обеспеченной семьи, этот красивый юноша был хорошо воспитан и прекрасно владел французским языком.

Он исправно учился военному делу, но куда больше его привлекали абстрактные науки.

Именно от Али Фетхи Кемаль впервые услышал знаменитые на весь мир имена Вольтера, Руссо, Монтескье и Огюста Конта.

Начиная, по его собственным словам, «кое-что понимать в политике», он часами говорил с приятелем о Великой французской революции и ее идеалах.

Эти беседы, а нередко и споры заставили Кемаля обратить особое внимание не только на французский язык, но и на историю республиканской Франции.

Что же касается третьего приятеля, Кязыма, то никакими особыми талантами сей молодой человек не блистал, а если чем и отличался, так это только своей невероятной преданностью Кемалю.

Нельзя не сказать еще об одном однокашнике Кемаля, который на долгие годы станет его злым гением.

Будущий правитель Турции Энвер-паша был ровесником Кемаля, но учился двумя годами старше, и молодые люди прекрасно ладили между собой

Именно с этими ребятами Кемаль проводил все свое свободное время, и чаще всего они отправлялись в кафе, где подолгу беседовали на самые различные темы и играли в трик-трак.

Кемаль оказался азартным игроком и не любил проигрывать.

Увлечение поэзией не прошло для Кемаля бесследно.

Война с Грецией вызвала у него необыкновенный патриотизм, и он решил отправиться на фронт.

И вряд ли мать, к которой он заехал по дороге, сумела бы отговорить его от этой безумной затеи, если бы так своевременно не закончилась война.

Греческая армия была разбита, и Кемаль ликовал так, словно сам принимал участие в сражениях.

Дорога на Афины была открыта, и газеты на все лады славили армию.

Но, увы, победная эйфория длилась недолго.

Подобный исход пришелся не по нраву западным странам, и они быстро указали воспрянувшей духом империи на ее место, заставив подписать совершенно ей ненужное перемирие.

Вместе с другими учениками Кемаль не мог скрыть своего недоумения.

Как же так, вопрошал он!

Его родину унизили в глазах всего мира, и она покорно проглотила обиду!

Наряду с этим законным недоумением в нем появилось и недоверие к управлявшим страной людям.

В значительной степени оно подогревалось молодыми офицерами из стоявших в Монастыре частей, имевшими все причины быть недовольными существующим режимом, опорой которого являлись крупные феодалы, вожди племен, высшее мусульманское духовенство и бюрократия.

Образованность любого человека рассматривалась как первый признак его политической неблагонадежности.

Среди османских министров не было ни одного человека с высшим образованием, а в армии предпочтение отдавалось выслужившимся из унтеров невеждам.

Конечно, Кемаль еще не мог понимать всего зла, какое являла для страны абсолютная султанская власть, и всю вину за свалившиеся на империю беды возлагал на ее высших чиновников и министров.

«Наши преподаватели, вспоминал он, – заявили нам, что мы можем оккупировать всю Грецию.

Но когда новость о перемирии дошла до нас, курсанты испытали глубокое разочарование.

Но мы не могли задавать вопросов.

Только мой друг Нури рассказал мне, как один молодой офицер плакал, заявляя, что всё происшедшее печально.

Тем не менее, на улицах Манастира была организована радостная манифестация и снова раздавались крики: «Да здравствует султан!»

Впервые я не присоединился к подобному пожеланию».

На этот раз Кемаль не был единственным, кто сомневался.

Нежелание Кемаля славить султана говорило о многом, и, в первую очередь, о том, что он стал серьезно задумываться о настоящем и будущем страны.

И смотрел он на это настоящее, судя по всему, уже без розовых очков.

Кемаль быстро взрослел.

Изменилось и его отношение к матери.

Обида стерлась, а отчим оказался веселым и добрым человеком.

И он очень переживал, когда в начале девяностых годов от туберкулеза умерла родившаяся в 1889 году его меленькая сестренка Наклийе.

После примирения с матерью Кемаль все свои каникулы проводил в Салониках, где и познал свою первую любовь.

Ею оказалась дочь военного коменданта Салоник Шевки-паши Эмине.

Расстался с нею Кемаль только после поступления в Харбие.

– Если бы ты только знала, – глядя в грустные и полные любви глаза девушки, говорил он, – как мне тяжело расставаться с тобой! Но я клянусь тебе, что никогда не забуду тебя, и надеюсь на тебя!

И как вспоминала затем сама Эмине, Кемаль часто виделся с нею и даже хотел жениться на ней.

Да и сам Кемаль не забыл свою первую любовь и много лет спустя, слушая в своей президентской резиденции в Чанкайя песню «Моя Эмине», был тронут воспоминаниями юности.

Как-то с несказанной грустью он заметил, что в сердце каждого мужчины живет своя Эмине…

Правда, в другой раз он говорил о том, что его первой любовью была молодая гречанка из Салоник, которую он намеревался увезти с собой в Монастыр, и только его дядя Хуссейн-ага отговорил его от этой безумной затеи.

И надо ли говорить, как боялась за него уже познавшая властный характер сына мать.

Впрочем, она быстро успокоилась: несмотря на все свои увлечения, Кемаль не собирался жениться, и все его мысли были заняты военной карьерой.

Но главное в его отношении к женщинам проявилось уже тогда.

Ему нравилось вызывать у них восхищение и оказывать покровительство, но он совершенно не терпел от них ни требований, ни тем более нравоучений.

Во время одного из отпусков он познакомился с дочерью брата отчима полковника Хюсаметтина Фикрие, в чьей судьбе ему было суждено сыграть столь трагическую роль.

Но куда более печальным было увлечение Кемаля посещать увеселительные заведения и под негромкую музыку потягивать вино, заедая его мезе, как называлась дешевая закуска.

Закончив петь, красивые девушки присаживались за столик к молодым людям, и те угощали их вином.

Ловя на себе их призывные взгляды, Кемаль ощущал, как его с головы до ног окатывала сладостная волна желания.

К счастью для него, посещения злачных заведений пока еще не сказывались на его успехах, и осенью 1898 года он блестяще сдал выпускные экзамены, став четвертым по успеваемости.

Это был настоящий успех, и счастливый Кемаль поспешил в Салоники, где его с нетерпением ожидали любящая мать и дружелюбно настроенный к нему отчим.

Устроенная ими встреча превзошла все его ожидания.

Мать, отчим, сестра ловили каждое произнесенное им слово и спешили исполнить любое его желание.

Тем не менее, Зюбейде-ханым продолжала видеть в нем все еще маленького мальчика и, даже не замечая, как каждый раз хмурился недовольный ее нравоучениями Кемаль, постоянно делала ему замечания.

Не пожелав обострять отношения с матерью, он стал чаще уходить из дому.

– Есть два пути общения с родственниками, – говорил он, – либо вы полностью подчиняетесь им, либо не обращаете на них внимания. Я не хотел ни слушать мать, ни тем более ссориться с нею, дабы лишний раз не расстраивать ее. А потому и предпочитал проводить дома как можно меньше времени…

Матери не нравилось его постоянное отсутствие.

Но Кемаль жил уже своей жизнью, независимой ни от чьего желания.

– С ранних лет, – говорил он позже, – я не любил жить ни с матерью, ни с сестрой, ни с друзьями. Я всегда предпочитал быть одиноким и независимым…

Кемалю не сиделось дома, и вместе с верным Фуадом Булджой целыми днями пропадал в кафешантанах и ресторанчиках.

Глава III

Веселая жизнь не помешала ему успешно окончить лицей, и 13 марта 1899 года Кемаль поступил в Оттоманский военный колледж – высшее военное училище – Харбие.

Стамбул поразил Кемаля своим блеском и великолепием.

Как завороженный, бродил он по древнему городу.

Великолепные дома, старинные дворцы, роскошные виллы и магазины, элегантно одетые мужчины и красивые женщины, – все радовало глаз молодого человека и возбуждало воображение.

А сколько здесь было развлечений!

Кабачки, рестораны, кафешантаны с их веселой музыкой, блеском огней и никогда не бывающими грустными красивыми девушками.

Ему очень нравилось подниматься на знаменитую Галатскую башню и оттуда подолгу смотреть на распростертый внизу город и горевшее бирюзой и малахитом Мраморное море.

А чего стоил великолепный Босфор с утопающими в густой зелени роскошными виллами и дворцами.

В глубокой задумчивости бродил Кемаль по берегу, где каждое дерево и каждый камень были свидетелями многих исторических событий.

Да, в Стамбуле было от чего закружиться голове.

И она действительно кружилась у Кемаля от бившего со всех сторон великолепия.

Но стоило ему только оказаться в мусульманских районах города, как все его оживление исчезало.

И без того безрадостный пейзаж казался еще более унылым из-за совершенно одинаково одетых мужчин и прятавшихся за паранджой женщин.

Извечное противопоставление Востока и Запада здесь было явно не в пользу последнего, и Кемаль продолжал задаваться мучившим его еще в Салониках вопросом о том, почему же турки вынуждены жить какой-то совершенно другой жизнью, даже отдаленно не напоминавшей ту блестящую жизнь, какую он мог наблюдать в Пера.

Разве они хуже всех этих французов, англичан и немцев?

Разве не доказали они, славные потомки великого Эртогрула, свою силу и мощь на полях сражений?

Доказали, и не раз!

Тогда в чем же дело и кто виноват в той пропасти, которая разделяла, по сути дела, один и тот же город?

Это были трудные вопросы для молодого человека, и однажды в кафе, где Кемаль любил бывать, какой-то подвыпивший преподаватель истории весьма доходчиво объяснил ему, что вся беда была в капитуляциях и в ашаре.

Что такое капитуляции?

Своего рода «хартии», жалуемые могущественными турецкими султанами в пользу разрозненных и слабых европейских стран.

И первая из них, дарованная Западу самим Сулейманом Великолепным, выглядела скорее подачкой с барского стола.

А затем пошло-поехало!

И теперь в Османской империи процветал кто угодно, но только не ее коренное население.

Да и как можно было соперничать с иноземцами, не только свободными от османских законов, но освобожденными от налогов и таможенных пошлин?

Преподаватель сделал несколько больших глотков вина, и в следующую минуту Кемаль услышал небольшую лекцию по сельскому хозяйству.

Как он узнал, ашар взымался натурой при посредстве откупщиков, и до его уплаты крестьянин не имел права даже прикасаться к своему урожаю.

И хотя официально ашар составлял около двенадцати процентов от всего урожая, откупщики в результате всевозможных махинаций доводили его размер чуть ли не до половины.

Заплатив ашар и другие налоги, крестьянин оставался с одной третью своего урожая.

Да и тот чаще всего принадлежал ростовщику, и таким образом турецкое крестьянство постоянно было обречено на нищету.

И где уж там говорить о какой-то его заинтересованности в расширении своего убогого хозяйства и повышении производительности труда!

Преподаватель замолчал и, расстроенный нарисованной им печальной картиной, снова потянулся к вину.

Выпив, он с наслаждением закурил.

Выпустив огромный клуб дыма, на какие-то секунды закрывшего лицо, он горестно усмехнулся и сказал:

– И до тех пор, пока мы не…

Неожиданно для Кемаля он осекся на слове и, встав из-за стола, быстро пошел прочь.

За ним двинулся сидевший за соседним столом неприметный человек.

Кемаль грустно вздохнул.

Судя по всему, не в меру разговорившийся преподаватель прочитал свою последнюю в жизни лекцию…

Конечно, этот преподаватель истории мог бы рассказать внимательно слушавшему его молодому человеку куда более интересные и глубокие вещи.

Ведь дело было не только в действительно наносивших огромный вред турецкой экономике капитуляциях и ашаре.

Османская империя оказалась в стороне от мирового капиталистического развития, а значит, была обречена на отставание.

И даже если бы это было не так, весьма сложно представить себе, как ее правители обеспечили бы равное развитие всех ее частей.

Единственное, на что оказались способны ее прпвители, так это только затянуть агонию с помощью всевозможных реформ.

И они затянули ее.

Так потерпевшие кораблекрушение матросы в отчаянной надежде спастись цепляются за обломки своего совсем еще недавно красавца фрегата.

Но вот налетает девятый вал, и… все кончено.

Как и море, история не знает пощады…

Начались занятия, и Кемаль сразу почувствовал разницу между предыдущими школами.

Дисциплина в Харбие царила строжайшая, и нередко сержанты били нерадивых учеников.

Как и повсюду, в Харбие следили буквально за каждым шагом кадетов.

Газет молодым людям не давали, а книги разрешали читать только после тщательного отбора.

Большое внимание уделялось религии, алкоголь был строжайше запрещен.

Кемаль был назначен сержантом и, раз и навсегда уверовав в свои и на самом деле блестящие способности, презрева все запреты, с головой окунулся в веселую столичную жизнь.

Часто он засиживался за карточным столом и только под утро вспоминал, что надо спешить на занятия.

Но странное дело – бессонные ночи с вином и картами совершенно не сказывались на нем, и когда он появлялся на занятиях, то выглядел так, словно превосходно выспался.

Его выносливость изумляла многих, и там, где другие валились от усталости, Кемаль продолжал как ни в чем не бывало восседать за накрытым столом.

Чаще всего он делил компанию с Али Фетхи, Кязымом и Нури.

Обрел он новых друзей и в Стамбуле, и среди них выделялся уже тогда безоговорочно признававший его лидерство Мехмет Ариф.

Вместе со своим кумиром он пройдет славный путь борьбы за независимость, но потом их пути разойдутся с весьма трагическими для Арифа последствиями.

Другим приятелем Кемаля стал сын известного генерала Мехмета Эмина-паши Кязым Карабекир.

Но ближе всех он сошелся с Али Фуадом, красивым молодым человеком высокого роста с мягкими и изысканными манерами.

Он был внуком известного на всю страну маршала Мехмета Али-паши, а его отец Измаил Фазил-паша служил в Генеральном штабе.

Семья Али Фуада была достаточно влиятельной, чтобы заниматься политикой, и достаточно образованной, чтобы иметь собственные взгляды.

Именно эти взгляды и служили причиной весьма медленного продвижения по службе отца Али.

К великой радости Кемаля, его новый приятель не относился к рьяным поклонникам ислама, и они ударились во все тяжкие, проводя все свободное время в кафе и клубах, где покупали вино и закусывали его каштанами и мелким турецким горошком – леблеби.

А в тот самый день, когда они совершили путешествие по Мраморному морю на Принкипо – один из Принцевых островов, куда ссылались неугодные султанам принцы крови, Кемаль впервые попробовал греческую анисовую водку – ракы.

Выпив первую рюмку Кемаль, изумленно взглянул на Али Фуада.

– Этот божественный напиток, – произнес он, – может сделать любого пьющего его поэтом!

И он был недалек от истины, поскольку именно в ракы черпали свое вдохновение многие османские писатели и поэты.

С той поры «божественный напиток» прочно войдет в жизнь Кемаля и сыграет в ней трагическую роль.

Они часто бывали на островах.

Лунные ночи, близость моря, уже прочно вошедшая в их жизнь ракы – все это действовало на молодых людей возбуждающе.

Они читали стихи и часами говорили о будущем страны.

И, надо отдать им должное, они не отделяли ее от своей.

– Несчастен человек, – скажет позже Кемаль, – видящий в собственном «я» единственную цель существования. Совершенно очевидно, что такой человек погибнет как индивидуум…

Очень нравился Кемалю и Алемдаг, живописная лесная местность на западном берегу Босфора, где он вместе с приятелем катался на лошадях и устраивал веселые пикники.

И все же главное для Кемаля в его знакомстве с Али Фуадом заключалось не в веселом и беззаботном времяпровождении и скитаниях по кафе.

Али Фуад ввел Кемаля в свой в высшей степени аристократический дом на берегу моря в Саладжаке, где тот мог видеть высших офицеров империи.

Общение с офицерской элитой заставило Кемаля взглянуть на себя совсем в ином свете.

На фоне блестящих столичных офицеров молодой курсант казался серым и неловким провинциалом.

Но Кемаль не был бы Кемалем, если бы не постарался встать рядом с этими блестящими офицерами или хотя бы походить на них.

В своем желании стать таким же лощеным и непринужденным, он стал брать уроки танцев у прекрасно вальсировавшего Али Фуада и к окончанию Харбие уже не выглядел серым и неуклюжим увальнем среди блестящих посетителей дома приятеля.

Слушал ли он их весьма фривольные разговоры?

Да, конечно, слушал!

А однажды даже сам заговорил.

– Если все пойдет так, как сейчас, – сказал во время одной из бесед о судьбе старны приглашенный отцом Али Фуада в гости известный бригадный генерал, – то правительство падет, но я не думаю, что оно будет замещено правительством по западному образцу…

– Ваше превосходительство, – неожиданно для всех ответил ему Кемаль, – созданное по западному образцу правительство придет в свое время. Сегодня большинство возможностей нашей нации находится в дремлющем состоянии. Если в случае революции правящая верхушка будет стремиться, в первую очередь, сохранить свои функции, тогда следует признать, что вы правы. Среди нового поколения есть немало людей, достойных доверия…

После столь насколько неожиданного, настолько и смелого заявления в зале воцарилась тишина.

– Сын мой, – проникновенно произнес тронутый до глубины души генерал, – я вижу, что Исмаил Фазыл (отец Али Фуада) не ошибся в тебе. Теперь я согласен с ним…

Генерал помолчал и добавил:

– Не знаю, к счастью, или нет, – но ты не будешь вести обычную жизнь офицера Генерального штаба, как все мы. Твой блестящий ум и способности будут служить будущему страны. Я вижу в тебе одного из тех молодых людей, которые станут государственными деятелями. Да поможет Аллах, чтобы я оказался прав…

Аллах помог, и генерал оказался прав.

Тем не менее, политические взгляды Кемаля в те годы оставались еще весьма туманными.

Конечно, он был наслышан о деятельности турецких, болгарских и других революционных организаций в постоянно бурлившей Македонии, но вряд ли мог понимать тогда существовавшую связь между набиравшим все больший размах на его родине четничеством и султанским режимом.

А посему и расценивал волнения в Македонии лишь как результат слабости управлявших Османской империей чиновников.

Да и какие по большому счету у него могли быть в то время взгляды, если он даже толком не знал того, что творилось в его собственной стране.

Да и небезопасно было!

У всех перед глазами стоял печальный пример создавших в 1889 году тайное общество курсантов Военного медицинского училища, моментально отправленных султаном в ссылку.

Страх перед султаном и полнейшее отсутствие свобод делали свое дело, и до поры до времени будущим борцам за свободу оставалось только тайком читать опального Намыка Кемаля и восхищаться Великой французской революцией, перед свершениями которой Кемаль преклонялся всю жизнь.

Оно и понятно!

Ведь именно она дала мощный толчок к созданию французской победоносной армии и отождествлялась у молодых офицеров с маршальскими жезлами и славой Наполеона.

Но если Франция только подогревала воображение молодых офицеров, то Пруссия вызывала восхищение.

И неудивительно!

Ведь им преподавали такие известные специалисты военного дела, как прославившийся своим реформаторским отношением к учебе барон фон дер Гольтц и прошедшие стажировку в Германии полковники Эсат и Хасан Риза.

– Запомните, – постоянно вдалбливал курсантам Риза, – сила немецкой армии – в абсолютной дисциплине!

Кемаль учился с охотой, но частые посещения злачных мест сделали свое дело, и после первого курса он оказался по успеваемости только на… двадцать седьмом месте.

И, как не нравилось будущему офицеру бывать в кафе с их непринужденной обстановкой и ласковыми танцовщицами, ему пришлось на время забыть о них.

Самолюбие человека, который везде и всегда стремился быть первым, было задето самым жесточайшим образом, и ему не оставалось ничего другого, как только засучить рукава и приняться за учебу.

На следующий год он был уже одиннадцатым и окончил Харбие восьмым.

Слишком много было потеряно, да и выйти на первые места оказалось не так-то легко.

В Харбие учились способные ребята, и далеко не случайно один из будущих лидеров войны за Независимость Кязым Карабекир получил кличку Смышленый.

Вместе с долгожданным офицерским званием Кемаль в 1902 году получил направление в классы Генерального штаба.

Вместе с ним его радость разделяли и мать с отчимом, и надо ли говорить, какая гордость светилась в глазах Зюбейде-ханым, когда она шла с одетым в красивую офицерскую форму сыном по своему кварталу.

Да и соседи были восхищены успехами совсем еще недавно мучившего ее своими капризами мальчишки, словно по мановению волшебной палочки превратившегося в стройного и красивого офицера с блестящим, как теперь все понимали, будущим.

И теперь каждый считал своим долгом пригласить Кемаля к себе или оказать ему какую-нибудь услугу.

Конечно, он был польщен и тем не менее делал вид, что не замечает ни почтения взрослых, ни восхищенных взглядов мальчишек и девчонок, ни великой радости в глазах матери.

А та не только окончательно смирилась с выбранной сыном профессией, но и серьезно полагала, что сам Аллах подтолкнул его на этот путь.

Да и как иначе объяснить его успехи?

Способности, конечно, способностями, но ведь все, что ни делается на земле, делается по воле Всевышнего.

Жалко, конечно, что отец не дожил до этого счастливого дня, ну да… ничего не поделаешь, видно, и на то была воля Аллаха…

Глава IV

И все же пребывание в этих самых классах оказалось для него далеко не таким безмятежным, каким оно представлялось ему в родительском доме.

Едва он приступил к занятиям, как вся империя была взволнована делом приговоренного военным судом к пожизненному заключению маршала Фуад-паши.

Старый вояка никогда не плел интриг и не оказывал никакого вооруженного сопротивления полиции.

Вся вина прозванного за бесстрашие и независимое поведение «неистовым пашой» маршала заключалась только в том, что он был порядочным и независимым человеком.

И мало кто сомневался в том, что таким образом власть пыталась запугать непокорное офицерство.

Офицерам запретили посещать кофейные, а чиновникам бывать без разрешения их начальников на свадьбах и праздниках и ходить друг к другу в гости.

Не обошли запреты и министров, которым было строжайше запрещено собираться вне султанского дворца.

Конечно, все эти озадачившие многих молодых офицеров события наводили Кемаля на определенные размышления, и он все больше убеждался в том, что в их стране что-то не так.

Он стал еще больше читать, благо что в классах можно было достать практически любую запрещенную цензурой литературу.

Поначалу он читал все подряд: от бульварных романов до «Духа законов» Шарля Монтескье и социологических трактатов Джона Милля, но постепенно стал отдавать предпочтение истории.

Особенно военной.

С огромным интересом изучал он жизнеописания выдающихся полководцев, среди которых сразу же стал выделять Наполеона.

Не ослабевал его интерес и к современной турецкой литературе, и наряду с Намыком Кемалем его все больше привлекал выходивший на вершину своего таланта Тевфик Фикрет.

Только с большой долей условности можно говорить о том, почему человек выбрал тот или иной путь.

Но как показывает жизнь, чаще всего подобное происходит под влиянием какого-то внешнего события.

И как утверждали хорошо знавшие Кемаля люди, для него такими событиями стали восстание в Македонии летом 1903 года и массовая гибель османских солдат и офицеров в Йемене.

Бесцеремонное вмешательство иностранных государств во внутренние дела его родины и массовая гибель его братьев по оружию произвели на Кемаля удручающее впечатление и заставили задуматься о многом.

Подлил масла в огонь и сам Абдул-Хамид.

И дело было уже не в каких-то там демократических и просветительских идеях, а в том самом презренном металле, за который гибли люди на протяжении всей своей истории.

И когда султан в своей попытке уравновесить бюджет значительно сократил чиновничье и офицерское жалованье, он сразу же оттолкнул от себя многих выпускников высших учебных заведений, вынужденных перебиваться от зарплаты до зарплаты.

Офицеры на все лады проклинали высших чиновников, по чьей, как им, во всяком случае, казалось, вине армия влачила самое незавидное существование.

Да и что еще могли чувствовать люди, неспособные прокормить свои семьи и водившие детей и жен в солдатские столовые!

И все же во многом обострение обстановки в империи было связано с появлением на ее политической сцене младотурок, как стали называть вторую волну турецких революционеров.

Созданный ими в 1889 году в Стамбуле тайный политический комитет «Единение и прогресс» выступал за восстановление конституции, проведение буржуазных реформ и замену Абдул-Хамида на «более прогрессивного» султана.

Вскоре почти все члены комитета были арестованы и… выпущены, поскольку даже Абдул Хамид не решился накалять и без того напряженную обстановку в военных училищах.

Стараниями главного идеолога движения Ахмеда Ризы «Единение и прогресс» был восстановлен, и уже летом 1896 года его члены попытались произвести государственный переворот.

Ничего из этого не вышло, и многие из них были арестованы.

Их лидеры бежали за границу, и младотурецкие организации стали возникать во многих крупных городах Европы и даже в Египте.

В начале февраля 1902 года в Париже состоялся первый конгресс младотурок, среди которых были турки, армяне, греки, арабы, албанцы, черкесы, курды и евреи.

В центре внимания стояли два наиболее важных вопроса: о привлечении к участию в движении армии и о возможности использования вмешательства иностранных государств для обеспечения конституционных реформ в Турции.

Сразу же разгорелась жаркая дискуссия, ни о каком единстве взглядов не могло быть и речи, и после конгресса политическая активность расколовшихся на два лагеря младотурок начала снижаться.

Иначе и быть не могло.

Суровые репрессии внутри страны и оторванность неспособной оказывать хоть какое-то заметное влияние на события в стране политической эмиграции сыграли свою роль.

Кемаль не пожелал оставаться в стороне от охвативших страну революционных настроений и создал тайное общество «Родина».

Чтобы лучше понять, какой опасности он подвергался, достаточно еще раз вспомнить о тех «застывших от страха» улицах и всех тех, кто заплатил за свои либеральные убеждения свободой, а зачастую и самой жизнью.

Тем не менее, Кемаль продолжал свои игры с огнем и стал выпускать бюллетень, в котором со свойственным молодости радикализмом обличал окружавшую их жизнь.

– Мы, – говорил позже Кемаль, – уже начинали понимать, что имеются пороки в управлении страны. Нас охватило страстное желание поведать о нашем открытии, и мы создали рукописную газету. На нашем курсе существовала маленькая организация. Я входил в состав ее руководства и написал большую часть статей для нее…

Его «революционная деятельность» могла закончиться самым печальным образом уже в самом начале, когда в комнату, где Кемаль с двумя приятелями готовил очередной номер газеты, неожиданно вошел начальник классов Риза-паша.

Однако он ограничился лишь отеческим внушением, подвергая тем самым страшной опасности и себя самого: кого-кого, а султанских шпионов хватало и в вверенных ему классах.

Безнаказанно прошла для Кемаля и его весьма опасная по тем глухим временам просьба к преподавателю по тактике прочитать несколько лекций о методах ведения «герильи», как тогда называли партизанскую войну, которую вот уже столько лет вели против империи болгарские и македонские повстанцы.

Однако тот не только не донес на него, но и посвятил несколько занятий по подготовленному Кемалем плану гипотетических военных действий против партизанских отрядов, нападавших на столицу из Анатолии.

Модная по тем временам революционная настроенность Кемаля, его начитанность, прекрасные знания и склонность к абстрактному мышлению, которую он так блестяще демонстрировал на занятиях по тактике, выделяли его среди остальных учащихся.

Он пользовался на курсах заслуженным уважением у своих однокашников и преподавателей академии.

В то же время в его характере явно просматривались черты, которые вызывали вполне понятную неприязнь к нему.

Он не терпел чужих мнений и замечаний, всегда стоял на своем, а неспособные быстро схватывать суть явлений вызывали у него раздражение и даже гнев.

Все ярче стало проявляться и его желание быть всегда и везде только первым.

Напряженная учеба, издание газеты, руководство «Родиной» и ночные прогулки не проходили даром, и Кемаль постоянно находился в возбужденном состоянии.

– Во время учебы в классах Генерального штаба, – много лет спустя скажет он своей приемной дочери и верной спутнице последних лет жизни Афет Инан, – мое внутреннее «я» испытывало душевную тревогу. Я постоянно ощущал в себе столкновение чувств, смысл и сущность которых еще не всегда мог понять и которым не мог придать ни положительного, ни отрицательного значения…

Измученный бесконечными мыслями, он почти перестал спать и только под утро впадал в забытье.

– Просыпался я совершенно разбитым, – вспоминал он. – Товарищи, с которыми встречаюсь в классе, гораздо живее меня…

Каково было его отношение к главному виновнику всех бед империи – султану, о котором он в своей газете, несмотря на беспощадную критику высших чиновников, не написал ни слова?

Как это ни странно, снисходительное!

По всей видимости, и Кемаль, и его приятели все еще верили в расхожую у многих народов сказку о «хорошем царе и плохих министрах».

Другое дело, что эта самая вера в хорошего султана слабла у него с каждым днем, и со временем он превратится в глазах Кемаля из этакого обманутого нехорошими министрами владыки в одного из истинных виновников ослабления государства.

Если же он иногда и критиковал Абдул-Хамида, то его выпады носили личностный характер, и до отрицания султаната как политической системы ему было еще далеко.

В последний год пребывания в классах с Кемалем приключилась весьма интересная история.

В один прекрасный вечер он вместе с Али Фуадом отправился в давно облюбованное ими кафе и, усевшись за столик, попросил подать виски в бокалах для лимонада.

И можно только представить себе их изумление, когда в кафе появился директор Харбие вместе… с главным шпионом султана Фетхим-пашой и его помощником полковником Гани.

Фетхим-паша попробовал поданный молодым людям «лимонад» и, по достоинству оценив его… пригласил Кемаля и его спутника поужинать с ним в ресторане.

В казарму они вернулись поздно и явно навеселе.

Но когда дежурный офицер узнал, с кем «веселились» его подчиненные, у него сразу же отпала всяческая охота поднимать шум.

О чем Фетхим-паша беседовал в тот памятный вечер с двумя подозрительными молодыми людьми, так навсегда и осталось тайной.

Ни Али Фуад, ни сам Кемаль никогда не рассказывали о той встрече.

Глава V

В январе 1905 года Кемаль получил звание капитана.

С учебой было покончено, и начиналась новая жизнь – жизнь солдата.

И можно понять охватившее новоиспеченного капитана чувство гордости, когда он облачился в парадную форму офицера Генерального штаба с золотыми эполетами, капитанскими знаками различия на расшитом блестящими галунами высоком воротнике и витыми аксельбантами.

Но, увы, радовался он рано.

Вместе с Али Фуадом его выдал секретный агент Измаил-паши, и, обвиненный в издании подпольной газеты и создании тайной организации, он оказался в тюремной камере.

О многом передумал Кемаль в долгие часы своего заточения.

И только здесь, в тюремной камере, до Кемаля в полной мере дошло то, что, по сути дела, именно так и жили миллионы турок, даже если они и не находились за толстыми тюремными стенами.

Кемаль не был трусливым человеком, но порою ему становилось не по себе.

Да и кто он для облеченного огромной властью Абдул- Хамида?

Так, самая что ни на есть обыкновенная мошка, которую тому ничего не стоит прихлопнуть!

Но не напрасно молила Зюбейде-ханум Всевышнего, услышал тот ее страстные мольбы, и Кемаля выпустили из тюрьмы.

Правда, перед самой «амнистией» он прошел через новое унижение, представ перед самим Измаилом Хаккы-пашой.

Когда Кемаля ввели в комнату, генерал кивком отпустил конвойных и сквозь линзы своих очков в золотой оправе уставился на Кемаля с таким зловещим видом, словно собирался расстрелять его в собственном кабинете.

И расстрелял бы!

Ведь именно в таких типах, как этот Кемаль, он видел вызов всему тому, что было ему так дорого.

Даже не пытаясь скрыть неприязни к молодому человеку, он долго и нудно говорил о том, что великий и мудрый султан сделал все, чтобы он получил прекрасное образование и высокий офицерский чин, а он отплатил своему благодетелю черной неблагодарностью.

И уж кому-кому, а ему, молодому и способному, следовало бы направить все свои помыслы на служение султану и империи, а не на расшатывание ее устоев.

Зачем ему, будущему руководителю турецкой армии, нужны какие-то подозрительные газетенки и стишки давно просившихся на виселицу рифмоплетов, не говоря уже о крамольных речах в присутствии еще не окрепших умов, склонных в силу своей легкомысленности к смуте и неповиновению?

Да и личная жизнь молодого офицера не вызывала у инспектора особого восторга, и на протяжении своей нудной речи он несколько раз упомянул о ресторанах и кафе, в которых так любил бывать Кемаль.

Чего он вообще хочет?

Навсегда похоронить себя в той камере, откуда его только что привели?

Если так, то ему можно пойти навстречу!

Выдержав долгую паузу, Измаил-паша проскрипел, что его величество так бы, наверное, и сделал, если бы Кемаль не был так молод.

И на этот раз он прощает его.

Конечно, у султана были совсем другие виды на его будущее, ему нужны способные люди, но он сам испортил себе карьеру, и теперь, вместо ожидавшей его Македонии, он отправится в Сирию.

Однако во второй раз, зловеще блеснул золотой оправой инспектор, ни на какое снисхождение он пусть не рассчитывает.

И если до его величества дойдет хотя бы малейший слух о его вольнодумии, он сразу же вернется в знакомую ему камеру.

И на этот раз навсегда.

С непроницаемым лицом слушал Кемаль разглагольствования этого чиновника от армии, который еще больше убедил его в том, что именно такие люди и довели некогда могучую и непобедимую империю до того жалкого состояния, в каком она пребывала сейчас.

И чем больше говорил этот человек, тем больше он не нравился Кемалю.

Измаил Хаккы-паша являл собою ярчайший образец тех бюрократов, которых так ненавидел всю свою жизнь Мустафа Кемаль.

И даже голос у него был под стать внешности: неприятный и скрипучий, словно он не говорил, а открывал и закрывал несмазанную и плохо подогнанную дверь.

Услышав о своей ссылке и так и не проронив ни слова, Кемаль щелкнул каблуками и поспешил к Али Фуаду, у которого вместе с Мюфидом Оздешем и отвел душу за бутылкой виски.

На следующий день друзья отправились на австрийском судне в Бейрут, и основательно подогретый виски Кемаль долго не уходил с палубы.

Да, что там говорить, первые шаги в его капитанской жизни особого оптимизма не вызывали.

– Они оказались, – заметит он позже, – шагами не в жизнь, а в тюрьму…

Что ждало его в Сирии?

Служба в каком-нибудь захолустном гарнизоне или настоящая армейская школа, так необходимая каждому молодому офицеру?

А потом?

Очередное звание, если его, конечно, ему дадут, и новый гарнизон?

И неужели он, испугавшись этого брюзгу в позолоченных очках, больше не будет заниматься еще больше манившей его к себе политикой, которая, как он убедился на собственном опыте, была далеко не игрой, а серьезным и крайне опасным делом?

Кемаль поморщился.

Ну, нет!

И ему надо не бояться всех этих султанских пристяжных, а бороться с ними, чего бы это ему ни стоило.

Бросать политику он не собирался, поскольку только она возводила людей на совершенно иной уровень.

Да и кто бы сейчас помнил того же Наполеона, если бы он так и остался пусть и прославленным, но всего-навсего полководцем?

Конечно, с Наполеоном он себя пока еще не сравнивал, но и в своем высоком предназначении не сомневался…

Глава VI

Встретивший молодых офицеров в Бейруте майор многозначительно улыбнулся:

– Если останетесь здесь, не пожалеете!

И он знал, что говорил.

Столица получившего автономию Ливана представляла собою процветающий город, с прекрасными отелями и нарядными улицами и площадями.

Хватало в нем ресторанов и злачных мест, но особой популярностью у служивших здесь османских офицеров пользовались немецкие пивные.

Однако в Бейруте остался один Али Фуад, хорошо знавший сына командующего Пятой армией, а сам Кемаль отправился в расквартированный в Дамаске Тридцатый кавалерийский полк.

Очень скоро он по достоинству оценил иезуитство сославшего его на позабытые богом и людьми задворки империи чиновника.

Да и сама служба вызывала у молодого капитана крайнее недоумение, очень скоро сменившееся брезгливостью.

Под высоко поднятым знаменем борьбы за целостность империи его полк попросту грабил племена друзов, якобы посягавших на эту самую целостность.

Однако пока еще верившего в сказки о бунтовавших племенах Кемаля до участия в «боевых операциях» не допускали.

Порядочный и принципиальный капитан не внушал доверия главным мародерам, и они весьма справедливо опасались ненужного им шума.

Первые подозрения относительно этих таинственных «боевых операций» появились у Кемаля после одного из обедов у командира полка.

Увидев ломившийся от кушаний стол, он заявил, что не сможет расплатиться за них.

Ответом ему послужили дружные раскаты хохота, и Кемаль понял, что все эти деликатесы отобраны у арабов.

Брезгливо поморщившись, он покинул собрание.

Однако окончательное прозрение наступило все же после того, как Кемаль сам побывал на очередном «усмирении бунтовщиков».

А когда адъютант командира полка принес ему его «долю», Кемаль вспылил не на шутку и выгнал удивленного его странным поведением офицера.

Привыкшему к кругу образованных столичных офицеров, ему было трудно понять годами живших в глуши провинциалов.

Кемаль попытался разобраться с мародерами, но все его возмущенные речи так и остались гласом вопиющего в пустыне.

Его окружала глухая стена непонимания, и он с ужасом видел то, во что превратили армию все эти измаил-паши.

Честь офицера, желание послужить отечеству, стремление воспитать настоящих солдат – ничего этого не было и в помине.

Вместо этих святых для каждого настоящего офицера понятий в армии процветали интриги, взяточничество и склоки.

Но когда он решил «просветить» военное министерство и подготовил очередной отчет об «успешно проведенной операции», жандармский подполковник изумленно взглянул на него.

– Да как же можно посылать в столицу этот бред? – с нескрываемой насмешкой спросил он. – Вы совершенно не понимаете того, что нужно султану!

– Возможно, – холодно ответил Кемаль, – зато я уверен в том, что султан обязан знать, какие люди служат ему!

Недоуменно пожав плечами, жандарм посоветовал составить новый отчет, и Кемаль с нескрываемой брезгливостью ответил, что подобных документов составлять не будет, поскольку это не соответствует его пониманию офицерской чести.

Конечно, ничего нового Кемаль в Сирии не узнал, коррупция давно процветала пышным цветом по всей Османской империи.

Но одно дело – обличать ее в студенческих газетках и совсем другое – столкнуться с нею лицом к лицу!

Недвусмысленное замечание жандарма нисколько не поколебало его решимости бороться с набивавшими себе карманы чиновниками.

И кто знает, может быть, именно тогда Кемаль осознал, что для возрождения и процветания любой страны в ней надо установить тот самый железный порядок, при котором чиновники перестанут врать и воровать.

Но то, что безрадостная армейская действительность заставила его задуматься над тем, что же все-таки происходит в стране, несомненно.

В учебных классах Генерального штаба и на пропитанных духом юношеской романтики революционных сходках все выглядело гораздо безобидней.

И всем им, таким, в сущности, наивным, казалось, что стоит только захотеть, как все устроится само собою.

Ничего подобного!

И в этом затерянном на задворках империи гарнизоне, где его окружали не начитавшиеся Намыка Кемаля юноши, а потянувшие лямку гарнизонные офицеры, все выглядело совсем иначе.

Да, многие из его сослуживцев были еще молодыми, но жаркий ветер пустыни давно уже высушил в их душах остатки романтизма, и на жизнь они взирали совсем другими глазами, нежели пришедший к ним из совершенно другого измерения Кемаль.

Он начал чрезмерно увлекаться спиртным, стал еще более раздражительным и однажды выложил все, что думал, полковому командиру.

К его удивлению, тот не подумал возражать и поговорил с ним, что называется, по душам.

Да, во многом Кемаль прав!

Но что делать?

Такова была их жизнь, ему тоже не нравилось разложение армии, но стоит ему запретить грабить арабов, как он получит пулю в спину.

Да и что он мог посоветовать офицерам, месяцами не получавшим жалованье?

Бунтовать?

Нет, это не его путь, он уже не так молод и должен растить детей.

Да и есть ли в этом смысл?

Ведь и сам Кемаль уже познал всю бессмысленность брошенного им вызова.

Служил бы себе припеваючи в своих распрекрасных Салониках, так нет, полез в политику.

Вот и сиди теперь в этих проклятых песках.

И сказать по правде, он еще хорошо отделался.

Сколько их, таких вот мятежных, рассталось с жизнями за куда более мелкие прегрешения.

Впрочем, он может сам поговорить на эту тему с державшим в Дамаске лавку бывшим студентом, сосланным в Сирию за участие в каких-то там бунтах.

Кемаль так и сделал и отправился к Мустафе Джантекину, как звали бунтовщика.

Один из создателей тайной организации в Военной медицинской школе, он был исключен из нее, затем арестован и в конце концов сослан в Дамаск.

Что же касается желания служить делу общего прогресса, то его у бывшего студента ничуть не убавилось, и он создал тайную организацию «Родина».

Восхищенные смелостью потрясателя государственных основ Кемаль и Мюфид тут же стали членами этой организации и предложили назвать ее «Родина и свобода».

Впервые за последние месяцы Кемаль почувствовал прилив сил, он напрашивался в командировки, знакомился с нужными людьми и за короткое время создал несколько филиалов своей организации.

На тайных собраниях они много и горячо говорили о восстановлении конституции и создании правительства, способного обратить внимание на нужды всем им дорогой армии и других государственных институтов.

Но куда важнее для самого Кемаля были все же не его пафосные речи, а происходившие в его взглядах перемены.

И в один прекрасный день он вдруг с поразившей его ясностью осознал ту простую истину, что не было на свете никаких «равных друг другу османов», а были турки, арабы и представители других национальностей.

Именно в Сирии, по словам Али Фуада, Кемаль впервые заговорил о турецком национализме, и случилось это так.

Как-то на сержанта, выведенного из себя тупостью арабского новобранца, набросился наблюдавший за обучением турецкий офицер.

– Этот араб, – на весь плац кричал он, – принадлежит к великой нации, давшей миру Пророка, и ты недостоин даже мыть его ноги!

Оказавшийся рядом Кемаль не выдержал.

– Да как вы смеете утверждать подобное? – обрушился он в свою очередь на недоуменно взиравшего на него офицера. – И если вы забыли, что мы с этим самым сержантом принадлежим к не менее великой нации, то я вам напомню об этом!

В другой раз он потребовал отдать под суд турецкого сержанта, зверски избившего несообразительного араба.

– Во мне, – говорил он, – возмутилась совесть турка, именно турка, а не османа или вообще мусульманина!

По всей видимости, он уже тогда начинал осознавать не только всю иллюзорность османизма, но и разлагавшего самих османов права угнетать другие народы.

Но взгляды взглядами, а деятельная натура Кемаля требовала дела.

А его-то как раз и не было!

Да, он создал тайное общество и красиво говорил на тайных сходках, но ничего так и не изменилось в их жизни.

И говорить о какой-то революционной работе в Сирии было в высшей степени бессмысленно.

Да и на что могла рассчитывать, по сути дела, небольшая горстка романтиков в совершенно чужой им стране?

Снова начались бессонные ночи в убогой комнатушке.

Кемаль похудел, осунулся, стал еще более раздражительным, почти перестал спать и много пил.

Когда ему становилось совсем плохо, он шел к строившим железную дорогу итальянским рабочим и до утра пил с ними под сладкий лепет мандолин вино.

И однажды, когда он, куря одну сигарету за другой, беспокойно ворочался на кровати, ему в голову пришла шальная мысль.

А что, если… уехать в Салоники?

Судя по слухам, в Македонии начинались серьезные дела, его там, как он, во всяком случае, думал, ждали, а один весьма влиятельный в империи паша обещал ему помощь.

Рискованно?

Да, очень!

Он вдруг словно воочию увидел холодный блеск позолоченных очков Измаил-паши и его надменный взгляд.

Этот шутить не будет.

Ну и пусть не шутит!

Поймают?

Что ж, значит, ему снова не повезло, но и сидеть, сложа руки, у него больше не было сил.

Оказавшись в очередной командировке в Яффе, Кемаль нашел чужое отпускное удостоверение и… в тот же день поднялся на борт уходившего в Стамбул парохода.

Его отсутствие в гарнизоне прикрывали друзья, и по-настоящему он начал беспокоиться только перед прибытием в Салоники.

Но и здесь ему повезло, и он чудом избежал полицейской проверки.

Едва ступив на родную землю, он поспешил к обещавшему ему свое покровительство генералу Шюкрю.

Увидев перед собою опального офицера, генерал сразу позабыл о данных им обещаниях.

– Я, – с генеральской прямотой заявил он, – ничего не

могу сделать для вас и прошу меня больше не беспокоить!

Отказ генерала осложнил его положение.

С помощью друзей Кемаль сумел-таки получить столь необходимое ему медицинское свидетельство его отпуска по болезни и сразу же взялся за дело.

Собрав старых друзей, он объявил им о создании в Салониках филиала «Родины и свободы».

Таинство посвящения в его члены происходило на квартире Хаккы Баха, которого Мустафа до сих пор знал только понаслышке.

Но когда он увидел этого патриота в его достойных паши великолепных апартаментах, его несколько удивила не только их роскошная обстановка, но и сам представший перед пришедшими в японском кимоно и с флейтой в руках хозяин.

Выпив по чашечке кофе, заговорщики приступили к торжественной церемонии.

Кемаль произнес напыщенную речь о стоящих перед ними задачах, затем Хюсрев Сами вынул из кобуры браунинг, и шестеро карбонариев поклялись на «отныне священном» пистолете в верности революции.

Правда, дальше присяги дело так и не пошло.

Какой-то «благодетель» донес о появлении в Салониках опального капитана, и опасавшийся ареста Кемаль поспешил на Синайский полуостров, где в то время находилась его часть в связи с англо-турецким конфликтом из-за Анабы.

До вооруженного выступления дело так и не дошло, и Кемаль отправился в штаб Пятой армии.

Стажировка подходила к концу, и, очень опасаясь того, что его могут оставить в Сирии, Кемаль попросил Али Фуада подыскать ему с помощью отца хорошее место…

Книга вторая
В ТЕНИ ЭНВЕРА

Свобода и независимость характеризуют мой характер

Мустафа Кемаль Ататюрк

Глава I

И тот нашел ему таковое в штабе командующего расквартированной в Салониках Третьей армии маршала Хайри-паши.

Кемаль был на седьмом небе.

Наконец-то сбылась его мечта, и он сможет развернуться по-настоящему.

Но не тут-то было.

Никто в Салониках не проявил особой радости по поводу его появления, и даже товарищи по «партии» встретили своего лидера без особого энтузиазма.

Вместо подробного доклада о проделанной работе, они с величайшими предосторожностями отвели его на конспиративную квартиру, и там удивленный всем происходящим Кемаль… снова вступил, как ему, во всяком случае, казалось, в «Родину и свободу».

Правда, на этот раз не было ни флейты, ни кимоно и церемония вступления почему-то сопровождалась масонским ритуалом.

После того, как ему завязали глаза и обрядили в красную рубаху, Кемаль предстал перед тремя незнакомцами в масках и принес на револьвере и Коране клятву на верность революции.

Несказанно удивленный всем увиденным, он потребовал объяснений.

Ему сказали, с «Родиной и свободой» давно покончено и сегодня он, как и все его боевые соратники, стал членом другого, куда более мощного подпольного комитета «Единение и прогресс», возглавившего борьбу за восстановление конституционного режима и проведение буржуазных реформ.

Выслушавший эти откровения с непроницаемым лицом Кемаль с трудом скрыл охватившие его разочарование и гнев.

Все его сокровенные мечты пошли прахом, а его «боевые соратники» просто-напросто предали его и работали с совершенно неизвестными ему людьми.

И даже не зная их, Кемаль сразу почувствовал сильнейшую антипатию к ним.

Он приехал руководить, а ему предлагали второстепенные роли.

И снова начались бессонные ночи с ракы, кофе и сигаретами и бесконечные размышления над тем, что же ему теперь делать.

Впрочем, особого выбора у него не было, и ему оставалось либо смирить свою гордыню и, примкнув к «Единению и прогрессу», пробиться на младотурецкий олимп, либо наступить на горло собственной песне и так и остаться рядовым «подносчиком снарядов»

Он выбрал первое.

Но, увы, принцип «Умри, но завоюй!» здесь уже не работал.

И дело было даже не в его уже намечавшихся расхождениях с лидерами комитета.

Сосланный в Сирию Кемаль оказался отрезанным от назревавшей революции, он опоздал занять свое место, и она нашла других лидеров.

Как и природа, революции не терпели пустоты.

Конечно, все это было совершенно неожиданно для него, поскольку он не имел никакого представления о тех событиях в Османской империи, во многих из которых была повинна отгремевшая на всю Европу первая русская революция 1905 года.

Страна бурлила, бастовали торговцы и жандармы, и все выше поднимали голову замученные ашаром и ростовщиками крестьяне.

В начале 1906 года в Эрзуруме была создана первая в Анатолии буржуазно-революционная организация «Джан верир» («Жертвующий собой»), и ее члены действительно были готовы на все!

Не остались в стороне от нового революционного подъема и младотурки.

На состоявшемся в 1907 году в Париже съезде они приняли постановление о вооруженном восстании, практическую подготовку которого взял на себя салоникский комитет «Единение и прогресс».

Комитет сразу же приступил к усиленной вербовке в свои и без того постоянно растущие ряды офицеров расквартированной в Македонии Третьей армии.

Решительное выступление лидеры младотурок наметили на конец августа 1909 года.

Именно таким достойным образом они намеревались отметить тридцать третью годовщину восшествия Абдул Хамида II на престол.

И как это было ни прискорбно для Кемаля, но именно в его отсутствие Македония превратилась в центр революционного движения, и ему уже нечего было создавать в ней и нечем руководить!

Все руководящие роли были давно распределены, никто не пожелал делиться с ним завоеванным, и, как только он попытался качать права, ему сразу же указали на его место!

Конечно, он был расстроен.

Подумать только!

Рожденный для великих свершений, он был вынужден подчиняться!

И кому?

Какому-то почтовому служащему Талаату и преподавателю математики Митхату Шюкрю!

Впрочем, входившим в руководство «Единения и прогресса» и хорошо ему знакомым майорам Энверу и Джемалю он подчиняться тоже не хотел.

Разочарованный и обиженный, он принялся к месту, а чаще всего и без всякого повода критиковать обошедших его людей.

Но особенно бесило его то восхищение, которое демонстрировали в те дни рядовые члены движения к своим лидерам.

Особенно они преклонялись перед совершенно бездарным Джемалем, и всякий раз, когда кто-нибудь начинал петь дифирамбы этому «великому человеку», Кемаля передергивало.

Да и как можно было восхвалять это ничтожество, недоумевал он, поражаясь слепоте окружавших его людей, когда рядом находился он, стоявший на несколько голов выше и Джемаля, и Талаата, и Энвера, вместе взятых?

И был не прав!

Гениальными этих людей назвать было сложно, но определенными дарованиями они обладали.

Талаат являлся блестящим организатором и тактиком,

Энвер был энергичен, смел и решителен, а Джемаль отличался потрясающим хладнокровием и беспощадностью к врагам.

Но уязвленному самолюбию Кемаля не было никакого дела до их способностей, и он видел в них лишь сумевших опередить его выскочек.

Несмотря на все свои разочарования и обиды, Кемаль уже не был тем романтически настроенным молодым человеком, каким уезжал в Сирию.

Именно поэтому он и не подумал разрывать отношения с «серым» Джемалем, видя в нем не только покровителя, но и потенциального союзника.

А вот другим лидерам движения он выдавал по полной программе.

Конечно, ничего хорошего в огульной критике обошедших его людей не было, и все же понять Кемаля было можно.

С самого начала своей революционной деятельности он думал не только о своих амбициях, но и о судьбах страны.

Проникнутый страстной верой в прекрасное будущее, он много и красиво говорил о самопожертвовании и желании драться за свободу.

Его страстные проповеди производили впечатление, и у него появилось собственное окружение, готовое слушать его в любое время и по любому поводу.

Что-что, а поговорить Кемаль любил, и, распаляясь, он все чаще вел себя так, словно был не скромным работником штаба Третьей армии, а по крайней мере претендентом на престол!

И в один прекрасный вечер он договорился до того, что стал раздавать своим слушателям государственные посты в предполагаемом им правительстве и место премьера обещал близкому к нему Нури.

– А кем будешь ты? – улыбнулся тот.

– Человеком, который назначает премьер-министров! – ответил Кемаль.

Пройдут годы, и Нури спросит президента, помнит ли он ту беседу.

– Помню, – пристально взглянет на него Кемаль, – как помню и то, что ты мне тогда не поверил!

Смущенный Нури только виновато разведет руками…

Слышали ли его критику лидеры «Единения и прогресса»?

Да, конечно, слышали, но особого внимания на нее не обращали.

Да и зачем?

Они сами выступали за свободу и не собирались лишать права на нее другого человека.

Во всяком случае, пока!

После того, как получивший звание майора Кемаль был назначен военным инспектором линии Салоники-Монастыр, лидеры «Единения и прогресса» доверили ему осуществление связи между своим штабом и расположенными на этой ветке филиалами.

Возможно, это и на самом деле было очень важно, однако сам Кемаль не испытывал ни малейшего восторга от такого доверия к себе.

Да и какой там мог быть еще восторг, если его, как ему, во всяком случае, казалось, намеренно удаляли от главных событий!

А они действительно приближались, и после того, как весной 1908 года Австро-Венгрия получила концессию на строительство железной дороги к Салоникам, а Россия и Англия намеревались ввести в Македонию десятитысячную армию, младотуркам не оставалось ничего другого, как только сыграть на опережение.

Глава II

3 июля комендант гарнизона небольшого македонского городка Ресна майор Ахмед Ниязи-бей ушел со своей знаменитой четой в горы и оттуда прислал отчаянное письмо султану, полное угроз и оскорблений.

Вслед за ним в горы ушла и другая чета во главе с Энвером, и уже очень скоро восстанием была охвачена почти вся европейская часть султанских владений.

После того как Энвер заявил на всю страну о начале революции, Кемаль только презрительно усмехнулся.

– Это авантюра сумасшедших, – небрежно бросил он окружавшим его офицерам. – Через сорок восемь часов о ней все забудут!

И можно только представить себе его разочарование, когда через отмеренные им на революцию сорок восемь часов она приняла еще более широкий размах.

Отряды Ниязи и Энвера росли с каждым днем, но им так и не пришлось ни с кем сражаться, поскольку посланные на их усмирение воинские части и не собирались воевать.

23 июля 1908 года центральный комитет «Единения и прогресса» в ультимативной форме потребовал от султана восстановления конституции, и повисший над пропастью Абдул Хамид во второй раз в своей жизни был вынужден даровать ее стране.

И надо было только видеть, с какой радостью отмечала та свою первую большую победу в борьбе с абсолютизмом.

Оно и понятно: измученные отсутствием свобод люди были счастливы хотя бы тем, что наконец-то могли ни от кого не прячась ходить по улицам!

Цензоры были мгновенно изгнаны, газеты славили революцию, и осмелевшие люди вершили жестокую расправу над агентами султана, вешая их прямо на улицах!

Темницы рухнули, и на свободе оказалось сразу 40 тысяч политических заключенных, от тайной полиции и тридцатитысячной армии доносчиков остались одни воспоминания, и каждый день в стране появлялись общественные организации, ассоциации, клубы и политические партии.

Ну и конечно, началось поголовное братание!

В одном из городов председатель болгарского комитета объявил о примирении с греческим архиепископом, в другом – революционные офицеры посадили в тюрьму турка за оскорбление христианина.

Единая конгрегация турок и армян повторяла молитвы своих священников во время поминовения жертв массовой резни армян.

Полнейшая эйфория охватила и Стамбул, где разгуливающие по улицам огромные толпы жителей кричали:

– Да здравствует конституция! Долой шпионов!

По городу разъезжали повозки, в которых вобнимку обнявшись сидели турецкие муллы, еврейские раввины и христианские священники.

Славили и султана, и тот по требованию своих подданных молился в Святой Софии, где не был более четверти века.

Майоры Энвер, Ниязи и Ейюп Сабри были объявлены «героями свободы» и купались в лучах славы.

С хмурым видом наблюдал Кемаль за охватившей страну эйфорию.

Да и чему радоваться?

Это была не его победа, и он так и остался чужим на этом празднике победителей.

И надо ли говорить, как болезненно била по его самолюбию каждая новая здравица в честь новоиспеченных «героев».

Даже в самые мрачные дни своей ссылки в Сирию он с такой ненавистью не вспоминал одним росчерком пера сломавшего его судьбу чиновника.

И останься он тогда в Македонии, звучавшие сегодня фанфары славили бы его, а не всех этих джемалей и талаатов! А пока он имел то, что имел…

Не обладавшие опытом управления огромной страной и широкой сетью своих комитетов, младотурки повели себя довольно странно.

Судя пор всему, они посчитали, что свое уже сделали, и контроля над армией и парламентом было для них вполне достаточно.

Правительство продолжали возглавлять представители консервативной бюрократической знати, и в стране сложилось опасное двоевластие.

Младотурки не только не вошли в состав правительства, но и, вопреки всем решениям своего же собственного конгресса, оставили на престоле Абдул- Хамида.

Они почти не уделили внимания важнейшим социальным и экономическим вопросам в своей новой программе, отделавшись туманными обещаниями.

И только в национальном вопросе была полная ясность.

– Мы, – заявил Джемаль-паша, – ведем не турецкую политику, а политику оттоманского единства, в которой турецкий народ является «краеугольным камнем» всей империи.

И хотя сам Кемаль связывал неспособность младотурок к руководству империей с отсутствием у них надлежащих талантов, на самом деле все было намного серьезнее.

Их умеренность в решении важнейших экономических и социальных задач определялась отнюдь не отсутствием у них блестящих способностей, а сложным социальным составом их движения, слабостью нарождавшейся национальной буржуазии и политической незрелостью почти полностью неграмотного народа.

В связи с этим будет небезинтересно познакомиться с другой точкой зрения на события 1908 года.

«Действительным создателем движения младотурков, – писали американские политологи Джеффри Стейнберг, Аллен Дуглас и Рейчел Дуглас в статье «Чейни свихнулся на «перманентной войне» Парвуса», – был итальянский «свободный каменщик» и торговец зерном Эммануэль Карассо.

Еврей по рождению Карассо был основателем масонской ложи в Салониках – «Ложи Возрождения Македонии».

Практически все члены движения младотурков состояли в этой ложе.

Предтечей ложи македонского возрождения был другой агент Пальмерстона и революционер-провокатор Джузеппе Мадзини.

Карассо был главным финансистом всего движения младотурков, во время балканских войн он не только руководил всеми разведывательными операциями младотурков на Балканах, но и обеспечивал поставку продовольствия всей Оттоманской империи во время Первой мировой войны.

Очень прибыльный бизнес, его он делил с Парвусом.

Карассо также финансировал многие газеты и пропагандистские листки младотурков, включая газету «Молодой турок», редактором которой был Владимир Жаботинский.

Другим «деловым» партнером Карассо был Парвус, ставший экономическим обозревателем другой газеты младотурок «Турецкая родина».

Парвус также был партнером Карассо в торговле зерном и оружием, на этих операциях он разбогател.

Из Лондона младотурками руководил Обри Герберт, внук одного из патронов Мадзини, погибшего в 1848 году в Италии, где он возглавлял революционные толпы.

Герберт возглавлял все британские секретные операции англичан на Ближнем Востоке во время Первой мировой войны, и сам Лоуренс Аравийский слово назвал Герберта действительным руководителем восстания младотурков.

Ведущая роль Эммануэля Карассо в движении младотурков и последующих войнах на Балканах 1912-13 гг. показательна с еще одной точки зрения.

Карассо был протеже и деловым партнером Джузеппе Вольпи ди Мизурата, крупнейшего итальянского банкира начала 20-го века, не только финансировавшего младотурков, но и способствовавшего захвату власти чернорубашечниками.

При фашистском режиме Муссолини он знаимал разные посты: был министром финансов (1925–1928), состоял членом Великого фашистского совета, был президентом Фашистской конфедерации промышленников, а главное, он представлял на людях группу аристократов, объединявшихся вокруг графа Пьеро Фоскари, отпрыска древнего рода венецианских дожей».

Противоположных позиций придерживается Электронная еврейская энциклопедия, которая признает наличие масонов в младотурецком правительстве.

«После того, – пишет она, – как в июле 1908 года этот комитет осуществил в Османской империи государственный переворот (так называемая революция младотурок), великим визирем был назначен Кямиль-паша (Мехмет Кыбрыслы; 1832–1915), кипрский еврей, в юности принявший ислам, а лидер каракашларов Джавид-Бей (1875–1926) стал министром финансов.

Несколько евреев, Эммануэль Карасо, Ниссим Мацлиах и Ниссим Руссо (все – из Салоник), были избраны в парламент и обрели в Стамбуле известное влияние.

На этом основании антисемиты утверждают, будто события 1908 году явились результатом «еврейско-масонского заговора».

Чего добивалось еврейское масонство в Османской империи, рассказывает в своей книге «Четыре года под полумесяцем» венесуэльский «солдат удачи» Рафаэль де Ногалес Мендес, служивший в турецкой армии

– Из книги следует, – говорил главный редактор выпустившего книгу издательства «Русский Вестник», Алексей Алексеевич Сенин, – что главные организаторы геноцида армян – не турецкие военные и не немецкие военные, направлявшие деятельность турецкой армии. Ими были руководители Комитета «Единение и Прогресс» – масонской организации, осуществившей младотурецкую революцию в 1908 году. Основные руководители Комитета были так называемыми «дёнме» – евреями, целенаправленно принявшими мусульманство, прежде всего представителями иудейской общины из города Салоники…

Если верить автору книги и главному редактору, то причины, по которым они организовали геноцид армян, были двоякими.

Армяне со времен Византийской империи составляли мощную экономическую и культурную силу в масштабах Османской империи.

Поэтому, с одной стороны, члены масонского Комитета «Единение и прогресс» несказанно обогатились за счет христиан Оттоманской империи.

С другой, – облегчалась задача превращения Турции в плацдарм еврейской колонизации Палестины.

Остается только добавить, что сторонники этой версии утвержадют, что еверям-младотуркам оказывали помощь евреи-большевики, также бывшие масонами.

Одним словом, кругом одни масоны.

Как выяснилось, именно они сделали и русскую революцию. Это вообще, надо заметить, удивительное явление. Чуть что, виноваты масоны. Во многом это вечное нытье и нахождение таинственных масонов и жидов собственными слабостями. А те, кто не мог и не умел бороться, всегда оправдывали свое неумение масонами. Революция во Франции? Виноваты масоны, а не бездельник Людовик XVI и доведенные до отчаяния голодные крестьяне! Победили младотурки в Османской империи? Значит, и там не обошлось без масонов. Пришел Гитлер? Ищите масонский след. Одним словом, если в кране нет воды… Не понятно только одно. Если масоны на самом деле были такой могущественной организацией, а все Временное правительство и половина Петросовета состояло сплошь из масонов, то почему же к власти в России пришла не ложа Великий Восток, а никому не известные большевики? И где было все их могущество, когда пришедший к власти Гитлер в несколько дней изгнал всех масонов из Германии?

Что же касается младотурков, то, конечно, среди них было немало дёнме.

Как мы уже знаем, считали дёнме и самого Ататюрка, который также был, по мнению некоторых историков, видным масоном.

Но тогда почему этот самый «масон» все свои силы он бросил на создание и укрепление турецкого национального государства?

И как объяснить то, что ухудшение отношения к евреям произошло именно во время правления турецких националистов?

Как считают некоторые исследователи, свое негативное отношение к христианам турецкие националисты перенесли и на другие национальные меньшинства.

Это вылилось в несколько прискорбных инцидентов: погром в Трасе в 1934 году.

Именно там пронацистски настроенные элементы, симпатизировавшие Гитлеру, при поддержке местной организации кемалисткой партии изгнали из северо-западной Турции 15 000 евреев.

Более того, в 1942 году в Турции был введен налог на роскошь для тех граждан страны, кто не являлся турками по национальности.

Этот налог был направлен, прежде всего, против евреев и дёнме.

Те из них, кто был не в состоянии заплатить этот налог, были сосланы в трудовые лагеря, где некоторые из них умерли.

Исследователь истории еврейства Марк Дэвид Байер считает, что «самыми большими врагами дёнме были турки-республиканцы».

Так что не складывается…

Знал ли Кемаль, что было на самом деле?

Наверное, знал.

Но это не интересовало его.

Разочарованный в революции, ее лидерах и результатах, он охладел ко всему.

И кто знает, до каких пор продолжалась его депрессия, если бы «Единение и прогресс» не решил послать его в Триполитанию, где бунтовали арабы.

– У вас, – даже не спросив его согласия, заявил Хаджи Адиль, – уже есть большой опыт общения с арабами, и мы очень надеемся на то, что и на этот раз вам удастся оправдать наше доверие и усмирить бунтующих!

Даже не сомневаясь в том, что речь идет о его новой ссылке, Кемаль только хмыкнул в ответ.

А зря!

Как это ни странно, но на этот раз видный представитель комитета говорил чистую правду: он и его коллеги были полны желания с помощью на самом деле прекрасно знавшего местные условия члена своей партии доказать всем подданным империи, что им нечего бояться их и они способны навести в империи порядок.

Да и какую угрозу лидерам движения мог представлять по тем временам не имевший никакого политического веса майор?

Даже, несмотря на то, что в то время самого Энвера в стране не было.

Пытаясь хоть как-то укрепить свои позиции в армии, султан присвоил ему звание паши (генерала) и в январе 1909 года назначил его на престижнейший пост военного атташе в Берлине.

Глава III

Получив на подкуп шейхов кругленькую сумму в тысячу золотых лир, Кемаль отправился в Африку и на глазах у изумленного шейха в клочья порвал правительственные бумаги.

Пораженный таким необычным началом араб удостоил эмиссара Порты долгим внимательным взглядом, в котором уже сквозило нечто похожее на интерес, и… согласился свернуть военные действия.

Как утверждали немногие свидетели этой сцены, Кемаль и на самом деле был неотразим, и все же куда большее впечатление на шейха произвело привезенное им золото.

Ободренный таким началом, Кемаль поспешил в Бенгази, где бунтовал другой могущественный шейх – Мансур.

Он и там попытался было пустить в ход то же оружие, но не тут-то было/

Мансур остался совершенно равнодушным и к его красноречию, и к предложенной ему взятке.

Понимая, что для этого сделанного из железа воина нужны совсем другие аргументы, Кемаль сменил тактику и под видом инспекции устроил… военный парад!

Зрелище возымело действие, и смущенный игрой мускулов Мансур заговорил о мире.

Блестяще исполнив порученное ему задание, Кемаль возвратился в Салоники и торжественно отрапортовал лидерам «Единения и прогресса» о своих успехах.

К его великому разочарованию и обиде, те даже не поблагодарили его и заткнули им очередную дыру, назначив начальником штаба Семнадцатой резервной дивизии.

И, снова отрезанному от политической жизни, ему не оставалось ничего другого, как только заняться своими прямыми обязанностями.

Но и здесь его ждало сплошное разочарование.

Все его начинания упирались в глухую стену непонимания, и он все больше убеждался в том, что до столь любимой им армии никому не было никакого дела.

Устав от бесплодных попыток пробить стену отчуждения, он решил махнуть на все рукой.

Но… не получилось…

Живший в нем дух противоречия и амбиции не отпускали, и снова началась депрессия с ее бессонными ночами, тягостными размышлениями и, конечно, ракы.

Время от времени он оживал и даже пытался поговорить с лидерами «Единения и прогресса», что называется, по душам, но тем было в те дни не до него.

Обстановка в стране осложнялась с каждым днем, и во многом в этом были виноваты они сами.

Добившись свержения самодержавия и введя турецкую буржуазию в высшие эшелоны власти, «Единение и прогресс» посчитал свою задачу выполненной.

И ошибся!

Мало того что реакция очень быстро восстанавливала свои силы, не было единства и в рядах самих младотурок.

Как это и всегда бывает в таких случаях, после победы над общим врагом главные идеологи движения разделились на два лагеря, которые придерживались различных взглядов на будущее страны.

И в то время как принц Сабахеддин выступал за децентрализацию и религиозно-национальную автономию, его противники были приверженцами строгой централизации и насильственного отуречивания народов империи.

В результате Сабахеддин создал целый ряд политических группировок, среди которых особенно выделялись «Либералы».

В своей борьбе со сторонниками «Единения и прогресса» их лидеры быстро нашли общий язык с консервативной османской бюрократией и правым крылом парламентариев.

Парламент оказался расколотым и так и не принял ни одного важного решения.

Так ничего и не сделав в социальной сфере, младотурки быстро теряли популярность у турецкого населения империи, получившего взамен сладких обещаний еще больший налоговый гнет.

Косо смотрели на них и нетурецкие народы, поскольку младотурки с непостижимой быстротой забыли все свои обещания, и на деле «политика оттоманского единства» свелась к отуречиванию других национальностей.

Печально складывались дела и во внешней политике.

После того как 5 октября Болгария объявила о своей полной независимости от султанской власти, а на следующий день Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину, за считанные месяцы империя потеряла больше, нежели Абдул-Хамид за все время своего правления.

Что сразу же дало ему повод обвинить «Единение и прогресс» в «оскорблении нации и религии».

Недовольные политикой младотурок все выше поднимали голову, и Абдул-Хамид не сомневался в том, что он и на этот раз сумеет покончить с ненавистной ему конституцией.

В ход снова пошла религиозная пропаганда, и в столице начались бесконечные демонстрации учеников религиозных школ, требовавших восстановления старых порядков.

Волновались и казармы, где реакционно настроенные офицеры подстрекали солдат на выступления против новой власти.

Против иттихадистов выступили при негласной поддержке султана влиятельные мусульманские фундаменталисты, требовавшие возврата к законам шариата, сторонники партии Ахрар.

Как и всегда в подобных случаях, для решающего выступления нужен был только хороший повод, и его, конечно, нашли.

На одном из собраний одетый в офицерскую форму неизвестный убил близкого к клерикальным кругам журналиста Хасана Фетми-бея, и с быстротой молнии по столице распространились слухи о том, что это дело рук младотурок.

В ночь с 12-го на 13 апреля солдаты Первой армии и многочисленные горожане окружили парламент и потребовали немедленной отставки правительства, восстановления шариата и власти султана.

Затем озверевшая толпа штурмом взяла здание парламента и убила двух депутатов.

Общее число мятежников достигло 100 тысяч.

Началась расправа с приверженцами младотурок.

Русский посол в Стамбуле И.А.Зиновьев в одной из своих депеш сообщал, что «движение вызвано было пропагандой низшего мусульманского духовенства».

Великий везир Хусейн Хильми подал прошение об отставке, и с несказанным удовольствием султан приказал новому правительству удовлетворить требования «восставшего народа».

На великих радостях он закрыл глаза на начавшуюся в Стамбуле вакханалию, и опьяненные победой мятежники с великим знанием дела грабили столицу в течение целых двух дней.

Причем доставалось, как и всегда бывает в таких случаях, и правым и виноватым!

И все же больше всех били, конечно, не успевших бежать в Салоники младотурок.

Однако лидеры «Единения и прогресса» и не думали сдаваться на милость победителей.

За ними стояла расквартированная в Македонии Третья армия, и именно в эти дни Кемаль получил великолепную возможность проявить себя в полном блеске.

Назначенный начальником штаба созданной при его самом активном участии стотысячной «Армии действия», он двинулся в поход на мятежную столицу.

Кемаль сам дал название своей армии.

– Я, – рассказывал он, – хотел найти название, которое не задевает никого и с которым каждый может согласиться. Я выбрал слово «харекет», соответствующее французскому слову «движение», к тому же мы действительно находились в движении…

Он очень надеялся отличиться в боях и занять достойное его дарованиям место в политическом руководстве «Единения и прогресса».

19 апреля «Армия действия» вступила в пригороды Стамбула, и Кемаль от имени командующего пообещал наказать всех «преступивших через конституцию и позорящих всех честных офицеров Османской армии мятежников» и простить раскаявшихся.

В почтовом отделении, откуда он давал свои телеграммы, он познакомился с морским офицером Хусейном Рауфом, будущим командиром легендарного крейсера «Хамидие» и его соратником в борьбе за Независимость.

А затем… командование «Армии действия» возглавили командующий Третьей армией Махмут Шевкет-паша, примчавшийся на звук выстрелов из Берлина Энвер и другой герой революции майор Ниязи.

Кемаль снова оказался на вторых ролях.

Впрочем, ему в любом случае ничего не светило, так как он умудрился испортить отношения с командующим, и, как указывают некоторые документы, он был снят с должности и отослан в Салоники еще до смены руководства армией.

22 апреля члены разогнанного парламента приняли решение о смещении султана, а еще через несколько дней произошло кровопролитное сражение со стоящими на стороне султана воинскими частями.

Прекрасно организованная стараниями Кемаля «Армия действия» одержала победу и вошла в Стамбул, где встретила не менее яростное сопротивление особо рьяных защитников Абдул Хамида.

Особенно жестокие бои шли у здания правительства, где мятежники заблаговременно возвели баррикады.

Снова отличился взявший штурмом казармы бунтовщиков Энвер.

По занятию Константинополя, Махмуд Шевкет-паша окружил своими войсками дворец Йылдыз, где жил Абдул-Хамид, и прекратил все его сношения с внешним миром.

Лишенный пищи, воды и освещения, окруженный своими телохранителями и фаворитами, осыпавшими теперь его упреками, Абдул-Хамид через 2 дня выразил желание вступить в переговоры.

Вторая дивизия с боем взяла султанский дворец, и победители прошли победным маршем по столичным улицам, толкая перед собой длинную вереницу евнухов, шпионов и рабов султана.

Назначив себя военным комендантом, Махмут Шевкет-паша ввел в городе военное положение, и суды военного трибунала приступили к своей кровавой работе.

Отныне всех замеченных в сопротивлении властям ждала либо казнь, либо арест, либо ссылка.

Затем Шевкет-паша послал своих офицеров в провинции для сбора налогов.

Так под знаменем конституции и демократии армия на какое-то время установила в стране свой собственный контроль.

Окончательная развязка наступила 27 апреля, когда на совместном заседании палаты депутатов и сената в Святой Софии бывший великий везир Саит-паша зачитал столь долгожданную фетву шейх-уль-ислама о низложении самого кровавого в истории Османской империи султана и лишении его сана халифа.

Депутаты отправились во дворец, и глава делегации зачитал Абдул-Хамиду фетву о возведении на престол его брата Решида.

– Это судьба! – гордо ответил султан. – И все же Бог покарает творящих зло!

Ночью султана посадили на уходящий в Салоники поезд.

На пустом вокзале не было ни почетного караула, ни блестящих орденами царедворцев.

Выполнявший роль тюремщика Али Фетхи небрежно махнул рукой, и поезд медленно тронулся в ночь.

Так прозаично закончилась самая страшная эпоха в истории Османской империи…

Да, это было страшное время, и все же нельзя красить правление Абдул Хаида II только черной краской.

За 30 лет его нахождения у власти был построен ряд железнодорожных линий, доходы государства возросли вдвое, в судебную систему были внесены видимые изменения, открывались новые учебные заведения, и делалось многое другое.

Но в то же самое время другие государства, в том числе и соседние с империей, развивались намного быстрей.

Мы еще увидим, какое восхищение вызвала у Кемаля Болгария, в которую он был направлен военным атташе.

Но… никому не дано прыгнуть выше головы, и Абдул-Хамид II не являл собой исключения.

Причин тому было много.

«Больной человек, – говорил по этому поводу в 2002 году председатель Совета по высшему образованию Турции профессор Кемаль Гюрюз, – стал смертельно больным» не без постоянного вмешательства в реформы консервативных кругов ислама, поэтому так и не стали реальностью принципы танзимата и конституции».

Была ли вина в этом султана?

Вряд ли, поскольку он был продуктом воего времени.

И если сам Кемаль в начале Освободительной борьбы будет часто прибегать к помощи религии, дабы не отпугнуть от себя население Анатолии, то, что же говорить о султане, который одновременно являлся и халифом?

– В нашем труде, – говорил Кемаль на одном из выступлений, – в наших усилиях мы по-прежнему будем опираться на бесконечную милость к нам и покровительство Аллаха и на несгибаемую волю и решимость нашей нации перед лицом любых трудностей…

Как тут не вспомнить Эклессиаста.

«Всему свое время, время собирать и разбрасывать камни…»

И время собирать их еще не пришло…

Глава IV

Апрельские события означали окончательное завершение младотурецкой революции.

И, что бы ни говорил о ней сам Кемаль, начатая как военный путч, она обрела свое историческое значение, открыв простор сдерживаемым султаном новым социальным силам.

Стамбул стал центром политической активности, и в него сразу же устремились деятели эмиграции, балканские и иранские революционеры, деятели арабской культуры и даже представители тюркских народов России.

Вместе с ними в страну широким потоком хлынули идеи мусульманской реформации, популизма, национализма и социализма.

Благодаря этому, эпоха младотурок была самой интересной с точки зрения борьбы мировоззрений.

Именно тогда в непримиримой и, что самое главное, открытой схватке сошлись между собою сторонники османизма и уже зарождавшегося национализма, либералы и консерваторы, демократы, автократы и выразители прочих идей.

Это были тяжелейшие для пережившей подряд четыре тяжелых войны Турции времена.

Безвольный и болезненный Мехмет V Решид царствовал, но не управлял.

Суды военного трибунала продолжали свою кровавую «жатву», однако ставший военным диктатором Шевкет-паша и не думал злоупотреблять своей безграничной властью.

Твердо веривший в идеалы конституции, он тесно сотрудничал с гражданскими членами комитета, которые стали фатическими правителями страны.

Но именно тогда на стыке танзиматской и младотурецкой эпох зарождались те самые идеи, которые спустя всего два десятка лет станут основой строительства новой Турции.

Что же касается снова забытого лидерами младотурок Кемаля, то его ждало новое разочарование.

Для проведения столь долгожданной им военной реформы лидеры «Единения и прогресса» пригласили немецкого генерала фон дер Гольтца, и немецкие фирмы начали поставлять империи новейшее вооружение, боеприпасы и экипировку.

Внимательно наблюдавший за всеми этими свершениями Кемаль испытывал к происходящему двойственные чувства.

С одной стороны, он был несказанно счастлив тем, что воз наконец-то сдвинулся с места и армия начала свое великое возрождение.

Но в то же самое время ему не нравилось то, что первую скрипку в ее возрождении играла германская военная миссия.

Но делать было нечего, и ему снова пришлось смириться, благо что его назначили в управление по подготовке кадров Третьей армии, и перед ним открывалось достаточно широкое поле деятельности.

Кемаль с редким для него удовлетворением погрузился в работу.

Его блестящие лекции имели огромный успех, и офицеры быстро прониклись уважением к прекрасно своему образованному и энергичному преподавателю.

Но Кемаль поражал сослуживцев не только обширными знаниями, но и своей поистине нечеловеческой выносливостью.

Он последним уходил из казино и первым появлялся на службе.

А в перерыве между этими достойными занятиями успел перевести книгу бывшего директора Берлинской военной академии генерала Литцемана.

Но Кемаль не был бы Кемалем, если бы только слепо копировал чужие сочинения, и он по возможности исправлял давно устаревшие идеи немецкого генерала.

Вскоре начались военные маневры, и Кемаль отправился в Кепрулу, где предложил главе германской военной миссии маршалу фон дер Гольтцу собственный план учений.

И фон Гольтц с интересом ознакомился с ним.

– Конечно, – говорил довольный Кемаль друзьям, – одобрение такого блестящего военного, как фон дер Гольтц, имеет большое значение, но куда более важным мне казалось доказать то, что мы и сами могли кое-что предложить для защиты своей страны…

И для обеспечения этой самой защиты он буквально лез из кожи.

Он проводил полевые занятия и постоянно изыскивал возможность повысить эффективность ведения боевых действий.

Жесткий и требовательный, он нередко срывался и, возмущенный несообразительностью и неумением своих подчиненных, вел себя так, что многим за него становилось стыдно.

Точно так же он повел себя и с давно уже отслужившими свое старшими офицерами, обвинил их в совершенном непонимании принципов управления войсками.

– Нашей армии, – ничуть не смущаясь присутствием «старой гвардии», во всеуслышание заявил он в офицерском клубе, – совершенно не нужно ее высшее командование. И было бы прекрасно, если бы ее командная структура заканчивалась майорами, поскольку уже завтра из их рядов выйдут прекрасные командиры!

Обиженная «старая гвардия» решила проучить наглеца и поставила Кемаля командовать пехотным полком, очень надеясь на то, что на практике этот воинствующий теоретик сломает себе шею.

Но Кемаль быстро разочаровал их, блестяще справившись со своими обязанностями.

Еще одну причину слабой подготовки офицеров Кемаль видел в их чересчур активном занятии политикой.

– Какой толк, – вопрошал он на очередном конгрессе «Единения и прогресса», благо, что сам Шевкет-паша придерживался точно такого же мнения, – от заседавшего в парламенте генерала? Его дело учить солдат! Повальное участие офицеров в политической жизни гибельно для армии. И именно поэтому Третья армия, многие офицеры которой являются членами «Единения и прогресса», не может считаться современной армией!

И какова же была радость Кемаля, когда такие видные деятели движения, как Исмет и Кязым Карабекир, поддержали его предложение.

Но, увы, дальше разговоров дело так и не пошло.

Да, офицеры перестали посещать партийные клубы, но комитет по-прежнему продолжал опираться на военных.

А вот отношщения самого Кпемаля после конгресса с некоторыми членами комитета испортились окончательно.

С кем именно так и осталось неизвестным.

В связи с этим надо заметить, что выступавший под общим девизом «Спасение империи и контроль над султаном» комитет «Единения и прогресса» являл собой удивительный ансамбль противоборствующих кланов, во главе которых стояло около тридцати лидеров.

А на вершине пирамиды возвышаля странный триумвират в составе Энвера, Талаата и Джемаля.

Странным он был по тому, что даже при всем желании было сложно найти столь различных людей.

И тем не менее…

Надо полагать, что Кемаль не полаждил с кем-то из лидеров, поскольку ему сначала угрожали, а потом дважды (в 1909 и 1911 годах) его пытались убить.

После многих лет, проведенных в подполье, «Единение и прогресс», даже добившись власти, сохранил жесткие привычки подполья.

И его руководители безжалостно расправлялись со всеми неугодными.

Для своих темных дел они использовали профессилнальных убийц из секты федаев.

И если верить воспоминаниям Кемаля, то в течение нескольких недель федаи охотились за ним и даже стреляли в него.

Говоря откровенно, странные это были покушения.

Федаи всегда довдили дело до конца и никогда не промахивались, и Кемалю, если дело обстояло именно так, крупно повезло…

Тем не менее, Кемаль не спешил покидать ряды комитета, хотя и превратился в то время в обыкновенного наблюдателя.

Что же касается высших руководителей партии, то между ними и Кемалем лежапа огромная пропасть, и преодолеть ее он смог только в отношениях с Джемалем…

Глава V

Летом 1910 года с группой османских офицеров Кемаль был послан на учения французской армии в Пикардию.

И надо ли говорить, с какой радостью и интересом ехал он в даровавшую миру великую революцию страну!

Как только они переехали границу, он сменил феску на фуражку, и майор Саляхеттин недовольно заметил:

– Что ты делаешь? Разве ты забыл, что м представляем наше государство? И все должны видеть, что мы османы!

Кемаль только пожал плечами.

Но когда поезд остановился на одной из сербских станций и один из мальчишек заорал пронзительным голосом на весь перрон «чертов турок!», майор тут же достал из своего чемодана фуражку.

Кемаль с огромным интересом наблюдал за всем происходящим на полях Пикардии.

Но, увы, в империи снова обострилась обстановка, и вместе с военным министром Махмутом Шевкет-пашой его отправили на подавление восстания в Албании.

Шевкет-паша сдержал данное им в Стамбуле слово и со свойственной ему жестокостью принялся уничтожать бунтовщиков.

Сам Кемаль почти не принимал участия в боевых действиях и занимался в основном разведкой.

Албанцы получали оружие из пограничных с ними стран, и он был обязан перекрыть эти пути.

Говоря откровенно, он не был в восторге от своего участия в исполнении жандармских функций по подавлению восстания.

Ведь это был не просто бунт, а борьба двух идеологий: османизма, за который все еще цеплялись младотурки, и национализма нетурецких народов.

Более того, судя по его поведению в Сирии и дальнейшим высказываниям, Кемаль оказался в затруднительном положении: прогрессивно мыслящий человек, он был обязан самым жестоким образом подавлять ростки национального самосознания.

Да и чего особенного требовали албанцы?

Независимости?

Так это естественное стремление любого народа!

Развития своего собственного языка?

Так и здесь не было ничего удивительного, поскольку язык являлся неотъемлемой частью национальной культуры, и любой народ имел право говорить на своем собственном языке!

Да и в желании албанцев видеть на всех ключевых постах в управлении страной своих соотечественников тоже не было ничего странного.

И когда на званом обеде в Салониках немецкий полковник фон Андертен произнес здравицу в честь «великой Османской империи, сокрушившей сопротивление албанцев», Кемаль демонстративно поставил свой бокал с шампанским на стол.

– Турецкая армия, – заявил он, – выполняет свой долг, когда защищает страну от иностранной агрессии и освобождает нацию от фанатизма и интеллектуального рабства! К сожалению, турецкая нация намного отстает в своем развитии от Запада, и главной нашей целью является как можно быстрейшее вхождение в современную цивилизацию! И как турецкий офицер, я не могу гордиться подобными победами!

Все были шокированы его поведением, и особенно словом «турецкий», которое в Османской империи означало «невежественный».

Да и само слово «турок» служило не обозначением национальности, а употреблялось как ругательство.

Кемаль продолжал развивать свои идеи в кругу друзей и не раз заявлял о том, что вся сложность нынешнего положения Османской империи кроется в ее имперском мышлении и что в национальных движениях заложен глубокий исторический смысл.

Конечно, подобное понимание приходило к нему не только под влиянием всего увиденного им за эти годы.

Определенное влияние оказал на него и великий турецкий мыслитель того времени Зия Гёкальп.

Отдав неизбежную по тем временам дань османизму, он стал склоняться к тюркизму – турецкому национализму, который представлял у него уже не какое-то отвлеченное и чисто философское понятие, а реальное явление со своими традициями, фольклором, языком и всем тем, что формирует национальное сознание.

Конечно, он не изобрел ничего нового, и первыми о тюркизме заговорили жившие в России татары и узбеки.

Так, еще в 1904 году в газете «Тюрк», издававшейся в Каире, появилась статья Юсуфа Акчуры «Три вида политики».

В ней были названы три варианта выбора государственной идеологии, стоявшие перед османским государством – османизм, исламизм и тюркизм.

Османизм означал равенство родового происхождения, религий и учений во имя создания совместной родины.

Исламизм – это собирание всех мусульман мира в едином исламском союзе.

Что же касается тюркизма, то автор статьи считал, что «мысль о необходимости осуществлять национальную политику на расовой основе абсолютно нова и не существовала ранее ни в Османском государстве, ни в других тюркских государствах».

Выходец из России и татарин по национальности Акчура стал одним из лидеров течения тюркизма.

«Тюркский союз, – писал автор, – начинается с тюрок.

В этом большом сообществе самую главную роль будет играть Османское государство – наиболее сильное, наиболее передовое и цивилизованное из тюркских обществ».

Практически всеми исследователями его взгляды оцениваются как пантюркистские.

«Идею Туранизма, – отмечал Поултон, – унификацию всех тюркских народов от Балкан до Китая в единую страну, именуемую Туран – изначально можно заметить в идеях Акчуры.

Туранистское движение, которое в известной степени можно рассматривать как крайнее проявление этнического национализма, заявило о себе после младотурецкой революции и было привнесено эмигрантами из России».

Поултон был убежден, что именно при младотурках получила распространение «идея Турана как прародины всех тюрок».

Был он убежден и в том, что эти российские тюрки надеялись сделать Османскую империю локомотивом тюркизма во имя свободы тюркских Народов России.

Тем не менее, турецкие историки главенствующую роль в детальной разработке более вариативной и гибкой концепции тюркизма признают за «своими» идеологами и, прежде всего, за Зиёй Гёкальпом.

Дабы облегчить проникновение своих идей в народ, Зия стал излагать их в стихах, сказках и легендах, прославлявших прошлое турецкого народа и доказывавших его неразрывную связь с Центральной Азией.

И, посещая облюбованное знаменитым философом кафе, Кемаль с интересом слушал его в высшей степени неординарные по тем временам рассуждения о качественно новой турецкой нации, имевшей крепкие корни и обеспеченное будущее.

Больше всего Кемаля интересовало отношение философа к цивилизации и культуре, которую надлежало не только сохранять, но и всячески развивать.

– Да, – часто повторял Зия, – мы должны перенять у Запада его цивилизацию, но при этом опираться только на собственную культуру, игравшую решающую роль в становлении национального самосознания…

– Что для этого надо? – вопрошал философ и отвечал: – Прежде всего, заменить малопонятный народу османский язык на турецкий, что будет способствовать сплочению нации.

Считая ислам не только частью национальной культуры, но и величайшим источником этического воспитания, Зия, тем не менее, был сторонником светского государства

Турецкие мусульмане должны поддерживать отношения со своими братьями во всем мире, но на первом месте должны стоять интересы турецкой нации.

И именно поэтому арабские традиции в исламе необходимо заменить турецкими, а службы отправлять только на турецком языке.

Да и сам Коран, по мысли Зии, надлежало изучать только на турецком языке, дабы верующие могли лучше понимать свою религию, а не выхватывать из нее малопонятные отдельные фразы на чужом языке.

Прекрасно понимая роль семьи в становлении здоровой нации, Зия выступал за предоставление женщине равных прав с мужчиной, упразднение полигамии и прочих пережитков старины.

В противовес панисламистам он обосновывал необходимость разделения светской и духовной власти и развития турецкой нации на основе достижений европейской цивилизации.

А чтобы как можно скорее добиться успеха на этом пути, считал он, надо было объединить все тюркоязычные народы в рамках единого государства.

В опубликованном им стихотворении «Туран» он писал:

 
Родина для турок – это не Турция и неТуркестан,
Родина – это великая и вечная страна – Туран.
 

Иными словами, он проповедовал пантюркизм.

Как это ни удивительно, но впервые об идее создания Великого Турана заговорили отнюдь не восточные идеологи.

Первопроходцем стал Арминий Вамбери, венгерский еврей-эмигрант, ученый и путешественник, работавший на британскую разведку.

Человек прямо-таки легендарный.

Востоковед Пургисталь возбудил в нем интерес к изучению восточных языков.

Изучая их, Вамбери заметил, что в венгерском языке можно было найти слова, схожие с теми, которые употребляют тюркоязычные народы.

Надо заметить, что ученых давно волновала загадка происхождения венгров, или, как они себя называли, мадьяров.

Откуда явились они на берега Дуная?

С какой прародины принесли язык, столь отличающийся от языков их европейских соседей?

Значит, прародиной венгров была Центральная или Средняя Азия?

Барон Этвеш, венгерский лингвист, к которому Вамбери пришел в дырявых башмаках, сочувственно отнесся к его предложению – отправиться на Восток для выяснения сходства венгерского языка с языками азиатских народов.

В Турции Вамбери прожил шесть лет.

Сначала он был странствующим чтецом.

На второй год стамбульской жизни Вамбери часто видели во дворах мечетей, где, сидя у ног учителей-хаджи, он постигал премудрости ислама.

В Стамбуле он оказался, когда ему было примерно 20 лет.

Вскоре он стал учителем модного в то время в Турции французского языка.

Прошло еще три года, и Вамбери стал появляться в министерстве иностранных дел и на приемах в посольствах – владея уже тридцатью языками, он мог быть переводчиком решительно всех дипломатов при дворе султана.

Приняв ислам, Арминий работал некоторое время секретарем у Мехмеда Фуад-паши, министра иностранных дел Турции.

Постепенно настоящее его имя забылось и важного господина, имеющего собственную карету, стали называть Рашид-эфенди.

И он, вероятно, не преувеличивал, когда много лет спустя говорил, что в турецких делах разбирался не меньше, чем любой эфенди, рожденный в Стамбуле.

Вместе со странствующими дервишами он прошел весь Восток.

Чалма дервиша прикрывала голову тесно связанного с Венгерской Академией наук знатока восточных языков и уникального британского разведчика Арминия Вамбери, от природы обладавшего редким даром перевоплощения.

Лингвистические исследования прославили Арминия Вамбери.

Но в поисках прародины венгров он не нашел верного пути.

Общей прародиной предков венгров, ханты, манси было, вероятно, Южное Приуралье.

В своих исследованиях Вамбери выполнял заказ английских правящих кругов.

Тем не менее, в своем «Путешествии по Средней Азии из Тегерана через Туркменскую пустыню по восточному берегу Каспийского моря в Хиву, Бухару, Самарканд, предпринятом с научной целью, по поручению Венгерской Академии в Пеште, членом ее А.Вамбери», британский разведчик Вамбери писал: «Русское образование и культура ловкой рукой была пересажена в Среднюю Азию, в эту крепость дикого фанатизма, алчности и тирании.

Завоевание русскими Туркестана было счастьем для населения этой страны.

В этом должна сознаться даже Англия».

Демонстративно расставшись с родиной, где его недостаточно оценили и вознаградили, Вамбери переселился в Лондон, с которым уже давно поддерживал тесные связи.

Он занялся политикой и уже открыто считался специалистом по «восточным и русским делам».

В том же своем «Путешествии по Средней Азии» Вамбери провозгласил и новую геополитическую доктрину – пантюркизм, основывающийся на приоритете этнической общности и происхождения турок и других тюркских народов.

В стамбульский период своей жизни, Вамбери был наставником лидера новых османов Мидхат-паши, который еще в 1876 году, по мнению некоторых ученых, намеревался спасать шедшую к упадку империю с помощью пантюркизма.

Эта же программа в основных своих принципах оставалась доминирующей в идеологии младотюрков уже в начале XX века.

Многие исследователи пантюркизма и сейчас уверены в том, что Вамбери путешествовал по Средней Азии под видом суфия с целью объединения вокруг турецкого султана всех антироссийских сил.

«Турецкая династия, – писал Вамбери, – оплот Османского могущества, создала из многих элементов на основе общего языка, религии и истории империю, простирающуюся от берегов Адриатики до самого Китая, более могущественную империю, чем ту, что собрал Романов из самых разнородных и разрозненных материалов.

Анатолийцы, азербайджанцы, туркмены, озбеги, киргизы и татары должны войти в единое целое могучего турецкого колосса, что позволит ему на равных померяться силами с северным соперником».

В 1857–1863 годах Вамбери был советником турецкого султана.

Именно тогда Вамбери впервые ознакомил султана с идеей о пантуранской супердержаве.

Основная идея пантюркизма заключается в объединении всех тюркских народов или тюркского мира в одном государстве, при лидирующей роли Турции.

Вамбери работал и на министра иностранных дел Великобритании лорда Палмерстона, который затем стал премьер-министром этой страны.

Идея венгерского профессора была весьма искусно использована британцами.

Основной целью Вамбери было создание антиславянского движения для того, чтобы ослабить позиции России и в конце концов отвлечь ее от борьбы за влияние в Персии, Центральной Азии и на индийском направлении.

Идеи пантюркизма поощрялись английскими, французскими, германскими и австрийскими правящими кругами и их спецслужбами.

Основной целью было повернуть направление возможной турецкой экспансии от Европы в сторону Российской империи, под властью которой находилась основная масса тюркских народов за пределами Османской империи.

Логика создания пантюркизма была весьма проста.

Данная политика давала возможность одновременно достичь двух важнейших целей.

Во-первых, Турция, жаждущая реванша над европейскими державами за потерю своих владений в Европе, более не рассматривала возврат данных территорий в качестве основной своей задачи и, таким образом, не угрожала европейским странам.

Во-вторых, она направляла свой взор на российские территории, так что в результате столкновения двух империй ослабевали обе, а в выигрыше оказывались великие европейские державы, которые могли в результате этого включить в сферу своего влияния обширные территории.

Другим европейцем, стоявшим у истоков пантюркизма, является сотрудник британской разведки Вилфред Блант, которого нередко называют отцом-основателем панарабизма.

Именно этот человек являлся автором идеи создания младотурецкого движения.

До сих пор окутана тайной деятельность итальянского подданного Эммануэля Карассо, который основал младотурецкое общество в Салониках, первое и главное представительство младотурецкой партии в Османской империи.

Редактором газеты «Младотурки» был другой европеец, Владимир Жаботинский.

Весьма весомый вклад в развитие идеи пантуранизма внесли представители тюркских народов бывшей Российской империи – татары Ахмеда Агаев, Юсуф Акчуру, Али Гуссейн Задэ, Исмаил Гаспринский и др.

Первым глашатаем идеи единения тюркских народов стала газета «Тарджуман» («Переводчик») с ее лозунгом «Единство в мыслях, словах и делах», которая с 1883 года издавалась в Бахчисарае Исмаилом Гаспринским.

Однако даже эти деятели получили свои знания и вдохновение идеей пантюркизма в европейских учебных заведениях.

В XIX веке в таких европейских странах, как Франция, Германия, Великобритания, Дания, в качестве одного из направлений ориенталистики начинает развиваться тюркология.

В данном контексте хотелось бы упомянуть знаменитую книгу Леона Кахона об истории тюркской расы и словарь тюркских наречий Радлова.

В Османской империи одним из первых идеологов тюркизма был министр военных училищ Сулейман-паша.

Идеи тюркизма и пантюркизма он начал распространять именно среди учеников военных училищ, что было обусловлено влиятельным положением армии в турецком обществе.

Сильнейшее впечатление на него произвела уже упомянутая книга Жозефа Де Гиньи.

Сулейман-паша первым в Османской империи описал историю тюрок в своей книге «История мира» (1874) и в своем государстве выступил против употребления термина «османский язык», считая, что османский язык является всего лишь смесью арабского, персидского и турецкого языков, и предложил использовать определение «турецкий язык».

Говоря о развитии пантюркизма в Османской империи, нельзя не упомянуть Мустафу Джелалетдин-пашу (1826–1876).

Его настоящее имя было Константин Божецкий, и он происходил из рода польских шляхтичей.

В 22 года он участвовал в польском восстании против Российской империи и после подавления восстания эмигрировал в Стамбул.

Он поступил на службу в османскую армию и принимает ислам, а вместе с ним и новое имя.

Джелалетдин-паше принадлежит идея «туро-арианизма», в соответствии с которой европейские и тюркские народы составляют единую расу, а западная культура является продуктом интеллектуальной деятельности «туро-арианцев».

Он также утверждал, что часть тюрок, принявших ислам, сошлась с семитской культурой.

Он же предлагал связать христианские народы Османской империи с тюркским элементом культурно-языковыми связями, или попросту ассимиляцией.

Сложно сказать, знал ли Кемаль обо всех этих философах, но, слушая Кёкальпа, Кемаль постоянно ловил себя на мысли о том, что на многие вещи он уже давно смотрит его глазами.

Да, все так: и культура должна быть своя, и цивилизация европейская, и женщина должна обладать равными с мужчиной правами.

А вот пантюркистских настроений, открывавших широкую дорогу воинственно настроенным людям, в учении Гёкальпа Кемаль не принял.

Но как бы там ни было, он с большим уважением относился к философу и все больше попадал под влияние его националистических идей.

И когда на учениях Пятнадцатого артиллерийского полка немецкий офицер в очередной раз поздравил его «с успешным завершением миссии в Албании», Кемаль в довольно резких тонах высказал немцу все, что он об этом думал!

Затем ему под горячую руку попался один из самых ярких представителей столь нелюбимой им «старой гвардии» командующий Пятой армией Хасан Тахсин-паша, в какой уже раз продемонстрировавший свою полную неспособность управлять войсками на очередных учениях.

Конечно, позволь он себе подобное еще несколько лет назад, и от него бы мгновенно избавились.

Однако теперь, когда сам Энвер стоял за омоложение армии, он мог позволить себе критиковать генералов и полковников.

Критика не прошла ему даром, и в сентябре 1911 года при содействии «старой гвардии» его сослали в Первый отдел Генерального штаба.

И эти люди знали, что делали.

Шли дни, недели, месяцы, но никто и не думал обращаться к Кемалю ни с какими вопросами.

А когда он и здесь попытался поднять бунт и проломить глухую стену непонимания, его решили заслать еще дальше.

В Триполи!

И надо ли говорить, с какими чувствами поднимался Кемаль на борт стоявшего под парами парохода.

Один из лучших командиров османской армии, он был изгнан из нее в самый ответственный для нее момент.

Однако до Триполи он так и не добрался из-за начала войны с Италией.

И теперь все помыслы Кемаля были устремлены в Северную Африку, где шла настоящая война.

Оставалось только найти способо, чтобы добраться туда…

Глава VI

Итальянцы давно мечтали заполучить в свои руки две африканские провинции Османской империи – Триполитанию и Киренаику.

Эти пустынные африканские территории имели весьма важное стратегическое значение, и, заполучив их, Италия могла существенно усилить свои позиции в Средиземном море.

И именно Триполитанию итальянцы уже тогда рассматривали как плацдарм для дальнейшей экспансии.

23 октября 1909 года в замке Раккониджи близ Турина состоялась встреча императора Николая II с итальянским королем Виктором-Эммануилом III.

Монархи выпивали и развлекались охотой, а их министры иностранных дел Томмазо Титтони и Александр Извольский составили секретное соглашение.

Они договорились о том, что Италия обязывалась «относиться благожелательно к русским интересам в вопросе о Проливах».

Со своей стороны, царская дипломатия обещала такую же «благожелательность» «к интересам Италии в Триполитании и Киренаике».

Фактически это было разрешением Италии оккупировать Ливию.

В 1902 году Италия и Франция подписали секретное соглашение, которое предоставляло свободу вмешательства Италии в Ливию.

28 сентября итальянское правительство почти без предисловий направило Порте ультиматум.

Это был один из поразительнейших по цинизму документов.

Он начинался с заявления, что Турция держит Триполитанию и Киренаику в состоянии беспорядка и нищеты.

Далее шли жалобы на противодействие турецких властей итальянским предприятиям в Триполи.

Вывод был таков: «Итальянское правительство, вынужденное позаботиться об охране своего достоинства и своих интересов, решило приступить к военной оккупации Триполитании и Киренаику».

Однако последнего предела наглости итальянская дипломатия достигла в заключительных строках ультиматума: в них Турции предлагалось самой способствовать захвату своей территории, приняв меры к тому, чтобы «предупредить всякое противодействие» итальянским войскам!»

Турецкое правительство, желая избежать войны, заявило о готовности обсудить претензии итальянцев и предоставить им экономические привилегии в пределах принадлежащего им суверенитета.

Но итальянцев подобные предложения уже не интересовали.

29 сентября король Италии объявил Турции войну.

Итальянский флот бомбардировал город Превеза на побережье Эпира, а также города Триполи и Хомс на побережье Триполитании.

К этому времени в Ливии находилось только 5 тысяч турецких солдат.

Турецкий же флот даже думать не мог о соперничестве с итальянским флотом.

4 октября Триполи подвергся ожесточенной бомбардировке и в Тобруке высадился итальянский экспедиционный корпус.

Османский гарнизон в Триполи и Бенгази насчитывал всего около пятнадцати тысяч человек, и в начале военных действий итальянцы без особого труда одерживали победы.

Несмотря на начало войны, военный министр Махмут Шевкет-паша не собирался посылать в Африку войска, однако Энвер убедил «Единение и прогресс» в необходимости ведения партизанской войны против итальянцев с помощью арабских племен.

«Герой революции» был обручен с племянницей султана Наджие и даже не сомневался в том, что, будучи членом семьи самого халифа, добьется в Триполитании успеха.

Вместе с сотнями других искавших приключений офицеров он отправился в Африку, и Кемаль решил последовать его примеру.

В Стамбуле ему было нечего делать, а там, на фронте, он наверняка сумеет обратить на себя внимание и попытается занять достойное своим дарованиям место.

Да и где еще отличаться военному человеку, как не на войне!

Дело было за малым, и оставалось только на этот самый фронт попасть.

Прямого сообщения с Ливией не было, и добровольцам было предложено добираться туда не только на свой страх и риск, но и за собственный счет, и после долгих мытарств Кемаль отправился в Африку на русском пароходе.

Вместе с ним в опасное путешествие отправились главный оратор «Единения и прогресса» Омер Наджи и уже успевшие прославиться своей любовью к приключениям и сумасбродными планами Сапанджали Хаккы и Якуб Джемиль.

И Рауф был весьма удивлен, увидев его в столь странной для него компании.

– Да, – пожал плечами Кемаль, – в свое время мы были очень дружны с Омером, и мне всегда нравилось беседовать с ним. Но это совсем не значит, что я разделяю идеи прибывших вместе со мной людей, и вынужден путешествовать вместе с ними только волею обстоятельств…

В Александрии Кемаль заболел и лег в госпиталь.

Поправился он быстро и вместе с друзьями детства Нури и Фуадом Булджой отправился в Ливию.

Но как только они попытались перейти границу, их задержал отряд под предводительством египетских офицеров.

Положение было серьезным, и перебить в песках пусть и отчаянных, но малочисленных турок для вооруженных с ног до головы арабов не составляло ни малейшего труда.

И тогда Кемаль сам перешел в наступление.

– В чем дело? – без тени смущения спросил он. – Почему нас не пускают дальше? Разве это не территория Османской империи?

Покоренные спокойствием этого голубоглазого человека и его властным тоном арабы с некоторым смущением заявили, что границы изменены и теперь эта земля принадлежит Египту.

Но Кемаль и не подумал отступать и стал взывать к… религиозным чувствам своих собратьев по религии, пустив в ход все свое недюжинное красноречие.

Неужели верные слуги Аллаха, с непередаваемым пафосом вопрошал он, не пропустят своих собратьев сражаться с неверными?

А может, они желают победы гяурам?

Как тут же выяснилось, арабы вовсе не желали победы неверным и отпустили путников на все четыре стороны, от всей души пожелав победы.

Более того, им дали пищу и ценившуюся в пустыне на вес золота воду.

И, тем не менее, путешествие едва не закончилось для Кемаля и его друзей трагически, поскольку уже очень скоро они попали в жесточайшую песчаную бурю, которая чуть было не стоила им жизни.

Да и путь через раскаленные пески, где глоток воды воспринимался как величайший подарок судьбы, здоровья им не прибавил.

Но когда, обгоревшие дочерна и умирающие от жажды, они все же добрались до места назначения и представились Энверу, тот приветливо поздоровался со всеми и поздравил Кемаля с присвоением ему майорского звания.

Уже на следующий день Кемаль получил боевое крещение и с честью вышел из него.

Отбив атаки итальянцев, он начал свои знаменитые сражения… с Энвером, который повел себя так, словно находился в своей собственной вотчине.

С чем, принимая во внимание его близость к султану, никто и не думал спорить.

Кроме Кемаля.

Да, он не мог отказать Энверу в личной храбрости, и он был незаменим там, где были нужны решительность и личное мужество.

Но на настоящей войне этих чисто солдатских качеств было мало, необходимых для нее знаний у Энвера не было, и Кемаль быстро разочаровался в «герое революции».

Военачальником он и на самом деле оказался неважным и в своих по большей части авантюрных планах надеялся куда больше на порыв, нежели на понимание обстановки и тонкий расчет.

Ослепленный революционными успехами, он видел только то, что хотел видеть, и именно отсюда вытекала вся его тактика – тактика скорее мечтателя, нежели полководца, и авантюриста, нежели штабного работника.

И напрасно Кемаль пытался убедить Энвера в том, что они слишком слабы для того, чтобы выбить итальянцев из их укрепленных пунктов, и его ставка на арабов несостоятельна.

Энвер был уверен в обратном.

Он то и дело бросал в бой малочисленные османские гарнизоны, и его совершенно не волновала бессмысленная гибель вверенных ему солдат.

Да и что ему были какие-то там жертвы, если он был уверен в том, что рано или поздно справится с итальянцами и с новым триумфом вернется в ждавший от него теперь только побед Стамбул.

И чего стоило сдержать Энвера Кемалю, знал только он сам.

Да, он жаждал славы не меньше Энвера, но, в отличие от него, был прекрасно образован и не мог бросать на алтарь энверовских амбиций ни в чем не повинных людей.

Отчаявшись хоть как-то сдержать Энвера, он стал настолько умело корректировать его приказы, что они принимали совершенно другой вид.

Энверу подобное поведение не понравилось, и после очередной стычки Кемаль в отчаянии заявил Рауфу:

– Если Энвер будет разрушать все, что я делаю, и углублять раскол, я буду вынужден вернуться в Стамбул!

Энвер продолжал, и уже очень скоро непримиримые противники не могли спокойно видеть друг друга, несколько раз они договаривались до того, что были готовы застрелить друг друга, и только неимоверным усилием воли сдерживали себя от этого рокового шага.

Накричавшись до хрипоты и так и не достигнув соглашения, они расходились в разные стороны, но уже на следующий день все начиналось сначала.

Справедливости ради надо заметить и то, что сам Кемаль тоже бывал далеко не всегда прав и нередко стоял на своем из-за жившего в нем духа противоречия.

Не заладились отношения у Кемаля и с близким к Энверу Али Четинкайя, по кличке Лысый Али, который поражал своей отчаянной дерзостью даже своего хозяина.

И все же, помимо личной неприязни, расхождения между Кемалем и Энвером имели куда более глубокие причины.

Являясь одним из руководителей стоящей у власти партии, Энвер был обязан во что бы то ни стало продемонстрировать ее твердую решимость сохранить целостность империи.

И в то же время рядовой член движения Кемаль решал в общем-то свои личные задачи.

В своем желании сделать карьеру в Ливии он был не одинок, и в этой самой горячей точке на огромной карте империи собралось достаточно честолюбивых офицеров.

И хотя сам Кемаль сразу же понял всю обреченность затеянной Энвером кампании, тем не менее он был преисполнен желания утвердиться в армии и с гордостью писал друзьям о поставленной ему и его товарищам благородной задаче восстановления прежних границ империи!

Большую часть времени Кемаль проводил в выстроенном Энвером лагере в Айн-Мансуре, где тот создал военную базу, на которой османские офицеры обучали военному делу арабов – свою главную ударную силу в войне с Италией.

Османские гарнизоны были слишком малочисленны, и основными поставщиками военной силы стали местные племена сансуси.

В конце января итальянцы в очередной раз попытались прорвать турецкую оборону и продвинуться в глубь страны, и Кемаль снова показал, как надо руководить боевыми операциями.

Проведенная им жестокая контратака надолго отбила у итальянцев охоту к подобным экспериментам.

Правда, для самого Кемаля этот бой кончился весьма печально: он получил инфекцию в глаз и на несколько дней перестал им видеть.

Почти месяц пролежал он в госпитале лагеря, но полностью вылечиться так и не успел.

В начале марта итальянцы снова пошли в наступление, и Кемаль в течение нескольких суток сдерживал их отчаянные атаки.

После чего вернулся в госпиталь в настолько серьезном состоянии, что врачи сняли с себя всю ответственность и настоятельно советовали ему как можно быстрее ехать на лечение в Египет.

Выйдя из госпиталя, Кемаль пошел на повышение и теперь имел в своем распоряжении восемь османских офицеров, 160 солдат и добровольцев и 8 тысяч арабов.

Эти воины находились как бы в двойном подчинении: ими, что было вполне естественно, командовали шейхи и османские офицеры.

И надо отдать им должное: почти в течение года они изрядно потрепали нервы пятнадцати тысячам итальянцев с их мощной артиллерией.

Вся беда заключалась в том, что арабы были людьми настроения, и его постоянно приходилось поднимать с помощью звонкой монеты.

Но чем больше платили арабам, тем невыгоднее им становилось прекращать войну, и они попросту саботировали приказы своих османских командиров.

Кемаль много раз беседовал с шейхами на эту деликатную тему, и всякий раз те клятвенно заверяли его, что это недоразумение и их воины будут сражаться как львы.

Тем не менее, перед каждой операцией они устраивали самый настоящий торг, который напоминал скорее стамбульский рынок, нежели военный совет.

В конце концов, Кемалю осточертело уговаривать арабов, и он стал хитрить.

И когда при подготовке важной операции шейхи затеяли очередную торговлю, он не стал изощряться в красноречии и взывать к чувствам «своих братьев по религии», а сразу взял быка за рога.

Неожиданно для всех он достал записную книжку, долго смотрел в нее, а затем обратился к одному из самых влиятельных шейхов.

– Нам давно уже известно, – холодно произнес он, – что вы являетесь итальянским агентом, шейх Мебр! А я пришел говорить не со шпионами, а патриотами! Бог с вами, шейх Мебр, я найду с кем воевать! А с вами на эту тему поговорят другие люди…

Расчетливо нанесенный удар попал точно в цель, и по мере того как до Мебра доходил смысл услышанного, изумление на его лице сменялось неподдельным испугом.

Беседовать с молодчиками из «Особой организации», созданной Энвером для разборок со всеми, кто вставал на пути «Единения и прогресса», да еще по обвинению в шпионаже, у него не было никакого желания.

Он уже видел, как они «разбирались» с предателями, и тут же заверил Кемаля в том, что завтра сам поведет своих людей в атаку.

Мебр не обманул и не только выбил итальянцев с важной для них высоты, но и захватил в плен 200 человек.

Обобрав их до нитки, он чуть ли не голыми отпустил их в пустыню.

Конечно, подобные истории куда больше говорили скорее о наивности самих арабов, нежели о какой-то там тактической мудрости Кемаля.

И, тем не менее, он уже начинал выделяться среди остальных офицеров.

Пунктуальный и требовательный, он умело организовывал работу разведки и отличался высочайшей требовательностью к подчиненным. Никто не видел его в грязной рубашке или невы-глаженных брюках.

Поднимая моральный дух своих солдат, он постоянно твердил им о тех великих целях, за которые они сражались.

Нравились ему и патриотически настроенные офицеры, и он с восхищением рассказывал о них Салиху.

«Сегодня, – писал он ему в одном из своих писем, – у нас была встреча всех офицеров и командиров, и, глядя на этих героев, я читал на их лицах желание умереть за родину.

И, чувствуя, как мое сердце наполняет гордость за них, я сказал: «Наша родина должна быть счастлива, поскольку у нее есть много детей, готовых пожертвовать за ее безопасность и счастье свои жизни!»

Да, здесь много патетики и романтики, но не надо забывать о том, что носившие арабские наряды османские офицеры на самом деле смотрели на себя как на романтических воинов пустыни.

Именно в пустынях Ливии Кемаль получил превосходный урок военного мастерства и приобрел бесценный опыт при всей условности этой странной во многих отношениях войны.

Он много раз принимал участие в учениях, но только сейчас по-настоящему понял, что, несмотря на весь их размах и ту важность, с какой проводили их генералы, в сущности, все они оставались игрой в солдатики.

А здесь, в Ливии, шла самая настоящая война, на которой солдаты становились солдатами.

И именно здесь Кемаль с «помощью» Энвера убедился в правильности уже однажды сделанного им открытия: для того чтобы стать великим, мало быть хорошим солдатом, и место под солнцем обеспечивают отнюдь не знание тактики и одержанные победы, а нахождение на самых верхних этажах политической власти.

Да и кем бы остался тот же Наполеон, не добейся он, в конце концов, политической власти?

Пусть и великим, но всего-навсего полководцем.

Какими остались такие талантливые генералы, как Карно, Дюгомье и Моро, которых, кроме военных историков, не помнил никто.

А раз так, то и все его военные победы должны быть не самоцелью, а служить трамплином для еще более высокого прыжка.

Политика, и только политика может дать обладание высшей властью, которую уже почти получил не блиставший военными талантами Энвер.

Только политический гений поднимает любого полководца на иной уровень, где политик становится носителем общественной судьбы, и он обязан стать таким носителем, чего бы это ему ни стоило…

Глава VII

Прошло несколько месяцев, и пылкие, но нетерпеливые итальянцы, которым уже смертельно надоела вся эта возня в песках, предложили перемирие.

Империя не согласилась.

Италия захватила Додеканесские острова и начала бомбардировку Бейрута и устья Дарданелл, а несколько ее торпедных катеров попытались прорваться в Проливы.

Впрочем, ситуация была напряженной не только на фронте, но и внутри самой империи.

Намеченные младотурками реформы коснулись в основном только государственного аппарата, просвещения и армии.

Да и велись они не со знанием дела, а простым наложением европейских порядков на совершенно другие социально-экономические и культурные контуры.

Тесные связи с помещиками и полное равнодушие к задыхавшемуся в тисках ашара крестьянству, угнетение нетурецких народов и наступление на рабочее движение – все это мало напоминало те щедрые лозунги, с какими они пришли к власти.

И вполне естественно, что полное нежелание заниматься радикальными социальными и экономическими преобразованиями, отход от обещаний и неготовность противостоять давлению западных государств вызвали широкое недовольство среди населения, и особенно у нетурецких народов – армян, арабов, албанцев и курдов.

Чем не замедлили воспользоваться объединившиеся вокруг созданной в 1911 году партии «Свобода и согласие» их политические противники, основную роль среди которых играли дворцовая бюрократия, духовенство и компрадорская буржуазия.

Наряду с реакционными требованиями о предоставлении султану права вето, о создании благоприятных условий иностранному капиталу и других, «Свобода и согласие» выдвигала также лозунги демократизации общественной жизни, предоставления национальным меньшинствам равных прав с турками и т. п.

В результате бесславной войны с Италией «Свобода и согласие» в июле 1912 году добилась роспуска парламента и привела к власти правительство, полностью составленное из представителей оппозиционных партий.

22 июля 1912 года великий везир Махмуд Шевкет-паша был смещен с занимаемого поста.

Не желая осложнений на взрывоопасном Ближнем Востоке, Россия, Франция и Англия потребовали от Османской империи начать мирные переговоры.

Порта тянула с ответом, и разгневанная ее упорством Италия сумела-таки натравить Черногорию на Османскую империю.

Греция, Сербия и Болгария требовали выполнения статьи 23 Берлинского трактата – радикальных реформ в Македонии, равносильных практически полному освобождению от турецкой власти.

Турецкое правительство уклонялось и всячески тянуло время.

В августе 1912 года на коронном совете под председательством царя Фердинанда было принято решение: если Турция не согласится немедленно же приступить к реализации статьи 23, то начать против нее войну.

Утром 9 октября 1912 года Черногория начала военные действия.

17 октября Сербия, Болгария и Греция объявили войну Турции и тоже приступили к военным действиям.

Болгары мобилизовали 420 тысяч человек.

Сербы выставили 150-тысячную армию.

Греки поставили под ружье 80 тысяч.

Поражение турок было молниеносным.

«Катастрофа – не менее мукденской, – писал корреспондент английской газеты «Дэйли Кроникл», проехавший на автомобиле по местам сражений. – Три четверти артиллерийских орудий турок досталось болгарам.

Болгары подпускали турок совсем близко, давали им начать рукопашную, затем быстро отступали, и пулеметы косили турок сотнями, тысячами.

Отступление турок превратилось в беспорядочное бегство одурелых, голодных, измученных, обезумевших толп.

Врачей мало.

Перевязочных материалов нет. Припасов нет.

Я был свидетелем многих военных походов, но такого ужасного бедствия, такого избиения массами голодных, истерзанных, измученных, беспомощных крестьян из Анатолии я никогда не воображал себе».

Войска балканских союзников захватили большую часть Европейской Турции.

Болгарская армия наступала на Константинополь.

Французский премьер Пуанкаре уговаривал Николая II и его министров не мешать наступлению болгар на Константинополь.

Вмешиваться, считал он, надо будет позже, при мирном урегулировании «с целью пересмотра результатов войны», «повторив процедуру Берлинского конгресса».

Царь согласился.

Сазонов телеграфировал Извольскому: «Мы не желаем препятствовать союзникам временному занятию Константинополя».

Однако русская эскадра подойдет к городу еще до прибытия болгар и останется в Проливах «столько же времени, сколько продлится оккупация турецкой столицы».

Корабли Англии и Франции подошли к Дарданеллам. Россия, в свою очередь, привела в готовность Черноморский флот.

8 ноября русскому послу в Турции было предоставлено право вызвать в Босфор любое количество военных кораблей Черноморского флота просто телеграммой на имя командующего, минуя военное министерство.

Так впервые в своей истории Балканские страны выступили против своего извечного врага единым фронтом.

Продолжать в таких условиях войну в Ливии стало не только бессмысленно, но и опасно, империя подписала мирный договор, и Триполитания и Киренаика стали колониями Италии.

18 октября 1912 года в Уши близ Лозанны турки подписали Уши-Лозанский мирный договор, уступив Италии Триполитанию.

Италия получила во «временное» владение Додеканесские острова.

Они оставались в руках итальянцев до сентября 1943 года.

Затем их сменили немцы, а после Второй мировой войны острова были переданы Греции.

Взбешенный Энвер завалил военного министра гневными шифровками, требуя продолжения войны в Африке.

Кемаль в очередной раз выступил против этой бредовой идеи и… отправился на родину.

Терпение Энвера лопнуло, и он был не намерен терпеть достававшего его с каждым днем все больше и больше Кемаля.

Но тот был только рад такому повороту.

Даже при всем желании в Ливии делать было уже нечего, и по дороге домой он собирался посетить Вену и серьезно заняться больным глазом…

Вернувшись в Стамбул в ноябре 1912 года, Кемаль сразу же обрушился на высшее руководство, но никто так и не смог ему объяснить, как командовавший турецкими войсками генерал умудрился сдать его без единого выстрела!

И надо ли говорить, какую тревогу испытывал Кемаль за мать и сестру, вынужденных вместе с тысячами других турецких беженцев покинуть Салоники.

Понятно, Кемаль пожелал отправиться в действующую армию, и его назначили начальником оперативного управления штаба оборонявших Проливы войск.

Болгарская армия продолжала наступать на Константинополь.

Положение на фронте было отчаянным.

Слишком уж неподготовленной оказалась османская армия для войны, и от европейских владений империи остались лишь Стамбул с западными окрестностями, Галлиполийский полуостров и три осажденные противником крепости – Ишкодора, Янина и Эдирне.

Армия откатилась на последний рубеж обороны перед Стамбулом – линию Чаталджи.

И только здесь всегда упорные в обороне турки сумели остановить продвижение болгар.

Однако балканские союзники продолжали наступление

Финальные сражения войны проходили под крепостью Адрианополь, где болгары сражались плечом к плечу с сербами.

Этот город пал после ожесточённого обстрела, и пришло время для мирных переговоров.

3 ноября 1912 года Порта обратилась к державам, прося принять их на себя мирное посредничество.

Поражение Турции и капитулянтская позиция правительства «Свободы и согласия» на мирных переговорах в Лондоне облегчили младотуркам возвращение к власти.

И снова первую скрипку сыграл оказавшийся в своей стихии Энвер.

– Вы доверяете правительству? – спросил он таких же отчаянных, как и он сам, офицеров.

– Нет! – последовал дружный ответ.

– В таком случае, – пожал он плечами, – мы завтра же покончим с ним!

Что ж, все правильно, в столице уже не надо было изнывать от жажды в сыпучих песках пустыни, от здания правительства его отделяли какие-то сотни метров, и снова все решала дерзость.

23 января 1913 года Энвер совершил свой знаменитый рейд на Блистательную Порту.

Якуб Джемиль застрелил военного министра Назым-пашу, и великий везир под дулом приставленного к его виску пистолета написал прошение об отставке.

Что же касается самого султана, то он безропотно принял известие о назначении великим везиром верного «Единению и прогрессу» Махмута Шевкет-паши.

В этой должности Махмуд Шевкет Паша фактически стал первым лицом в государстве, после султана, игравшего уже исключительно декоративную роль.

Население с восторгом восприняло новый подвиг «героя революции», и стоило Энверу только появиться на улице, как вокруг него сразу же собирались огромные толпы и дружно скандировали:

– Паша, спаси Эдирне!

Конечно, «паша» обещал спасти священный для всех мусульман город, в стране снова началось прославление великого героя.

Успевший хорошо узнать на деле военные таланты Энвера Кемаль только пожимал плечами.

Наверное, он был прав, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы под дулом пистолета заставить человека написать прошение об отставке.

Как он сам относился к случившемуся?

Наверное, все же отрицательно, поскольку к власти снова пришел Энвер, и особых иллюзий на свой счет Кемаль не питал.

Вместе с другими недовольными он заявил, что военный переворот может быть оправдан только спасением Эдирне, и предложил свой собственный план спасения окруженного неприятелем города.

Однако Энвер убедил великого везира провести операцию под Шаркёе, и после ее полного провала Кемаль и Али Фетхи подали в отставку.

Их откровенный демарш до глубины души возмутил главнокомандующего Ахмета Иззет-пашу, и он послал гневную телеграмму великому везиру.

«Если правительство бессильно справиться с этими безответственными господами, – писал он, – презревшими воинскую дисциплину, оно должно обратиться к их друзьям и попросить их заставить подчиняться приказам и распоряжениям своих начальников во имя нашей несчастной родины…»

И тому не осталось ничего другого, как попытаться навести мосты с мятежными офицерами.

Но легче было выбить болгар из-под Эдирне, нежели примирить непримиримое, и, дабы еще более не нагнетать обстановку, Кемаля вывели из подчинения Энвера.

Но Эдирне это не спасло.

Воодушевленные взятием бывшей столицы Османской империи болгары попытались прорвать и Чаталджи.

Турки стояли насмерть, и в этих боях снова отличился Энвер, возглавивший отряды добровольцев из революционно настроенных офицеров и кадет стамбульской Харбие.

К 20 ноября на чаталджинских позициях турецкие войска совершили, казалось бы, невозможное и остановили наступление болгарской армии.

3 декабря было подписано перемирие.

30 мая 1913 года в Лондоне был подписан мирный договор,

Согласно ему почти вся территории Европейской Турции переходила в распоряжение победителей. Константинополь и побережье проливов с небольшим анклавом по линии Энос-Мидия вместо линии Родосто – Мидия, которой добивались болгары, вот все, что оставалось в Европе Османской империи.

Вопросы о границах и о внутреннем устройстве Албании, а также об Эгейских островах передавались на последующее рассмотрение великих держав.

После государственного переворота 23 января 1913 года попытки младотурок создать «иттихадистскую» диктатуру начали наталкиваться на серьезное сопротивление оппозиции.

К тому же убийство Назым-паши вызвало новый политический раскол в армии.

К этому времени оппозиции удалось привлечь к себе низшие слои духовенства.

Центральный комитет оппозиции в Париже, возглавляемый Шериф-пашой, направлял в Турцию своих агентов и выделял значительные средства для «организации в стране широкой агитации против младотурок.

В своей борьбе против младотурок оппозиция использовала арабское автономное движение, особенно усилившееся с января 1913 года в Сирии и Ливане.

Поэтому правительство младотурок распустило «комитеты реформ», возникшие в Сирии и Ливане еще в декабре 1912 году и требовавшие «децентрализации» империи.

Ряд видных руководителей движения – Абдулхамид Вер Али, майор Азиз, Али-беи и другие были арестованы.

11 июня 1913 года итилафистами был убит в своем автомобиле великий везир Махмуд Шевкет-паша.

В своих воспоминаниях Джемаль-паша утверждает, что этим политическим покушением итилафисты преследовали цель не только совершить государственный переворот, но и физически уничтожить сторонников «Иттихад ве теракки».

«Следствие показало, – пишет Джемаль-паша, – что как партия «Хюрриет ве итилаф» в целом, так и ее отдельные члены готовились уничтожить весь руководящий состав партии «Иттихад ве теракки» и, оказав давление на султана, сформировать временное правительство во главе с Шакир-пашой, а после трехсуточной резни младотурок привести к власти Кямиль-пашу или принца Сабахеддина».

Но заговор 11 июня 1913 года ограничился лишь убийством великого везира, посокльку итилафисты оказались не в состоянии свергнуть власть младотурок.

Махмуд Шевкет Паша, вошедший в историю Турции как «Герой Свободы» был похоронен в Стамбуле, в мавзолее, возведенном Халил Беем.

Убийство Махмуда Шевкет-паши дало повод «Иттихад ве теракки» начать политику открытого кровавого террора, которая, по словам Бадави Курана, ничем не отличалась от политики Абдул Хамида.

Все оппозиционные партии в стране были объявлены вне закона и около 300 их видных членов были сосланы в Синопскую крепость.

Среди сосланных оказались и видные руководители Османской социалистической партии Мустафа Субхи и Хюсейн Хильми.

Преследованиям подвергались и лидеры группы «децентрализации», находившейся в оппозиции к «Итти-хад ве теракки»: руководителю этой группы принцу Са-бахеддину пришлось бежать, переодевшись в женское платье.

Назначенный губернатором столицы Джемаль ввел военное положение, и военный трибунал без промедления поставил точку на жизненном пути двенадцати заговорщиков.

«Единение и прогресс» назначил великим везиром египетского принца Мехмета Саита Халим-пашу, а во избежание возможных неожиданностей министром внутренних дел стал сам Талаат.

Так было положено начало диктатуры младотурок, а уставшая от потрясений страна получила необходимую ей передышку.

Наученные горьким опытом постоянной борьбы за власть младотурки позаботились об укреплении своих позиций и значительно пересмотрели как свою экономическую, так и идейную доктрины.

Взяв курс на усиление роли государства в развитии промышленности и сельского хозяйства, они приняли закон «О поощрении промышленности» и создали благоприятные условия для местного предпринимательства за счет отмены пошлин на ввозимые машины, предоставления земельных участков для промышленного строительства и обеспечения кредитов.

Обратили они свои взоры и на развитие капиталистических отношений в деревне, приняв законы о земельном кадастре, о порядке наследования недвижимого имущества и продаже государственных и вакуфных земель.

Конечно, делалось все это крайне медленно и непоследовательно, но, тем не менее, делалось.

Идеологические поиски не могли не отразиться на экономике.

В этой сфере они тоже продолжались, причём достаточно непоследовательные, поиски, начатые в ушедшем веке.

Ведат Эльдем отмечает, что «в последний период империи ни одно из сменявших друг друга правительств не имели осознанную всеобъемлющую экономическую программу.

Их меры в экономике сводились к изыскании юсрочных мер для разрешения возникавших ситуаций».

Но, что важно, «после второй конституции национальный капитал, ранее ничем себя не проявлявший в экономике, начал действовать на местном рынке».

Лишённый ранее возможностей конкурировать с иностранным капиталом с его преференциями, он «начал доверять власти».

Обеспечить успехи в социально-экономической сфере иттихадисты надеялись с помощью политики «национальной экономики», которую они начали в 1908 году и продолжели в 1914–1918 годах.

Но тогда она приняла форму военной экономики, опиравшейся в условиях всемерного распространения концепций тюркизма на турецкую элиту.

И в отличие от прежних периодов, учредителями создаваемых акционерных компаний оказывались представители турецкой знати, бюрократы, политики.

«Самые выдающиеся примеры национальных ширкетов, – отмечал турецкий исследователь Зафер Топрак, – дала стамбульская организация партии «Единение и прогресс».

Так, созданное ею «Хейети махсуса-и тиджарийе» взяло на себя обязательство снабжать Стамбул продуктами питания, а вырученные средства использовать для учреждения новых национальных ширкетов.

В Стамбуле было создано три таких ширкета, в Конье, Измире, Айдыне, Бурсе, Кютахье ещё несколько, некоторые из них занимались банковской деятельностью.

И всё-таки самым активным участником и регулятором в реорганизации экономики страны всё более становился внешний рынок и его главные участники – развитые страны.

Олицетворением этих явно неравноправных связей продолжало оставаться Управление Оттоманского долга и сохранявшийся с давних времен капитуляционный режим.

Как мы помним, в конце XIX века управление государственными финансами перешло под контроль иностранных держав – главных кредиторов империи.

Такой порядок сохранялся и при младотурках и был отменён при кемалистах.

Турецкие рынки давно контролировались Европой, впереди была Австро-Венгрия и Германия, за ними следовали Италия, Англия, Франция, Бельгия, США и другие страны.

Они контролировали 90 % ввоза в империю.

Накануне Первой мировой войны степень включенности хозяйственных структур Османской империи в жизнедеятельность мирового капиталистического рынка (при минимальном наличии внутреннего) достигла наибольшего уровня.

И уже в 1913 году около 26,5 % общего объема сельскохозяйственного производства империи шло на экспорт.

Общая стоимость османского экспорта по отношению к ВНП составляла тог даже свыше 14 %, а стоимость импорта оценивалась в 19,4 % ВНП империи.

Стремясь расчистить путь для национальной буржуазии, младотурки начали осуществлять политику жестоких репрессий против греческого и армянского населения.

Эта политика проводилась «Особой организацией».

Ни к чему хорошему она не привела, поскольку заменить грамотных и знавших свое дело христиан оказалось не так-то просто.

В этой связи интересно ознакомиться с тем, как видели лидеров революции на Западе.

«Даже в местности с такой зловещей репутацией, как Константинополь, – писал Мурхед Алан в своей книге «Борьба за Дарданеллы», – трудно представить себе подобную странную группу лиц.

В младотурках было что-то неестественное, какая-то дикая и устарелая театральность, которая вроде бы знакома и в то же время совершенно нереальна.

Невольно склоняешься к тому, что это персонажи какого-то фильма о гангстерах, наполовину документального, наполовину воображаемого, и было бы нетрудно предать их тому удобному забвению, которое обычно окутывает большинство политических авантюристов, если бы они как раз в этот момент не обладали такой властью над многими миллионами людей.

Сэр Гарольд Николсон, бывший в то время младшим секретарем британского посольства, вспоминает, как они однажды все вместе явились к нему домой на ужин.

«Был Энвер, – пишет он, – в своей скромной короткой форме.

Руки покоились на эфесе, маленькое лицо брадобрея задрано над прусским воротничком.

А вот Джемаль.

Белые зубы сверкают тигровым блеском на фоне черной бороды.

У Талаата выделяются огромные цыганские глаза и красновато-коричневые цыганские щеки.

Невысокого роста Джавид свободно говорит по-французски, ходит, подпрыгивая, вежлив».

Странно, конечно, что они вообще существовали, что им вообще досталась власть в мире, где все еще понятия не имели о нацистах и фашистах в униформе, о коммунистических чиновниках на банкетах.

Талаат был человеком экстраординарным, но все равно ему свойственна была определенная приземленность, из-за чего его легче понимали, нежели остальных.

Он был партийным руководителем, крупного сложения, твердого, спокойного характера, и вместо веры он обладал инстинктивным пониманием слабостей человеческой натуры.

Свою карьеру он начал почтовым телеграфистом и никогда внешне не производил впечатления чего-то большего.

Даже став министром внутренних дел – пост, который, может быть, был ему предназначен самой природой, так как он практически стал контролером комитетского аппарата, – он все еще держал у себя в кабинете на столе телеграфный коммутатор и, казалось, громадными кистями отстукивал на нем распоряжения своим коллегам.

Уже долгое время после того, как другие облачились в форму, завели себе телохранителей и перебрались в роскошные виллы на берегах Босфора, Талаат продолжал жить в шатком трехэтажном деревянном доме в одном из беднейших районов Константинополя.

Американский посол Генри Моргентау как-то днем неожиданно заехал к нему домой и обнаружил его в плотной пижаме и с феской на голове.

Дом был обставлен дешевой мебелью, стены ярко разрисованы, а пол устлали изношенные коврики.

А жена-турчанка Талаата во время их беседы то и дело украдкой нервозно подсматривала за мужчинами сквозь решетчатое окно.

Большинство из иностранцев, знавших Талаата в то лето, были о нем высокого мнения, некоторым он даже нравился.

Моргентау всегда считал, что может его развеселить, и в эти моменты исчезала дикая озабоченность, темное цыганское лицо расслаблялось, и Талаат был в состоянии вести разговор, проявляя огромную искренность и умственные способности.

Как говорит Обри Нерберт, в нем были «сила, твердость и почти первобытное добросердечие, а свет в его глазах редко можно было встретить у людей. Скорее, иногда у животных на закате солнца».

И все же Талаат при всей остроте его ума и самообладании не допуская эмоций, видимо, ощущал потребность в людях действия вроде Энвера.

Энвер был чудаком, неким своенравным ребенком, шокировавшим и сбивавшим с толку их всех.

Он был наделен какой-то мрачной и сложной привлекательностью, которая скрывает истинный возраст или мысли.

И если Талаат походил на Уоллеса Бири из немых фильмов, то Энвер при всей его развязности – на Рудольфа Валентине.

Он родился в Адано, на берегу Черного моря.

Отец его, турок, был смотрителем моста, а мать-албанка занималась трудом, считавшимся одним из самых низких в этой стране, – готовила мертвецов к погребению.

Может быть, свой крайне привлекательный вид мальчик унаследовал от бабушки-черкешенки, но остальные качества, похоже, были сформированы им самим и находились в замечательном равновесии друг с другом.

Он был исключительно тщеславен, но это был особый вид тщеславия, которое скрывалась под внешней скромностью и стеснительностью, а его безрассудная храбрость в действиях компенсировалась столь холодной, столь спокойной и невозмутимой внешностью, что можно было подумать, что он наполовину спит.

На службе он демонстрировал такое достоинство манер, что, казалось, никакая беда не способна смутить его, а любое решение, какой бы важности оно ни было, требовало от него лишь нескольких мгновений для размышлений.

Даже свое честолюбие он скрывал с той же явной легкостью, с какой он перемещался среди людей, принадлежавших к куда более высококультурному обществу, чем его собственное.

Неудивительно, что при его легкости и очаровании он создал себе столь высокий авторитет у властей предержащих того времени; вот вам юный кавалерист в реальной жизни, скромный молодой герой.

И все это служило самым эффективным прикрытием для врожденной жестокости, мелочности и убогой мегаломании, таившейся в глубине.

Начиная примерно с двадцати пяти лет, когда он окончил колледж военного штаба в Константинополе, карьера Энвера была особенно бурной.

Его специальностью стали свержение правительств физическими методами, внезапные вооруженные налеты на государственные учреждения.

В последних войнах он приобрел репутацию замечательного командира командос.

В 1908 году он вел одну из мелких группировок революционеров, которые шли маршем на Константинополь и заставили Абдул-Хамида восстановить конституцию, а год спустя, когда Абдул не сдержал своих обещаний, Энвер опять оказался в столице, штурмуя баррикады в своей изорванной форме, с четырехдневной бородой и пулевым ранением в щеку.

На этот раз Энвер и его товарищи свергли Абдула навсегда.

В последующие годы, когда половина стран Восточной Европы принялась за разрушение остова Османской империи, не было ни одного фронта, даже самого отдаленного, где бы неожиданно не появлялся Энвер, чтобы возглавить контратаку.

Со своего поста военного атташе в Берлине он бросился в Ливийскую пустыню, чтобы сражаться с итальянцами в окрестностях Бенгази.

Потом в 1912 году он вернулся на континент, чтобы снова не допустить болгар к Константинополю.

Ничто его не смущало, никакие поражения не подтачивали его бесконечную энергию.

В конце Первой Балканской войны в 1913 году, когда все было потеряно и, казалось, сам Константинополь вот-вот падет, Энвер оказался человеком, не принявшим перемирие.

Он повел на столицу банду из двухсот своих сторонников, набросился на миротворческий кабинет министров в разгар его работы, застрелил военного министра, а потом, сформировав новое правительство, которое ему было более по душе, вернулся на фронт.

В конце концов, он, овеянный славой, появился в конце Второй Балканской войны, ведя потрепанные турецкие батальоны назад в Адрианополь.

Как администратор, он применял весьма простые методы.

Летом 1913 года, будучи в военном министерстве, в один день снял с постов 1200 офицеров турецкой армии, среди них не менее 150 генералов и полковников.

По мнению Энвера, они были политически неблагонадежны.

Другие лидеры среди младотурок, возможно, были такие же способные, как и Энвер. Это Махмад Шевкет, который возглавил марш на Константинополь в 1909 году, Джавид – еврейский финансист из Салоник, Джемаль – морской министр, и некоторые другие.

Но никто не мог соперничать с Энвером по части политической дерзости.

Он их всех перещеголял, совершая возмутительные, невозможные вещи.

К лету 1914 года, когда ему было тридцать четыре года, он выглядел он таким же юным и собранным, как всегда, он достиг позиции, дающей огромную власть в Константинополе.

Он женился на принцессе и обосновался во дворце с личными телохранителями и свитой слуг.

Он был военным министром и главнокомандующим армией.

В правительстве и комитете партии «Единение и прогресс» даже Талаат не осмеливался ему возражать, и становилось все более очевидным, что у этого человека куда более далеко идущие планы в отношении личного будущего.

Иностранные послы, наносившие визиты молодому министру, встречали его сидящим в кабинете в форме, очень нарядным и улыбающимся.

На стене за его столом находились портреты Фридриха Великого и Наполеона.

Он являлся сторонником османизма – насильственной туркизации нетурецких народов империи, был ярым сторонником панисламизма и в ещё большей мере пантюркизма.

Имея далеко идущие замыслы по Кавказу, Крыму и Туркестану, Талаат участвовал в разработке военно-политического проекта «Туран Йолу» (Дорога в Туран).

«Талаат-паша приятно и лукаво заметил однажды, что пантюркизм может привести нас к Жёлтому морю!» – писала в своих мемуарах младотурецкая дама Халиде Эдиб.

А вто что писал Алан об Ататюрке: «В перечне гостей, присутствовавших на ужине у Гарольда Николсона, отсутствует одно имя, более важное, чем все остальные.

Действительно, вряд ли могло случиться, чтобы британское посольство пригласило Мустафу Кемаля, потому что он еще не был известен в Турции.

И все-таки существует бьющая в глаза параллель между биографиями Кемаля и Энвера, и это совсем не случайно – случайность уединенного и эгоистичного ума Кемаля – то, что он не входил в эту группу. Кемаль и Энвер были ровесниками;

Кемаль, как и Энвер, родился в бедной семье, поступил на службу в армию, примкнул к революционному движению и принимал участие во всех войнах.

Но серый цвет формы был фоном ранних лет карьеры Кемаля.

Он не обладал чутьем Энвера, его быстротой и спонтанностью.

Ему не хватало таланта идти на компромиссы и переговоры.

Презирая мнение других людей и не вынося чьей-либо власти над собой, он, видимо, каким-то образом оказался в плену собственного мышления.

Он ожидал шанса, который так и не представился, а тем временем другие с легкостью обгоняли его.

Начиная с 1909 года, Кемаль постоянно находился в тени Энвера.

Он участвовал в революционном марше того года на столицу, но оставался на втором плане, занимаясь вопросами армейской администрации, а Энвер тем временем крушил баррикады.

Кемаль служил под началом Энвера в Триполийской кампании и в Балканских войнах.

Он даже присутствовал при триумфе Энвера в Адрианополе.

На любом этапе они ссорились, хотя оба были готовы к этому, поскольку в то время, как Кемаль был гениальным командиром, Энвера следует рассматривать как одного из самых глупых и вредоносных генералов, когда-либо живших на земле.

Неясно, изучал ли Энвер основы военного дела, извлекал ли опыт из тех ужасных поражений в боях, которые он столь уверенно планировал.

На протяжении всех этих лет хаоса Кемалю была суждена горькая участь – получать приказы от этого человека.

К 1913 году Кемаль достиг низшей точки своей карьеры – он стал безработным подполковником в Константинополе, а Энвер взлетел далеко вверх.

Но не было даже намека на то, что вскоре произойдет резкий поворот в их судьбах.

Никто даже в безумных мечтах не воображал, что спустя полвека имя Кемаля станут с благоговением произносить по всей Турции, что каждый школьник будет помнить наизусть мрачные черты его лица, его суровый рот и его утомленные глаза, а его блистательный соперник окажется забыт.

Примечательно и то, что им обоим предстояло прожить грядущие пять лет…»

В отношении всего движения Алан был категоричен.

«Младотурок, – писал он, – окружала ненависть. Их ненавидели старые политиканы режима Абдул Гамида.

Их ненавидели армейские офицеры, которых отправил в отставку Энвер, и, помимо всего прочего, их ненавидели и боялись этнические меньшинства в Константинополе: армяне, греки и, в некоторой степени, евреи.

Любая из этих группировок сделала бы все, что угодно, согласилась бы на любое иностранное владычество в Турции, лишь бы лишить младотурок власти.

Однако в тот период Талаат, Энвер и их друзья сохраняли за собой контроль и намеревались удержать его ценой любой жестокости или торговли.

Таковы были молодые люди, которые в августе 1914 года выставляли Турцию на аукцион, а им противостояли – возможно, точнее будет сказать, их поощряли – профессиональные западные дипломаты, предлагавшие цены…»

Характеристика, как мы видим, убийственная.

И в известной степени эти люди заслужили ее.

Лидеры Комитета не ставили задач радикального ищзменения политического и государственного строя и в своей новой программе, принятой конгрессом «Единения и прогресса».

Важнейшие вопросы социальной и экономической жизни – наделение крестьян землей, рабочее законодательство почти не нашло отражения в этом документе.

Его авторы предпочли отделаться туманными обещаниями, которые не собирались выполнять.

Во время обсуждения аграрного вопроса в турецком парламенте, когда приводились многочисленные факты беззаконий, совершаемых против крестьян, и поднимался вопрос о расширении прав в землепользовании, Талаат торжественно заявил, что какое бы то ни было вмешательство государства в частные отношения беев со своими крестьянами недопустимо, поскольку это «противоречило бы шариатy».

Эти слова большинство депутатов встретило аплодисментами.

Глава VIII

Не успели высохнуть чернила на лондонском мирном договоре, как началась Вторая Балканская война.

29 июня 1913 года в 3 часа утра болгарские войска без объявления войны атаковали сербов, а вечером – греков.

Против Болгарии выступили Черногория, Сербия и Грецией.

Формальным поводом к войне послужил вопрос о разделе всеми этими странами Македонии.

На самом деле она была спровоцирована западным державам.

Не рассчитавшая свои силы Болгария оказалась между двух огней, и младотурки решили воспользоваться удобным случаем и вернуть Эдирне.

Для империи это был вопрос чести.

Несколько министров, опасаясь втягивания страны в новую войну, высказались против этой, как им казалось, авантюры.

Однако Энвер настоял на своем, и турецкие войска вступили в Восточную Фракию.

Болгары не сумели оказать даже слабого сопротивления, и жители древней столицы Османской империи розами и оливковыми ветвями встретили въехавшего в Эдирне на белом коне Энвера.

Возвращение Эдирне вызвало в отвыкшей от военных триумфов стране бурный восторг, и ни о какой оппозиции «Единению и прогрессу» не могло быть и речи.

И Кемалю оставалось только удивляться бесконечному везению этого человека, поскольку критиковать купавшегося в лучах славы Энвера после его очередного «подвига» было уже просто неприлично.

Войдя в оставленный болгарами без единого выстрела город, он в какой уже раз сумел повернуть к себе фортуну и стать самым настоящим идолом, которому поклонялись и взрослые и дети.

Вторая Балканская война продолжалась всего месяц.

29 июля болгарское правительство, поняв всю безвыходность ситуации, подписало перемирие. Вслед за ним начались мирные переговоры в Бухаресте.

Позиции Российской империи на Балканах были подорваны, а Франция, Германия и Австро-Венгрия усилили своё влияние на полуострове

Реваншистская Болгария в новой войне встала на сторону Австро-Венгрии и Германии.

Её правительство желало восстановить государство в границах мая 1913 года, для этого нужно было вновь победить Сербию.

Начавшаяся мировая война привела к большим изменениям на Балканах, чем предыдущие две Балканские.

Таким образом, Вторая Балканская война имела далеко идущие косвенные последствия.

Развязавшая ее Болгария потерпела поражение, в результате чего Франция, Австро-Венгрия и Германия усилили свое влияние на Балканском полуострове, подорвав позиции Российской империи.

Территория, завоёванная Болгарией в Первой Балканской войне, была разделена между странами-победительницами.

Союз славянских государств, которого так опасались на Западе, практически прекртил свое существование.

Триполитанская и Балканские войны окончательно разрушили иллюзии «османизма».

После потери империей европейских владений арабы стали в ней второй по численности этнической группой.

Не считаться с этим было нельзя, и младотуркам пришлось заговорить о связывающих их религиозных узах, продолжив пропаганду абдулхамидовского панисламизма.

Другой идеологической основой их национальной политики стал появившийся на основе идей молодого турецкого национализма Зии Гёкальпа пантюркизм.

Его идеи получили широкую популярность среди младотурок, и наиболее шовинистически настроенные из них развили их в пантюркистскую доктрину, требуя объединить все тюркоязычные народы под властью турецкого султана.

Воспользовавшись передышкой, Кемаль, к великой своей радости, нашел мать и сестру целыми и невредимыми и поселил их в прекрасном доме с террасой на улице Акаретлер, рядом с дворцом Долмабахче.

Вместе с ними жила и Фикрие, превратившаяся в прелестную шестнадцатилетнюю девушку.

Именно тогда и началась их так трагически закончившаяся для нее связь.

Фикрие была мила, воспитанна и образованна, и, тем не менее, Кемаль куда больше времени проводил у дочерей военного врача итальянского происхождения Ферид-паши Корины и Эдит.

Особенно близко он сошелся с Кориной, вдовой его погибшего на Балканах товарища Юмера Лютфи.

Получив прекрасное образование, она великолепно знала итальянский и французский языки и в свое время окончила Парижскую консерваторию.

Товарища мужа Корина приняла со всем радушием, на какое только была способна, и пораженный ее изысканными манерами Кемаль увлекся ею с первого же взгляда.

Да что там говорить, таких женщин у него еще не было, а все виденные им до сих пор настолько меркли в сравнении с блестящей Кориной, что ему было даже стыдно вспоминать о них.

Да и сама Корина прониклась глубокой симпатией к молодому и выделявшемуся среди всех остальных офицеру.

С присущим ей чутьем и проницательностью Корина видела в нем нового героя и часто повторяла своим знакомым:

– Этот офицер еще заставит говорить о себе!

Конечно, Кемаля связывали с Кориной не только общие интересы, и очень скоро они перешли ту хрупкую грань, за которой друзья превращаются в любовников.

Но главное было даже не в той прелести, какую ему доставляло обладание великолепной Кориной.

Впервые в своей жизни Кемаль получил в ее лице именно тот образец европеизированной женщины, о которой мечтал.

И вполне возможно, что в своей будущей жене он видел не что иное, как продолжение своей блестящей любовницы.

После победы над болгарами и разгрома оппозиции лидеры «Единения и прогресса» приступили к неизбежным в таких случаях разборкам.

Три войны показали полную несостоятельность османской армии, и начались поиски виноватых.

Впрочем, их особенно и не искали и всю вину за поражения османского оружия списали на верный султану офицерский корпус.

Понимая, что изменения необходимы как воздух, Энвер не стал изобретать ничего нового и решил продолжить военную реформу с помощью немецких специалистов, доверив им ключевые позиции османской армии.

И снова Кемаль выступил против!

Конечно, он понимал, что только своими силами им не справиться, и в то же время с нескрываемой тревогой следил за маневрами уже ставшего к этому времени народным героем Энвера.

И он не зря тревожился.

Стоило только Энверу заполучить кресло военного министра – и дорога наверх ему была заказана.

Да, у него оставалась весьма призрачная надежда на Али Фетхи, в доме которого он жил в то время.

Полностью решив посвятить себя политике, тот ушел с военной службы и за заслуги перед движением был назначен генеральным секретарем исполнительного комитета «Единения и прогресса».

Но и этим надеждам не суждено было сбыться.

Из-за чрезмерно раздутого бюджета «Особой организации» Али Фетхи вступил в конфликт с Энвером, его положение осложнилось, и Талаат предложил ему пост посла Османской империи в Софии.

– Мы, – доверительно сообщил он ему, – должны уже в ближайшее время отобрать у Греции некоторые острова в Эгейском море, и твоя задача всячески настраивать Болгарию против нее…

Али Фетхи предложил Кемалю ехать с ним в качестве военного атташе, и после недолгого размышления тот согласился.

Да и что ему еще оставалось делать?

В столице все пути наверх были для него обрублены, и бороться с Энвером было бессмысленно.

И все же Стамбул он покидал с грустью.

Он оставлял в столице не только свои нереализованные амбиции, но и любившую его Фикрие и прекрасную Корину, которая как никто другой понимала его…

Глава IX

В Софии Кемаль намеревался остановиться в здании посольства, однако Али Фетхи был не расположен делить с ним жилище.

Кемаль поселился в роскошном «Гранд-отеле», с его широкими светлыми комнатами, венской мебелью, китайским фарфором и известным на всю Софию уютным ресторанчиком, где часто обедали и пили кофе болгарские политики.

Но там было слишком дорого, и после недолгого скитания по другим гостиницам Кемаль снял квартиру в частном доме Густафа и Хильды Кристинаусов.

И сразу же принялся за изучение немецкого языка.

Общительная женщина оказалась прекрасной преподавательницей, и, к великому ее восторгу, Кемаль дарил ей при каждом свидании так любимые ею розы.

А после того, как Кемаль начал довольно сносно говорить по-немецки, он преподнес немке прекрасной работы турецкий ковер, и Хильда с радостью приняла дорогой во всех отношениях подарок.

Да и сам Кемаль был доволен, роль галантного офицера была ему явно по душе.

Высшее общество болгарской столицы уже успело забыть об ужасах недавних войн и предавалось танцам, интригам и флирту.

И в османском после и его сотрудниках их извечные враги видели теперь европеизированных турок, пользовавшихся в болгарской столице большой популярностью.

Кемаль принимал участие во всех сколько-нибудь выдающихся событиях, и уже очень скоро он стал завсегдатаем знаменитого «Юнион-клуба», где собирались сливки общества.

На одной из опер он был представлен самому королю Фердинанду, и тот даже поинтересовался его впечатлениями.

Волочился он и за дамами, не забывая о своей прекрасной Корине.

«Я получил ваше письмо вчера, – писал он ей, – и только одна мысль, что вы читаете его, помните обо мне и находите время, чтобы заниматься мною, делает меня счастливым…»

Однако со временем его письма Корине становились все грустнее.

«Я не знаю почему, – сообщал он своей подруге, – но мне невесело… я скучаю…»

Что это?

Откровенное признание, мгновенная слабость или поза уставшего от жизни светского льва?

Ни то и ни другое!

И, в конце концов, Кемаль откровенно объяснил Корине причину своей постоянной грусти.

«У меня есть амбиции, – отбросив всякую условность, писал он, – но они ни в коей мере не касаются ни хорошей карьеры, ни денег.

Я ищу реализации моих амбиций в успехе великой идеи, которая касается моей страны, и только служение родине может дать мне чувство глубокого удовлетворения исполненного долга.

Именно это стало принципом всей моей жизни.

И пока я молод и полон сил, я исполню свой долг и буду верен ему до самой смерти…»

Да, все это было именно так, но после того, как военным министром стал произведенный в бригадные генералы Энвер, ему уже не на что было надеяться.

Это произошло в середине января 1914 года.

Султан сам узнал о его назначении из газеты.

– Это немыслимо, – только и сказал он, – он еще так молод!

Через несколько часов после своего назначения Энвер добился аудиенции у султана, и тот подписал указ о той самой чистке в армии, о которой давно уже мечтал Энвер.

В списки на увольнение попали сотни офицеров, включая «командиров, ответственных за мрачную серию поражений в Македонии, наряду с большинством генералов старше пятидесяти пяти лет».

Излагая суть чистки, Энвер напомнил, что в прошлом османская армия состояла из офицеров, пригодных для деятельности в мирное время, и из офицеров, пригодных для войны. Теперь и на будущее эти последние только и будут оставлены на службе.

Непосредственное подчинение армии, в особенности офицеров, игравших важную роль в определении внешней и внутренней политики Турции, Энверу-паше сделало его главной фигурой «триумвирата».

Своим честолюбием, интриганством и бонапартистскими замашками Энвер-паша получил в Турции прозвище «Наполеончик».

По словам турецкого историка Махмуда Инала, «в Турции не бывало подобного ему жадного и честолюбивого, невежественного и тупого, кровожадного командующего».

Турецкий историк Ахмед Рефик указывает, что немцы в своей армии не дали бы Энвер-паше и чина младшего офицера, между тем как в Турции они добились его назначения главнокомандующим.

Усилению позиций Энвера в высших сферах способствовало и родство с султанским семейством. В марте 1914 года он женился на племяннице султана Наджие Султан и благодаря этому получил титул «дамад», который носили зятья султана.

Среди правителей Турции вряд ли кто мог сравниться с Энвером по своему положению в стране: он был членом руководства революционной партии младотурок и членом султанского семейства.

– Конечно, – говорил Кемаль Али Фетхи, – Энверу не откажешь в энергии и воле, но ему не хватает мудрости! И если бы начальником генерального штаба он назначил меня, дела у нас пошли бы!

Конечно, он лукавил, и, вспоминая их недавнюю работу в Африке, нетрудно себе представить, во что превратилось бы их сотрудничество.

Впрочем, Энвер и не собирался приглашать Кемаля и назначил своим помощником одного из самых блестящих выпускников военной школы Хафыза Хаккы.

Потом на эту тему будет много спекуляций.

Многие авторы склонны видеть в этом поступке Энвера обыкновенную ревность человека, который не желал иметь рядом с собой более спосбного офицера.

«Что Кемаль ревниво относился к Энверу, – пишет по этому поводу Александр Жевахов, – что он опирался на его противника Джемаля – это очевидно, и это даже можно понять, но почему Энвер мог испытывать комплекс неполноценности по отношению к Кемалю?

Энвер-паша, родившийся в 1881 году, получивший диплом в Академии Генерального штаба в 1902 году, был одним из героев революции младотурок 1908 года.

Он принимает активное участие в сопротивлении, которое оказала османская армия итальянцам, наступающим в Триполитании, – Энвер-бей как командир завоевал большой авторитет у бедуинов, как писал военный атташе Франции в Стамбуле, – а затем превосходно проявил себя в двух войнах на Балканах.

В октябре 1912 года Черногория, Болгария, Сербия и Греция выступают против империи с одной целью: устранить ее господство над последними европейскими провинциями.

23 января 1913 года в Стамбуле, запруженном толпами беженцев, раздираемом политическими противоречиями между юнионистами и их противниками, Энвер в сопровождении нескольких федаев прорвался в канцелярию великого визиря, убил военного министра и «выбросил в окно текст с условиями перемирия, а заодно и нескольких упрямцев».

Шесть месяцев спустя авторитет Энвера возрос еще больше, когда он вошел во главе османских войск в Эдирне, бывшую столицу империи, захваченную болгарами в марте 1913 года.

Казалось, всё удается Энверу.

Женщины не замечали его небольшого роста, а его необычайная отвага покоряла мужчин.

Он умело пользовался обстоятельствами для удовлетворения своих неистовых амбиций, подчас рискуя показаться смешным.

Разве Энвер не заставлял своих друзей называть себя «маленьким Наполеоном»?

Ему оказана наивысшая честь – он становится даматом, то есть зятем султана.

И почему бы Энверу считать Кемаля своим соперником?

Да, его раздражает несдержанность Кемаля, его вспыльчивость.

Да, ему не нравится этот человек, «дерзкий, откровенно высказывающийся», всегда готовый критиковать других.

Между Кемалем, чьим главным успехом была редакция труда по тактике на сорок одной странице с семью иллюстрациями «Маневры, учения полковой бригады и кавалерии армии Джумалы», и Энвером борьба была неравной.

На самом деле никакой борьбы и не было, так как Кемаль не имел ни достаточного влияния, ни необходимой поддержки».

Возможно, в словах Жевахова есть доля истины,

И все же хочеться добавить: борьбы не было как раз потому, что Энвер держал Кемаля на расстоянии.

Конечно, между военным министром и зятем султана и каким-то подполковником дистанция огромного размера.

Но было и нечто другое, что разделяло этих двух людей.

Энвер был авантюристом, его тактикой был порыв и смелость.

Кемаль – это, прежде всего, расчет и знания.

Не удивился Кемаль и назначению морским министром и произведенного в генералы и своего друга Джемаля.

Откровенно говоря, странная это была дружба.

«Невысокий, нервный, с пышной черной бородой, – описывает его Жевахов, – Джемаль-паша, казалось, собрал в себе все пороки.

Говорили, что он жесток и лицемерен, что он лишен чести и совести и что к тому же он игрок.

Довольно странный друг для Кемаля, который в 1926 году подчеркивал, что его связывали с Джемалем «особые дружеские отношения и привязанность».

Это обстоятельство остается загадкой, так как трудно объяснить, что привлекало Кемаля в этом человеке, к тому же старше его почти на десять лет».

Только вот была ли их дружба на самом деле загадкой?

Жесток и лицемерен?

Подождите еще несколько лет, и вы убедитесь в том, что, став большим политиком, Кемаль вряд ли уступал кому-нибудь в жестокости и лицемерии.

Особенно если это касалось интересов государства.

Игрок?

Так и Кемаль по натуре был таким же игроком, только более расчетливым.

Возможно, что были другая, куда более веская причина, по которой Кемаль тянулся к Джемалю.

Тот был уже величиной и в политике, и в государстве, в то время как Кемаль был пусть и способным, но всего лишь рядовым офицером.

И иметь такого друга, как Джемаль, дорогого стоило…

Узнав о новых назначениях, Кемаль задумчиво покачал головой.

Теперь разве что слепой не мог видеть того, что вся власть в стране была сосредоточена в руках «триумвирата»: военного министра Энвера, министра внутренних дел и председателя ЦК «Единения и прогресса» Талаата и морского министра и военного губернатора столицы Джемаля.

Первую скрипку в этом далеко не музыкальном «трио» начинал играть Энвер.

И даже при всей своей антипатии к обошедшим его на одном из самых крутых виражей истории людям Кемаль не мог не признать: эта далеко не святая троица как нельзя лучше дополняла друг друга.

Прекрасный тактик и мастер политической игры Талаат, энергичный, всегда готовый к действию Энвер и безжалостный к врагам Джемаль были способны на многое.

Как на хорошее, так и на плохое!

Назначение Энвера военным министром не добавило ему оптимизма, и ничего хорошего для себя Кемаль не ждал.

При всей своей дальновидности он вряд ли забыл их битвы в Триполитании.

Да и зачем он ему нужен?

Критиковать и при каждом удобном случае доказывать свое превосходство?

И все же в глубине души он отдавал ему должное.

Каким бы случайным человеком в кресле военного министра Энвер ни был, он сразу же принялся за военные реформы.

Он был в восторге от силы и эффективности германской военной машины и теперь пытался внедрить ее методы в пребывавшую в полном упадке после Балканских войн османскую армию.

Убивало Кемаля другое.

Возглавивший немецкую военную миссию Лиман фон Сандерс принялся внедрять своих людей в военное министерство и Генеральный штаб.

Делал он это с благословения Энвера, и патриотически настроенным офицерам пришлось на какое-то время забыть о своей гордости и всячески помогать немцам.

Армия быстро преображалась, ее годовой бюджет увеличился вдвое, в Европе закупалась амуниция, был приведен в порядок Имперский арсенал, и в срочном порядке модернизированы работавшие на оборону фабрики.

Старые офицеры отправлялись в отставку, и им на смену шла способная молодежь.

Давно мечтавший об омоложении офицерского корпуса Кемаль был до того обрадован этим событием, что послал Энверу свои поздравления.

И как говорили, Энвер был весьма польщен похвалой всегда рубившего правду Кемаля и даже просил своего дядю Халиля показать его письмо всем видным деятелям «Единения и прогресса».

Новый военный министр всячески поощрял инициативных офицеров и стремился возродить в офицерской среде ту самую атмосферу доверия, которой им так не хватало на войне.

Не остался без внимания и военно-морской флот.

Было реорганизовано морское министерство, и на верфях Самсуна, Измира, Бейрута и Басры вовсю шло строительство военных кораблей.

Другое дело, что начинавшие себя чувствовать гостями в собственном доме османские офицеры роптали при виде немецкого засилья, и их отношения с германскими специалистами оставляли желать много лучшего.

Не нравилось это самое засилье и Кемалю.

Общаясь по роду службы с высшими офицерами многих стран, он прекрасно знал о желании немцев подчинить себе османскую армию и заваливал Энвера шифровками с требованием прекратить подобную практику.

Шел 1914 год, и то рвение, с каким Германия взялась за реорганизацию османской армии, предельно ясно говорило о желании немцев использовать ее на своей стороне в будущих сражениях.

И уже очень скоро работавший в разведывательном управлении генерального штаба Кязым Карабекир предупредил Кемаля о возраставшем в отношении него раздражении, с каким воспринимались его послания немецкими офицерами.

На что Кемаль со свойственной ему прямотой заявил, что подобную информацию он поставляет, руководствуясь чувством долга, а реакция немцев его мало волнует.

Кемаль продолжал светскую жизнь.

Правда, теперь он не только ходил по балам, но и установил тесные отношения с проживающими в Болгарии влиятельными турками, а затем объехал турецкие поселения.

К его удивлению, уровень жизни в них был очень высоким.

Болгарские турки успешно занимались коммерцией и торговлей.

Да что там торговля!

Недалеко от Плевны у них были свои собственные промышленные предприятия.

Во всех селениях имелись школы, и Кемаля встречали веселые и спокойные дети.

Местные турецкие женщины были намного раскрепощеннее своих живших в Турции соотечественниц и совершенно спокойно ходили по улицам без паранджи.

Он внимательно следил за работой болгарского парламента, в котором заседало 17 турок, и установил тесные отношения с группой македонских турок, переселившихся в Болгарию после второй Балканской войны, помогая им деньгами из секретных фондов своей миссии.

И Болгария все больше и больше удивляла его.

Совсем еще недавно провинциальная София словно по мановению волшебной палочки превратилась в современный европейский город и вызывала неподдельное восхищение всех попадавших сюда.

«Страна, – восторженно восклицал его приятель Али Фетхи, – в которой я был послом, всего пятьдесят лет назад была самой обыкновенной имперской провинцией. И для нас, прекрасно помнивших все то, что было совсем недавно, подобное превращение выглядело потрясающим!»

Но у Кемаля великолепная София вызывала не только восхищение и вполне понятную зависть, но и желание добиться того же самого у себя на родине.

Удивительное превращение болгарской столицы заставило его обратить еще более пристальное внимание на развитие болгарского общества, и уже очень скоро он пришел к выводу, что во многом этот подъем был обязан большому количеству народных учителей.

Вывод напрашивался сам собой, и, видимо, уже тогда он раз и навсегда поставил знак равенства между культурой и цивилизацией, принимая следствие за причину со всеми вытекающими отсюда последствиями.

И весьма характерна в этом отношении следующая история.

Как-то раз в опере он был настолько восхищен мастерством певцов, что даже поинтересовался, какой они нации.

А когда узнал, что болгары, воскликнул:

– Теперь я понимаю, почему они выиграли войну!

Впрочем, подобные мысли занимали не одного Кемаля, и все патриотически настроенные офицеры задумывались о будущем своей собственной страны.

История Великой французской революции, полнейшая отсталость собственной страны, нарождавшийся турецкий национализм, пример Болгарии и блестящая западная жизнь – все это лишний раз убеждало Кемаля в том, что спасение его родины только в ее скорейшем вхождении в мировую цивилизацию.

И когда один из высокопоставленных чиновников посольства выразил свое неудовольствие тем, что военный атташе разгуливает по Софии не в феске, а в шляпе, взбешенный подобной дикостью Кемаль навсегда отбил у него желание делать ему подобные замечания.

Правда, сразу же после этого он появился на костюмированном балу в военном клубе, на котором присутствовал сам король Фердинанд, в… форме янычара, специально для этого знаменательного случая присланной ему из стамбульского военного музея по разрешению Энвера.

Появление турецкого офицера в столь экстравагантном одеянии произвело настоящий фурор, и польщенный вниманием Кемаль целый вечер рассказывал… о былых победах империи.

На маскараде он познакомился с дочерью военного министра генерала Ковачева Димитриной, и прелестная девушка не осталась равнодушной к ухаживаниям молодого офицера.

Кемаль стал посещать ее дом и, удачно сочетая приятное с полезным, завязывал знакомства с сильными мира сего и продолжал шлифовать свое воспитание.

И дошлифовал его до того, что сделал Димитрине предложение.

И хотя брак не состоялся, Димитрина долго не забывала стремительно вошедшего в ее жизнь турецкого офицера с такими удивительными голубыми глазами, менявшими свой цвет в зависимости от испытываемых им чувств.

В конце Первой мировой войны она собиралась встретиться с ним в Стамбуле, но события на фронте помешали ее визиту.

Вскоре Кемаль получил звание подполковника.

Конечно, он был доволен, но что значило это скромное звание по сравнению с генеральскими эполетами Энвера!

Так, пыль…

28 июня 1914 года в Сараеве раздался роковой выстрел.

В воздухе запахло порохом, и Кемаль внимательно следил за тем, что происходило в Стамбуле.

Он даже не сомневался в том, что Энвер сделает все возможное, чтобы втянуть страну в войну на стороне Германии.

Еще в Македонии Энвер общался с австрийскими офицерами, изучил немецкий язык и основы немецкого военного искусства.

Во время работы атташе в Берлине он стал убежденным германофилом, попав под чары прусского милитаризма с его «Дрессировкой и воспитанием».

Энвер уверовал в совершенство германской военной машины, его просто восхищала немецкая армия, ее дисциплина, уровень подготовки и вооружение.

Военный атташе с репутацией «Наполеона» не только пришелся ко двору кайзера, но и завел знакомства в высших военных кругах.

Именно тогда завязалась дружбы Энвера со знаменитыми немецкими генералами – Отто Лиманом фон Сандерсом, впоследствии главой германской военной миссии и генерал-инспектором турецкой армии, и Гансом фон Сектом, ставшим во время Первой мировой войны советником начальника турецкого генштаба, а затем главой штаба германских войск в Оттоманской империи.

Особую роль в стремлении Энвера выступить на стороне Германии сыграло согласие кайзера на создание Великого Турана.

Как мы помним, после 1908 года младотурки основной идеологией империи объявили османизма.

Вполне возможно, что в период «весны» младотурецкой революции ее лидерам на самом деле казалось возможным «равноправное единение» всех народов Османской империи.

Но эти надежды были разбиты практикой великодержавной деятельности младотурок.

После балканских войн младотурки, ввиду неудач с проповедью и насаждением османизма, заговорили о тюркизме.

И все же наиболее влиятельной оставалась идеология исламизма, сохранявшая свои мощные корни в исторических успехах ислама.

Доктрина исламизма, переходящая периодически в панисламизм, пригодилась младотуркам не только для сохранения власти Османского государства в регионах с немусульманским населением.

Когда стало ясно, что не помог и панисламизм, в младотурецких умах началась постепенная замена османизма на тюркизм и его пантюркистские крайности.

И Энвер горел страстным желанием объеденить под своим занменем все тюркские народности от Кавказа до Якутии.

Впрочем, Германия и без Энвера сделала бы все возможное, дабы втянуть империю в войну.

Да и зачем ей надо было вооружать и готовить османскую армию?

Восхождение Энвер-паши на вершину власти происходило параллельно усилению влияния Германии в Турции.

И усиливалось оно во многом благодаря именно его политике.

Надо сказать, что пангерманистские амбиции прусских милитаристов служили своего рода примером для младотурок.

А экспансионистские устремления германских генералов и стамбульских правителей создавали что-то вроде духовного родства между ними.

Добавим к этому общих врагов.

Германия поддерживала и использовала пантюркистские движения, считая их полезными для своей политики на Востоке.

В общем, дело шло к тесному союзу.

Почти сразу после назначения Энвера военным министром в Турцию прибыла военная миссия во главе с Лиман фон Сандерсом.

Став генеральным инспектором турецкой армии, Лиман фон Сандерс расставлял своих офицеров на ключевые позиции в армии.

В середине июля 1914 года между Энвером и германским послом Вангенхаймом начались конкретные переговоры о военном союзе.

1 августа 1914 года началась Первая мировая война.

Кемаль встретил это известие без особого энтузиазма, поскольку Энвер, как военный министр, стал почти единоличным правителем Турции.

С объявлением войны между Германией и странами Антанты Турция официально заявила о нейтралитете, однако Энвер уже договорился, что Турция поддержит Германию и Австро-Венгрию.

Кемаль догадался об этом в середине августа, когда в Софию прибыл Талаат и попытался уговорить болгар выступить в войне на стороне центральных держав и Османской империи.

Но, как и предсказывал Кемаль, все его уговоры ничем не кончились.

Болгария не спешила с вступлением в какой-нибудь военный блок.

Тем не менее, Талаат попросил Кемаля оказывать постоянное давление на болгарские политические и военные круги и постараться не только втянуть Болгарию в войну, но и добиться от ее правительства поставки оружия и боеприпасов для турецкой армии.

Это была невыполнимая задача, и обеспокоенный печальными перспективами Кемаль написал Энверу докладную.

После катастрофических поражений в Балканских войнах, убеждал он военного министра, Турция больше всех остальных нуждалась в мире и доведении военных реформ до конца.

А посему, писал он, надо не спешить с заключением каких-либо союзов, а внимательно наблюдать за развитием событий.

Кемаль вовсе не был убежден в безоговорочной победе Германии в будущей войне и считал, что в случае ее поражения Турция потеряет все.

Но если даже произойдет чудо и Германия победит, то Турции, предупреждал он, лучше не станет.

Она просто-напросто превратится в ее сателлита.

Он был не одинок в своих опасениях, большинство министров склонялись к союзу с Антантой, а Лиман фон Сандерс и вовсе считал, что «большинство турецких политиков было настроено в пользу поддержания нейтралитета».

Более того, Талаат совершил вояж в Европу и Россию, однако все его предложения о возможном союзе так и остались предложениями.

Однако Энвер уже закусил удила.

Разочаровавшись в османизме, он бредил пантюркизмом, и теперь его внешняя политика выражалась в сближении с Германией, благословившей его на создание Великого Турана и усилившейся враждебностью к России.

М.Шахинлер пишет в своей работе, что такая экспансионистская политика не имела «какой-либо ясной концепции», а была, «главным образом, делом рук Энвера-паши и министра внутреннихделТалаата-паши».

«Анализ условий вступления в войну, – писал он, – четко показывает, что слабое правительство переполняли воинственные идеи», хотя «роль посла Германии Вангенхеймаи офицеров Лимана фон Сандерса и Брайссарта была в этом вопросе, несомненно, первостепенной.

Участие в мировой войне Энвер рассматривал, в первую очередь, как борьбу за создание «Великого Турана».

Он был уверен в превосходстве немецкого оружия и не сомневался в победе.

К тому же он буквально бредил в то время созданием «Великого Турана» с его огромными территориями в Азии и Африке, благо, что сам германский кайзер разделял его идеи.

Весьма интересно и ето, что еще 7 июня 1914 года, то есть за три недели до выстрела в Сараево, главнокомандующий немецкой военной миссии полковник Бронзарт фон Шеллендорф закончил начальный план кампании османской армии в случае войны с Россией.

Согласно плану Шеллендорфа, османские войска располагались вблизи греческих и болгарских границ.

Армии Турции надлежало вести наблюдение за армиями противника и по возможности воздерживаться от любых провокаций врага.

Большая часть османских войск должна была находиться в Восточной Анатолии, откуда ей надлежало в случае необходимости наступать на русских.

Также большое внимание должно уделялось защите Стамбула и Проливов.

Укрепленные районы Эдирне и Чаталджа предназначались для защиты дороги, ведущей в столицу Османской империи.

При этом особое внимание уделялсоь укрепрайону Чаталджа.

22 июля 1914 года Энвер-паша направил германскому посланнику в Константинополе официальное предложение о создании союза.

2 августа 1914 года соглашение о союзе было подписано с соблюдением беспрецедентных мер секретности.

Договор не был представлен для ознакомления даже многим членам младотурецкого кабинета министров.

После июльских событий 1914 года план пришлось пересмотреть из-за изменившейся ситуации.

После договора с Германской империей, заключенного 2 августа 1914 года, последовал пакт с Болгарией.

12 октября 1914 года на заседании центрального комитета партии «Единение и Прогресс» было решено вступить в войну.

Как писал в своих мемуарах видный деятель младотурецкой партии Мевлян-заде Рифат, Энвер-паша, доказывая необходимость участия Турции в войне на стороне Германии, отмечал:

– Германия согласна, чтобы мы отвоевали Египет, Кавказ и даже Иран. Таким образом, нет сомнения, что мы можем открыть путь к Турану и осуществить единение турок…

В турецких исследованиях часто ссылаются на воспоминания генерала Али Исхан Сабиса, очевидца событий, который пишет, что с началом войны приемную Энвер-паши ежедневно осаждали экзотически одетые люди, твердившие ему о «туранском пути» и «туранском завоевании».

Они даже гадали Энверу, толкуя его седину, как признак «завоевателя», стихотворно славословили его, как некого «созидателя и спасителя Турана».

И действительно, Энвер планировал захват Закавказья с Нахичеванью и Баку, иранского Азербайджана, Дагестана, Крыма и Туркестана, посылал туда своих эмиссаров и пытался распропагандировать местных мусульман в пантюркистском и панисламистском духе.

С началом Первой мировой войны Энвер предпринял все усилия для того, чтобы втянуть Турцию в вооруженное противостояние с Антантой.

Хотя турецкая армия и флот явно не были к этому готовы.

Тем не менее, Бронзарт фон Шеллендорф сразу же приступил к переработке своего же собственного плана и кончил его 6 сентября 1914 года.

Согласно ему, 4-я армия должна была атаковать Египет, а 3-я – вести наступление в Восточной Анатолии.

Не все в османской армии были согласны с фон Шеллендорфом, и заместитель начальника генерального штаба Хафыз Хаккы представил свой военный план, который был еще более агрессивным.

Согласно этому плану, османские войска должны были отправиться из Стамбула и Фракии на восточную часть побережья Чёрного моря воевать против русских, у которых, как надеялся Хафыз Хаккы, будет полная деморализация после поражения на Восточном фронте.

В октябре Хафыз Хаккы пересмотрел план.

Теперь он предусматривал действия Румынии и Болгарии против Сербии, а также атаку турками Суэцкого канала и наступление в Персии.

Планы Хафыза Хаккы были грандиозны, но их пришлось отложить из-за нехватки ресурсов.

В связи с начавшейся войной в Европе, османский генштаб воспользовался планом фон Шеллендорфа.

И снова «отличился» Энвер.

Не дожидаясь решения правительства, Энвер-паша лично приказал немецким кораблям под турецкими флагами напасть на российские порты на Черном море.

29 октября 1914 года турецкий флот под командой, немецкого адмирала Сушона обстрелял Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск.

В тот же день русский посол в Константинополе получил предписание затребовать свои паспорта.

На следующий день обстрел русских портов продолжился, а кабинет министров был поставлен перед свершившимся фактом.

Рассказывали, что Энвер-паша в разговоре с колеблющимися членами кабинета выложил на стол свой револьвер и демонстративно взвел курок.

Таким способом он добился необходимого консенсуса.

2 ноября 1914 года Россия объявила Турции войну.

5 и 6 ноября за ней последовали Англия и Франция.

Прогерманская партия Энвер-паши руководствовалась тем, что Германия заинтересована в сильной Турции и не имеет планов превращения ее в свою колонию.

11 ноября в стамбульской мечети Фатих была оглашена фетва шейх-уль-ислама о джихаде против держав Антанты и издано соответствующее ираде султана Мехмеда V.

Обращаясь к своей армии», своему флоту и своим героическим солдатам», султан повторил легенду о русских минёрах у Босфора, о нарушении международного права.

Он также напоминал о том, что «за последние триста лет империя понесла большие территориальные потери из-за российского правительства», что русские, французы и англичане «приносят страдания миллионам мусульман, проживающих в халифате, являются причиной многих наших бедствий».

Султан не сомневался в победе, имея в качестве «братьев по оружию» две «самые храбрые и сильные армии в мире».

Одновременно с султанским ираде Энвер-паша как вице-генералиссимус опубликовал своё обращение к армии, выразив уверенность, что «враги будут разгромлены» истинными сынами героев османского прошлого.

«Мы, – писал он, – должны идти только вперёд, ибо победа, слава, героическая смерть и райское блаженство – всёэто для тех, кто идет вперёд».

В воззвании, выпущенном младотурецким правительством, было сказано: «Наше участие в мировой войне оправдывается нашим национальным идеалом.

Идеал нашей нации ведёт нас к уничтожению нашего московского врага,

Для того чтобы благодаря этому установить естественные границы нашей империи, которые включат и объединят все ветви нашей расы»

Последующие несколько фетв разъясняли, что все мусульмане должны бороться с неверными стран Антанты, в то время как Германия и Австрия являются опорой и защитой ислама.

Однако вскоре стало очевидно, что в такой «джихад» не повери

ли мусульмане и России, и арабских территорий и государств.

В Мекке местный лидер арабов объявил джихад младотуркам и немцам и призвал поддержать «подлинных защитников ислама» – англичан.

Для Кемаля наступили трудные времена, который хорошо усвоил макиавеллиевский принцип о том, что «лучше избегать союза с теми, кто сильнее тебя».

Именно поэтому он считал, что война на стороне Германии, даже в случае победы последней, не принесет Турции никаких благ, и она станет вассалом, особенно учитывая экономический и военный уровень Германии.

И точно так же, как и Макиавеили, считал, что «в случае победы сильного союзника, ты окажешься у него в руках».

Да, он был против войны на стороне Германии, но теперь, когда шла война, он уже не мог оставаться спокойным наблюдателем.

Он солдат, и его место было в действующей армии!

Но о нем забыли в Стамбуле даже в эти трудные для страны дни, когда на счету был каждый офицер.

Не выдержав томительного ожидания, он сам напомнил о себе Энверу, и тот с издевательской вежливостью ответил ему:

– В армии всегда найдутся для вас места, но вы принесете гораздо больше пользы в той должности, какую занимаете сейчас.

– Если вы не хотите использовать меня в качестве высшего офицера, – заявил оскорбленный Кемаль, – скажите мне об этом прямо!

Однако занятый кавказскими делами Энвер вообще не удостоил его ответом.

Считая главным врагом «туранского возрождения» Россию, Энвер принял командование Кавказским фронтом.

Перед отъездом на Кавказ Энвер-паша изложил свой план Лиман фон Сандерсу.

Генерал потом вспоминал:

– В конце нашей беседы он высказал идеи фантастические и курьезные. Он имел желание достигнуть позднее Афганистана и Индии…

Поначалу турки добились на Кавказе некоторых успехов.

Окрыленный этим главнокомандующий решил немедленно разгромить русскую Кавказскую армию.

Сняв скептически настроенного командующего 3-й армией Гасана Изет-пашу, он лично принял командование армией (правда, при «кураторах» – генерале Бронсарте фон Шеллендорфе и его помощнике майоре Фельдмане, тоже не отличавшихся особым оптимизмом относительно турецких перспектив).

Дело кончилось разгромом плохо одетой и слабо вооруженной турецкой армии во время Саракамышской операции в декабре 1914 – январе 1915 года.

«Энвер-паша, – писал начальник штаба 9-го турецкого корпуса, – отбыл с линии фронта, проклинаемый бывшими соратниками как наемник германского кайзера, похоронивший в снегах Анатолийскую армию и обвинявший всех командиров в трусости.

Чтобы оправдать себя в Стамбуле, он, искажая факты, распространил ложные версии и клеветал на тех, кто доблестно сложил свои головы под его водительством.

Такова была цена попытки Энвера пропагандировать панисламизм и реализовать мечты пантуранизма».

Турецкий автор Ш.С. Айдемир пишет об этом сражении как о «сарыкамышской драме».

Турецкая армия, получив от командующего операцией Энвера-паши приказ овладеть Сарыкамышем и Крепостью Карс, а затем и всем Южным Кавказом, оказалась не готовой к холодам, отсутствию своевременного

снабжения и координации действий.

Она стремительно теряла в бесплодных атаках солдат.

Но вновь и вновь следовал приказ прибывшего к месту сражения Энвера:

– Атаковать!

Командующий армией Хафыз Хаккы-паша, увидев через снежную бурю, что у него осталось от недавних 40 тысяч солдат всего 80 человек, заплакал.

– Всё кончено! – говорил он сквозь рыдания. – Все кончено!

Вернувшийся после этого разгрома в Стамбул Энвер ограничил рассказ об операции одной фразой:

– Мы нанесли врагу тяжелый удар!

Но даже после столь страшного поражения Энвер не успокоился и приказал генералу Казыму Карабекиру двигаться из Тебриза на Тегеран, занять его и идти дальше в направлении Индии.

««Это был первый подарок турецкому народу командующего Энвера-паши и его немецких сподвижников».

Нет сомнения, что эта кажущаяся безумием затея основывалась

На идее-фикс Энвера, с которой он не расстался до последнего дня своей жизни, – поднять на ноги всех мусульман, всех тюрок против Запада, против Англиии и против России.

Провал на Кавказском фронте нанес сильный удар по престижу Энвер-паши, и за глаза его стали называть «Наполеончик».

По словам турецкого историка Махмуда Инала, «в Турции не бывало подобного ему жадного и честолюбивого, невежественного и тупо кровожадного командующего».

Энверу надо было срочно спасать свой авторитет.

По мнению некоторых историков, именно в качестве мести за поражение при Сарыкамыше турецкие власти организовали массовое уничтожение армян, а также греков и ассирийцев.

Узнав о сарыкамышской катастрофе, Кемаль не удивился.

Ничего другого от человека, никогда не командовавшего даже батальоном, он не ожидал.

Война с мощной русской армией даже отдаленно не напоминала похода на Порту и требовала не только энтузиазма и смелости, но прежде всего выдержки и знаний.

Да и Кавказ с его жестокой зимой мало чем напоминал собою знойную Триполитанию с ленивыми итальянцами и брошенный болгарами на произвол судьбы Эдирне.

Испытывал ли он вполне закономерную радость человека в его положении?

Думается, вряд ли.

Скорее досаду.

Ведь на Кавказе погибли отборные турецкие войска, и положение на фронте осложнилось до предела.

Он завалил военное министерство телеграммами и каждый раз натыкался на все ту же глухую стену.

И тогда он решил самовольно покинуть болгарскую столицу.

А что ему еще оставалось?

Все его просьбы направить его в действующую армию повисали в воздухе, а сидеть и ждать у моря погоды, в то время как его братья по оружию проливали кровь, у него уже не было сил.

Да и не хотел он больше никуда опаздывать.

Однажды он уже опоздал, и хорошо знал цену этим опозданиям.

Но в ту самую минуту, когда он уже начал укладывать чемоданы, из столицы пришла столь долгожданная телеграмма с приказом явиться в военное министерство!

И надо ли говорить, с какой радостью Кемаль поспешил в Стамбул.

Еще бы ему не радоваться!

Стоявшая перед ним глухая стена была пробита, и у него наконец-то появилась блестящая возможность заявить о себе уже по-настоящему…

Глава X

Первым, с кем встретился Кемаль в военном министерстве, был сам Энвер.

Главнокомандующий был явно не в своей тарелке.

– Вы выглядите усталым! – невольно вырвалось Кемаля.

– Ничего особенного! – поморщился Энвер.

– Как дела на фронтах? – поинтересовался Кемаль.

– Воюем! – последовал краткий ответ.

Энвер был явно не расположен продолжать беседу и, сообщив Кемалю о его назначении командиром входившей в состав Пятой армии Девятнадцатой дивизии, распрощался с ним.

Кемаль поспешил на Галлиполийский полуостров, где находилась Пятая армия.

Как скоро выяснилось, радовался он рано.

В штабе никто не слышал ни о какой Девятнадцатой дивизии, и только после долгих переговоров с Генеральным штабом выяснилось, что такую дивизию на самом деле собирались создать, но почему-то так и не создали.

Как видно, Энвер остался верен себе и в очередной раз решил проверить его нервы таким иезуитским способом.

Свое раздражение Кемаль сорвал на командующем армией, и на вопрос Лимана фон Сандерса, почему правители Болгарии не спешат вступать в войну, он и не подумал кривить душой.

– Только потому, – пожал он плечами, – что в Софии не верят в вашу победу!

– Ну а вы сами? – с нескрываемой иронией прищурился генерал.

– Я тоже! – последовал бесстрастный ответ. – И поражение на Марне является лучшим подтверждением моего неверия!

Фон Сандерс с изумлением смотрел на Кемаля и никак не мог понять, что скрывается за его римской прямотой: бравада или полное непонимание того, с кем он говорит.

Ведь именно от него зависела сейчас судьба этого наглого подполковника, и при желании он мог загнать его в какую-нибудь дыру, но мог и оставить в штабе, где у него было не так уж много офицеров с академическим образованием.

Он остановился на первом, и можно было понять разочарование Кемаля, когда, вместо обещанной ему Энвером дивизии, он получил всего-навсего полк.

Но обиды обидами, а жизнь продолжалась, и Кемаль поспешил в свой полк.

Стоял солнечный день, и блестевший словно клинок пролив медленно катил свои воды мимо повидавших исторические виды берегов.

Когда-то по ним проходили в Малую Азию отряды спешивших освободить Гроб Господень крестоносцев.

Отсюда переправлял в Европу свои войска Мехмед II.

Здесь располагался один из самых крупных невольничьих рынков, где торговали захваченными в полон запорожцами.

И вместе с Босфором эти самые Дарданеллы на протяжении многих веков являлись важными стратегическими пунктами, вокруг которых и по сей день крутилась не только европейская, но и мировая политика.

С незапамятных времен в зоне Проливов торговали и воевали.

Кемаль грустно усмехнулся: теперь придется повоевать на этих знаменитых берегах и ему, и кто знает, не запомнят ли они и его, как запомнили переплывавшего узкий пролив Байрона…

Кемаль снова хандрил.

Снова ракы, снова, сигареты и бессонные ночи.

И понять его было можно.

Его дивизия существовала скорее на бумаге, чем в реальности, он продолжал бездействовать, в то время как его родина в находилась смертельной опасности.

Под Сарыкамышем русские уничтожили Кавказскую армию, на Суэцком канале британские войска легко отразили наступление, возглавляемое Джемалем-пашой.

А он все еще проводил учебные занятия с теми частями, какие ему бросили с барского стола.

Но отчаивался он напрасно, посокольку уже очень скоро сумеет показать все, на что был способен…

Конечно, Кемаль не мог знать, что в декабре 1914 года Главнокомандующий русской армией Великий князь Николай Николаевич, напуганный прорывом турецких войск к городу Сарыкамыш в Закавказье, попросил западных союзников «оказать воздействие на Турцию в наиболее уязвимых и чувствительных ее местах».

Так Великий князь надеялся отвлечь часть турецких сил с Кавказского фронта.

Морской министр Великобритании Уинстон Черчилль, который давно жаждал боевой деятельности, воспользовался русским кличем о помощи и предложил совершить прорыв через пролив Дарданеллы к Константинополю силами флота.

И невольо возникает вопрос, а зачем привыкшим таскать каштаны из огня чужими руками англичан нужна была эта операция?

Неужели трогательная забота о надрывавшейся на двух фронтах русской армии?

Да, конечно, нет!

Беспокоившихся всегда только о себе англичан подобные мелочи не интересовали, и главной их целью являлся не Константинополь (захват города был скорее средством, чем целью), а расширение театра военных действий против Австро-Венгрии за счет вовлечения в войну всех балканских стран.

Хотя в Лондоне не могли не понимать, что овладение Дарданеллами дало бы Антанте неоспоримые преимущества.

Более того, еще 3 ноября 1914 года британские линейные крейсера вместе с французскими броненосцами провели бомбардировку фортов пролива.

К этой демонстрации турки отнеслись серьезно и усилили оборону Дарданелл новыми минными заграждениями и батареями.

Этим тогда дело и ограничилось.

Традиционно считается, что идею Дарданелльской Черчилль предложил якобы для того, чтобы опередить Россию в захвате черноморских проливов и Константинополя.

На самом деле операция задумывалась не против России, а за собственные стратегические интересы, в том числе связанные с сохранением России в качестве союзника по Антанте.

Эскадра союзников должна была форсировать Дарданеллы захватить Стамбул и открыть морской путь в Россию.

В Лондоне прекрасно понимали, что для спасения союзника Германии пришлось бы неизбежно перебросить на юг часть войск, что облегчило бы положение армий Антанты на Западном фронте.

Против этого замысла, получившего название «Диверсия на Востоке», выступили главнокомандующий генерал Жозеф Жоффр и военный министр Александр Мильеран, которые считали недопустимым даже незначительное изъятие сухопутных сил с Западного фронта.

Но неожиданно план «Диверсии на Востоке» поддержала русская Ставка верховного главнокомандующего.

Это быстро принесло плоды на фоне слухов о возможном сепаратном мире России с державами Центра.

Британская разведка в те дни получила сведения, что представители германского Генштаба и министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Леопольд фон Берхтольд зондируют возможность сепаратного мира с Россией в обмен на признание прав русских на обладание Константинополем и черноморскими проливами.

3 января 1915 года состоялось совещание военного министра Великобритании Герберта Китченера с Черчиллем, по итогам которого последнему предоставили полномочия по планированию операции в Дарданеллах.

Еще через неделю вице-адмирал Сэквилл Карден представил оперативно-тактический план, предусматривающий четыре этапа прорыва британского флота к Константинополю.

Глава XI

Операция началась 19 февраля, когда англо-французский флот начал обстрел османских фортов.

После ряда неудачных попыток войти вглубь пролива союзному командованию стало очевидно, что невозможно добиться решающих результатов посредством нескольких обстрелов укреплений.

18 марта началась генеральная атака на Дарданеллы.

Однако союзники не добились поставленных задач и понесли тяжелые потери.

Турки же понесли незначительные потери (было подбито лишь 8 орудий на береговых батареях).

Несмотря на то, что операция по форсированию Дарданелл провалилась, союзное командование не прекратило боевые действия.

По новому плану англо-французского командования на полуостров Галлиполи необходимо было высадить десант, чтобы пехотные подразделения захватили береговые батареи и флот смог прорваться к османской столице.

Для высадки у Чанакалле было решено привлечь английские, австралийские, новозеландские, индийские и французские войска, а также русских и греческих добровольцев.

Всего общая численность десанта составляла около 81 000 человек и 178 орудий.

Однако и германо-турецкое командование понимало, что союзники готовят десант на Галлиполи.

Была сформирована новая 5-я армия и усилена вся система турецкой обороны.

Ранним утром 25 апреля высадившиеся в Кумкале отряды пошли на штурм открывавших дорогу на Стамбул высот.

Кемаль оказался на направлении главного удара.

К своему великому негодованию, он сразу же наткнулся на отступавших в панике солдат.

– Почему вы бежите? – грозно спросил он.

– Там враги! – махнул рукой в сторону холма рослый сержант в разорванной во многих местах одежде.

– И где же они? – недобро прищурился Кемаль.

– Повсюду! – хором ответили ему солдаты.

– И, спасая свои драгоценные жизни, – окатил их презрительным взглядом своих удивительно посветлевших глаз Кемаль, – вы решили предоставить почетное право умирать другим?

– Но у нас нет патронов! – в отчаянии развел руками все тот же сержант.

– Зато у вас есть штыки! – отрезал Кемаль и приказал занять оборону.

– Я не приказываю вам атаковать, – обратился к солдатам Кемаль. – Я приказываю вам умереть! Я не думаю, что среди вас найдутся люди, которые не предпочтут смерть тому позору, какой все мы испытали во время Балканских войн! Но если таковые найдутся, то они будут незамедлительно расстреляны!

Жестоко?

Наверное!

Но что делать, на войне как на войне, и подобные обращения действовали куда сильнее самых напыщенных речей!

Полк выполнил приказ своего командира: противник был отбит, а большинство его солдат погибли в жестоких боях.

Встревоженный фон Сандерс сразу же дал ему еще два полка, и пусть таким образом, но Кемаль все же стал командиром уже реально существовавшей Девятнадцатой дивизии.

Но радовался он рано, поскольку один из полков почти полностью состоял из… не желавших воевать арабов!

Он потребовал заменить их на турок и получил твердый отказ.

Кемаль был взбешен: ни арабы, ни стоявшие на всех ключевых позициях немецкие офицеры не внушали ему доверия.

И он даже не сомневался в том, что никто из этих в общем-то случайных людей не будет драться по-настоящему.

И не ошибся.

Уже на следующий день арабы покинули позиции, и он оказался в критической ситуации.

Но даже сейчас его солдаты стояли насмерть, и ему не только удалось отстоять свои позиции, но и провести успешную контратаку.

За этот подвиг многие бойцы получили награды, а сам Кемаль был награжден орденом.

Однако ни полученный им орден, ни прекрасно организованная оборона не гарантировали ему хорошего отношения со стороны невзлюбившего его командующего.

Не думал заискивать перед ним и сам Кемаль, и когда Лиман фон Сандерс решил усилить контроль над непокорным подполковником и заменить его начальника штаба на одного из своих офицеров, разразился самый настоящий скандал.

Кемаль не шел ни на какие компромиссы, и, дабы наказать его, немцы просто-напросто перестали обращать внимание на его требования усилить занимаемую его дивизией позицию.

Не помогли и его многочисленные рапорты в военное министерство и генеральный штаб с царившими в них неразберихой и интригами.

И тогда Кемаль обратился к Энверу.

«Как я уже ранее докладывал Вам, – писал он в шифровке, – оборона порученного мне участка имеет важное значение.

Однако Лиман фон Сандерс даже не потрудился как следует ознакомиться с ситуацией.

В результате чего диспозиции сильно ослаблены и противник легко может прорвать их.

Союзники уже высадили на самом слабом направлении четыре бригады.

Но когда я предложил командующему опередить противника и провести контратаку, тот отказался, позволив тем самым противнику наращивать силы.

Все наши неуспехи я объясняю только непониманием обстановки и полным невежеством немецкого штаба.

Я убедительно прошу Вас не уповать на военное мышление немецких специалистов во главе с фон Сандерсом и очень надеюсь на то, что Вы приедете к нам и на месте разберетесь с требованиями обстановки!»

В ожидании Энвера фон Сандерс попытался надавить на строптивого комдива с помощью известного османского генерала, но тот наотрез отказался.

– Всеми нашими успехами в обороне, – заявил он, – мы обязаны героизму Кемаля и его людей!

Тогда немецкий генерал пошел на откровенную подлость и накануне приезда Энвера приказал Кемалю провести задуманную им контратаку… одному.

И тому не оставалось ничего другого, как ввязаться в тяжелейший бой и потерпеть неудачу.

Явившийся в сопровождении подполковника Исмета и целой свиты блестящих адъютантов Энвер в довольно жесткой форме приказал ему не заниматься самодеятельностью и исполнять приказы фон Сандерса.

А чтобы еще сильнее унизить Кемаля, он устроил ему публичную порку.

Выстроив подчиненные ему полки, Энвер произнес пламенную речь, в которой благодарил солдат за храбрость и всю вину за неудавшуюся контратаку свалил на их командира.

И хотя всем было ясно, кто являлся истинным виновником поражения, никто не осмелился возразить всесильному диктатору.

Никто, кроме самого Кемаля, у которого лопнуло его и без того небесконечное терпение.

Взбешенный подлостью немцев и упрямством Энвера, он ответил дерзостью, и кто знает, чем бы закончились их препирательства, если бы противник снова не пошел в наступление.

На этот раз атаки продолжались несколько суток, и только ценой неимоверного мужества и огромных потерь Кемалю удалось выстоять в этом кромешном аду.

И каково же было его удивление, когда он совершенно неожиданно для себя получил из рук фон Сандерса… Железный крест.

И кто знает, не стремился ли тот, представляя своего неуправляемого полковника к этой награде, не только поощрить Кемаля, но и в какой-то степени подкупить его.

Но куда там!

Кемаль по-прежнему доверял только своим людям, да и не могло у него быть никаких компромиссов после той бездарной контратаки, в которой погибло столько его солдат.

Противник успокоился всего на два дня, и за это время Кемаль сумел похоронить погибших.

Похороны произвели тягостное впечатление на его бойцов, но когда уже на следующий день Кемаль пошел в контратаку и с ходу завладел важной высотой, он с радостью убедился в том, что боевой дух его верных «мехметчиков», как стали называть турецких солдат, не сломлен!

«С тех самых пор, – писал он своей обожаемой Корине, – как удача стала сопутствовать мне, я твердо верю в то, что она больше никогда не отвернется от меня!

И не надо удивляться тому, что мое имя еще мало кому известно.

Да, я получил звание полковника, еще одну медаль от султана и орден Святого Александра от болгар, но тем не менее предпочитаю прославлять своих солдат!

И вы должны знать, что именно ваш друг руководит теми самыми битвами, в которых турецкие воины покрывают себя славой!

И на мое счастье, мои солдаты куда храбрее и настойчивее врага.

Но самое удивительное заключается в том, что их внутренняя вера настолько велика, что они с легкостью исполняют самые жестокие приказы, посылающие их на верную смерть.

И на это у них есть две причины: вера в победу и оправданное мученичество. Они верят в то, что после смерти гурии будут вечно ублажать их!»

Он много писал Корине и в беседах с ней видел не только отдушину от страшного нервного и физического напряжения.

Через свою вхожую во многие дома подругу он хотел как можно больше знать о раскладе политических сил в столице и царившей там атмосфере.

Несмотря на все свои трения с Энвером, он не оставил надежды на восхождение, и трамплином на самый верх должен был стать тот самый Галлиполийский полуостров, который он так отчаянно защищал.

И конечно, он очень надеялся на то, что уже очень скоро благодарная столица будет встречать его после победы над Союзниками точно так же, как совсем еще недавно она встречала Энвера.

И, говоря откровенно, он был достоин такой встречи.

Несмотря на кровопролитные бои, Кемаль и не думал отступать.

Он успевал повсюду и там, где другие валились от усталости, продолжал, как ни в чем не бывало, бить англичан.

Атаки сменялись контратаками, и за каждую высоту, за каждый уже так обильно политый солдатской кровью клочок земли шли ожесточенные схватки.

Вдобавок ко всему стояла страшная жара, и люди буквально задыхались от постоянно их мучившей жажды.

Тем временем Союзники получили подкрепление, и Кемаль потребовал у фон Сандерса усилить его дивизию.

К его несказанному удивлению, на этот раз тот даже и не подумал спорить.

Но радовался Кемаль рано.

Вслед за направленными в его дивизию свежими частями фон Сандерс расширил до немыслимых размеров участок вверенной ему обороны.

Кемаль снова вступил в жестокую схватку с командующим и, так и не сумев переубедить немца, официально заявил, что не сможет выполнить поставленную перед ним задачу.

Выведенный из себя фон Сандерс сообщил Энверу о нежелании командира Девятнадцатой дивизии выполнять его приказы.

Через день отдел кадров военного министерства запросил Кемаля, готов ли он отправиться в Триполитанию в роли командующего армией.

Прекрасно понимая, откуда дует ветер, Кемаль покачал головой и своих нападок на командующего не прекратил.

И кто знает, чем бы закончилась вся эта эпопея, если бы в самый разгар скандала к Кемалю не пожаловала делегация «Единения и прогресса» во главе с самим Талаат-пашой.

Многие офицеры восприняли этот визит как знак признательности самому талантливому османскому военачальнику, и та самая линия обороны, из-за которой и вспыхнул конфликт, была немедленно сокращена.

Получив сведения от разведки, Кемаль принял отчаянное решение опередить готовившихся к атаке британцев, и блестяще проведенная им вылазка на несколько дней отбила у тех охоту пробовать свои силы на его участке.

В августе 1915 года британские войска получили очередное подкрепление и собирались высадиться на побережье залива Анафарта и перерезать северо-западные коммуникации турецкой армии, связывающие ее со Стамбулом.

Положение было настолько серьезным, что прекрасно понимавший всю значимость Кемаля для обороны Энвер назначил его командиром Шестнадцатого корпуса.

Да и Лиман фон Сандерс поубавил свой пыл.

Вражда враждою, а терпеть поражение ему не хотелось.

Ведь и над ним стояло начальство, и в случае неудачи оно вряд ли бы стало вникать в детали его дрязг с турецким полковником.

И в связи с этим весьма интересна данная немецким генералом Кемалю характеристика в его мемуарах.

«Мустафа Кемаль, – вспоминал он, – впервые заставивший говорить о себе во время его успешных действий в Триполитании, являл собою волевого и настойчивого в своих начинаниях командира.

Именно он взял на себя инициативу 25 апреля и, отразив со своей дивизией рвавшегося к Стамбулу врага, в течение трех последующих месяцев успешно сдерживал яростные атаки противника.

И я верил в его энергию и решительность».

Отзыв и на самом деле прекрасный, но не надо забывать, что эти мемуары были написаны уже после того, как Кемаль стал тем, кем он стал, и любая критика прославленного полководца не добавила бы немецкому генералу популярности.

Да и сам Энвер при всей своей антипатии к Кемалю не мог не ценить его.

Ведь при желании он мог загнать Кемаля куда угодно, и никто никогда бы не вспомнил о нем.

Да и какая, если говорить откровенно, могла быть вражда между главнокомандующим и каким-то полковником.

И тем не менее…

Что же касается Кемаля, то он остался верным себе и на этот раз и, едва узнав о своем новом назначении, тут же потребовал подчинить ему все войска, находившиеся севернее Арыбурну.

После недолгих размышлений Лиман фон Сандерс согласился.

Отлично организованная и боеспособная группировка Кемаля разительно отличалась от других соединений, и ее стали называть «Группой Анафарталар».

И все же поначалу Союзникам удалось потеснить турецкие войска.

«Я жил, – вспоминал позже Кемаль, – всего в трехстах метрах от линии фронта и постоянно ощущал отвратительный трупный запах».

Он сумел отбить все атаки и стал готовиться к решающим боям, продолжая терзать штаб фон Сандерса своими требованиями.

Но тому было уже не до него.

Вместо усиления обороны, он был всецело занят укреплением своих собственных позиций, поскольку начальник немецкого генерального штаба фон Фолькенхайн решил поставить на его место оказавшегося не у дел престарелого фон дер Гольтца.

Замер в ожидании и его штаб, и такое пренебрежение к общему делу еще больше осложнило отношения между османскими и немецкими офицерами.

Тем временем Союзники готовились к решающему штурму, и каждую ночь английские корабли подвозили свежие войска для штурма открывавших дорогу на Стамбул высот.

Как и предполагал Кемаль, его войска снова оказались на направлении главного удара, и его отчаянное положение с первого же дня боев осложнилось еще и тем, что один его помощник был смертельно ранен, а другой попал в госпиталь с дизентерией.

И для всех так и осталось загадкой, как он успевал появляться на самых напряженных участках обороны и руководить ею.

Но Кемаль не хотел только обороняться и намеревался вернуть захваченную высоту.

И сделать это было можно только ценою новых потерь, поскольку противник не жалел снарядов, а его солдаты были измотаны до предела.

– Все мы устали, – сказал им в своем обращении Кемаль, – но у всех нас есть тот самый несгибаемый дух, который помогает нам преодолевать усталость и идти вперед! И я уже не приказываю, а прошу вас умереть, но отбить высоту!

После того как артиллерия начала массированный обстрел высоты, Кемаль сам повел своих солдат в атаку.

На них обрушился целый град пуль, и мало кто из бойцов сомневался в том, что это был последний подвиг их отчаянного командира.

Конечно, он должен был погибнуть, поскольку одна из пуль попала-таки в него.

– Да, – рассказывал он позже, – я заметил след от пули на правой стороне мундира. Находящийся рядом офицер спросил: «Вы ранены, эфенди?» Я мгновенно подумал о том, как могло бы повлиять это известие на моральный дух солдат. Я тут же прикрыл рукой рот офицера: «Замолчи! Осколок шрапнели ударил меня в грудь, попав точно по карману, где были часы. Часы разлетелись вдребезги, а на груди остался лишь след от осколка».

По счастливой случайности Кемаль даже не был контужен.

Более того, после этого случая солдаты уверовали в то, что их командира оберегает сам Аллах и бесстрашно шли за ним в самое пекло.

Удар турок был настолько мощен, что британцы не выдержали и начали отступать, и от полного разгрома их спасли только пушки стоявших на рейде английских кораблей.

Взбешенный сэр Гамильтон потребовал повторить атаку и вернуть высоту, но ничего, кроме новых жертв, она не принесла.

Зато Кемаль не только успешно держал свою оборону, но и удачно контратаковал.

Тем не менее, воевать с каждым днем становилось все труднее, и виною тому были отнюдь не англичане.

Именно в эти дни до крайности обострились отношения Кемаля с фон Сандерсом и его окружением.

В довершение ко всему Кемаль заболел малярией, и после того, как приехавший с инспекцией на полуостров Энвер не удостоил его своим посещением, он написал прошение об отставке.

Фон Сандерс убедительно просил через штабных офицеров не делать этого, но раздраженный и усталый Кемаль даже не стал говорить на эту тему.

Впрочем, дело было не только в его нежелании воевать под началом осточертевшего ему немецкого генерала.

Уже понимая, что на Галлиполийском полуострове все кончено и новых лавров ему на нем не добыть, он хотел возглавить одну из сражавшихся в Македонии вместе с болгарами армий.

«Противник обескровлен, – писал он другу детства Салиху, – и отсюда родине ничто больше не грозит!

Единственное, чего я хочу, так это по-настоящему служить стране!

И я очень озабочен своим будущим…»

Фон Сандерс обратился к Энверу, и тот послал Кемалю весьма интересную телеграмму.

«С прискорбием услышал о Вашей болезни, – писал он. – Занятый множеством дел, я не смог посетить Вас во время поездки на Галлиполийский полуостров.

Я очень надеюсь на Ваше скорейшее выздоровление и на продолжение исполнения Ваших обязанностей с тем же успехом, с каким Вы делали это до сих пор!»

Что и говорить, бальзам на раны всегда приятен, и все же Дарданеллы были для Кемаля уже пройденным этапом, и оставаться на полуострове он не собирался.

«Благодарю Вас за участие, – ответил он Энверу, – и выражаю твердую уверенность в том, что с Вашей помощью я смогу еще принести пользу во главе войск в других самых нужных местах!»

Это самое «в других» очень не понравилось Энверу, и он предложил Кемалю принять командование войсками в Месопотамии.

Кемаль согласился, но вместе с должностью командующего фронтом потребовал место генерал-губернатора Ирака и право на формирование штаба по своему собственному усмотрению.

И снова это «собственное усмотрение» подействовало на Энвера как красная тряпка на быка.

Он вообще перестал говорить на эту тему и в конце концов поручил командование войсками в Африке все еще остававшемуся не у дел престарелому маршалу фон дер Гольтцу.

В конце октября Энвер снова прибыл на Дарданеллы, и именно тогда в штабе фон Сандерса был разыгран последний акт драмы с отставкой Кемаля.

И стоило только выступившему на военном совете фон Сандерсу потребовать выдвижения Второй армии из Фракии в Салоники, где после вступления Болгарии в войну высадились Союзники, как он со свойственным ему знанием дела подверг этот план уничтожающей критике.

В конце совета он сел на своего любимого конька и обрушился на всех немецких военных специалистов.

Фон Сандерс был так разъярен, что не мог даже говорить, и ни о какой дальнейшей совместной работе с Кемалем не могло быть уже и речи.

Да и какая там могла быть еще работа, если все больше бравших пример с командира Шестнадцатого корпуса османских офицеров не желали выполнять приказы немцев и постоянно вступали с ними в пререкания.

Но даже сейчас прекрасно понимавший, что ситуация на полуострове может измениться в любую минуту, Энвер не спешил с отставкой и заставил фон Сандерса предоставить Кемалю отпуск по болезни.

Через неделю Кемаль передал командование корпусом генералу Февзи.

Не выдержавшие галлиполийской мясорубки англичане начали эвакуацию, и уже очень скоро тяжело переваливавшийся на свежей волне «Принц Джордж» увез с полуострова последних британских солдат.

Столица была спасена, и империя смогла вздохнуть с облегчением.

Так была дописана одна из самых славных страниц в жизни Кемаля и военной истории Турции, а сам он получил бесценный военный опыт.

Никто не умаляет подвиг Кемаля и его солдат и офицеров, и, тем не менее, Дарданельская операция вошла в историю войн как символ не только страшного кровопролития, но и примером полного провала западных держав Антанты, что стало следствием переоценки своих сил, недооценки противника, амбиций и ошибок военно-политического руководства.

План адмирала Кардена не учитывал ряд важнейших факторов.

Турки имели все возможности для быстрой переброски необходимых для обороны сил и средств.

Корабельные орудия, невзирая на всю их мощь, не обладали возможностями гаубичной артиллерии, т. е. не имели навесного огня и не могли поражать цели на закрытых позициях.

Гидрологический режим в Дарданеллах в значительной мере обесценивал даже тщательное траление фарватера, поскольку довольно сильное течение шло из Мраморного моря (т. е. от Константинополя) – навстречу флоту Антанты.

Это позволяло туркам применять безъякорные мины специальной конструкции, плывущие по течению на заданной глубине.

Британцы недооценили, кроме того, боевые качества турецкого солдата – глубоко патриотичного, мужественного в обороне и неприхотливого в быту.

Турецкие части, усиленные немецкими офицерами, отнюдь не походили на «туземное войско».

Внешнеполитическая подготовка «Диверсии на Востоке» также оставляла желать лучшего.

Шансы на успех Дарданелльской операции представлялись неплохими при одновременном встречном ударе и с востока – русским десантом на Босфор.

Русский флот господствовал на Черном море и мог гарантировать переброску любого объема сил и средств.

Русской Ставке требовалось, правда, существенно бóльшее время на организацию переброски войск.

Но морской кабинет Черчилля поставил русских в известность в самый последний момент.

Это возбудило опасения российского МИДа, что союзники хотят сами захватить Дарданеллы и Константинополь, или, во всяком случае, минимизировать там русское присутствие при послевоенном урегулировании.

В результате вместо реальной помощи Антанте в Проливах Петербург начал забрасывать Лондон и Париж нотами, в которых требовал подтверждения своих прав на проливы и Константинополь.

И лишь в начале марта 1915 году Антанта подтвердила послевоенные права русских на Проливы.

Петербург был удовлетворен, но о быстром согласованном ударе с востока говорить уже не приходилось.

Сыграло свою роль и то, что турецкому командованию через шпионов стало известно о подготовке операции невероятного масштаба.

Оно безотлагательно приступило к укреплению обороны пролива.

Но… кого это волновало?

Особенно теперь, когда ушел последний английский корабль!

Победа на Дарданеллах вызвала огромный подъем среди населения, и надо ли говорить, с какими чувствами спешил Кемаль в столицу, надеясь на восторженный прием, интервью журналистов и высокое назначение…

Глава XII

Но, увы, не было ни оркестров, ни торжественной встречи, ни журналистов…

У обиженого до глубины души Кемаля создалось впечатление, что в столицу приехал не ее спаситель, а никому не известный торговец овощами.

В спасенном им городе никто даже не знал его имени.

Впрочем, ничего удивительного.

У империи был только один герой – Энвер!

И пока он правил бал, ни одно издание не посмело даже заикнуться о победах его недруга.

На состоявшихся в столице торжествах в честь победы на Дарданеллах Энвер окончательно добил строптивого полковника.

В своей приветственной речи он даже не упомянул о Кемале, словно его там и не было, зато султан был объявлен Гази – воином за веру!

Отмечая в своем указе отличившихся на Дарданеллах офицерах, султан, в свою очередь, тоже забыл имя главного виновника торжества.

Правда, один военный журнал опубликовал-таки статью о шести героически погибших офицерах из знаменитой «Группы Анафарталар».

Но по странному стечению обстоятельств имени командовавшего этой группой полковника он так и не упомянул.

И только в 1918 году журнал «Новый обзор» в связи с трехлетней годовщиной победы на Дарданеллах впервые описал совершенные Кемалем подвиги, и страна наконец узнала имя истинного героя тех событий.

Но все это будет потом, а пока Кемаль выдавал желаемое за действительное и писал своему начальнику штаба Иззеттину об оказанном ему в Стамбуле торжественном приеме.

Понимая, что прямым штурмом возведенные против него Энвером бастионы ему не пробить, Кемаль решил обойти их с тыла и попытался сойтись с ведущими политиками и с их помощью получить высокую командную должность в Македонии.

Но и здесь его ждало полное разочарование.

Никто не хотел хлопотать за мятежного полковника и ссориться из-за него с всемогущим диктатором.

А один из влиятельных членов «Единения и прогресса» Халиль, едва он заговорил на эту тему, сразу же посоветовал обратиться с этим вопросом к военным.

И Кемаль не выдержал.

– Неужели вы серьезно полагаете, – с нескрываемой иронией воскликнул он, – что я найду с ними общий язык? Можно подумать, что вам неизвестно, что эта страна с некоторых пор управляется немецким генеральным штабом, первейшей обязанностью которого является унижение таких офицеров, как я?

Не желая отвечать на столь провокационный вопрос, Халиль только пожал плечами, а Кемаль отправился… в военное ведомство.

Эмоции эмоциями, а должность выбивать было надо.

Но и там его ждала та же глухая стена отчуждения.

Да, его знали и ценили, но добиваться назначения на какой-либо значительный пост человека, не ладившего с самым могущественным лицом империи, не пожелал никто!

И будь он хоть трижды героем Дарданелл, своя голова была дороже.

Единственное, в чем обивавший пороги высоких кабинетов Кемаль не испытывал недостатка, так это в советах.

И везде ему советовали одно и то же: не лезть на рожон и научиться подчиняться.

Кемаль только морщился.

Хорошо им, сидя в теплых и светлых кабинетах, не лезть на рожон!

Посмотрел бы он на всех этих умных людей там, в окопах, где рвались снаряды, и каждый день уносил сотни жизней из-за тупости высшего командования.

Впрочем, им никогда не понять друг друга.

Они играли совсем в другие игры, вызывавшие у боевого генерала только презрение.

И все чаще у него создавалось впечатление, что для всей этой занятой своими делами чиновничьей массы война представляла нечто ирреальное, настолько они были далеки от нее.

С неимоверным трудом он добился встречи с министром иностранных дел, чтобы обсудить с ним «важные государственные вопросы, касающиеся науки, искусства, промышленности и текущих дел».

Обширный круг вопросов для простого полковника!

Обращаясь к министру, он заявил:

– Государство на пороге гибели!

Министр резко ответил ему:

– Мы вас уважаем, потому что вы отлично проявили себя у Арыбурну и Анафарты; именно поэтому мы согласились принять вас. Но я начинаю замечать иной смысл в проблемах, о которых вы мне говорите сегодня. Я – министр, полностью доверяющий правительству, я целиком согласен с ним, с Генеральным штабом и командованием армии. Возможно, вы не знаете всей правды!

Не знает правды?

Возможно, другие, но не Кемаль, и он делится «своей» правдой без всякой осторожности.

Во время одного из многочисленных банкетов, устроенных прессой в его честь после Дарданелл, он заявляет:

– Энвер бездарен, он не в состоянии командовать армией. Что же касается Талаата, то он – невежда, неспособный руководить политикой государства. Это причиняет государству вред. Они вредят армии, направляя ее то в одном, то в другом направлении без пользы. Завтра что-нибудь произойдет. Немцы будут делать всё, что захотят. Они смогут контролировать страну и армию. И тогда государство лишится независимости…

Но все было бессмысленно.

Кемаль словно повис в ваккуме, и никого не интересовал.

Да и небезопасно было слушать его крамольные речи о сильных мира сего…

Устав от бесплодных скитаний, Кемаль стал подумывать о возвращении на Галлиполийский полуостров.

Но стоило ему только заикнуться об этом, как знаменитая «Группа Анафарталар» была тут же распущена, а его непобедимый Шестнадцатый корпус возглавил немецкий полковник.

Вконец расстроенный, он махнул на все рукой и, воспользовавшись вынужденным бездельем, уехал в Софию, где ему было необходимо доделать кое-какие дела.

Но в болгарской столице ему стало еще хуже.

Каждый считал своим долгом спросить, почему он не в армии, в конце концов, Кемаль стал избегать встреч со знакомыми и проводил время в уединенных кафе.

Он пил ракы, курил и… продолжал предаваться мрачным размышлениям.

Оно и понятно!

Шла война, и гибли его соотечественники, а он, боевой и заслуженный офицер, оставался не у дел.

И все же Энвер не забыл о нем, и в одно прекрасное утро Кемаль с превеликой радостью узнал о своем назначении командиром переведенного в Эдирне Шестнадцатого корпуса.

Да, это был подарок так подарок, и он поспешил в древнюю столицу империи.

Конечно, он давно перерос должность командира корпуса и куда больше пользы принес бы «на армии», но… выбирать не приходилось.

В Эдирне Кемаль прибыл в пятницу.

Шла молитва, и он отправился в мечеть султана Селима.

К его великому удивлению, по дороге в мечеть его встречали толпы людей, громко скандировавших:

– Слава Мустафе Кемалю, герою Дарданелл!

Конечно, ему было приятно, и, на свое счастье, он так никогда и не узнал, что все эти «торжества» были организованы его начальником штаба Иззеттином.

Верный майор пусть и таким сомнительным образом постарался отметить приезд своего блестящего командира.

А в это самое время встревоженный его появлением генерал-губернатор Эдирне справлялся в Стамбуле о том, как ему надлежит вести себя со свалившимся ему на голову вечным изгоем.

Однако радовался Кемаль рано, Энвер и на этот раз сыграл с ним одну из своих злых шуток.

И едва он появился в Эдирне, как тут же получил новый приказ отправляться… на Кавказ, где снова обострилась обстановка и куда была переведена Вторая армия.

Кемаль поспешил в Диярбекир.

Местом диспозиции Шестнадцатого корпуса был определен юго-западный берег озера Ван.

И в какой уже раз Кемаль помянул своего злого гения недобрым словом.

И все же надо отдать Энверу должное: он подсластил горькую пилюлю и присвоил-таки Кемалю давно заслуженное им генеральское звание.

По понятным причинам он долго не подписывал указ о присвоении герою Дарданелл звания генерала и однажды сказал напомнившему ему о Кемале Талаат-паше:

– Указ о присвоении Мустафе Кемалю звания генерала у меня в кармане. Но вы совсем не знаете этого человека. Он никогда ничем не бывает доволен. Дайте ему звание генерала, и он захочет быть султаном, а став им, потребует места Бога!

И Кемаль отреагировал на эти весьма справедливые слова соответствующим образом.

– Никогда не предполагал, – с тонкой усмешкой заметил он, – что Энвер может иметь такие мудрые взгляды!

Кемаль достойно отметил свое генеральство.

Сбылась его мечта, и он попал в элиту османского офицерства, о чем когда-то мечтал в салоникских кофейнях.

И звание паши он рассматривал не только как награду за свои заслуги, но и как пропуск в большую политику.

Что бы там ни говорили, но генерал – это уже судьба!

Он просидел за столом почти всю ночь, а рано утром его разбудили громкие крики.

Перед штабом из-за куска хлеба дрались нищие.

Кемаль поморщился.

Неприглядное, а порою, и страшное зрелище представляла собою Восточная Анатолия в те дни.

После депортации армян сюда хлынули десятки тысяч мусульманских беженцев из занятых русской армией районов, и повсюду царил хаос.

В Диярбекире, по улицам которого в поисках пищи бродили тысячи полураздетых и голодных людей, уже давно привыкли к подобным зрелищам.

Но вот к дерущимся подошли двое солдат, и те пустились бежать, а оспариваемая ими горбушка засохшего бурого хлеба так и осталась лежать на земле.

Кемаль еще раз поморщился и закурил первую сигарету.

Он не был сентиментальным человеком, и все же ему было жаль обездоленных и всегда голодных людей.

Послышался стук в дверь, и в комнату вошел адъютант.

– Вас вызывают в ставку, паша! – доложил он.

Кемаль сразу даже не понял, кого называют пашой, а вспомнив, улыбнулся.

Да, все так, и некогда гонявший с полей ворон мальчик стал генералом.

Выпив кофе, он отправился в ставку, где получил приказ усилить правый фланг Третьей армии и парализовать действия русских войск на Эрзурумско-Сивасском направлении.

Кемаль прекрасно знал, на что способен его уже имевший изрядный боевой опыт корпус, и, тем не менее, сразу же приступил к занятиям с солдатами и офицерами, поскольку война в горах имела свою специфику.

Тем временем положение продолжало ухудшаться, и к августу 1916 года русская армия занимала огромный фронт от Черного моря до озера Ван.

Русские прижали Вторую армию к Диярбекиру и заняли господствующий в этом районе пункт Муш.

Бои шли страшные, и оказавшемуся в самом пекле Кемалю только ценой неимоверных потерь удалось избежать окружения и перейти в контрнаступление.

А затем он совершил невозможное, выбив русских из Муша и заняв Битлис.

Это были настоящие подвиги, и он получил за них золотую медаль Имтияз.

Правда, уже очень скоро собравшиеся с духом русские сумели вернуть Муш, но его вины в этом не было.

Наступила ранняя зима, и стороны перешли к позиционной войне.

Голод, раны и сильный мороз делали свое дело, и сотни обмороженных людей напрасно ожидали помощи.

Конечно, Кемаль пытался хоть как-то облегчить их страдания, но даже он не мог ничего поделать в условиях царившего на фронтах хаоса.

В конце ноября командующий Второй армией уехал на лечение в Стамбул, его обязанности перешли к Кемалю, и он снова продемонстрировал свои блестящие способности.

Только его несгибаемое мужество и потрясающее умение мгновенно оценивать обстановку в самых критических ситуациях спасли турецкую армию от полного разгрома под все тем же Мушем, и окружавшие Кемаля Али Фуад, Джафер Тайяр и Исмет раз и навсегда признали его безоговорочное лидерство.

Сам Кемаль особенно выделял среди них служившего у него начальником штаба полковника Исмета, невысокого и очень молчаливого человека, обладавшего прекрасными знаниями и богатым военным опытом.

Являвший собою образец самого настоящего семьянина, Исмет был терпелив и спокоен.

В то же время он обладал неординарным мышлением и аналитическим складом ума, чему, видимо, способствовала любовь к шахматам и бриджу, хорошо знал историю и литературу.

Так же, как и Кемаль, он считал, что Первая мировая война кончится для Турции катастрофой.

И все же, несмотря на многие общие точки соприкосновения, эти два человека разительно отличались друг от друга, и в первую очередь темпераментом.

Быстрый и острый как бритва ум Кемаля не смущало никакое препятствие, и он мгновенно оценивал ситуацию.

Исмет работал намного академичнее, уделяя огромное внимание деталям.

Он принимал решения трудно, и, даже семь раз отмерив, еще долго не решался резать.

В своей оценке ситуации или людей он все раскладывал по полочкам и всегда пытался провести четкую грань между белым и черным.

«В то время, – писал позже сам Кемаль, – Исмет мне не нравился не только потому, что был человеком Энвера, но и из-за своей ужасающей медлительности!»

Впрочем, его отношения и с другими подчиненными отличались крайней неровностью.

Требовательный и самоуверенный Кемаль не терпел ни малейших возражений, и горе было тому, кто пытался что-то доказать ему или не так исполнить задуманное им.

В таких случаях он был беспощаден и преследовал осмелившегося бросить ему вызов смельчака самым жестоким образом.

В этом отношении он был пострашней Энвера, и нетрудно догадаться, что бы он сделал с ним, поменяйся Кемаль местами со своим бывшим однокашником.

Он не щадил попадавшихся ему под горячую руку даже ближайших друзей, и, когда его старинный приятель и соратник по Дарданеллам Нури не сумел выполнить, несмотря на всю свою легендарную храбрость, его приказ, он устроил ему страшный разнос и снял с должности.

Впрочем, его охлаждение продолжалось недолго, и очень скоро он снова приблизил его к себе.

И нетрудно догадаться, в каком постоянном напряжении пребывал близкий к Кемалю Али Фуад, уже успевший познать быстрого на расправу приятеля.

Кемаль ценил своих людей и в то же время не очень-то приветствовал их возвышение.

Когда командующий Кавказской группировкой войск Ахмет Иззет-паша поставил на соседний с ним корпус подчиненного ему Джафера Тайяра, он устроил страшный скандал.

И не случайно тот же прекрасно знавший Кемаля майор Иззеттин отмечал, что бывали случаи, когда в решениях его командира преобладали эмоции и амбиции, нежели трезвая оценка обстановки и интеллект.

С наступлением зимы работы у Кемаля поубавилось, он стал вести дневник, и приведенные ниже выдержки из него дают определенное представление о занимавших его в то время мыслях.

“20 ноября… Командиры должны знать свою армию изнутри, только тогда их приказы будут соответствовать тому, чего они хотят добиться.

Они должны беседовать со своими солдатами и давать им высказываться откровенно. Ведь очень важно знать, что твои подчиненные думают…

И я хочу написать книгу «Военный дух, обучение и поведение».

22 ноября… Я беседовал с начальником штаба об отмене паранджи и улучшении нашей жизни.

Как мне кажется, надо обязательно иметь образованных и воспитанных матерей, освободить женщин и допустить их до участия в общественной жизни, что положительно отразится на мыслях и поведении самих мужчин.

23 ноября… Прочитал книжонку «Можно ли отрицать существование Бога», и хочу заметить, что религиозные мыслители делали все для того, чтобы исказить науку и философию и укрепить свои позиции…»

Все это, конечно, очень интересно, но в то же время трудно представить себе Кемаля, который выслушивал бы от своих подчиненных правду о себе.

И все же куда больше мыслей о равноправии женщин и Боге его занимало собственное будущее.

На Кавказе ему было тесно, и он по-прежнему мечтал оказаться в своей родной Македонии.

А поскольку разговоры об этом шли уже давно, Ахмет Иззет-паша делал все возможное, чтобы удержать блестяще знавшего свое дело генерала возле себя.

Последовало бурное объяснение, Кемаль остался на Кавказе и принялся за воспоминания о боях на Дарданеллах.

Но как видно, время для мемуаров еще не пришло, и едва он уселся за них, как Энвер отозвал его в Сирию.

Наследственный эмир Мекки Шариф Хусейн поднял восстание и провозгласил себя королем арабов, а войска командующего османской армией генерала Фахреттина оказались слишком слабы.

При всех своих разногласиях с Кемалем Энвер прекрасно понимал, что только он был способен хоть что-то сделать.

Да и от Стамбула подальше…

Глава XIII

В Дамаске Кемаль встретился с исполнявшим обязанности генерал-губернатора Сирии Джемаль-пашой и спешно прибывшим туда Энвером.

И… снова начались его хождения по мукам!

Энвер в штыки встречал все его предложения, но самое печальное началось после того, как англичане заняли Багдад и разъяренный потерей столицы Ирака Энвер решил, во что бы то ни стало, вернуть ее.

Согласно задуманному им насколько грандиозному, настолько и бессмысленному плану, турецкие войска должны были совершить тяжелейший марш через пустыню и с ходу взять Багдад.

Для похода на иракскую столицу был образован специальный корпус, получивший претенциозное название группы «Йылдырым», что означало «Молния».

Командование этой совершенно бессмысленной операцией было поручено переведенному в Африку после неудачной попытки взять Верден немецкому генералу Эриху фон Фалькенхайну.

Что же касается самого Кемаля, то после долгих проволочек он был назначен командующим входившей в состав группы «Йылдырым» Седьмой армией.

Назначение мало обрадовало хорошо знавшего себе цену Кемаля.

Поддержанный другими османскими офицерами, он потребовал для пользы дела вручить бразды правления группировкой ему, боевому и заслуженному генералу, имевшему опыт боев в пустыне.

Прекрасно понимая праведное возмущение своих соотечественников, Энвер успокоил их тем, что это временное назначение, и обещал вернуться к этому вопросу.

Кемаль не поверил ни единому его слову и принялся нагнетать и без того напряженную обстановку.

В своем стремлении возглавить группу «Йылдырым» он использовал самый малейший повод, дабы лишний раз доказать некомпетентность немецкого генерала, и в свойственной ему жесткой манере в пух и прах разбил подготовленный немецким генералом и его штабистами план по возвращению Ирака.

Вернуть Ирак невозможно, безапелляционно заявил он, и любое сражение за него приведет к совершенно ненужным жертвам.

Кемаль жестко критиковал стратегический интерес этого сокрушительного проекта, придуманного немцами и Энвером, чтобы помешать продвижению британских войск из Египта.

Более того, он замахнулся на святую святых и постоянно оспаривал приказы вышестоящих немцев.

«У него было убийственное настроение, – вспоминал позже будущий канцлер фон Папен, тогда молодой лейтенант, – несомненно, из-за разногласий с Фалькенхейном по поводу принимаемых мер».

Вручив докладную Энверу, он отослал копию великому везиру Талаат-паше.

Обрисовав безрадостную картину состояния османской армии, Кемаль убедительно просил его придерживаться только оборонительной тактики и продолжать концентрировать силы на Синайском фронте.

Но куда там!

Фон Фалькенхайн настаивал на своем, и его совершенно не смущало полнейшее незнание им страны и особенностей ведения войны в пустыне.

Как и всякий немец, он был надменен и не собирался советоваться с уже надышавшимися жарким воздухом пустыни османскими офицерами.

Да и вел он себя по отношению к ним настолько вызывающе и грубо, что уже очень скоро восстановил против себя практически всех поставленных под его начало турок.

Но особенно дикий скандал разразился после того, как уставший от бесконечных уговоров Кемаль, не стесняясь присутствия немецких военных специалистов, в ультимативной форме потребовал передать командование группой «Йылдырым» ему.

– И если вы все-таки решились на этот в высшей степени бессмысленный рейд на Дамаск, – заявил он Энверу, – то доверьте мне общее руководство этой операцией. В отличие от ваших немецких друзей я постараюсь сохранить своих людей!

Но все было напрасно!

Проще было убедить голодного тигра пощадить загнанную им косулю, нежели остановить что-либо задумавшего Энвера.

Не пожелав принимать участие в этом фарсе, Кемаль попросил об отставке, но заведенный не менее его самого Энвер не только не пожелал принять ее, но и пригрозил судом военного трибунала.

Это было уже слишком, рука Кемаля медленно потянулась к кобуре, и решивший не испытывать судьбу Энвер выскочил из палатки.

И тогда Кемаль набросился на хранившего молчание Джемаля-пашу.

– Ладно, Энвер, – гремел он на всю палатку, – но ты-то прекрасно знаешь, что такое война в пустыне! Так почему же ты молчишь? Ждешь, когда он вместе со всеми фон гольтцами угробит всю армию? Или ты думаешь, что своим молчанием обезопасишь себя? Так не надейся! Однажды тебя уже сослали в эту проклятую Сирию, а надо будет, сошлют и еще дальше!

Джемаль-паша выслушал Кемаля без особого интереса.

Да, когда-то устроенная Энвером и Талаатом ссылка в Сирию огорчала его, но сейчас…

Возможно, он просто устал от осточертевшей ему пустыни с ее вечно палящим солнцем, но вернее всего, его уже мало волновала вся эта возня вокруг назначения командующего обреченной на поражение группировкой.

Кемаль подчинился приказу главнокомандующего, но отнюдь не из-за страха перед судом военного трибунала.

– Этот Фалькенхайн, – пояснил он своим офицерам, – создан Аллахом на нашу погибель! И я согласился остаться лишь для того, чтобы останавливать немца во всех его начинаниях, поскольку слишком хорошо знаю, чем он руководствовался, принимая на себя командование группой «Йылдырым»!

Он исправно исполнял свои обязанности, а когда страсти несколько поутихли, фон Фалькенхайн через своего офицера по особым поручениям прислал ему в подарок… элегантную шкатулку, полную золотых побрякушек.

Раз и навсегда решив, что на свете нет такого турка, которого нельзя было бы купить, немецкий генерал так и не понял, с кем имеет дело.

Да и Кемаль не был бы Кемалем, если бы и здесь не дал немцу достойный отпор.

Окатив порученца презрительным взглядом своих сразу же посветлевших глаз, он попросил пересчитать лежавшие в шкатулке «сокровища» и, заметив, что в средствах нуждается турецкая армия, а не Мустафа Кемаль-паша, попросил вернуть «подарок» его хозяину, или отнести его в интендантство.

«Здесь, – написал он во вложенной им в шкатулку записке, – находится золото, но подпись Мустафы Кемаля, которая стоит дороже, никогда не будет принадлежать вам…»

Отвергнув сделку, он сжег последние мосты, и их совместная работа превратилась в настоящую пытку.

Не было ни одного предложения, сделанного немцем и не встреченного Кемалем в штыки, и в свою очередь Фалькенхайн и не думал прислушиваться к замечаниям опытного турецкого военачальника.

Военные советы превратились в бесконечные перепалки между ними, ненавидевшие друг друга генералы не гнушались ничем, в ход шли оскорбления и угрозы, и в эти минуты они напоминали собой не облеченных огромной властью командиров, а не поделивших на рынке место торговцев.

Впрочем, так оно и было.

Только вместо шелков на прилавке лежала должность командующего фронтом.

Долго подобное противостояние продолжаться не могло, и переполнившей эту наполненную взаимной неприязнью чашу каплей стало подписанное решившим приручить одно из местных племен немецким генералом соглашение с ним.

И Кемаль снова не выдержал.

– Неужели так сложно понять, – втолковывал он немцу, – что любой договор с одним племенем восстанавливает против него другие?

Понять такую простую вещь и на самом деле оказалось сложно, и в ход пошли ставшие уже привычными оскорбления.

В конце концов, Кемаль заявил о том, что не считает себя связанным заключенным договором и будет строить свои отношения с аборигенами так, как считает нужным.

На этот раз Энвер даже не пытался склеить разбитую чашу.

Он просто дал Кемалю отпуск по болезни.

Переругавшись со всеми на свете и отрезав все пути к отступлению, Кемаль оказался в весьма щекотливой ситуации, поскольку у него не было денег даже на дорогу.

И он скорее застрелился бы, чем попросил их у не знавшего деньгам счет Энвера!

Но делать было что-то надо, и он решил продать своих лошадей.

Однако никто не осмелился приобрести нужных для армии животных, которых в любой момент могли забрать под военные нужды.

И тогда их купил… генерал-губернатор Сирии и командующий Четвертой армией Джемаль-паша!

Узнав об этом, Кемаль презрительно усмехнулся.

Вот они, плоды генерал-губернаторства.

Армия голодала, в подчиненных областях царил хаос, а владыка провинции сорил золотом так, словно это был не благородный металл, а песок.

Но на этот раз он смолчал.

Да и не имело никакого смысла обличать этого человека, если все его речи так и оставались гласом вопиющего в пустыне.

Кемаль покидал Африку с тяжелым сердцем и облегченно вздохнул только после того, как Энвер отказался от своего сумасбродного плана и тысячи турецких солдат так и не легли в приготовленные для них их неумными командирами могилы в жгучих песках пустыни…

Глава XIV

В столицу Кемаль прибыл в октябре 1917 года, и то, что он в ней увидел, настроило его на еще более воинственный лад.

Как и прежде, он повсюду выражал свое, чаще всего в вывсшей степени нелицеприятное для руководителей всех уровней мнение по вопросам военной и общей государственной политики.

А положение и на самом деле было отчаянное.

Империя задыхалась от непосильного бремени содержания огромной армии в 900 тысяч человек.

Экономика, несмотря на некоторые сдвиги, буксовала, крестьяне разорялись, а цены на продовольствие и предметы первой необходимости росли уже не по дням, а по часам.

Непосильные налоги душили народ, и после драконовского указа Энвера об изъятии продуктов у населения люди пухли от голода.

И в то же самое время в столь любимую им Германию целыми эшелонами вывозилось турецкое зерно и продукты, а чиновники купались в золоте и роскоши, наживаясь на их поставках.

Главной опорой спекуляции стала созданная при «Единении и прогрессе» Комиссия по продовольствию, возглавляемая окрещенным в народе продовольственным диктатором Кара Кемалем.

Не уступал ему в желании погреть руки на народном добре и сам Энвер, то и дело менявший дворцы и виллы.

Под стать ему был и Джемаль, по каким-то только одному ему ведомым причинам постоянно путавший государственную казну с своей собственной.

Османская империя все больше теряла свою самостоятельность, и полностью подчинившие себе турецкое правительство немцы, словно в насмешку, стали называть ее «Энверландом».

Особое возмущение общественности вызывало постоянное использование Энвером турецких солдат в качестве пушечного мяса для германского и австрийского фронтов.

«Для нас было очень важно, – с неприкрытым цинизмом напишет в своих мемуарах так хорошо знакомый Кемалю фон Фалькенхайн, – что вместо двадцати пяти тысяч немцев кровь в Галиции проливали двадцать пять тысяч турок!»

Они и на самом деле проливали ее, и, тем не менее, Турция продолжала терпеть тяжелые поражения на всех четырех фронтах.

К 1917 году империя потеряла около 600 тысяч человек, около двух миллионов человек были ранены, а еще 900 тысяч навсегда остались калеками.

Особенно тяжелое положение сложилось на Кавказском фронте.

С помощью одного из своих помощников, полковника Исмета, серьезного и энергичного, Кемаль составил рапорт, в котором анализирует ситуацию в стране.

Он адресовал рапорт великому визирю и Энверу и поручил одному из своих адъютантов доставить его ответственным представителям «Единения и прогресса».

В рапорте было отмечено всё – от паралича экономики до ослабления боеспособности армии.

«Война, – писал Кемаль, – глубоко деморализовала все население страны.

Бессилие гражданского правительства абсолютно.

Если война продолжится, это приведет к полному краху султаната».

Рапорт Кемаля затерялся в одной из многочисленных канцелярий правительства, и Кемаль в очередной раз не был даже наказан.

До какой-то степени Кемаль был защищен своей боевой славой.

Победы турок были редки: Дарданеллы, Кут-эль-Амара, в Месопотамии, под руководством Халиль-паши, дяди Энвера, в 1916 году, и всё.

Кто поддерживал Кемаля?

Известно дружеское расположение к нему Джемаля, который финансировал его поездку из Палестины в Стамбул, но морской министр далеко, в Дамаске, и его власть ограничена.

Другой большой друг, Али Фетхи, бывший генеральный секретарь «Единения и прогресса», всё еще находился в Софии.

Больше всего от Кемаля доставалось Энверу, о заговоре против которого по Стамбулу ходили упорные слухи.

Заговорщики намеревались устранить Энвера и заключить мир с Антантой.

И ничего неправоподобного в этих слухах не было.

Энвером и немцами были недовольны многие, и он быстро терял былую популярность.

Сложно сказать, насколько это правда, но некоторые биографы Кемаля пишут о том, что он был якобы готов принять участие в заговоре против него.

Для этого он познакомился с Исмаилом Хаккы.

Главный интендант армии, он должен обеспечивать ее снабжение и защищать от гражданских спекулянтов и немецких аппетитов.

Ловкий человек, он, по мере возможности, справлялся с этой задачей, не забывая и о собственном обогащении.

Кемаль и Хаккы часто гуляли у Босфора, что позволяло интенданту откровенно делиться с ним своими мыслями по поводу надвигающегося краха и о необходимости создания кабинета спасения, состоящего исключительно из военных.

– Только при этом условии, – убеждал его генерал, – мы сможем с честью выйти из войны, а вы наконец-то займете достойное вашим дарованиям место!

Слушая генерала, Кемаль задумчиво курил.

Без особого энтузиазма слушавший рассуждения генерала о выходе в случае успеха из войны Кемаль только покачивал головой, поскольку даже в такой тяжелейшей ситуации он не думал ни о каком сепаратном мире.

– Несмотря ни на что, – часто повторял он своему ближайшему окружению, – нам никуда не деться от Германии, и мы с нею пойдем до конца!

Единственное, в чем он расходился со своими оппонентами, так это только в тактике.

В отличие от того же Энвера он был сторонником оборонительной тактики, сбережения сил и свободы выбора.

К тому же он очень надеялся на так своевременно грянувшую в России Февральскую революцию, после которой подвергнутые страшной анархии русские войска стали сниматься с фронта целыми дивизиями, и получившая передышку империя смогла перебросить свои войска на Запад.

По просьбе Кемаля Хаккы назвал кандидатов: Джемаль, Халиль, победитель под Кут-эль-Амара, и Кемаль.

– А Энвер? – поинтересовался Кемаль.

– Это наилучший выбор! – забывая, с кем он говорит, мгновенно воскликнул Хаккы.

Кемаль мрачно усмехнулся.

Ему было все ясно, кроме однеого: как можно было спасать страну от Энвера с помощью Энвера.

– Я, – ответил он выжидательно смотревшему на него генералу, – предпочитаю оставаться на командном посту в армии, чтобы защищать правительство, а не быть членом этого кабинета…

К великому удивлению и, надо полагать, негодованию «патриотически» настроенного Хаккы, Кемаль отказался принять его предложение.

И не столько из-за страха перед Энвером, сколько опасаясь провокаций, на которые служившие в его «Особой организации» ребята были великими мастерами.

Особенно если учесть, что в это время в руки Энвера попал весьма интересный документ, подготовленный в русском генеральном штабе.

И по далеко не предвзятому мнению русской агентуры, именно Мустафа Кемаль являлся «наиболее талантливым высшим командиром Османской империи и самым опасным соперником Энвера».

Для многих скомпрометированных таким образом в глазах диктатора людей подобные откровения означали смертный приговор.

Да, он отказался, но через несколько дней его вызывали к Энверу.

О чем они говорили?

Да, видимо, все о том же.

И о заговоре тоже.

Энвер посоветовал Кемалю поменьше лезть в политику, если он, конечно, не хотел окончательно испортить себе здоровье.

Намек был куда как прозрачный.

Кемаль вспылил и, презрев все грозившие ему опасности, высказал все, что он думал и о самом Энвере, и о навязанных им армии тупых немецких генералах, и о проводимой им политике.

Прошелся он и по Джемалю, который не совершенно не соответствовал занимаемой им должности и за проявленную трусость и нерешительность подлежал суду.

Энвер не остался в долгу, и взаимные оскорбления посыпались как из рога изобилия.

Генералы выхватили пистолеты.

С минуту они стояли, сверля друг друга ненавидящими взорами, не решаясь нажать на спуск.

Выстрелов не последовало, и еще более возненавидевшие друг друга соперники разошлись.

Конечно, Кемалю не стоило бы злить и без того не любившего его диктатора, поскольку все еще шла война и его будущее полностью зависело от главнокомандующего.

– Теперь, – грустно сказал он Исмету, – Энвер может предать меня суду военного трибунала! Исмаил Хаккы всё отрицает, я – единственный обвиняемый! Впрочем, Энвер может меня казнить, обвинив в подготовке государственного переворота…

И все же он ни о чем не жалел.

Что сделано, то сделано, да и вряд ли Энвер узнал что-нибудь новое для себя из его нелицеприятных высказываний.

Однако Энвер и на этот раз не только не тронул Кемаля, но даже попытался навести с ним мосты.

Через день он снова вызвал «путчиста» и предложил ему возглавить Вторую армию.

Кемаль только усмехнулся.

В какой уже раз им пытались заткнуть любые щели, не давая выйти на соответствующий его дарованиям простор.

А вот в своей преданности заверил.

Заверил?

Думаетя, вряд ли.

Вскоре Энвер снова пригласил Кемаля в свою резиденцию в Куручешме на берегу Мраморного моря.

В приемной у него потребовали сдать оружие.

Полагая, что это арест, он отказался и позвал своего адъютанта.

В это время появился Энвер, от Кемаля отстали, и они направились в кабинет главнокомандующего.

И там, готовый к самому страшному Кемаль с изумление узнал о том, что в середине декабря наследный принц Вахидеддин совершает официальный визит в Германию и он едет вместе с ним.

Конечно, он понимал, что это очередная ссылка.

Но теперь он был рад ей, поскольку последствия его участия в заговоре могли быть куда плачевней.

«Я, – писал он в очередном послании своей милой Корине, – постоянно погружен в те грустные мысли, которые приходят к потерявшему все человеку.

И в то же самое время я каждый день успокаиваю и убеждаю себя в том, что когда-нибудь тучи на моем небосводе рассеются, и я снова увижу солнце…»

И он увидел его с помощью… все того же Энвера, совершенно неожиданно предложившего ему посетить Германию вместе с наследником престола.

На этот раз Кемаль не возражал.

Общение с таким высокопоставленным лицом могло сослужить хорошую службу.

Какой вывод можно сделать из всей этой истории?

За два дня до отъезда в Берлин Кемаль предстал перед принцем и поразился его полудебильному виду.

Сев или, вернее, упав на софу после приветствий, Вахидеддин надолго закрыл глаза, а затем, с огромным трудом подбирая слова, произнес несколько невнятных фраз и снова впал в летаргию.

В знаменитом романе Гашека есть замечательное по своей сути определение: слабоумный идиот.

И именно таким вот слабоумным идиотом и предстал перед Кемалем шестидесятилетний принц.

Однако в купе, куда его сразу же пригласил Вахидеддин, когда они сели в поезд, Кемаль, к своему великому удивлению, увидел совсем другого человека.

От вялости и тупости во взгляде не осталось и следа, и теперь перед ним сидел совершенно нормальный и, что самое главное, живой человек.

Когда же этот человек заговорил, он поразил Кемаля еще больше.

Принц вовсе не был слабоумным идиотом и, слушая сбросившего маску Вахидеддина, Кемаль все больше убеждался в этом.

Ничего удивительного в таком преображении не было.

В течение целых шестидесяти лет этот живший во дворце и окруженный со всех сторон шпионами своего дяди Абдул-Хамида человек должен был с утра до вечера притворяться и скрывать свои мысли, дабы не возбудить подозрений.

С этой минуты почти все свое время Кемаль проводил с принцем и в его все более откровенных беседах слышал явный намек на то, что он будет совсем другим султаном, нежели его предшественники.

Правда, каким именно, Вахидеддин так и не пояснил, и Кемалю оставалось только догадываться.

Понятно, что после этих бесед он стал смотреть на сидевшего напротив него человека совсем другими глазами.

Принц продолжал фантазировать всю долгую дорогу до Берлина, а когда, утомленный речами, замолкал, Кемаль почтительно замечал, что и сам думает так же.

Всю дорогу он делал все возможное, чтобы как можно сильнее расположить к себе будущего монарха, и, на его великое счастье, ему это удалось.

В Германии их ждала поистине царская встреча, и сам кайзер Вильгельм с необычайной торжественностью принял их в своей штаб-квартире в Вад-Креузнахе.

Кайзер оказался достаточно информированным о положении дел на фронтах и, к великому удивлению Кемаля, спросил у него, не он ли командовал тем самым знаменитым Шестнадцатым корпусом на Дарданеллах.

Польщенный таким вниманием Кемаль почтительно склонил голову.

Но стоило только маршалу Людендорфу попытаться убедить принца в конечной победе германского оружия, как смиренное выражение исчезло с его лица и он во всеуслышание выразил глубокое сомнение в ни на чем не основанной убежденности маршала.

Все сделали вид, что не заметили бестактности турецкого генерала, но, когда военный комиссар Эльзаса обрушился на османское правительство из-за его политики в отношении армян и Кемаль резко оборвал его, все почувствовали легкое смущение.

– Мы приехали к вам обсуждать проблемы германской армии, – неприязненно глядя комиссару в глаза, отчеканил он, – а не ситуацию с армянским населением! И поверьте, нам есть о чем поговорить!

Но настоящий скандал разразился после обеда у кайзера, на котором Кемаль с прямотой римлянина заявил, что вынашиваемые Берлином планы есть самая настоящая химера и Германии ничто уже не поможет выиграть войну.

Впрочем, Кемаль поражал немцев не только уже хорошо известной им непредсказуемостью, но и блестящими военными познаниями, как это было на проходившей в Эльзасе линии фронта и на заводах Круппа.

Они провели десять дней в Берлине.

Все это время будущий султан и не думал касаться острых тем и с каким-то достойным другого применения упорством твердил журналистам о том, что женщины в Турции пользуются почти равными с мужчинами правами.

Кемаль слушал эти речи с откровенной насмешкой, и когда они отправились домой, он решился поговорить с принцем по душам.

– Я буду откровенен с вашим высочеством, – сказал он, – и скажу вам следующее. Вы должны потребовать по возвращении в Стамбул армию. В этом ничего удивительного нет, поскольку все принцы имеют свои армии. Получив ее, вы возьмете меня в нее начальником штаба…

Вахидеддин не ответил.

Поезд приближался к Стамбулу, и на его лице снова появилось тупое выражение.

Да и не привык он к такому напору, какой начинал оказывать на него в последние дни Кемаль.

А посему ограничился туманными обещаниями обсудить эту скользкую тему по приезде в столицу.

И все же главного Кемаль добился.

Вахидеддин проникся к нему искренней симпатией и держал его за своего преданного слугу.

Трудно сказать, почему выбор Энвера пал именно на Кемаля в этом путешествии в Германию.

Если он хотел отправить Кемаля в очередную ссылку, то мог бы найти куда более подходящее для этого место.

Если же все-таки надеялся на то, что более близкое знакомство с немцами хоть как-то подействует на Кемаля и заставит его симпатизировать им, то это было в высшей степени наивно.

Кемаль и не подумал менять своего отношения ни к самой Германии, ни к ее военным специалистам.

Но от критики правителей и бездарных немецких генералов пока воздержался: у него сильно заболели почки, и он несколько недель пролежал в кровати.

Но вполне возможно, что Кемаль просто выжидал.

Ведь именно в эти дни он получил военную награду в немецком посольстве.

Затем он первое большое интервью в доме матери на улице Акаретлер, где беседовал с Рушеном Эшрефом в небольшой комнате, заваленной военными книгами и фотографиями.

И как потом рассказывал журналист, знаменитый генерал показался ему сошедшим с полотен Рембрандта героем.

«Я, – писал он, – даже не мог представить себе, что на столь еще молодом лице может быть такая потрясающая игра мысли и чувств.

В царившем в комнате полумраке его словно выбитое из бронзы лицо казалось мне одновременно решительным и спокойным, скромным и достойным, мягким и жестким, простым и одухотворенным, настолько гармонично сходились в нем противоположности…»

Нового назначения Кемаль пока так и не получил.

Да и не до него, говоря откровенно, ему было летом 1918 года.

Боли в почках усиливались, и он попросил Энвера предоставить ему отпуск и выделить деньги на лечение в Австрии.

И тот с великой радостью отправил надоевшего ему генерала в Карлсбад.

В это время Наполеончик замышлял новую авантюру и не желал иметь рядос с собой вечный упрек в его некомпетентности.

Особенно если учесть то, что намеченный им рискованный шаг грозил серьезным конфликтом с Германией.

Впрочем, причины у него для такого шага были.

Октябрьский переворот в России устранил угрозу Российской империи.

В Брест-Литовске правительство большевиков согласилось покинуть Каре, Ардаган и Батум, утраченные Турцией после Русско-турецкой войны 1878 года.

Их будущее должно быть определено самими жителями при содействии Турции.

Референдум, организованный Стамбулом, превратился во всенародное голосование: 85 124 голоса в пользу присоединения к Турции из общего числа 87 048!

Социал-демократы, пришедшие к власти в Грузии, Азербайджане и Армении, не признали власти большевиков.

Эти события вселили в Энвера огромную надежду: компенсировать потерю арабских стран завоеванием территорий, где проживает значительное число турок, что позволит Османской империи укрепить на востоке свое могущество, утраченное на западе и юге.

Большую роль сыграло и желание Энвера окончательно разобраться с Арменией.

Как известно, большевики отказались от прежних соглашений царского правительства.

Подписав в декабре 1917 года перемирие с турками, Ленин поручил Чрезвычайному и Полномочному комиссару по делам Кавказа и председателю Бакинского Совета депутатов Степану Шаумяну подготовить декрет по Турецкой Армении.

Шаумян предложил провести на подконтрольных Русской армии территориях референдум и по его результатам присоединить к Русской Армении в составе новой Советской России.

Ленин согласился.

Однако в марте 1918 года на переговорах в Брест-Литовске Троцкий принял требования Талаат-паши и согласился на вывод русских войск с занятых территорий, а также с территории Карса, доставшейся России по итогам русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Это решение предопределило новую конфигурацию сил в Закавказье и будущую катастрофу Армении.

Оно позволило 3-й турецкой армии потребовать от национальных советов народов Закавказья (грузин, кавказских татар и армян) объявить Закавказье де-юре независимой территорией от России и образовать Закавказскую Федеративную Демократическую Республику (ЗФДР) весной 1918 года.

В мае 1918 года 3-я турецкая армия вошла в пределы Закавказья с целью уничтожения Восточной Армении, установления стратегического контроля по линии Карс – Нахичевань – Карабах – Гянджа – Баку и образования Азербайджанской Демократической Республики (АДР) – оплота новой пантюркистской стратегии Турции на Восток.

Наступление турецкой армии в мае 1918 года на Восточную Армению привело к распаду ЗФДР и провозглашению независимой Грузии и Азербайджана.

В этих условиях Армянский национальный совет и партия «Дашнакцутюн» вынуждены были вступить в военный конфликт с турками, дабы отстоять Ереван.

Наспех сформированная армянская армия из числа русских офицеров и армянских добровольцев под командованием генерала Силикяна в сражениях под Сардарапатом, Баш-Апараном и Караклисом в мае 1918 года остановила натиск турок.

28 мая 1918 года была провозглашена Первая Республика Армении.

Конечно, Энвер не мог смириться ни с какой независимой республикой и в начале июня 1918 года повел новую армию на покорение Кавказа.

По замыслу это был амбициозный проект, а вот что касается его исполнения…

После многообещающего начала Энвер разорвал перемирие с Кавказом, бросил войска на Батум и потребовал новых территориальных уступок.

Азербайджан был готов признать протекторат «старшего брата», а вслед за ним и Армения, не имеющая возможности сопротивляться.

И только Грузия решила сопротивляться и обратилась за помощью против турецкой экспансии к Германии.

В июне 1918 года Берлин подписыл договор с Тифлисом, столицей Грузии, и направил туда три тысячи солдат.

Отправляя новую армию на Кавказ, Энвер хотел продвинуться, чего бы это ему ни стоило, к Тифлису, а точнее – к Баку и его нефти.

Но надорвался, и очень скоро положение турецкой армии стало безнадежным.

Очередное поражение турецкой армии находившийся в Вене Кемаль воспринял как должное.

Конечно, он переживал, что не могло не сказаться на его общем состоянии.

В Вене его осмотрели и направили в Карлсбад, где он встретил много знакомых: жену и брата Джемаль-паши, министра финансов Джавита и известного журналиста Хусейна Джахита, с которым познакомился еще на Дарданеллах.

В день прибытия лечащий врач, пораженный его молодостью, спросил:

– Вы стали генералом очень рано. Есть ли еще генералы вашего возраста в вашей стране?

– Доктор, – ответил Кемаль, – если мы стали генералами совсем молодыми, то это потому, что родина нуждается в нас в чрезвычайной ситуации, в какой она оказалась…

– Надеюсь, вы понимаете, – улыбнулся доктор, – что приехали сюда лечиться, а не развлекаться…

Кемаль кивнул.

Он и на самом деле скрупулезно следовал всем предписаниям врача, что не мешало ему посещать рестораны и салоны фешенебельных отелей.

Он провел в Карлсбаде целый месяц.

За это время он несколько раз встречался с женщиной, пишущей книгу о героях войны в Турции.

Одной из своих соотечественниц он целыми вечерами рассказывал о сражениях, в которых принимал участие.

– Наибольшее мужество командующего, – отмечал он, – состоит в том, чтобы нести ответственность за свои поступки…

Даже на отдыхе он не мог обойтись без того, чтобы не помянуть Энвера, который был виноват в том, что происходило сейчас с турецкой армией.

И, конечно, он много говорил о том, какую политику должна проводить Османская империя.

Несмотря на лечение и спокойную обстановку, Кемаль пребывал почти все это время в состоянии повышенной нервозности.

Ни танцы с красивыми женщинами, ни долгие прогулки в ландо и светские приемы в Карлсбаде не смогли восстановить его душевное равновесие.

«Я, – писал он в дневнике, – проснулся в 7 утра, думая, что еще только 6 часов.

Я стал выражать недовольство Шевки, своему ординарцу.

Он начал меня брить, но мой гнев его настолько смутил, что он делал это неловко.

Гнев мой продолжал нарастать, и я не мог подавить в себе это чувство…

Сейчас я настолько взвинчен, что одно только присутствие Шевки рядом раздражает меня».

В течение всего месяца Кемаль брал уроки немецкого и французского языков.

Особенно его интересовал французский – язык философов эпохи Просвещения и Великой французской революции.

Как свидетельствуют примерно сорок страниц его дневника, написанных по-французски, он весьма преуспел в этом.

К тому же в Карлсбаде он читал только французские романы.

Чтение было подлинной страстью Кемаля, и он с огромным удовольствием предавался ему не только в Карлсбаде, но и в трудные минуты военных кампаний.

Так, сражаясь против русской армии в Восточной Анатолии в 1916 году, он выкраивал время, чтобы читать «Сафо» Альфонса Доде, задуматься над брошюрой под названием «Можно ли отрицать Бога», внимательно прочесть «Османскую историю» Намыка Кемаля и его «Политические и литературные статьи», погрузиться в «Элементы философии» и помечтать над стихами Тевфика Фикрета.

– Если бы в детстве из добытых мною двух монет, – говорил сам Кемаль, – я бы не тратил одну на книги, то не достиг бы того, чего достиг сегодня…

Сложно сказать, насколько был прав Морис Палеолог, генеральный секретарь министерства иностранных дел Франции, когда писал в 1920 году, что Кемаль «не отличался ни высокой общей культурой, ни большим интеллектом».

Конечно, Кемаль в силу своего военного образования не знал искусства Возрождения и импрессионистов.

Да и многие ли военные знают их?

Но того, что он очень любил читать и даже пытался философствовать, не может отрицать никто.

«Не будем страдать паранойей, – размышлял он в своем дневнике о женщинах и браке. – Пусть женщины будут свободны, пусть получают образование, важно, чтобы они становились личностями.

Что же касается личных отношений, то давайте искать спутницу, учитывая нашу природу и нашу собственную нравственность, и вместе с ней будем принимать решение о создании семьи, если мы уважаем друг друга, соответственно ведем себя, и пусть женщина ведет себя так же!»

Кемаль лечился серьезно и много гулял.

Впервые за последние годы у него появилось много свободного времени для размышлений, и, гуляя по горам, он часто останавливался у какой-нибудь глубокой расщелины и задумчиво смотрел туда, где, постоянно меняя свою форму, клубились белые туманы.

«Если я когда-нибудь достигну высшей власти, – записал он после одной из прогулок в своем дневнике, – я обязательно займусь перестройкой всей нашей социальной жизни.

Я не принимаю идеи о том, что для этого надо заставить людей думать на моем уровне.

После стольких лет учебы и познания, почему я должен опускаться до уровня средних людей?

Надо поднять их до моего!

И не я должен уподобляться им, а они стать такими, как я!»

Эта запись дает многое для понимания характера Кемаля.

Да, он считал себя высшим существом, окруженным средними людьми, но, даже поднявшись над ними на недосягаемую высоту, он не собирался с презрением наблюдать за ползавшими у его ног простыми смертными, а желал помочь им взлететь в заоблачные высоты и познать всю радость наслаждения полетом.

За пять лет до создания республики, за десять лет до проведения грандиозных реформ в уме Кемаля уже был готов план осуществления этих идей.

Но, чтобы добиться поставленной цели, первым и необходимым условием было одно: добиться власти.

Хорошее лечение, диета и горный воздух делали свое дело, Кемаль с каждым днем чувствовал себя все лучше, но долечиться по-настоящему ему так и не пришлось.

5 июля умер Мехмет V и на престол вступил его «старый знакомый» принц Вахитеддин именем Мехмет VI.

Это было известие так известие.

Конечно, ему следовало бы находиться сейчас в Стамбуле, где уже началась обычная в таких случаях большая политическая игра за место под солнцем, какая всегда шла после смерти любого монарха.

«Смена султана – очень важное событие для страны и нации», – записал в дневнике Кемаль и, дабы лишний раз напомнить о себе, он дал телеграмму главе султанской канцелярии, который ездил с ними в Германию.

«Я, – писал он, – безмерно скорблю о нашем последнем султане и в то же время выражаю надежду на то, что армия и страна перестанут быть игрушками в руках неумелых людей!»

Почему он не поспешил в столицу?

Потому, что его продолжали мучить почечные колики.

Избранный им образ жизни, полный излишеств, чрезмерного напряжения и испытаний, сказался на здоровье.

Он постоянно страдал от венерических заболеваний, приступов усталости и нарушения функции почек.

Покидая Карлсбад в конце июля, Кемаль записал в дневнике: «Карлсбад не принес мне должного облегчения; все те же проблемы со здоровьем».

5 августа Кемаль прибыл в Стамбул.

Ситуация в столице была напряженной.

Всё чаще в правительстве раздавались голоса, требующие заключения сепаратного мира.

Смертельно уставшая за годы войны Анатолия погрузилась в глубокое уныние.

В Стамбуле продукты исчезли с прилавков, процветала спекуляция.

Столица походила на горящий факел.

Многие видели в гигантских пожарах, охвативших город в начале лета, предзнаменование беды.

Авиация союзников регулярно бомбила город в течение последних дней июля.

Кемаль встретился с маршалом Иззетом, недавно назначенным генерал-адъютантом султана, с которым у него установились дружеские отношения.

Затем Кемаль попросил аудиенции у нового султана, и тот принял его.

Надо ли говорить, с каким воодушевлением, поспешил он на встречу со своим «старым добрым другом».

Новый владыка принял Кемаля ласково и даже дал прикурить сигарету, что в Османской империи считалось знаком высшего отличия для подчиненного.

Ободренный таким началом Кемаль завел речь о стоявших перед страной проблемах,

– Прежде всего, – говорил он, – нужно взять под контроль армию. Только в этом случае будет возможно принять необходимые меры…

Чем больше и убежденней говорил Кемаль, тем отчужденнее становилось лицо султана.

Кемаль оставил политику и снова принялся рассыпаться в куда более приятных для султанского слуха уверениях в своей преданности престолу.

К его удивлению султан при прощании снова пригласил его к себе.

Всего за три недели он встретился с ним четыре раза, причем две встречи проходили наедине.

Об этих встречах можно судить только по версии самого Кемаля, изложившего ее в своих «Воспоминаниях», опубликованные в 1926 году

Когда во время третьей встречи султан заметил, что население голодает, Кемаль снова заговорил о своем:

– Ваше замечание совершенно справедливо, но ваше намерение накормить население Стамбула не освободило бы ваше величество от необходимости прибегнуть к более насущным и безотлагательным мерам во имя спасения страны. До тех пор, пока сила, обязанная защищать государство, нацию и всех ее союзников, находится в руках другого, вы будете только называться падишахом…

Камень был явно в огород Энвера.

Беда была в другом,

Та самая армия, которую Кемаль предлагал использовать в роли спасителя, находилась в плачевном состоянии.

Войска отступали, за исключением Кавказа, на всех фронтах.

Дезертирство приобрело небывалые размеры.

Только в Анатолии укрывалось более двухсот тысяч дезертиров.

Разведка союзников регулярно сообщала о мятежах, терзающих обескровленную армию.

Позже Исмет Иненю напишает о том, что в течение последнего года этой «войны без надежды мы испытывали чувство стыда».

Вахидеддин прекрасно знал о том, что за пределами Стамбула больше не существовало ни авторитетов, ни порядка.

Банды грабителей, зачастую состоящие из дезертиров, бродили по стране, наводя страх на население.

Крестьяне, которые больше не надеялись на защиту полиции и жандармерии, укрывались в горах.

В беседе со своим послом в Швейцарии высказал еще большую озабоченность, чем во время встреч с Кемалем.

Он сожалел о разногласиях между ведущими политическими деятелями, его беспокоили увеличение пожаров в Стамбуле и моральный дух армии.

– Я, – говорил он, – опасаюсь общенародного восстания; к несчастью, ситуация оправдывает бунт. В настоящий момент я не знаю никого, кому бы я мог доверить правительство. Мое государство на пороге гибели…

И все же Кемалю не удалось убедить Вахидеддина.

Да и что он значил, даже тогда, по сравнению с все еще влитяельными Энвером и Талаатом?

К тому же, он, как и всегда, был один и, кроме Иззета, не встречался больше ни с кем.

Судя по всему, он не увиделся даже с вернувшимся из софийского посольства и занявшим видный пост в партии «Единение и прогресс» Али Фетхи.

Впрочем, султан отметил его, назначив своим почетным адъютантом.

Через несколько дней султан снова вызвал к себе Кемаля и в присутствии двух немецких генералов объявил ему о его назначении… командующим Седьмой армией в Палестине.

Помрачневший Кемаль сразу понял, откуда дует ветер.

Нет, не забыл Энвер его дерзости и руками султана отправил в очередную ссылку.

Не умеют воевать Джемаль и немцы?

Воюй сам!

И отомстил он ему со знанием дела.

Группой «Йылдырым» командовал ненавистный ему Лиман фон Сандерс, и скорое свидание с ним означало новое испытание для его нервов.

Подлил масла в огонь и один из немецких генералов. Позабыв, с кем имеет дело, он посоветовал Кемалю подтянуть своих солдат.

Не смущаясь присутствием султана, Кемаль холодно ответил:

– Советую вам запомнить, генерал, что турецкие солдаты, в отличие от ваших, не знают слова «отступать!»

Так и не дождавшись ответа опешившего немца, Кемаль отдал честь султану и покинул залу.

На выходе из дворца он столкнулся с Энвером, тот поздравил его с высоким назначением и выразил надежду, что с «такой прекрасно организованной армией» Кемаль сумеет добиться новых успехов.

Однако Кемаля мало тронули его в высшей степени лицемерные речи, и с нескрываемым презрением он произнес:

– У нас с вами разные представления о хорошей армии, и я бы посоветовал вам оставить ваше пустословие для ваших немецких друзей!

Еще несколько секунд назад оживленное лицо Энвера окаменело, и они с минуту простояли друг против друга с горящими глазами.

Но выстрелов не последовало, и они разошлись миром.

На этот раз навсегда.

Когда в ноябре 1918 года Кемаль вернулся в Стамбул, Энвер вместе с Талаатом и Джемалем уже бежали из ставшей для них смертельно опасной столицы в Берлин.

Глава XV

«Прекрасно организованная армия» находилась в таком состоянии, что даже не испытывавший к Кемалю симпатий фон Сандерс был вынужден сказать:

– Способный генерал, которого я знаю еще с Дарданелл, увидев свою сокращенную до немыслимого количества истощенную армию, понял, что в очередной раз был обманут Энвером, нарисовавшим ему в Стамбуле совершенно другую картину!

Кемалю пришлось поломать голову, как ему, оставшемуся почти без боеприпасов и продовольствия, сражаться с прекрасно экипированными англичанами.

Как-никак, а ему предстояли боевые действия на протянувшейся на 16 километров от моря до Яффы обороне.

Кемалю приходилось опасаться не только англичан.

Служившие в его армии арабы были готовы в любой момент перейти на сторону своих воевавших против турок соплеменников, и в вверенных ему частях то и дело вспыхивали межнациональные конфликты.

В довершение ко всему, в местных племенах успешно работал знаменитый английский разведчик Лоуренс, и подстрекаемые им арабы вели отчаянную партизанскую войну.

И особенно отличался сын Шерифа Хусейна Файсал.

Прекрасно вооруженный и знавший местность, он нападал на турецкие войска в самых неожиданных местах, отравлял колодцы и ломал телеграфные столбы.

«Положение очень тяжелое, – писал Кемаль в одном из писем, – здесь нет ни гражданского правителя, ни военного коменданта, зато вовсю ведется английская пропаганда и повсюду снуют английские агенты.

Народ ненавидит правительство и ждет прихода англичан.

Противник куда лучше вооружен и имеет больше солдат…»

И все же рук он не опустил и по мере возможности готовился к тяжелейшим боям.

Ранним утром 19 сентября 385 английских орудий обрушили всю свою огневую мощь на турецкие позиции, и англичане пошли в атаку.

Турки сражались отчаянно, и все же противнику удалось прорвать фронт.

И только Кемалю ценой неимоверных усилий удавалось удерживать вверенный его армии участок обороны четыря дня и ночи, но на пятый день и он был вынужден отойти на восточный берег Иордана.

Это было тяжелое отступление, и, тем не менее, его воины дрались настолько отчаянно, что даже сам Лоуренс был вынужден с восхищением отметить их удивительную стойкость.

Но все в этом мире имело свой предел, был он и у вконец измученных солдат Кемаля, и он с грустью наблюдал за тем, как его войска начинали терять боевой дух.

Да и что можно было требовать от одичавших в пустыне полуголодных людей, не имевших не только необходимого для тропиков обмундирования, но даже лишнего глотка воды.

И все же Кемаль не стал пассивным наблюдателем того, как безжалостно уничтожались лучшие кадры османской армии, и, словно чувствуя, что уже очень скоро они понадобятся ему, делал все возможное, чтобы сохранить как можно больше людей.

Совершенно неожиданно для себя он стал фахри явером (адъютантом) султана, с чем его и поспешил поздравить Энвер.

Конечно, ему было в те дни не до поздравлений, и все же он был доволен: никогда не мешало иметь в запасе подобный козырь.

Ситуация ухудшалась с каждым днем, в октябре австралийская кавалерия заняла Дамаск, и назначенный командующим остатками Седьмой и Восьмой армий Кемаль получил приказ готовить новую линию обороны.

Все это было бессмысленно, и в своем страстном стремлении сохранить людей он предложил вывести подчиненные ему войска в Алеппо.

Фон Сандерс колебался, и Кемаль снова показал зубы.

– Вы, – неприязненно глядя немецкому генералу в глаза, чеканил он каждое слово, – хотите похоронить в пустыне оставшихся в живых после тяжелейших боев бойцов! Но я не допущу подобного предательства по отношению к этим людям, своим мужеством и стойкостью заслужившим куда лучшую участь! И если вы боитесь, я беру всю ответственность по выводу турецких войск в Алеппо на себя!

Фон Сандерс уступил, и Кемаль совершил беспримерный по своей дерзости рейд через пустыню.

Солнце, жажда и голод, беспрерывные бои с арабами и англичанами – все оказалось бессильным против его стальной воли.

Когда до Алеппо оставалось всего несколько километров и измученные люди мечтали об отдыхе как о манне небесной, он заставил их готовить новую линию обороны.

Да и в тылу у него было далеко не так спокойно, как того хотелось бы.

Узнав о взятии Дамаска, население Алеппо не желало подчиняться ненавистным им туркам, и Кемалю с неимоверным трудом удалось восстановить контроль над городом.

Из Алеппо ему все же пришлось уйти, но едва он закрепился на новом рубеже обороны, как на него снова обрушились атаки английских войск.

Целые сутки длился этот кромешный ад, и когда на следующее утро измученным беспрерывными боями солдатам оставалось только погибнуть, к их величайшему изумлению, вместо новой и еще более страшной атаки, англичане вдруг принялись петь и плясать.

И еще бы им не радоваться!

В самую последнюю минуту перед штурмом английское командование получило сообщение о том, что султанское правительство на борту английского крейсера «Агамемнон» на острове Мудрос в Эгейском море подписало капитуляцию.

Как потом узнал Кемаль, в то самое время, когда он в Алеппо при изнурительной жаре и непрерывных атаках арабов Кемаль пытался спасти честь турецкой армии, Иззет без предупреждения запросил перемирия «в соответствии с принципами президента Вильсона».

Контакты были установлены через британского генерала Таушенда, находящегося в турецком плену после поражения в апреле 1916 года у Кут-эль-Амары.

30 октября 1918 года морской министр Рауф и вице-адмирал сэр Сомерсет Гоф-Калторп подписали унизительное для Турции перемирие на борту крейсера ее королевского величества «Агамемнон», стоявшего на якоре в заливе Мудрос перед островом Лемнос.

Османская империя согласилась на капитуляцию флота, демобилизацию своей армии, открытие проливов Босфор и Дарданеллы, контроль союзниками железных дорог и признала их право вмешиваться в конфликты в любом месте империи.

Что не помешало вернувшемуся с церемонии подписания перемирия главе турецкой миссии на переговорах морскому министру Рауфу-бею заявить:

– Достигнутое перемирие превзошло наши ожидания. Спасены независимость государства, султанат и честь нации…

После длительной агонии так мешавший всем «больной человек», как называли Османскую империю в Европе, благополучно скончался, и она прекратила свое семивековое существование.

Воспаленными от бессонницы и солнца глазами смотрел Кемаль на расстилавшуюся перед ним пустыню и слушал давившую с непривычки тишину.

Он взглянул на стоявших рядом офицеров.

Все были радостны и возбуждены.

Кемаль грустно вздохнул.

Сколько их, вот таких же молодых и подававших надежды, навсегда осталось лежать в песках из-за тупости фон сандерсов.

Но как бы там не было, в бесславной войне была поставлена последняя точка, и с этой минуты начинался отсчет нового времени.

Повсюду царило оживление, и вырвавшиеся из настоящего ада люди от всей души радовались тому, что уже не надо зарываться в песок и ходить в штыковые атаки.

А вот сам Кемаль был задумчив и, глядя на веселившихся людей, всем своим существом чувствовал: нет, это еще не конец, и многим из них еще придется повоевать за новую Турцию.

Иначе и быть не могло, поскольку подписанное на Мудросе перемирие напоминало самый обыкновенный грабеж.

Дымившаяся в развалинах империя обязалась сдать все военные корабли, демобилизовать армию, вывести войска со всех арабских территорий и передать под контроль Союзников железные дороги, почту и телеграф.

Победители оставляли за собой право оккупировать форты Проливов, армянские вилайеты в случае «беспорядков в одном из них», а также любой стратегический пункт, если обстоятельства в той или иной степени угрожали их безопасности.

И не один мало-мальски уважающий себя турок, а таких в стране хватало, не мог согласиться на подобное унижение своей родины.

Противостояние держав закончилось 31 октября 1918 года в полдень.

В этот же день Кемаль получил приказ принять командование группой «Йылдырым» и отправился в Адану, где вместе со своим штабом находился Лиман фон Сандерс.

После выпавших на его долю тяжелейших испытаний Кемаль чувствовал себя настолько опустошенным, что даже не нашел повода в последний раз поругаться с фон Сандерсом.

Да и у того в эти трагические для их стран дни не было никакого желания ссориться с этим попортившим ему столько крови генералом.

Миролюбиво был настроен и немецкий генерал, и, пожимая Кемалю на прощанье руку, он совершенно искренне сказал:

– Я утешаюсь только тем, что передал командование человеку, чьи способности мне хорошо известны. Прощайте!

Кемаль коротко кивнул, и они расстались навсегда.

Обиды, ненависть, разочарование – все это отходило на задний план, и теперь, когда он командовал всем Южным фронтом, у него появились новые заботы.

Был ли он рад своему назначению?

И да, и нет.

С одной стороны, оно придавало ему еще больший вес среди военных, поскольку именно он оставался единственным турецким генералом, не сдавшимся на милость победителя и имевшим в своем распоряжении армию.

Да, его войска были плохо вооружены, скудно питались, но в то же время они оставались боевыми соединениями.

В том, что они уже очень скоро понадобятся ему и стране, он не сомневался.

И, готовясь к будущей борьбе, он старался сохранить как можно больше все еще остававшейся в руках турок территории, людей и вооружения.

Конечно, он был не единственным генералом, пытавшимся остановить разрушение страны.

Многие видные военачальники прятали от Союзников оружие и боеприпасы и саботировали демобилизацию армии.

Но в то же самое время вряд ли мы погрешим против истины, если скажем, что все помыслы у Кемаля в тот период были связаны со Стамбулом, где начинался дележ оставленного иттихадистами властного пирога.

И Кемалю было на что надеяться.

В сформированном за три недели до окончания войны его бывшим командиром Ахметом Иззет-пашой правительстве близкие к нему Али Фетхи и Рауф заняли важные посты министра внутренних дел и морского министра.

Да и новый министр финансов Мехмет Джавит не был ему врагом.

Кемаль считал этот выбор весьма разумным: близкий Талаату Фетхи – один из тех, кто умело руководил «Единением и прогрессом», будучи его генеральным секретарем.

Хусейн Рауф, морской офицер, герой Балканской войны, прекрасно владеющий английским языком и большой поклонник англичан.

Еврей Джавит, дёнме, имел большие связи в международной финансовой среде.

И лучшей характеристикой этого человека для Кемаля было то, что в 1914 году он ушел в отставку с поста министра финансов в знак протеста против вступления Турции в войну в союзе с Германией.

Кемаль поддерживал Иззета.

Забыв свою прежнюю позицию о невмешательстве армии в политику, он отправил султану телеграмму.

В ней он «одобрил» подписание договора о перемирии во имя спасения страны от полного краха, назначение Иззета великим визирем и введение в состав правительства таких достойных людей, как Фетхи, Рауф.

Заявил он и своем заветном желании получить пост военного министра.

В своих «Воспоминаниях», написанных в 1926 году, он сам писал об этом, хотя в тексте телеграммы, найденной турецким историком Баюром, этой просьбы не было.

И ничего странного в его просьбе не было.

Энвер бежал, и Кемаль подходил на этот пост по всем показателям.

Он очень надеялся и на то, что и Фетхи, и Рауф тоже войдут в состав правительства.

Однако просьба Кемаля кресла военного министра была в высшей степени наивной.

Да и с какой стати Иззет, продолжающий дергать нити политической игры, должен был отдать столь важный пост одиночке, у которой кроме завышенных амбиций не было никакой поддержки?

Новый великий везир не внял его настойчивым просьбам и оставил за собой кресло военного министра.

«Такой блестящий командир, как Вы, – писал он в своем послании Кемалю, – сейчас куда нужнее на южных границах.

А после заключения мира я сочту за честь работать с Вами!»

Похвала была, конечно, приятна, и все же Кемаль предпочел бы занимаемой им сейчас палатке роскошный кабинет на берегу Босфора.

И дело было не только в амбициях.

Сейчас, когда начинался дележ пирога, на месте военного министра должен был находиться человек, способный с честью пройти через предстоявшие испытания.

Иззет-паша был хорошим солдатом, и все же кресло военного министра было велико для него.

И он видел только одну кандидатуру на этот пост: самого себя.

Как ни странно, с ним был согласен и потерявший свое министерское кресло Энвер.

Узнав о новом хозяине военного ведомства, он в сердцах воскликнул:

– Да какой же из Иззет-паши военный министр! Этот кабинет может занимать только один человек – Мустафа Кемаль!

Однако совмещающего функции великого визиря и военного министра Иззета мало волновали чужие мнения.

И он, одновременно к удовольствию и неудовольстивю Кемаля, назначил полковника Исмета заместителем военного министра.

Будущему Исмету Инёню, преемнику Кемаля на посту президента Турции, было всего 34 года.

Товарищ по оружию Кемаля в боях с русской армией, он стал одним из его помощников в группе «Йылдырым».

Этот блестящий полковник, которого фон Сандерс считал «одним из наиболее выдающихся турецких генералов», невысокого роста, тщедушный, больше похожий на служащего, чем на офицера, был артиллеристом; но когда он начинал говорить и действовать, проявлялось его истинное лицо, сильная и коварная натура.

Кемаль ценил Исмета, и когда Исмета призвали в Стамбул на столь ответственную должность, он вдохновлял его, давая ценные советы и рекомендации.

И все же к его радости примешивалась и грусть.

Как быстро и не всегда в лучшую сторону менялись получавшие подобные посты люди, он знал не понаслышке.

И какие бы ни пели ему сейчас дифирамбы, он снова оказывался вне уже начинавшейся в Стамбуле большой политической игры.

В связи с перемирием 2 ноября 1918 года комитет «Единение и прогресс» созвал чрезвычайный конгресс, на котором присутствовали сто двадцать членов партии.

Конгресс проходил в штаб-квартире партии на улице Нуросманис, рядом с Большим базаром.

К этому времени Энвер, Джемаль и несколько других лидеров партии сбежали на борту немецкой подводной лодки.

Комитет «Единение и прогресс» самораспускается или, точнее, трансформируется в партию «Ренессанс», подчеркивая разрыв любых связей с прошлым.

Но смена «вывески» партии практически ничего не меняет: люди всё те же.

И с первых послевоенных дней общественное мнение сурово осуждает комитет «Единение и прогресс» и его политику.

Как и предполагал Кемаль, англичане не собирались соблюдать продиктованного ими же самими условия Мудросского перемирия и заняли Мосул.

Если нахзывать вещи своими именами, то они захватили тот самый стратегический важный и нефтеносный район, который давно уже собирались прибрать к рукам.

Затем под предлогом использования порта для снабжения армии необходимыми припасами они окуупировали Александретту и прилегающие к ней территории.

Англичане требовали немедленной демобилизации, перемещения артиллерии и продовольственных баз и ухода турецких войск оттуда до 15 ноября.

Правительство пытается протестовать, но безуспешно.

Однако Кемаль не собирался уступать ни пяди родной земли, и не на шутку обеспокоенный его решительными действиями великий везир писал ему: «В обмен на такое джентльменство мы оказали англичанам любезность, разрешив им использовать Александретту для транспорта продовольствия и военных материалов…»

Взбешенный уступчивостью правительства Кемаль в весьма резкой форме заявил, что транспорт здесь ни причем и целью англичан является захват Александреттского вилайета для последующего нападения на Киликию и Анатолию.

«Я, – написал он в ответном послании, – лишен надлежащей деликатности, чтобы оценить как джентльменство английского представителя, так и необходимость отвечать на него указанной любезностью…»

Великий везир тут же сообщил, что «мы слабы и должны вести себя соответственно».

Раздраженный его трусостью Кемаль дал выход своему раздражению.

«Мы только напишем одну из самых черных страниц в нашей истории, – заявил он в ответной телеграмме, – и будем дискредитировать правительство, если будем помогать англичанам завершить то, чего они не смогли добиться во время военных действий!»

Англичане не довольствуются этим успехом и захватывают порт Измир, затем форты Дарданелл.

Когда корабли союзников бросили свои якоря в Босфоре, англичане высадили тридцать тысяч солдат, то есть больше, чем французы и итальянцы вместе взятые.

В Ливане и Сирии их сорок пять тысяч, что примерно в шесть раз превышало число французских солдат.

В крупных городах Анатолии они разместили свои комендатуры и секретные службы, в которых в основном работали мобилизованные гражданские лица, знающие турецкий, греческий, армянский и курдский языки.

Таким образом, они создали разветвленную информационную и пропагандистскую сеть, которую поддерживало присутствие английских войск вдоль железной дороги в Анатолии.

А почему и нет?

Разве не заявил султан, комментируя условия перемирия:

– Какими бы суровыми ни были эти условия, мы принимаем их. Дружественная политика Англии, по нашему мнению, не изменилась. Позже мы сможем завоевать их прощение и их милость!

Правда, согласно другому источнику – французскому офицеру, поддерживавшему с султаном дружеские отношения, – тот якобы заявил, что он рассчитывает на Францию.

Эта противоречивая информация не должна нас удивлять: это чисто дипломатическая игра султана, пытающегося противопоставить мощные европейские державы.

Вахидеддин, бывший личным советником своего старшего брата Абдул-Хамида, унаследовал его хитрость и коварствои не нуждался в чьих-либо уроках в этой области.

Почти каждый день Кемаль отправлял телеграммы в Стамбул, гневно осуждая поведение англичан и предлагая сопротивляться этому силой.

Опасаясь совершенно ненужных ему сейчас осложнений, Иззет-паша поспешил отозвать несговорчивого командующего в столицу…

10 ноября 1918 года Кемаль покинул Адану.

Поездка в Стамбул предстояла долгая и тяжелая.

Одноколейная железная дорога пересекает горный массив Тавр, отделяющий Анатолийское плоскогорье от киликийских равнин.

Немцы, концессионеры дорог Анатолии и Багдада, недавно проложили туннель в этих труднодоступных горах.

Отныне можно было пересечь знаменитые Киликийские ворота, не покидая поезда, а ведь еще в 1914 году приходилось, как это делал в свое время и Александр Македонский, в течение трех дней передвигаться на повозке или на спине верблюда, чтобы попасть из Эрегли в Адану.

От Эрегли поезд уже спокойно спускался до железнодорожного узла Эскишехир, а затем направлялся в Стамбул, расположенный примерно в тысяче километров от Эрегли.

Сразу после перемирия обстановка на железной дороге была крайне напряженной.

Редкие эшелоны брались штурмом гражданским населением, немецкими солдатами, одиннадцать тысяч которых еще оставались в Турции и подлежали эвакуации, а также турецкими солдатами, чья демобилизация была предусмотрена разоружением.

Топлива не хватало.

Несколько недель спустя после проезда Кемаля бывшие солдаты, доведенные до отчаяния задержкой своего возвращения по домам, совершили нападение на склад боеприпасов в Афьон-Карахисаре.

Глава XVI

В Стамбул Кемаль приехал 13 ноября.

После недавнего взрыва вокзал так и не привели в порядок, и, как и по всей стране, на нем царило полнейшее запустение.

Не радовал и Босфор с покачивавшимися на его крутой волне серыми громадами военных кораблей Союзников.

Над многими развевались флаги с британским львом, поскольку именно англичане играли первую скрипку в этом международном оркестре.

Стамбулом правил тот самый адмирал Калтроп, который совсем еще недавно с презрительной улыбкой диктовал на борту «Агамемнона» унизительные условия перемирия.

И на какие-то мгновения Кемалю вдруг показалось, что Стамбул снова завоевали крестоносцы.

Впрочем, почему показалось, так оно и было на самом деле, только вместо белых плащей с вышитыми на них крестами на завоевателях красовались мундиры союзных войск.

Кемаль задумчиво покачал головой.

Что ж, много лет тому назад великий Мехмет Фатих завоевал Стамбул, теперь пришла его очередь возвращать его стране!

Кемалю очень хотелось верить в то, что так оно и будет, и, повернувшись к своему адъютанту, Кемаль громко произнес:

– Они уйдут так же, как и пришли!

Греки, армяне, евреи и прочее нетурецкое население боло охвачено энтузиазмом.

Радость, охватившая большинство турок при объявлении перемирия – популярный поэт даже посвятил этому событию стихи, – не была настолько сильна, чтобы подавить чувство стыда за оккупацию.

Особенно ликовали греки и даже устраивали демонстрации.

Опасаясь инцидентов и реакции правительства, франко-британское руководство обратилось в патриархат православной греческой церкви с просьбой ограничить демонстрации.

Кемаль остановился в «Пера Паласе», одном из лучших отелей города, принадлежащем греческому владельцу мукомольного завода.

Расположенный в устье Пера, это был первый отель в столице с электрическим освещением.

В его салонах буржуа всех рас, а отныне и офицеры оккупационных войск, которые танцевали и развлекались на балах, регулярно устраиваемых дирекцией отеля.

На следующее утро Кемаль поспешил к своей прекрасной Корине, и та была восхищена представившимся ей зрелищем.

Да, все те же голубые глаза, те же медальные очертания лица, те же светлые волосы.

И все же многое изменилось в ее поклоннике. И, наверное, поэтому губы его были чуть плотнее сжаты, глаза смотрели пытливее, а речи стали куда сдержаннее, и в них то и дело слышалась боль потерпевшего незаслуженное поражение солдата.

После стольких лет разлуки Кемаль произвел на свою подругу еще большее впечатление, нежели производил когда-то своими пылкими речами, и в то же время Корина видела перед собой совсем другого человека, уже неспособного на совершенно ненужную ему откровенность и романтические порывы.

Время закалило его, и перед ней сидел не юный мечтатель, а готовившийся к новым битвам воин.

Эта никогда не испытанная ею новизна пугала Корину, но в то же самое время еще больше притягивала ее к нему.

А вот встретившей Кемаля тем же вечером Фикрие было не до психологических наблюдений, и она была несказанно счастлива снова находиться рядом с тем, кому уже давно отдала свою душу и тело.

Через несколько дней Кемаль покинул слишком дорогой для него «Пера палас» и переехал в район Шишли, где строили себе роскошные особняки спекулянты, нажившиеся на войне.

Он обосновался в небольшом домике, рядом с хорошо емцу знакомой Харбие.

«Просторная комната с диваном и креслами темного цвета, стены украшены коврами» и всюду – на письменном столе, где лежит серебряный черкесский кинжал, рядом с романами Бальзака и Мопассана, в стеклянном шкафу, на полу – «тетради, черновики, бумаги, карты, а над всем этим господствует большой пулемет, захваченный у англичан».

Вот где теперь жил Кемаль.

Но быт мало волновал генерала, поскольку теперь в полный рост перед ним стояли вопросы бытия.

Его собственного и его родной страны.

Что там говорить, вопросы были сложные, и Кемаль целыми днями обсуждал их на встречах со своими единомышленниками.

Какой будет судьба столицы Османской империи?

Да, русских, кому по секретной договоренности союзников в ходе войны был обещан Стамбул, не было в столице.

Россия за это время перешла из лагеря союзников в лагерь революционеров.

Более того, через несколько дней после Октябрьского переворота большевики объявили, что аннулируют секретные договоренности, заключенные царским режимом.

Да и зачем им теперь Проливы?

У большевиков были теперь задачи поважней, и они пытались обратить в свою веру 65 тысяч военнопленных и 10 тысяч интернированных турок, находящихся в России.

Более того, ослепленные бредовой идеей мировой революции они пытались создать революционные комитеты в рядах турецких войск в Восточной Анатолии.

А вот греки не отказались от претензий на свою бывшую столицу.

Забыты три долгих года ожесточенных споров между королем Константином, зятем кайзера, и премьер-министром Греции Венизелосом, либералом, симпатизирующим союзникам.

Греки Афин и греки империи едины в убеждении: союзники обещали им присоединение значительной части Западной Анатолии, в результате чего территория Греции почти удвоится, а население увеличится на одну пятую.

Они намерены воплотить в жизнь чрезвычайный проект: вернуть Греции ее мощь античного периода.

В Стамбуле, где греческое население превышает двести тысяч и где находится сто восемьдесят православных церквей, греческие войска чувствуют себя как дома.

Все поводы хороши, чтобы унизить турок, чтобы заставить их смириться с будущим возвращением Константинополя метрополии и салютовать бело-голубому флагу на балконе греческого генерала, прежде чем войти в яхт-клуб…

Что же касается англичан, то их куда больше волновал порядок в столице.

В специально изданной брошюре для офицеров на Среднем Востоке говорится, что «турки автоматически поступают в их распоряжение; порядок настолько важен, что мятежи населения недопустимы; тот, кто контролирует Стамбул, контролирует страну, а тот, кто контролирует тайную полицию и гарнизон Константинополя, контролирует город».

Следовательно, достаточно контролировать тайную полицию и гарнизон Константинополя, чтобы контролировать страну.

Военный комендант Калторп вскоре замечает, что обстановка на самом деле гораздо более сложная.

Османское правительство, протестующее против «оккупации», не предусмотренной перемирием, не облегчает ему задачу.

А что говорить о правительстве Великобритании, раздираемом туркофобами министерства иностранных дел и государственным секретариатом по делам Индии, обеспокоенным тем, что последствия политики в Турции скажутся на моральном состоянии индийцев, подданных его королевского величества?

А пока греческие и британские офицеры развлекались на балах, устраиваемых в «Пера Паласе» местной буржуазией, желающей продемонстрировать своих дочерей и свое уважение к союзникам.

Особенно бурное веселье царило на вечерах русской аристократии, покинувшей родину, а с наступлением весны начнутся морские прогулки на Принцевы острова.

Французы и итальянцы тоже не пренебрегают развлечениями в Стамбуле, но не чувствуют себя настолько привольно.

До января 1919 года французы не имели четких указаний по поводу их миссии, а когда Париж направили в Стамбул военного коменданта, полученные им инструкции не внесли никакой ясности в их позицию.

«Изучать и предлагать правительству условия предварительного мирного соглашения или окончательного договора, – гласила одна из них, – которые обеспечили бы Османской империи нормальное существование и благосостояние, гарантирующее выплату долгов».

Что касается итальянцев, руководимых графом Сфорцой, то Стамбул их не интересовал.

Их целью было получить то, что им было обещано секретным соглашением в Сен-Жан-де-Морьене в апреле 1917 года, – вилайеты Аданы и Измира.

То, что для греков Измир или Смирна (греческое и европейское название города) был символом древнегреческой культуры, итальянцам было безразлично.

Мало волновало их и то, что греки составляли почти шестьдесят процентов населения Измира.

Что же касается населения столицы, то оно быстро осознало, что больше всего ему следует опасаться англичан.

Кемаль не хотел мириться с унизительным для турок положением.

Вскоре после приезда в Стамбул Кемаль вместе с Рауфом встретился с Иззетом-пашой.

После того, как 7 октября 1918 года правительство Талаат-паши ушло в отставку, Ахмед Иззет-паша был назначен великим визирем.

Как раз перед этим турецкая армия понесла тяжёлые потери в Палестине, был сдан Дамаск, капитулировала Болгария.

Было очевидно, что война проиграна, и до её конца осталось уже недолго.

Партия «Единение и прогресс» была распущена, и в своё правительство Ахмед Иззет взял лишь тех её бывших членов, кто не был связан с военными преступлениями.

После подписания Мудросского перемирия 3 ноября члены де-факто правившего страной всю войну триумвириата – Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша – тайно бежали за границу.

Кабинет Ахмеда Иззет-паши был обвинён в том, что он не смог предотвратить их побег, и 8 ноября 1918 года пал, пробыв у власти всего 25 дней.

Большую часть из этих 25 дней сам Ахмед Иззет провёл в постели, болея «испанкой».

Отдав дань приличию, Кемаль заговорил о том, что маршал должен возглавить правительство, а преданный Кемаль поможет ему составить список министров.

Как рассказывает Кемаль в своих «Мемуарах», после долгих споров Иззет-паша согласился с его требованием.

Забыв о своих прежних убеждениях о неучастии армии в политике, Кемаль начал работу с депутатами.

«Я, – писал он в воспоминаняих, – говорил с депутатами, которых знаю уже давно.

Я хотел установить контакт с максимальным числом парламентариев.

Я был в здании парламента, во дворце Фындыклы, в гражданском.

Я хотел, чтобы парламент не выражал доверия новому великому визирю.

Я сделал всё возможное, чтобы убедить в этом моих знакомых депутатов.

Однако они считали, что парламент будет распущен, если они не проголосуют за доверие.

Я же им объяснял, что в любом случае парламент будет распущен и что следовало выиграть время с новым кабинетом Иззета.

В группе, решившей убедить депутатов, Кемаль был самым последовательным и настойчивым.

Он надеялся добиться своего, если ему удастся объединить «значительную часть депутатов» и высказать им свои идеи.

После встречи с парламентариями он был уверен в успехе.

Тем страшнее было его разочарование после того, как подавляющим большинством голосов парламент выразил доверие преемнику Иззета.

Так Кемаль впервые познал непостоянство парламентариев.

Иззет-паша вышел из игры.

Если же верить Фетхи, то Кемаль не особенно верил в победу Иззета.

«Иззет-паша, – писал он в своих «Мемуарах», – даже если бы он остался у власти, не смог бы сопротивляться давлению оппозиции, и султан убрал бы членов «Единения и прогресса» из правительства».

Кстати, султан согласился принять Кемаля, «откровенно высказававшегося по поводу необходимых мер».

После побега триумвирата и роспуска партии «Единение и прогресс» юнионисты являли собою большую силу в администрации, армии и полиции.

И не случайно «Таймс» называл «Единение и прогресс» «единственной эффективной партией, созданной в Турции».

К тому же разведслужбы союзников до февраля 1919 года не знали о существовании «Каракола» («Часовой»), одной из наиболее действенных тайных организаций юнионистов.

«Каракол» был создан в ноябре 1918 года убежденными юнионистами Кара Кемалем, дядей Энвера Халилом-пашой и полковником Кара Васыфом.

Начал он свою деятельность с того, что обеспечил побег лицам, ответственным за жестокую расправу с армянами, а затем использовал те же пути, чтобы переправлять оружие и боеприпасы в Анатолию.

В конце ноября Калторп отметил, что «Единение и прогресс» становится центром, вокруг которого начинают группироваться силы турецких националистов».

Чтобы успокоить себя и Лондон, он добавил: «Учитывая силы союзников, находящиеся в городе и его окрестностях, маловероятно, что турки попытаются предпринять что-либо подобное вооруженному восстанию».

Тем временем либералы, пробудившиеся после десятилетней «зимней спячки» во время правления «Единения и прогресса», спешили взять реванш.

Пресса клеймила позором юнионистов, обвиняла их во всех смертных грехах и в той ситуации, в которой оказалась страна.

В конце ноября правительство создало военные трибуналы для суда над лидерами «Единения и прогресса».

Еще через несколько недель Энвер и Джемаль, сбежавшие в Германию, были лишены армейских званий, и был послан запрос на их экстрадицию.

Несколько ночей Фетхи, Рауф и их друзья собирались в доме Исмаила Канболата, бывшего префекта полиции, бывшего губернатора Стамбула и бывшего министра внутренних дел, человека, по словам Кемаля, «умного и отважного».

В конце концов, решение было принято.

«Мы пришли к обоюдному решению, – пишет в своих воспоминаняих Фетхи, – что только в Анатолии можно организовать национальное сопротивление».

Кемаль решил встретиться с султаном, узнать его мнение по этому поводу, заручиться его согласием или, по меньшей мере, нейтралитетом.

У юнионистов есть сильный козырь.

Армия.

Да она в плачевном состоянии, но всё еще способна вдохнуть жизнь в национальное сопротивление, помочь султану, если он этого захочет, тоже встать на этот путь или, в противном случае, напомнить ему, что именно армия сместила его брата Абдул-Хамида.

Для этой ответственной миссии были выбраны два офицера, «ненавидевшие Энвера»: Кемаль и Кязым Карабекир.

Однокашник Кемаля звезд с неба не хватал.

Но служил добросовестно и за успешное командование на Кавказе был удостоен звания генерала.

Именно кавказская армия должна была составить ядро военного сопротивления.

Пока Карабекир добирался до Стамбула, Вахидеддин принял Кемаля, и они беседовали наедине в течение часа.

Впрочем, беседы не получилось, поскольку султана интересовал только один вопрос: верна ли ему армия.

– Я уверен, – говорил он, – что генералы и офицеры тебя любят. Можешь ли ты дать гарантии, что они ничего не предпримут против меня?

Кемаль успокоил его.

– Я могу вас заверить, – ответил он, – что вам нечего опасаться…

Встречу султан закончил комплиментом, заставившим Кемаля задуматься:

– Вы умный офицер, и я уверен, что вы сумеете просветить и успокоить ваших товарищей…

Понимая, что Вахидеддина волнует только его собственная судьба, Кемаль не оставил надежды на успех и еще несколько раз посещал императорский дворец.

Султан был непробиваем, и воз так и остался на том же самом месте.

Единственное, чего он добился, так это восхищения дворцовых дам, смотревших на блестящего адъютанта султана влюбленными глазами.

Светлые волосы с легким рыжеватым оттенком, голубые глаза, всегда элегантный вид, – всё это придавало ему необыкновенный шарм.

За глаза его стали называть «Желтой розой».

Дело дошло до того, что стали поговаривать о браке Кемаля с любимой дочерью султана принцессой Сабихой.

Однако Кемаль никогда не станет зятем султана, а Сабиха выйдет замуж за одного из своих кузенов.

Сам Кемаль позже будет утверждать, что и не думал жениться на этой принцессе из семьи, символизирующей закат империи.

Других он уверял в том, что не создан для семейной жизни.

Вполне возможно, что султан сам не захотел снова повторять ошибку, совершенную с Энвером, и не пожелал отдать руку любимой дочери мужчине, чья склонность к плотским развлечениям и выпивке никак не предполагала его превращение в образцового мужа.

Что же касается содержания трех его встреч с султаном, то Кемаль навсегда сохранит в тайне.

Глава XVII

После утверждения правительства Тевфика Кемаль решил остаться в Стамбуле и заняться политикой.

В этом деле он очень рассчитывал на поддержку Канболата и Рауфа, с которым встречался почти каждый день, и особенно Али Фетхи.

Его бывший однокашник по Манастыру и военной академии ушел в отставку и стал дипломатом.

Один из лидеров партии «Единение и прогресс» он сохранил обширные знакомства и связи с бывшими юнионистами.

И не случайно англичане квалифицировали его как «интересную личность».

Фетхи принял активное участие в создании партии «Ренессанса» и партии «свободных османов» и возглавил националистическую газету «Минбер».

Кемаль очень надеялся на то, что сможет с помощью газеты обратить на себя внимание сильных мира сего, и многие статьи в газете имели одну цель – продвижение Кемаля.

Началась эта кампания со статьи, в которой подробно рассказывалось о встрече Кемаля с Мехметом VI.

Он регулярно выступал на страницах газеты, публикуя свои «Беседы с офицерами и командирами», написанные в Софии в 1915 году.

Затем появилась целая серия статей под общим заголовком: «Что думает командующий боями при Дарданеллах о будущем своей родины в нынешних условиях?»

В них Кемаль доказывал, что священный долг нации – бороться, чтобы заставить уважать себя».

При этом через все статьи красной нитью проходила мысль о том, что Кемаль делал все в «интересах родины, нации и армии».

Неизвестный редактор так откликнулся на откровения забытого генерала:

«Признаемся, что один из блестящих умов, а также первый, по отношению к которому родина не оказалась достаточно щедрой, – это Кемаль-паша.

Несмотря на то, что он является одним из лучших представителей своей нации и родины, именно он не оценен по заслугам.

Но чья это ошибка?

Сам он настолько избегает славы, он настолько скромен, что в течение долгого времени не признавался, что был единственным защитником Анафарты и освободителем Стамбула…»

Надо ли говорить, что этим «неизвестным редактором» был Али Фетхи.

На этом публикации законились, так как «Минбер» прекратило свое существование 22 декабря, сразу после роспуска парламента.

Кемаль сноа потерпел неудачу, поскольку никто из властных структур так и не обратил на него внимания.

В том же декабер он вместе с Али Фетхи тайно встретился с итальянским военным комендантом графом Сфорцой.

Зачем?

Если верить прессе, то некоторые видные юнионисты «делали попытки получить поддержку представителей Антанты в деле создания новой организации «Единения и прогресса», представляющей значительную силу в стране и симпатизирующую Антанте».

Поговаривали и о том, что сам граф был уверен в скором возвращении «Единения и прогресса» к власти.

Если верить соратникам Кемаля, то Сфорца сам вступил в контакт с Фетхи и Кемалем, заверил их в дружеском отношении итальянцев и предложил им участвовать в создании нового правительства.

Сложно сказать, как это себе представлял итальянец, но он дал явно понять о лояльности Италии по отношению к бывшим юнионистам.

Возможно, на этот шаг его подтолкнуло начавшееся в в Анатолии сопротивление оккупантам.

Турки начали координировать возникшее в различных районах страны движение сопротивления оккупантам.

Так возникла организация, именуемая КуваиМиллие («Националь-ныесилы»). Это были ещё слабо организованные отряды партизанского типа, большого ущерба нанести грекам они не были в состоянии, но главное – они первыми стали бороться и действовали против врага.

Что касается руководства начавшимся движением, то ни в коем случае нельзя сбрасывать со счёта и кадров иттихадистов.

Бегство её лидеров за границу, самороспуск – все это не означало исчезновение партии как политической силы, весомо представленной в политической элите империи.

В конце концов и сам Кемаль, не приемля курса лидеров формально распущенной партии, сохранял связи со многими её активистами, прежде всего с её военным крылом.

Именно военный корпус империи обеспечивал готовыми, хорошо обученными кадрами формировавшееся сопротивление интервентам.

Некоторые офицеры тайно отправлялись в Эгейский район,

Собирали там патриотов-интеллигентов, эфе (партизан), молодёжь, оставшихся в армии солдат, чтобы организовать выступления против греческих войск.

Голландский турколог Эрик Цюрхер в своей работе, изобилующей множеством ссылок на новые источники, пишет, что первыми участниками и организаторами патриотических выступлений, в том числе вооружённых, против антантовских войск были в основном бывшие члены партии «Единение и Прогресс», которая, объявив о своём самороспуске, вскоре учредила наследницу – партию «Теджеддют» («Возрождение»).

Ими же были и многие либо последовательные соратники Кемаля, либо попутчики в борьбе против интервентов.

И, как знать, не хотел ли Сфорца заранее навести мосты с будущими правителями страны.

«В первые недели моего назначения в Турцию, – писал Сфорца в своей книге «Портреты и личные воспоминания», опубликованной в 1930 году, – я заверил Кемаля в моих мирных намерениях.

Узнав о том, что англичане намерены его арестовать «по причине его популярности» Кемаль спросил меня, может ли он рассчитывать на мою помощь.

Я ответил, что предоставлю ему жилье в итальянском посольстве.

Это стало известно и помешало британской разведке принять решение, которое могло бы повлечь дипломатические осложнения».

Что же касается их тайной встречи, то Сфорца писал: «Они меня поблагодарили и заявили, что если они снова придут к власти, то намерены опираться на поддержку Италии».

Судя по всему, налаживая контакты с итальянцами Кемаль и Али Фетхи намеревались внести таким образом раскол в и без того хрупкое единство союзников.

А если они уже тогда задумывались о борьбе с оккупантами, то им было важно заручиться обещанием итальянцев оставаться нейтральными.

Хотя, что оно по тем временам значило, это обещание…

Однако Кемаль на этом не остановился.

Если верить воспоминаниям английского журналиста Г. Ворд-Прайса, то Кемаль, выразив в беседе с ним сожаление по поводу пропасти, разделяющей его страну с Великобританией, предложил свои услуги.

– Если англичане возьмут под свой контроль Анатолию, – якобы сказал он, – они будут нуждаться в сотрудничестве с опытным турецким губернатором, поддерживающим их. Я хотел бы знать, кому я мог бы предложить свои услуги…

Англичане отказались.

Сложно сказать, насколько это правда, поскольку сам Кемаль никогда не вспоминал об этой встрече.

Если она, конечно, на самом деле была.

А если все-таки была, не означало ли это предложение Кемаля пусть и с помощью англичан получить должность в Анаталии, котороая позволит ему бороться с оккупантами.

Да, это было слишком сложно, но нельзя забывать, что в то время Кемаль оказался в политическом ваккуме и готов был зацепиться за любую возможность попасть в Анатолию.

Тем временем положение продолжало ухудшаться.

20 декабря 1918 года англичане и французы оккупировал Адану.

Присутствие французского Восточного легиона, созданного в 1916 году и состоящего в основном из армян, явилось по отношению к туркам самой настоящей провокацией.

Была ли подобная тактика французов демонстрацией силы или это просто необдуманный поступок?

Состоящая из юнионистов палата депутатов, избранных в 1912 году, продолжала ставить палки в колеса правительству.

Дабы не оказаться с новой палатой юнионистов, Мехмет VI 21 декабря 1918 года распустил парламент.

Разгон парламента окончательно похоронил надежды Кемаля и его друзей на «умного» султана.

Они даже не сомневались в том, что султанское правительство станет марионеткой в руках оккупационных властей во главе с верховным комиссаром Антанты в Константинополе.

Хотя бы по той простой причине, что иначе и быть не могло.

Да и какое могло быть сотрудничество между победителями и побежденными?

Кемаль чувствовал, как вокруг него сживается невидимое кольцо, из которого надо было найти выход.

Поскольку это был выход не только для него и его товарищей, но и для всей страны.

В эти дни из Анатолии приехал старый приятель Кемаля Али Фуад.

Он поведал другу об анархии, царящей в сельской местности, о развале дисциплины в армии, о первых актах сопротивления.

Согласно легенде кемалистов, именно тогда они разработали план национального сопротивления.

Они якобы пришли к выводу, что следует немедленно прекратить поставлять оружие и боеприпасы союзникам, гражданские и военные власти должны оставаться на местах, а политические партии должны прекратить соперничество.

Согласно той же легенде, Кемаль изложил Али Фуаду свою идею создания Турецкой Республика, которую надо было скрывать до подходящего момента.

После чего Кемаль продолжил принимать у себя многочисленных гостей и чуть ли не каждый день сам наносил визиты нужным людям.

Он часто встречался с Фуадом, который покинул Стамбул только в конце февраля 1919 года.

Он снова принял командование 20-м корпусом армии, Генеральный штаб которой был перенесен в Анкару, подальше от войск союзников.

Встречался Кемаль с Канболатом, Рауфом, Фетхи и многими офицерами, товарищами по военному училищу или по совместным боям.

Они образовали однородную группу: все родились в период с 1880 по 1885 год, имеют одинаковую военную подготовку и боевой опыт, являются убежденными националистами.

Даже те из них, кто занимает ответственные посты, серьезно обеспокоены.

Поражение их деморализовало, перемирие, ограничившее численность армии пятьюдесятью тысячами, грозит им увольнением, а финансовые затруднения правительства поставили их на грань нищеты.

«Молодым командирам» было нечего ожидать ни от перемирия, ни от мирного договора.

Следует ли удивляться, что 15 января 1919 года французский военный комендант был вынужден отправить в Париж серьезное предупреждение.

«Турки, – сообщал он, – начинают поднимать голову.

Если найдется энергичный сорвиголова, то нас выбросят в море за двадцать четыре часа.

Как бы там ни было, если мятеж не произойдёт сейчас, очень вероятно, что он произойдет в тот день, когда Турция узнает о расчленении, которое ей угрожает.

В этот день, учитывая настроения, видные невооруженным глазом, мы окажемся в очень сложных условиях, если не примем самые элементарные меры».

Однако Жолли никто не услышал.

А могли бы, если учесть, что 18 января начала свою работу Парижская мирная конференция.

Ее задачей являлось юридическое оформление окончания Первой мировой войны, для чего предполагалось разработать и подписать мирные договоры с Германией и её союзниками.

На которой никто серьезно судьбу Османской империи не обсуждал.

На конференции были подготовлены Версальский, Сен-Жерменский, Нёйиский, Трианонский и Севрский мирные договоры.

Приоритет на конференции был отдан премьер-министром Франции Клемансо немецкому договору, что, по крайней мере, несколько отодвинуло тот день, которого так опасался Жолли, день, когда «Турция узнает об угрожающем ей расчленении».

Меры, предложенные французским дипломатом, не ограничивались переданным султану списком, в котором перечислялись лица, подлежащие обвинению в нарушении перемирия, в непочтительном отношении к английским офицерам или в преступлениях против армян и пленных.

Положение осложнялось еще и тем, что Франше д'Эсперей, прибывший 8 февраля для выполнения обязанностей командующего войсками союзников на Востоке, считал, что этим должно заниматься османское правительство.

Упреки Франше и его претензии на командование англичане оставляют без внимания.

Генерал Вильсон, командующий английскими войсками в Стамбуле, считал себя главным в столице.

Пусть Франше довольствуется тем, что проехал по главной улице Пера на белом коне, как это сделал султан Мехмет II, завоевав Византию.

В Стамбуле англичане и французы вскоре окажутся на грани «развода».

Что же касается «энергичного сорвиголовы», упомянутого Жолли…

Кемаль не справился с этой ролью.

Рауф рассказывал в своих «Мемуарах», что в конце 1918 года Кемаль вместе с Кара Кемалем из «Каракола» планировал похищение великого визиря.

Узнав об этом, Канболат и Рауф пытались отговорить их от этой опасной затеи.

Однако Кемаль заявил Фетхи, что похитит вместе с Кара Кемалем старого Тевфика, чтобы затем использовать его в качестве разменной монеты.

Фетхи выступил против.

Никого Кемали не похители, а вот в феврале 1919 года Али Фетхи и его четверо друзей-юнионистов решили свергнуть правительство и султана.

На этот раз Кемаль выступил против этого проекта, так как был уверен в том, что свержение правительства или султана не изменит соотношение сил с союзниками.

Гораздо разумнее, заявил он, готовить почву в Анатолии и оттуда информировать нацию о надвигающейся катастрофе.