Читать книгу: «В месте здесь»

В( )МЕСТЕ

ВРЕМЯ РИМ

медленно тлеет в ночных арках. Маки горят между ночных колонн. Ушедшие факелы площади вечером дрожат голубым дымом в камнях. Из стены жилого дома скачет потоками морской бог на колеснице. Время – вода? Буйствующая на площади среди разметанных рук и ног мрамора, тихо заглядывающая в глаза на углу переулка.

Вода фонтанов чаще вниз к человеку, чем к небу. Её блестящие стены напоминают, что движется всякая стена, хотя иногда медленно. Она так бела, что мрамор над ней желтеет. Если вверх, в церкви философа из Кентербери – тонко, едва заметно, не мешая. Дольше домов живут дороги и входные арки. Здания превращаются в низкие лабиринты фундаментов, где не заблудиться. Капители колонн сходят к земле. Только вода на своём месте – миллион раз утекшая и та же самая. Священный огонь давно погас, но его и не надо. Есть время. Входы разбрасывают лучи плоских кирпичей. Замурованные книги. Складки продолжают жить, хранить течение жеста, тонкость ткани.

Петр даёт Павлу окна, истончившийся до пропускания света камень. Сохранивший твёрдость внутренних волн. Нарваловая кость вьющихся колонн. Между ними южноамериканские броненосцы, которых откроют через семьсот лет. Залы собраний, базилики, стали церквями, потом церкви – залами собраний туристов, жильём тихого эха, хранилищами пустоты. Улицы многократно более узки. Но времени здесь не тесно.

Пластиковые рамы в средневековых бойницах-окнах рынка древней империи. Колонны храма Адриана дают пространство дому, где за окнами XIX века светятся компьютеры биржи. Ветхозаветный пророк времен Возрождения с имперскими львами на плитах с древнеегипетскими иероглифами. Рогатый барочный фасад, поднявшись за колоннами храма Антонинов, превратил его в церковь, доставшуюся святому Лоренцо. Время течёт разными реками и ручейками, отучает спрашивать «когда?», не уточнив «что?» В глухой стене средневекового дома с контрфорсами окошечко, на балконе цветы в горшках и антенна спутникового телевидения. Византийские мозаики над чеканкой модерна дверей. Вилла времён Возрождения – остатки императорского дворца. Каменные киноплёнки Траяна и Марка Аврелия. Негативы мозаик в термах Каракаллы. Круглое бунгало второго века до нашей эры. Церковь переделана из римского здания третьего века с романской колокольней десятого, у дверей куча мотоциклов, оставленных приехавшими на службу. На Тарпейской скале, откуда сбрасывали преступников, – милый цветник. В средневековой амбразуре сохнут синие носки. Как они могут так? Да только так и можно.

Арки театра стали хорошим основанием для средневековых домов наверху. Продымленная точность вплавлена в белую туманную тяжесть, не разделить. Вечерами в квартирах горит свет неизвестного времени. Жилой дом барокко прорастает из стены империи. Средневековая башня вросла в другой дом. Неопределённое живет лучше. Квартал длится – что-то отмирает, как частички кожи, что-то вырастает. Дома опираются на церковь – зачем зря пропадать ее боковым стенам? Зданием может стать промежуток между рядами колонн двух старых, между Юноной и Янусом – и будет втягивать в себя поодиночке колонны третьего, четвертого, пятого храмов. Все разные – розовые, зелёные, гладкие, с желобками. За фасадом, что моложе стен ещё на четыреста лет. Сейчас там святой Никколо. А земля по сторонам смотрит в небо, освободившись от крыш. Время не из мгновений, а из их перемен. Не песчинки, а их течение сквозь горло.

Саркофаг становится фонтаном, вода медленно переливается через его край. Мавзолей стал крепостью. К другому мавзолею пристроили домик и дворик, получилась загородная резиденция. Около грота полузасыпанной арки сушится белье – там и сейчас живут. Впереди полно мёртвых, позади тоже, так ли сильно ты отличаешься от них? Мы живем в сделанном не для нас, в том, что могло быть совсем другим. Музей из церкви из митраистского храма из виллы – время смеётся над началом, но и над концом. Обломки надписей – огромные обрывки газет. Становясь украшениями стены, они не нуждаются ни в целости, ни в расположении – хоть перевернуть. Ступни без веса тела спокойно идут по вертикали стены. Если встанешь за постаментом – из тебя получится хороший бюст. Не начало, но продолжение перемен. Санта-Клаусы лезут по стенам с подарками. Статуя Пасквино по-прежнему оклеена пасквилями. Пластиковые мешки с мусором выглядят ночными обломками мрамора.

Время – это не сейчас. Отсюда и неспешность «завтра». В дружбе со временем люди сумели и диктатуру превратить в плохой анекдот. На автобусах написано АТАС, официальная надпись на памятнике начинается со слова Figli. Продавцы – спокойные джентльмены, обсчитывающие элегантно и уверенно. Время не деньги – посмеиваясь и над ними тоже. Девушки остроугольны и большеглазы. Сфинкс – женщина, многогрудая и крылатая. Кошки любят развалины храмов.

Пилоны выше деревьев – общественные бани. Общество не умеет не давить. Надо всем богини Победы на колесницах на сверкающем мраморе вставной челюсти, она же пишущая машинка. Так выглядел город императоров и их слуг – пока время не успело улыбнуться. Время ломает слишком тяжёлое охотнее. Чем чище мрамор, тем бессмысленней. Ему ещё долго терпеть, прежде чем время согласится с ними разговаривать. Получатся ли хорошие развалины из наших зданий? Только разломанному кораблю наводнения причалить к песочным часам лестницы и плыть со временем. Сесть на ступени и не уходить. Двигаясь во времени. Оно не едино, различно в различных предметах, в их переменах, встречаясь при их встрече, разъединяясь далее.

Обглоданные стены, проступающие из металла дверей фигуры. Трещина тянет третью руку к встрече ладоней Адама и бога-творца. Дотянулась, Адам съел яблоко. Время – на границе неподвижного порядка и бестолкового беспорядка. Траве лучше на развалинах, чем на газонах. Ближе к времени – деревья и виноград, арки, что могут умереть, но вырастут. Статуи путешествуют с арки на арку. Многотонные обелиски – через моря, и встают в центрах площадей. Соколы и глаза на их сторонах. Громадная ступня сама по себе забрела в переулок.

Дома из лоскутов. Стены, в темноте углублений несущие память подходивших к ним этажей и крыш. Память заложенных окон и надстроенных арок. Входы в исчезнувшие здания. Двери в никуда на высоте третьего этажа. Загорелые тела домов, лишившихся мраморных тог. Им не надо лишних украшений – хватает времени за ними. Кирпичи впитали дым, их глина неотличима по цвету от серого камня. Камни в древнем бетоне – как на мысе, где море размывает конгломераты времен динозавров. Тихая облезлость, медленные сады крыш прибавляют высоты пальмам. Время принимает в себя произошедшее, потому что живет им. Вечно жить – вечно меняться. Смерть – потеря способности к перемене. На холме маяк – вдруг море, напоминающее о себе чайками, всё-таки придет?

Фронтоны и колонны, ничего не несущие, обозначающие темный размах пространства внутри. Пытаясь убедить себя золотом фона, справиться с ржавчиной истерикой пышности, отчаянно занимая хоть чем-то каждый квадратный сантиметр. Пятки ангелов торчат из фрески. Барочная арка расколота – но никто не знает, вырвался ли кто-то через этот проем в небо. Время живет переменой, узнается отличием – туманности от звезды, глины от кувшина. Просыпается, встреченное людьми – но близко не подпускает. Город можно погладить, а к времени попробуй подойди.

Порой позволяет уйти в небо башне или колокольне. Арка – камень, вырвавшийся вверх, но не сумевший там остаться. Не башня. Башни не истончаются, переходя в воздух, а поднимают к небу площадь, достаточную для жизни в нем. Расширяет или сужает окна не время, а страх. Или бесполезность прятаться за стенами, когда мой дом давно уже не крепость. Время давно опомнилось. Людям не стоит винить его за то, что они сами устраивают. Повторение замкнутых арок для повторения дел приходящих. Печальны арки, которые не открывают дорогу, а ведут все в одно место. Всякое массовое зрелище имеет свои подвалы с тюрьмами. Замкнуто ареной или экраном – смотри сюда, не отрываясь. А с чего времени любить тех, кто его убивает. Самый большой амфитеатр сохранила только память о тех, кого там бросали зверям как расходный материал.

Вода не время – обрывается, чтобы не пропускать. С грохотом вращает руки деревьев. Время идет тишиной фонарей и крыш, всегда соскальзывая во что-то ещё. Играя желто-сине-красными шахматами гвардейцев. Мостом для травы и птиц после острова, куда всегда вечером. Кроны единым длинным облаком на тонких ветвях. С временем всегда по пути, оно за тобой. Медленно поднимая землю – тем быстрее, чем больше на ней людей. В некоторые комнаты на Палатине смотреть, как в колодцы.

Юноши помогают черепахам залезть в чашу, откуда тем никогда самим не спуститься. И грустят об этом. Люцифер содержит винный погребок. Колоннада входа в Пантеон приставлена к гигантской бочке из-под солярки. Но внутри светит день и тихо влетает ночь. Площадь делает стены вогнутыми. Обелиску надоело отмечать центр, и он отошел на холм. Пол для лежащей – вода. Время делает неопределённым прошлое и будущее (хотя различным образом), придает им свободу. Время уточняет: сейчас? минуту назад? Срочный кофе и длинный кофе. Крылатые черви, черные ягоды лавра, небо выстреливает извивающимися струями птичьих стай. Их несёт мраморный ветер святой Терезы.

Выйти на свой балкон к жизни двухтысячелетней давности. Считать кошек там, где убили Цезаря. Есть другая долгая точка, но там время не живёт. Там не вечный город, а вечное религиозное помешательство. Вернуться к корням – это умереть.

Не понять, почему остался именно этот кусок стены, а не другой. Время – незастывшая неуверенность. Его никогда нет – потому и ломает всё. Оно всегда есть на то, что действительно нужно – потому и приносит. Незначительность того, что можешь – и огромность возможности встретить. Если получится не сойти с ума, выдержать перемены. Переулок – щель между домами, даже и дверей нет, но все равно есть название, написанное на мраморной плите.

Многоступенчатые ракеты. Хвосты дельфинов поднимают раковину, на которой человек, который поднимает ещё раковину, а из нее ещё выше – вода. Склон холма смотрит этажами арок темноты. Земля хранит краски фресок. Исчезнувшие окна остаются дугами над ними, другим цветом стены. За опустевшим холодом соборов зелёное солнце двориков, взъерошенных пальм. Мраморная листва со стальными шипами. Время – усталость и готовность.

Медленно поднимаясь туда, где тонкая трапеция неба встречает высокую трапецию земли. Сживаясь с пустой серой стеной на ярко-голубом. Чтобы потом за секунду поворота двери успеть встретить золотую истерику барокко. На полу которой – стёртые миллионами шагов очертания рыцарей. Подъём к дворцам и коням ниже. Время не мешает и не помогает, оно даёт возможность. Глиняный сосуд продолжает гудеть и внутри земли, в ширину двойного окна.

ВОЗМОЖНО ВОЗМОЖНЫ (ВЕНЕЦИЯ)

город без стен, любовь, чей край неизвестно где. За текущими стенами воды – с другими не получится. Подвижнее воды. Призрак среди призраков, реальнейшее в реальном. Плывущий камень. Ни суша, ни море. Между. Появляющиеся и исчезающие в переулках места.

Сверху чешуя крыш – ни улиц, ни каналов, ходы в пространстве от человека к человеку сложны. Некоторые из них – как след ножа, и боли от них не меньше. Только догадываться о фасадах, которые для воды, не для воздуха. Кое-где сталь куполов.

Мир отличий. Не улица, рива – засыпанный канал, сализада – мощёная, рамо – ответвление, листа – перед посольством. Проходя по планам людей и воды, не царя. Реки без берегов – стены не берега. Падающее из окна навсегда уходит на дно. Лица домов к воде, двери к подвижному полу.

Белым по кирпичу, побелевшему, почерневшему, позеленевшему от времени воды. Окна не успокаиваются, заканчиваясь острием, цветком, избегая одинаковости и равномерности расположения. Прежний опыт не подойдёт, оставьте стандарты психологам. В квартиры ведут личные мосты. На тенте лодки своя лагуна с водорослями.

Никакого зодчего Росси. Дома подают друг другу руки через переулки. Опираются плечами. Порой чуть отступают, оставляя проход людям, но продолжают опираться на воду арками. Носят маски. Зубастые, носатые, улыбающиеся в три или четыре угла рта. Стена оживает переплетением птиц и единорогов. Восточный дворец многоцветного пола. Узлы и круги от капель. Кто пройдёт по всем мостам, проплывёт по всем каналам.

Поддерживающее жизнь – оно же и дорога. Текущая куда сама захочет. Постоянно уходящая. Никакие ступени не достигнут её дна. Но дома из известняка – отвердевшего моря. Крепость воды. Она – лучшие стены города. Не позволяет подойти. Смотреть, но не коснуться. Остров независим. Одиночество хранит. Вода берёт цвета и точность от домов.

На воде и скульптуры в лодках. Ракушки поднимаются по ступеням с приливом. Тяжесть домов, стоящая ни на чем, на десятке спичек. Мрамор растекается по стенам – жилками от бликов воды. Есть фасад, по которому мрамор не успел подняться выше человеческого роста. Поднявшийся – согрет. Внутри золотого дома – темнота старого дерева. Войдёшь сквозь водоросли, если сможешь не понимать, кто ты.

Домам трудно по колено в воде. Вечно вброд. Но иначе городу быть не собой, не быть. Если живёшь на воде, будь готов, что она придет к тебе в гости. Готов встретить её подвижность своей. Дома учатся плыть, качаясь кораблями в волнах. А мост с крышей ведёт в тюрьму.

Тон спокойного айсберга на зелёной волне северной Атлантики/Адриатики. Руст нижних этажей – сколами льда. Пустит ко дну, даже не заметив. На ненадёжности течения, всегда под угрозой и угроза сам. Рядом с толпой и торговлей. Чума тоже шла отсюда. Если плыть – поперёк. Сколько ослепших балконов и окон. Корабли после смерти становятся дверями, хранящими следы волн и червей.

Бородач держит за уши щит с серьёзным солнцем. Арсенальная львица длиной напоминает пушку. Верблюды с головами отощавших хищных динозавров. Не площади, а поля – электрические, магнитные. Вспышки пространства с колодцами посредине. Животы лодок на суше. Печи между домом и воздухом. Острым носом защищаясь от чумы. Лестница в доме становится маяком. Надёжная в близости превращения.

Утренний воздух рукой, встречая несомненную сырость. Вода необходимостью шага поднимает на подмостки. Водному по воде. Каждый шаг вдыхает опоздание, зигзаги улиц растят его. Маски зовут в глаза. Лицо стены близко.

Водяной лес причальных шестов. Деревья растут из окон, перебрались с улиц на крыши. Вслед за средневековыми воинами в шлемах. За воронками не столько для выхода дыма, сколько для вливания в дом неба. Коробами для насыпания его же. Резные цветы на верхушках окон, сквозь которые порой не воздух, а обман – стена следующего этажа. Не гарантировано ничего, гарантия – несвобода. Цветные брызги с масок долго не уходят с улиц. Стекло впаяно в стены. Безнадёжностью смеха – чужую свободу завоевать невозможно. Люди уходят в стену.

Кружево домов, не соборов. Церкви похожи на ангары кораблей в арсенале. В них собираться, чтобы идти войной. Путь к небу – дóма, в одиночестве или вдвоём. Церкви по циркулю, но под церковью тоже можно проплыть. Да святые и сами не знают, что делать с поймавшими их сачками нимбов. И кресты растут во все стороны, превращаясь в гигантские модели кристаллов, так что к ним приколотить никого невозможно.

Ночью освещена только вода – линии огней на фарватерах. У домов – только подплыв, фонарь причала. Остальное внутри, за ставнями. Поверхность, замкнутость, молчание. Говорить нельзя, разве что той, кого. Вытянутая раковина башни спрятана во дворе, только с воздуха ещё более высокой башни и увидеть. Сжатый улицей воздух расширяется в доме.

Строить высокие колокольни на такой основе – безумие. Но они стоят, наклонившись, смотря вдаль дугами романских арок. Вровень вода и земля, но надо заметить, где что. До сантиметра вплыть в заставленный лодками канал. Быть надёжным и точным, чтобы не натворить дел. И одновременно безумным, иначе что это и зачем тогда? Невозможно, но порой получается – и так существует. Дерево держит камень. Город открывает. Стеклом цветов, поворотом ваз, сеткой кувшинов. Отсюда и отправляться в Китай и Канаду. Есть и другие города. Уплыть, вернуться и рассказать – город отпускает.

Будет существовать, пока не под властью. Только если человек может уйти, он может остаться. Незачем сетовать, что без кого-то присоединишься к лежащим на островке за гибеллинскими зубцами, ограничивать своей болью другую свободу. Даже назвать имя происходящего нечестно: вот я тебя как – из чего подразумевается, что и тебе меня нужно совершенно обязательно. Но обязательно – лишь переулок, где руками не развести.

От острова к острову по отражениям звезд. Ракушки и соль точат знаки пути. Пригороды касаются воды не стеной, а валунами. Свет разноцветных домов, каменные кресла, сети ракушек. Тишина оборвавшегося каната.

Штукатурка обваливается, на столе накапливается пыль. Прихорашиваться некогда. С радостью моет посуду в другом доме, забыв, как надоело это в своём. Торопится. Не найти дом – номера перепутаны. Не отправить почту. Но торопливость невозможна, тут ни колес, ни даже копыт, только самому, только пеший ход. Внезапно продолжающийся водой. Торопиться в краске и голосе. Водой, торопящейся внутри себя, оставаясь.

Потолки крыты изнутри рыбьей чешуей. Колонны встают на цыпочки. Философия – три девушки в мини-платьях. Рояли лодок. Голова Митридата Понтийского, торс времен Адриана, ломбардский дракон XV века, а вместе святой Теодор. Никакой подгонки под идеал – от неё и остаются только с идеалом. Отражения не помещаются в каналах. Море размечено деревом.

Многие пытались подражать. Городу на севере выйти из строя начальство не позволило, а люди не успели. Нет в нём личных мостов, да и каналов немного. В городе на востоке дома повернулись к воде спиной, продавая лицо на улице – тут никакими садами не помочь.

Тому, кто готов граничить с непостоянным, всё годится для мостов – камень, взгляд, дерево, прикосновение, сталь, вода, старая рубашка, воздух. Твердая вода, пришедшая из огня, принимает все формы и все цвета. Помогает уметь любить то, чему до нас нет никакого дела. Иначе не вырасти к повороту навстречу. Черноносый носильщик, мираж вставшей воды, боль радости.

Не будем касаться кирпичного сердца в портике на сализада дель Пиньятер. Попробуем сами. Книжный на улице убийц. Есть мост у греков, есть и у дьявола. Набережная честной женщины тоже есть, но очень маленькая и неинтересная. Ведьмы отвязывают ночью лодки и плывут в Александрию к Мелиссе и Жюстин. Люди создают город, потом город начинает создавать людей. Любовь так же.

Полоса окон между морем и небом. Вода вдали сливается с воздухом, город висит. Рисуя по небу карандашами колоколен. Сепией сепии. Плывущий городом строит его в себе.

РЕГЕНСБУРГ

И отделили они от себя своё стремление вверх и назвали богом. Может быть, кому-то и помогало, пока взрослели. А потом стало всё больше мешать. Но нечего и человеку вставать в центр, мнить себя царем людей или природы. Пусть место останется свободным, готовым принять, но не оставить, остающееся – мертво. Пусть сегодня город, живой город, город – король.

Дерево, высохнув, стало лицами, руками, костями домов. Выступая резным трюмо из стены над улицей. С дудочкой у окна. Складками платья и улыбкой вокруг балкона. Вверх, сужая окна, увеличивая их число. Теснясь этажами навстречу через улицу. Клиньями неба. Темной гладью деревянной двери среди ряби камня, собиравшего дождь и ветер. Башенками по диагоналям фронтона, за которыми ребро крыши. Круглый эркер на боку церкви, с широкими окнами дома. Но под ними узлы высоких причёсок и шлемы. Под ногами львы, и под башнями львы, над головами зонтики городов. Святого держит пучеглазый карлик, а рыцарь спокойно стоит на уступе, опираясь на щит. Вот он – город. Честный своим присутствием, своей полнотой. Как человек. Если и верить – человеку, городу, реке. Но это не вера, это доверие, к которому совсем другой путь.

Жилые живые берёгшие высотой башни серого камня, где почти нет различия между комнатой и лестницей – в семь и девять этажей, не увидеть с соседней улицы, так улица узка. Башня на ней вместе с домами, плечом к плечу. Но башня там, а они здесь. Вера – то, к чему человек обращается, когда не в силах с чем-то справиться сам, и в то же время предпочитает иллюзорное решение отсутствию решения. Не честнее ли – не сильнее ли – не плодотворнее ли для будущего – сказать себе, что решения нет?

Колодец устал, он готов поддерживать локти, но вода пусть пока побудет в другом месте. Устои моста, каменные корабли, режущие реку. Крестоносцы шли на Восток по чуть заметному горбу. Если ты купишь аметист, тебе подарят зуб древней акулы. Охранявшая башня – теперь жилой дом. Стена выпятила живот. Дом прорастает из дома. Если камень, собирая происходящее около него, не крошится, он чернеет. Где закончить рост окна, чтобы оно не пробило крышу? Вера – путь наименьшего сопротивления при формировании ценностей, следование готовым ответам вместо выработки решения в каждом конкретном случае на свою ответственность. Человек – где поиск. В ненадёжности. Где ничего не гарантировано – ни подсказка свыше, ни спасение (ни вечное, ни даже временное).

Тяжелой римской кладкой, годной для основания Колизея. Порта Претория, Кастра Регина. Но над ней – окно с цветами. Христианство помогало расти, когда женщина не считалась человеком, а человека-мужчину было позволительно убивать на арене цирка. Оно внесло долю в формирование индивидуализма – хотя бы через представление о личной ответственности человека перед богом. Но, способствуя взрослению, оно не согласилось с ним и не повзрослело само.

Остротой домов. Чешуёй черепиц и окон в пять рядов на скатах. Надгробные плиты, вставшие вертикально в стене. Худая бронза музыки. Кому так и тащить на спине колонну. Кому танцевать даже под тяжестью. Маленькими колоннами держать ширину окна. Окнам там, наверху, не нужно стекло. Ни к чему штукатурка, хватит плюща. Странная уверенность верующего в том, что вне веры невозможно никакое движение за сферу непосредственных материальных интересов. Нигде кроме, как в Моссельпроме. Человек идет к интересному или помогает близкому сам, независимо от ощущения над ним руки Верховного Поводыря. Возможно, без этой руки у него получится лучше.

Потолком в волнах. Листьями по каменным узлам оград. Осторожно открываясь узостью окон. Удивлённым оленем над входом. В доме тоже живёт путь вверх. Только различие окон и их несимметричная разбросанность по фасаду выдаёт древность. Или она чуть выглянет камнем из-под штукатурки. Если заранее известен объект веры и заранее предполагается, что он как-то всё устроит, какой здесь свободный поиск? А если всё устраивать и решать самому человеку (конечно, не одному, а с другими людьми, но без упрощающих отсылок вверх) – в кого эта вера, кроме тех, кто рядом? Пусть у Голиафа копьё в четыре этажа, Давид уже поднимает камень. Библия – интересный литературный памятник, вобравший в себя опыт не одной сотни людей. Но сколько можно пересказывать одно и то же?

От осторожных круглых окон спокойной стены Ульриха – к Якобу. Где крылатые динозавры с завязанными узлом хвостами. Львиные головы с косами-рыбами, за которые держится человек сзади. Клювоголовые звери. Толстомордые коты над капителями колонн портала, а под ними люди-птицы со сложенными на груди руками. Из голов колпаками шутов вырастают цветы. Лица столь серьёзны, что не удержаться от улыбки. Даже драконы улыбаются. Окна-венки, цепи, корзины. Волнами узлов по стволам. На границах нефов смотрят с высоты колонн голуби в кольчугах перьев, коты, совы с человеческими лицами, лица без тел, дельфиноносые чудища, бородачи, похожих нет. Бог не нужен для всего этого, достаточно мира в его кружащем голову разнообразии. Вера упрощает мир. Если за каждым предметом и действием – бог (подсознание, материальный интерес, пришельцы из космоса – любая универсальная причина), предметы и действия тем самым обесцвечиваются и редуцируются. Да они и обижаются на смотрящего сквозь них, закрываются от него. Открываясь тому, кто готов говорить с ними как с индивидуальностями, не сводимыми к чему-то далее.

Кофе первых этажей, готика вторых, тихие стекла третьих. Скелет свесил ноги на улицу из окна, и в зубах его банан. Три головы дракона встретились и улыбаются друг другу над камнем воды. Улица теснотой приближает друг к другу. Угол, в котором встречаются двери. Друг помогает без просьбы. Если тот, кто говорит, что вас любит, ждёт вашего признания в вере-подчинении, вашего стояния на коленях – кажется, вам не очень повезло с другом.

И наконец, собор – место для пустоты, которую лучше не обижать именем Кришны, Христа или Велеса, потому что откуда тебе знать, что и в какой момент эта пустота захочет вместить, веточку или пламя. Полная не цветом, а светом. Острые рыбы готических потолков. Вера – система догм. Гораздо более, чем бог. Возможна вера без бога – ставящая на его место национальную идею, социальную утопию, да и материальный достаток, идеология общества потребления там, где она лишает человека выбора его собственного пути, – тоже религия со своими догмами вроде «если ты такой умный, почему ты такой бедный». Система догм может быть более жёсткой (ислам) или менее жёсткой (буддизм), но она есть. Вера без догм, оставляющая человека самого искать путь в сложности мира, – уже не вера, а свобода.

Камень, царапающий и дробящийся, доросший до воздуха, цепляющийся за него, впитывающий его полет, наконец перемешавшийся с воздухом на верхушках башен, зубастыми головами, чертями и мудрыми лицами во все стороны, возвращающийся к земле водой горгулий, говорящий каждым сантиметром стены о прошедших людях и дождях. Зная, что до неба не достать, и всё равно поднимаясь выше и выше. Становясь рамой для облаков. Разрастаясь встречами с людьми и снопами листьев. Башнями, выросшими из стен поднимающейся башни. Балконами, на которые никто никогда не выйдет. Поворачиваясь к площади порталом, к улице ступенями, к соседнему дому галереей на втором этаже. Девушке и читать, сидя на шестисотлетнем камне. Культура – стремление к лучшему. Она невозможна без иерархии, без понимания того, что есть ценности, неизмеримо превосходящие меня. Но эти ценности ближе и прочнее, когда они – дело выбора самих людей, моего собственного выбора. А не свалившееся на голову с небес.

И башни – разные, где-то колонна вместо ниши, арка над окном опрокинутым сердцем или стрельчатым углом. Только разнообразие может не подавлять. Пантера готова нести на своей спине только того, кто может вести её своим сном. Но и ей нужна опора – сплетение листьев, растущих из головы. И почему бы чёртику не поддержать человека – у него лучше получается держаться за вертикаль стены.

Бог был лишь строительными лесами. Колокольня старого собора стала подъёмником камня для строительства нового. Ступени древней совы. Каменное горло. Если человек на свой страх и риск, не оглядываясь на догмы и готовые ответы, пытается понять, что есть бог, как можно коснуться его, – к религии это не имеет почти никакого отношения. Если высшее всё же имеет лицо – это снова невзрослость, попытка спрятаться за спину старшего-всемогущего. И поиск приводит к пониманию, что это лицо настолько сложно, а соприкосновение с ним настолько многообразно и неопределённо, что позиция все более отличается от внерелигиозной только терминами.

А собор – здесь, поднимаемый людьми и поднимающий людей. Взгляд на произведение, как на вдохновенное свыше, прячет концы в воду – пути господни неисповедимы и с человеком несоизмеримы. Взгляд на произведение, как на дело человеческого сознания, только и позволяет другому сознанию попытаться понять и продолжить.

Потому что готика – не только собор. Арка над окном дома, которая думала закончиться, закрыться, и вдруг прорывается новым лепестком. Ратуша, где среди острых каменных цветов, держась за скрещенные ключи, учится взрослеть – отвечать за себя – город.

Окна собора велики, окна колокольни малы – когда человек идет вверх сам, ему много света не надо, у него есть свой, и свет строивших ступени. Последние несколько столетий уникальны, человек приучается отвечать за себя сам, без ссылок на высшие силы. Без подпорок труднее, но больше возможностей. Больше возможностей – значит, и для зла. Но ведь и для хорошего тоже. И если бог есть, он создал человека свободным, и ему тоже интересно, что человек сможет сам, без подпорок. Человек взрослеет. Чуть похожее было во времена эллинизма, но дальше малого круга образованных не распространилось. Сейчас круг много шире. Неужели и эту попытку провалим? Но в дорогу хорошо выходить под башней, под её напряжением вверх.

Если нас попросят показать наши соборы – мы покажем книги, отличающиеся от «Золотой легенды» так же, как готика от крупнопанельного домостроения (есть, конечно, «Божественная комедия»; но есть и Франк Гери или Фрэнк Ллойд Райт).

Огонь потому и светит, что непрост.

ОСТРОВАМИ (НИСИРОС, СИМИ, ТИЛОС)

Море, камни и ветер проникают друг в друга. Хаос, где вспыхивают брызги, – ни плавать, ни причалить. Арки, гроты, тысячи скульптур. Скорость встречи волны и скалы такая, что камни чернеют, обугливаются. А наверху они изъедены ветром в дырявую пену, в острую гребенку – между ними поместится корень цветка или копыто козы, но не ступня. Остров – пространство, которым захлёбываешься. Пространство свобода.

Не отграниченность. Остров – встреча и разделение воды и камня, их возможностей. Море соединяет, а не отделяет. Остров пьет море ртами пещер, облизывает его тяжелыми языками, жажда от солёной воды бесконечна. Море режет остров ущельями, таранит прибоем – собирая боль ушибов и порезов. Так они принимают форму. Быть – это быть кем-то или чем-то, жёсткость форм нужна для свободы многообразия. И не одиночество, а возможность быть с теми, с кем хочешь, – их немного. В столкновении ровности моря и случайной зазубренности островов. Грек первый сказал о гармонии как напряжении лука и лиры. Море растит свои зубы-волны, острова – ровность пляжей и случайных долин.

Скалы не для того, чтобы по ним идти – только кое-где пунктир тропинок. Море неустойчиво – потому и предлагает путь в любую сторону. Свобода в неравновесии. Одиссей с острова и между островами. Не озеро или внутреннее море, ограниченное землей, а части земли – места обитания в текучести моря. Плавание – взгляд издали. Насколько малы города между морем и небом. Можно не придавать им слишком много значения. Можно беречь что-то, имеющее значение в них.

Светло-серый камня порой переходит в красный. Порой запасает в себе огонь, прячет внутри острова, где огонь кипит белым в воронках, просачивается на берег жёлтым и чёрным. Гладящая легкость и режущая твердость. Пемза и обсидиан, иглы и сети сéры. Горячая земля растёт из холодного моря, стелется ровным белым паром, горами обжигающего снега внутри себя. Это её свобода. Так камень находит свой голос – отвечать морю. Островá – к счастью, несколько – человек носит в себе. Внутреннее море в камнях костей. Море, что бьётся о море, камень, что ломает камень. Отражение. Рефлексия, что не уничтожает желание, но развивает его.

Свобода на камне – опасность стать мёртвым. Свобода буйства зелени – опасность стать слишком живым, потеряться в расслабленности. Каменная свобода ограничивает себя и поэтому куда-то идёт. Растительная свобода скорее пребывает. Свобода острова – одновременно каменная стена и плавание вокруг неё, полет над ней. Из неё растут вольные города Средневековья, чей воздух делал свободным. В Италии около Рима было много места, где можно собрать много силы. Может быть, искушение силой и не дало свободе вырасти там.

Запасённое головокружение. Разнообразие пространств. На чём камни держатся от падения в волны. И волны удерживаются от того, чтобы не подниматься по каменной лестнице дальше и дальше. Играя зубчатостью и ровностью. Более мягкий камень лепится к более твердому, образует на нем тенёта и фигуры. Заброшенная штормом на скалы вода успокаивается, чтобы отразить камни и небо. В ней соль шторма. Если собрать её в тихий день и посолить хоть картошку – море не будет против, только улыбнётся. Свобода неотделима от прикосновений. Несвободные в них не свободны нигде. Оливки – овощ, притворившийся ягодой? Ягода, захотевшая стать овощем?

Ближние мысы на фоне дальних – у пространства много слоёв и уровней. И одновременно неуверенность: вдали продолжается этот же остров – или уже другой? Зелень – лишь крапинки на камне. В море корабельный ветер, рвущий парус, сбивающий с ног.

Облака подчеркивают гребни гор. Горы дают знать. То, что казалось огромной землей, – только мыс, и можно выбирать сверху залив, в котором вернёшься к морю. Острова торопятся вверх – так появляется безжизненность вертикальных стен, где не удержаться даже фисташке или можжевельнику. Рядом с сухостью камня, солёностью моря – плоды только от меня самого. Свобода – дар мне и мой дар. Одновременны чёткость линий и их взаимопроникновение. Стойкая выпрямленность гор и настойчивая текучесть воды. Но упорны и острова – земле не сгладить рвущийся наружу камень. Не ждущие воды с неба.

Города развернуты в море своей сердцевиной, без предместий. Крыши домов перемешаны с крышами корабельных надстроек. Камень домов растет из острова. На другом острове что-то другое, разноцветные дома взбегают на гору, за ними гнаться по лестницам – как выбрать из них правильную? Путь зовётся прекрасным – независимо от того, идти по нему вниз или вверх. Хорошо помнить, что над твоим домом есть что-то выше. Улицы текут навстречу водопадами ступеней, с каждой видно море внизу. Небо – хороший фон для домов, а на площади строили корабли.

Другой город спрятался в тени выметенного акрополя между круглых узкогорлых кувшинов бухт, между носорогов, пьющих из моря. Плывёт на каменном корабле, пугаясь солнца так, что и улицы занавесил сверху. Статуи ушли, оставив только впадины от своих ступней на камне. Церковь стала провалом в скале. Дома – только камешки в ладонях гор, далёкие белые облачка у воды. Если считать себя слишком многим – свободы не будет, потому что она – и свобода от себя.

А крепость нужна, чтобы видеть волны, мысы, небо во весь простор, чтобы сберечь его. Это трудно, стены осыпаются, не выдерживая длительности и величины усилий. Им помогают пришедшие к ним – стены держатся на взглядах, привлекают их и переправляют в ветер. Камень включает в себя древнюю жизнь, волна – продолжающуюся. Ветер – будущую? Ждут тех, кто сможет справиться со свободой лучше, не разменять её на склоки, которые кончаются Эгоспотамами. И морское кладбище никогда не спокойно – просверлено цикадами и продуто ветром. Рядом с мгновенностью появления и исчезновения. Свобода – распознающая, к какому берегу стремиться, а какой – чужой. Солнце над камнем – жёсткое.

Встретимся в воде грота на Тилосе и будем плыть между островов. Запах соли и йода, чабреца и полыни. Закат дает мягкость камням, лунный свет – стальную жёсткость морю. Берег в длину огней.

К УЩЕЛЬЯМ (САМАРИЯ, РИХТИС, ИМБРОС)

1

Ночью, что не отличить горы и небо. В ветре, надевающем всё, что с собой. Далее светом, натыкающимся на самое острое, пока не начинает слепить. Прилепившись к неровной стенке в спуске к просыпающемуся в тенях. Всё глубже проваливаясь по соснам. К валунам реки на дне, то исчезающей в подземные ходы, то появляющейся – только свет способен выявить ее прозрачную воду. Текущая – сама себе тень. Во вливающейся в длинную воронку жаре движущимся стеклом перебрасывая краски преломлённого света с блика на блик. Течения деревьев пытаются успеть за ней, но быстро устают и лежат, отдыхая. Белые камни тоже плывут к морю – киты и сёледки, высовывают лбы над водой, можно идти по их спинам. В самом узком – следуя воде, над водой, занявшей всю стиснутую ширину.

Стены все выше и все расчерченнее. Белые бороздки пальцев. Волны. Мозаика плит, вплавленных во что-то ещё. Чешуя ящеров. Рифлёное железо с листом метров сто шириной. Блоки кладки строений неведомых народов. Прожилки белого в розовом. Цвет оранжевого огня. Кто-то пытался тут жить внутри хаоса когда-то случайно упавших и случайно обточенных водой камней, но ушёл, оставив загородки садов и церкви. Прутья собрались под валуном, упираясь в него – чтобы не упал? чтобы убежал на них сороконожкой?

Человек – точка у высоты стен. Может быть, высота и вертикальность таковы, что дно не удержится в огромной прорези и будет падать дальше, неизвестно сколько. Совсем наверху – коричневый, белый, голубая дымка. Может быть, ущелье проточено небом – беспокойным и горячим. Очень много пространства – даже в самых узких местах не тесно, потому что небо над головой. Клином, как между небоскрёбов Нью-Йорка. Стены чуть наклоняются над дном, хотят спрятать его от неба? И когда они встретятся, появится зал с потолком трехсотметровой высоты, в таком тоже не будет тесно ни звукам, ни людям – тем, кто умеет войти в пространство не вбок, а вверх.

Выход к морю – только морем и можно дальше.

2

Скрытное – даже не тропинка, а путь, что постоянно теряется между камней и деревьев, приходится порой не идти, а перелезать по валунам, опираясь и на руки. Вода перебрасывает путь в своих ладонях с одного берега на другой. Она никогда не светла – такая и точит камень, а не просто льётся по нему. Когда ей надоедает, она разливается спокойно, отражая камни, чуть качая падающие в неё лимоны, и в неё смотрятся улитки.

Скалы прячутся за зеленью. Начиная с тамарисков, обходящихся без листьев, держащих жёлтые цветы тонкой сеткой зелёных прутьев. Пурпурные колокольчики, голубые крестики, сонные маки. Между ними цветы бликов, хотя вода не очень склонна пускать сюда солнце, пусть оно выжигает пустые скалы наверху. А юг выглядывает этим ущельем на север и прихватывает с собой пальмы. Синий вода оставляет себе, белый – камню.

Падают оливки, никто не собирает их. Огромные сладкие апельсины тому, кто смог дойти – только человеку, осёл с поклажей фруктов на рынок тут не проберется. Луковицы фиг под лапчатыми листами, гроздья мушмулы. Тем, кто жил, дорога оказалась нужнее – и остались пустыми дверные проёмы домов, обрамлённые найденными поблизости плитами. Здесь хорошо было бы в уединении тому, кто не запирает замков и не ходит на рынок – может быть, он тут и живёт, но вода о нём не скажет.

Мох и плющ, тихие змеи корней, высоты вроде бы нет – не считать же ей полуметровые водопадики, которые вода устраивает, когда ей надоедает молчать. Но есть и скрытая высота – и вода летит (не падает – падает то, что разбивается) с тридцати метров, открывая свой блеск. Разделяясь на линии и точки, легко собирается снова (больно ли ей – не знает никто).

На выходе никого, кроме морских ежей, которым лень хорошо прикрепляться к камням – так привыкли к спокойствию. Им не нужен ни катер, ни автобус, так что выбирайся отсюда как хочешь. Или против течения воды, или жарким открытым небом – одно другого не легче.

3

Нет воды – откуда взялось ущелье? Может быть, прорезал свет, сухой свет – близко к Белым горам.

Вначале почти ничего и нет – свет только собирается, концентрируется на тропе среди колючек, строивших из шестиугольников геодезические купола задолго до Бакминстера Фуллера. Скалы поднимаются нерешительно, путаясь в кустах и деревьях. Кажется, что ущелье где-то не здесь, сбоку. Белые овцы ещё пытаются найти что-то среди белесой травы. Но постепенно тропа становится дном световой реки, ровным и спокойным. Темнота смотрит на нее из гротов, прячется в дырах камней, удивляется и не мешает. Свет ускоряется, завихряясь, скалы неровные и не вертикальные, деревья следуют ему, превращаясь в торчащие во все стороны коряги.

Свет поворачивает и сжимается, на тропинке руками не развести, каменная труба колеблется, по ней бегут горизонтальные трещины, из вертикальных стен выходят деревья, корни вьются письменами, из белого камня вылезают черные змеи, тюбик выдавливает полосы рыжих скал, путь ровен до скользкости, но если и упадёшь, свет вытолкнет в спину, зацепиться за стены не получится.

Камню остается только раздвинуть свой нависающий занавес. Свет торопится, расширяется в равнину без пятнышка тени, только жесткие фиолетовые подушки чабреца кружат голову, не дают договориться, договорить и понять. Ещё долго идти до шелка ягод, ещё дольше до улыбки волны.

Нет воды – никто тут не жил, все только проходили. Может быть – пугались света без темноты.

4

Есть ущелье, проточенное ночью.

ВАРИАНТЫ (ГЕНТ)

Рынок, напротив зáмок. Оба в воде: рынок – чтобы приплыли, замок – чтобы не добрались. Но вода уходит в песок – и город снова и снова прокапывается к морю. Воду охраняют тяжёлые башни в острых колпаках. От дворца, где родился отобравший было свободы император, только ворота остались. Скатертью дорога.

Замок стоит на своём отражении, стены получаются ещё выше. Серый нетающий айсберг с птичьими гнёздами и пещерами где-то наверху, где появляется хоть какая-то округлость. Множество его глаз закрыты тяжёлыми деревянными веками. Держит землю тяжёлой клешнёй. Он громоздил один ярус власти на другой, раздувал казематы, требовал денег и в конце концов сам себя раздавил. Самим графам стало неуютно в его холоде, они перебрались на рынок, а замок стал фабрикой, сдался рынку. Но свобода и зданиям – и замок, пообещавший не давить, выпустили.

Он теперь помогает тянуться вверх, вместе со ступенями треугольных крыш и рамами окон. Город вырастил мозаичные цветы и большие выпуклые окна модерна. Поставил в окна корабли. Около одного из окон пристроились Адам и Ева с яблочным змием. Над порталом собора – стальные ласточки. Церкви сами замки с башнями по углам. Башенки на крышах домов – знаки свободы от налога. Башни на вокзале: путь – тоже крепость, тоже собор. Дома тоже путешествуют. Можно жить в доме, приплывшем по воде. Или в домах, заехавших в дом, в хаос граффити, манекенов, канатов, будд, складных стульев, масок и сундука из Африки, в световую пыль дизайна. А можно возить всё свое за собой на прицепе к лежачему велосипеду.

Рынок обстраивался аллегориями рек, соревнуясь блеском стекол и завитков, тонкостью и высотой шпилей, комодностью фасадов. Там ставили памятники тем, кто привёз прядильную машину или обеспечил поставки шерсти. Но оказалось, что деньги для денег давят не меньше замка. Ратуша столь велика, что её постоянно приходится реставрировать с какого-нибудь края. Зерновой склад или скотобойня прочным однообразием обогнали крепостную стену. И тогда памятник поставили тому, кто измеряет облака. На крыше дома гильдии вольных каменщиков танцуют мориску. Башню гильдии кожевенников отдали поэтам.

Ивы пьют из каналов. Дома опираются на текучесть воды. На набережной пасётся стадо овец. Памятник показывает фигу в окне. Чердаки крыши собора расцветают золотыми лепестками. Крышки кастрюль стали диваном, ложки и вилки – аистом. В безумной пушке живут бомжи. На магазине скачет единорог. Олень летит на крыльях к возлежащему философу. Диана может поменяться с Аполлоном луком и лирой. Почему бы не отправиться образовывать мексиканцев и перуанцев?

Потемневший от времени кирпич – не тяжесть, а уверенность: простоял пятьсот лет, простоит и ещё столько же. Некоторые дома только притворяются треснувшими, показывая на стене рисунок. Тени домов на соседних домах не упускают возможности отразиться в воде. Рыбы собираются по трое и договариваются, кому идти в магазин – угрю или камбале. Другие рыбы стекают по столбам ворот. Из стены улыбается улитка. В соборе висит кит во всю многометровую длину.

На мосту святой Михаил танцует изящные па со змием-сатаной. Под мостом колючие окна и огромные пластмассовые бело-синие цветы, которые на самом деле вполне живые. Мёртвый Брюгге тоже здесь – и это живая в своей печали девушка. Ночью камни еще белее. Интеллект – это куча различных кривых, заключающая в себе окна. Кто-то опирается на молот, кто-то на змею. Мост можно поднимать для прохода кораблей, а можно и поворачивать. Варианты движения движение и создают.

Кто-то кричит, кто-то закрывает лицо платком, кто-то смотрит спокойно и прямо. Девушка, на которой только лента на лбу и ботинки, загорает на остатках деревянного причала. Другая спокойно летит рядом с космонавтом, и ей не только скафандра, вообще никакой одежды не нужно. Кто-то прощается с отъезжающим всадником, кто-то с уплывающим рыбаком. Дом смотрит из-под карниза глазами бабочки. Над городом парят русалка с зеркальцем и очень самостоятельный дракон. «Помоги себе сам, тогда тебе поможет бог».

КАМЕНЬ НА КАМНЕ (ХЕРСОНЕС, ЧУФУТ-КАЛЕ, МЕГАНОМ, ЧАТЫРДАГ)

Став опорой ступне, но не дереву. Продолжая тянуться, проваливаться. Пробивая разлитую землю и гранёное море. Не прекратив свое течение, только сменив направление, вытекая из моря, обрастая корой, строя свои города, прорастая корнями в небо. В бухтах воздуха одно ухо горы к волне, другое к ветру. Воротами для кораблей. Ночью небо черпает гору и разбрызгивает ее по берегу. Глыбы цепляются за иглы сосен, раковины улиток.

Море расцветает о камни. Скорее разорванные, чем разломанные. Подгрызенные. Неустойчивые. Пряча в сером прожилки белизны. Внутри гор застревают книги и крыши, торчат обрезы страниц и углы черепиц. В зубчатом пространстве видно что-то из очень далекого – и не видно того, что в двух шагах и одном падении. Редкие жесткие тени не укроют, поймают сетью. Будущие острые крылья просят цветком рта. Постоянна только перемена.

Неровности ветра, стволы обтекают их, перетекая самих себя, укачивая волнами, проходя омуты стволоворотов, падая к камню, обнимая его, впадая в мелкие озера листьев, в тлеющие огоньки смолы. Медленные сухие молнии, бьющие из земли. Ответ жёсткости – сухость, умеющая течь. Какая тут уверенность. Но целому и единому с места не сдвинуться. Прозрачные капли звенящего стрёкота.

Поднимаясь от отравы неподвижности, падать между трещин к ударам моря. Добираться к нему через мурашки панцирей, закрученные носы, окаменевшие щупальца. Тяжестью волн отмечая бока и колени, вбирать спиной камни, слушая объяснения с кораблей. Свет растекается внутри воды. Плыть на волнах камней под тонкостью пола. Дрожь моря в тебе.

Рыбы с ногами радуги. Каменные колючки, каменные щипки. Иглы вытягивают губы. Мокрые одеяла обзаводятся бугорками глаз. Хвост бронзовой змеи Саргассова моря не умещается во флейте. Камни вытягивают черные шеи, глотают рыб. Слоны медленно вырастают из горы, направляясь к киту, положившему хвост на землю. Клетчатые крокодилы делят прибой.

Кружится, дарится. Хрупкостью лопаток. Касаясь прозрачной пустоты. Через плоскость соли, срезающую и море, и траву. Камень на камне не остается. По рельефам древнего дождя берегом окаменевших шагов. Флаги деревьев на бесконечных стенах. Крепости, приплывшие из стран стекла и стихов. Зубцы неба, зацепившиеся за зубцы стены. Ты – уголек между голубым и белым. Карандаш среди комодов. Тонкостью жилок на шее к камню выше роста. Спать как дельфин, половиной головы, чтобы не утонуть в тебе. Гладить тебя морем.

Улица древняя к древним улицам. Фундаменты и ступени. Чем старше, тем больше блоки стены, моложе всех кирпичи. Надгробные стелы, собравшись, стали башней у ворот. Они честнее крещения, вцепившегося в землю, пытающегося придавить всю округу. Пустые каменные кубы с непонятными отверстиями. Комнаты, открывшие свое время. Глиной и стеклом, рыбами и хлебом, рассветным мёдом. Желобом соли, веткой у колодца. Их тоже грызёт вода с неба и моря, туманом и пеной. Но никаким волосам не окружить колонну. И улитки выходят на стебли старой дороги к причалам. Чем больше видел, тем интереснее смотреть дальше и тем менее страшно умереть. Смерть всё более становится не своей. Так растёт из ветки и опадает от неё плод. Страшна смерть другого, и страшно, как близкий мне будет обходиться без меня, мир труден.

Ладони мёртвых раковин держат в полете. Мёртвые кораллы поднимают деревья. Камень, выдавленный огнем, оставшимся под его кровлей. Оттуда выходят лисы, туда ежи уносят плавленый сыр. Опираешься на меня не потому, что падаешь. Наклонившаяся твёрдость. Виноградники ветра. Белыми водорослями оплетены ветки в горном лесу.

Город ещё большего камня, где нет стен домов, есть одна стена, в которой они. Позволяющая жить в себе и хоронить мёртвых. Становящаяся очагом, сиденьем, даже крюком для повисшего света. Цветы и трава поднимают легкой сухостью. Слишком многое есть, чтобы встретить здесь, чтобы тратить время на приготовление к там. Если там наступит, встреченное поможет встретить и его.

Осы ночью едят чёрными полосками, днем жёлтыми. Можно передать привет пирамидам, можно идти по рельсам. Столько времени не бывает, если ночь здесь. По древнему древному пеплу. Уход очищает, даёт дорогу другим возможностям. Я появился из бесконечных уходов – почему им остановиться на мне?

Вдали море соединяется с небом, здесь камень разделяет их. На дне ночи медленно распрямляется Млечный путь. Хорошая смерть похожа на звёздное небо. Есть туманности из звёзд – и из пыли. Камень, бывший огнём. Камень, бывший жизнью. И земля, которая стёрлась, но не стала камнем.

Никогда не знаешь, что под ногами. Там вода оставляет тысячи занавесок. Сахарные головы обступили пластины грибов. Кораллы, не видевшие моря, розы, не слышавшие земли, озёра, в которых не было неба. Железные иглы, не касавшиеся кузнеца. Колонны теней и тени колонн. Рост – слоями камня на слои тени.

Кости пространства, лёгкие, которыми дышит гора. Мир без прямых. Твёрдые следы никогда не спящей воды, прорезая и добавляя. Щупальца памяти, орехи времени, тянущиеся друг к другу соли. Пустота раздвигает камень, она сильнее. Долгие круги капель пересекаются.

Лёгкость стеклянных трубок, перепутанные этажи пустоты. О пространстве узнают по его дыханию. Волосы камня в воде, гладкость песка спрятана внутри. Лабиринты желаний, ответы подземному ветру. Ленты озёрных берегов. Камень кончается каплей. Память всегда размывается и всегда остаётся. В темноте тишины под твердеющей пленкой медленной хрупкостью белым по ржавому.

Наконец – где камень живет один. Прорезая море акульим плавником. Разлинованный играть в шахматы. Глотающий ложку посреди тропинки. Твёрдый до дельфиньего свиста. К нему – только склонившись пополам над пустотой. Рослые фигуры в балахонах серой глины, не дойдя, толпятся в оврагах. Дерево в редких гостях. Песок стал твёрдыми сотами и перепонками.

Головокружение тропинок. Пространства, которое просит остаться, одновременно утягивая дальше. Головокружение твоего присутствия. Многоцветное спокойствие, невозможное без подвешенности в воде. Гора тоже плывёт. Серая сжатость с открытыми ладонями бликов. Улыбка грота. Камень – оставаться ждать. Жить в постоянном исчезновении. В синем фанерном домике ремонт птиц. В камне есть окно, и ящерица улыбается из него.

БАШНИ (САН-ДЖИМИНЬЯНО)

Ящерица в белую крапинку, улитки и голубь пьют за внешней стеной. Она поросла травой, жёлтыми цветами, но не стала мягче – или ворота шире. «The Soul selects her own Society». До одиночества ещё узкая дорога и ещё стена. Оно трудно, но до него труднее.

Не суживаясь, не наклоняясь. Не разбавляя подъем окнами. Внутри темно, без внутреннего света бесполезно и пытаться, никакое небо тут не помощник. Не пряча следов роста – впадин на стенах. Одиночество – чтобы в нем жить. Башня тяжела и угловата – но иначе ей не вырасти. В одиночество трудно войти (и выйти) – дверь в пустоту на втором этаже, хрупкость приставной лестницы или гибкость верёвок.

Рынки, сады, дома – башне они тоже нужны – но чтобы уйти снова. Она растет из крыш, под углом к их углам. Дом – одиночество, не сумевшее вырасти, повзрослеть. Из того же материала, но теснящееся чешуёй, не добравшееся до пространства, с заплатами заложенных окон, подающее друг другу руки над улицей. Между домами нет неба, оно там, где одиночество. Площади – только колодцы. Крыши обрезают небо (обрезки-ирисы падают вниз), башни – входят в него. Хотя в небе не только луна, но и молния, и падение с башни – падение до конца.

Одиночество – встреча. Его боятся те, кто слишком хорошо о себе думает: если он не с нами, он одинок. Встреча не с другим человеком – с ночью, мягкими волнами холмов, пятнышком на стене, серебром оливы, книгой. Чтобы встретить, надо собраться во встречу – другие тут только мешают. Обострение чувств и сознания. Встреча с собой. Страх одиночества – знак того, что некому и некого встречать. Одиночество – утверждение существования.

Не чтобы поднять колокол. Не чтобы гаркнуть земле, что пора молиться аллаху. Направление одиночества – вверх. Дороги от одиночества – вниз. Башни сходятся на пустых пространствах, к тихим красным рыбам переходящей из арки в арку воды, отражающей плавные круги колонн. Над ней блики спят, ладонь под щёку, ступни в мох. Башням – не переставать быть собой.

Башне вровень только другие башни. Настоящая встреча – в воздухе. Оттуда не имеют значения и вида улицы. Путь птицы и одиночества – поперёк домов. «И становится небом, но не растворяется в нем». Встреча со своим делом – пусть маются те, у кого его нет. Встреча с тем, что за человека никто другой – смертью, но и любовью. Одиночество – время роста. Никто не видит, как растет дерево – можно только вернуться и встретить его выросшим.

Из спокойного серого, точного и прямого. Взятого с земли. Не вавилонские – каждый свою. Не избранная – построенная. Слишком высокая – падает. Но только тогда и узнáет, что слишком. Без одиночества нет гордости, без гордости – одиночества. Даже тени жесткие. Пропускает арками. Здесь люди догадались беречь. Но на такую редкость надеяться не стоит. Башни ломает желающий распоряжаться – также и чтобы отнять рост. Одиночное заключение ужасно не одиночеством, а помехой свободе одиночества. Право на одиночество должно быть признано так же, как право на жизнь – потому что жизнь немного стоит без одиночества. И однокомнатная квартира вполне может вместить стометровую башню. Есть землянки, считающие себя башнями, но не доросшие и до дома.

Одиночество – цветок внутрь, хочет быть подаренным. Выходит, чтобы с другими создать землю. Это невозможно в одиночку, но это только земля, без неё не будет цветов, но она – лишь один цвет, только одно имя. Одиночество остается одиночеством, даже если обнять, но только его и можно обнять, зная, что не обнимаешь пустоту.

И земля отвечает. Приближаясь дымом и паром. Солнечными часами и лунными спиралями, осликами и драконами стен. И змея спокойно смотрит в глаза, маска прикрывает затылок. Горечью маслин, желтого кипения цветущего лавра. До тумана горизонта (который всегда в тумане). Даже мостовая начинает изгибаться закручивающейся волной.

Вырастая в движение ветра, можно выстроить дом на крыше одиночества. Но чтобы пропáсть, надо сначала быть. Только башне быть безбашенной.

ПОЛ ВСТРЕЧИ (СИЕНА)

Не картина на стене, говорящая только издали. Но и не то, к чему потом попытаются пристроить название искусства – несмотря на то что оно не умеет говорить ничего, кроме названия. Камень, ставший полом. Блеск тысяч фигур, бросок тысяч линий. Мудрецы и рыцари, но и змеи, и черепахи под их ногами – и все они под ногами вошедших. Идущие по полу не унижают его. (Под чьими ногами вошедшие? смотрящих с высоты незавершённого – основания для взгляда на то, что было? быть основанием – не унижает.)

Город с именем краски. Светло-коричневое, рыжеватое, сохранившее сумасшествие семисотлетних улыбок и скорость коней на улицах, потемневшее тепло. Из того же цвета и крыши. Но герб города – черное и белое. Белыми и черными линиями – собор. Тьма – основа, а не зло. Башни, установив высоту одинокой крепости, подтягивают к ней дома для жизни. Гордая. Но сказавший это не менее горд. Увидеть мир иначе – на меньшее не согласно. Не гордое – не искусство. Гордое – одновременно скромное. Дома повторяют склон горы, сплотившись, как она. Но они – не гора.

Ворота вышиной деревьев и следующей вышиной неба над ними. Небо ведёт улицы. Стены, на которых стены, прибавляя к глубине колодцев высоту холмов. Место отмечает себя водой. Вода дикобраза, вода дельфина, вода черепахи. Арки домов воды, где ходят мхом её волны. Окна разделены тонкостью одной или двух колонн – чтобы не были слишком широки. Чтобы не захлебнуться пространством? и над окном другое из камня. Но рефлектор площади собирает девять лучей на башне.

Карниз оборачивается пастью змеи. Мучительность лиц фасада посреди мраморного цветения. Полосы на стенах соборов – так они росли отложениями океана. Лев, несущий в зубах добычу – лишь основание для колонны. Образы здесь – не в копоти полумглы высоты. Искусство – пол, по которому идти навстречу. Порыв атакующих всадников, змея в гнезде серьезного орла, совсем не христианский Гермес Трисмегист. В чаше для святой воды плывут акулы и угри. Пол колеблется, увлекаемый фигурами, увлекая ими. На устойчивом встреча не получится.

В новеллах других городов любящие, если не могут встречаться открыто, хитростью и ловкостью находят путь и продолжают вместе обманывать всех долго и счастливо. Здесь Лавинелла из новеллы Баргальи мечтает об увиденном юноше, любит его до сумасшествия – идет к нему под маской во время карнавала, проводит вместе ночь и исчезает, счастливая, обманув и не открывшись. Сохранив свободу. Потому и сбежала сюда с Капитолия волчица, унеся близнецов, хотя сильно похудев по дороге.

Змея смотрит из своего кольца. Зубцы вокруг Кортиле дель Подеста переходят во внутренние стены дворика без площадки для стрелков. Место, откуда стреляет воздух. Или здание защищается от внешнего воздуха зубцами снаружи, но и от внутреннего воздуха тоже. То, что легко впускает в себя – не искусство. И не то, что выпускает легко. Змея стены между городом и спокойствием холмов.

Углубления в фасадах под будущую облицовку. Под воображение смотрящего. Заложенные окна продолжают жить изгибом арок над ними. Рог единорога продолжен течением воды.

Неплоскостью площадей, разнооконностью домов. Поднимается ступенями домов, падает насквозь улицами. Чуть проступая из дверей зеленью рельефов, сцепляясь с воздухом зубцами. Верхний путь не прямой, но самый быстрый. Склоняя свет голубой печальной ладонью, скорописью нового витража. Готовность жить с произведением и посредством произведения. Встреча готовности человека – и способности произведения обеспечить поле для этой готовности. Пол – половина, только возможность. Пол – разделение, поэтому возможность. И принимающий, и дающий. Сложенный из расщеплённого, поддерживающий тем, что не впускает. Длинное сердце города открывается глубже ворот. В него невозможно войти – но возможно попытаться встретить.

СИЦИЛИАНСКАЯ ЗАЩИТА

1

Здесь говорили, что начало всего – огонь. Здесь он даёт землю – по его склонам виноградники и поля. Гора огня даёт воду, собирая её наверху. От огня и стены домов, и булыжники улиц. Огонь – воля, и это всегда знали. «Волю силой не задуть; она, как пламя, борется упорно, хотя б его сто раз насильно гнуть». И его упорное движение напоминает, что длительность меняет больше, чем интенсивность. Он прожигает – проживает – каменные страницы и оставляет после себя острова. Он гораздо больше чудища, придавленного горой и плюющегося ядовитым пламенем, фантастичнее циклопов, которые всего-навсего пасут овец и поедают путников.

У огня есть свет, но цвет его чёрен – возможности собираются в темноте. Солнце, если убрать его лучи – почти абсолютно чёрное.

Огонь непредсказуем. Никто не знает, где и когда он появится в следующий раз. Начинается вспышкой, взрывом – а потом может укрыться внутрь застывшего себя и продолжать течь там. Не любит, чтобы за ним подглядывали, и ломает фотоаппараты. Смешивает с туманом свое дыхание из-под земли. Плещет черными волнами в пене.

Твёрдый огонь чёрен, клочковат и хрупок. Тот чёрный лед, что горит на губах. Держит на себе снег – чтобы раскидывать себя по нему. Огонь – любитель графики. Начинает с углов и трещин. Режущим чёрным стеклом.

Громоздит и торопится. Тянется из-под земли к огням неба. Огонь – вселенная, и показывает космос на земле. Лунные пространства, затягивающие геометрией и пустотой. Провалы и гребни. Пейзаж, отучающий переменами от постоянства. Воронки воды втягивают, воронки огня выбрасывают – и притягивают взгляд. Горы угля – что сгорело и что будет гореть, имеет один цвет. Твёрдая ночь. Чёрная земля, на которой не удержаться, из которой расти. Пятна сухой ржавчины, полузасохшей крови полупогасшего пламени, медленного огня.

Воля, что строит и разрушает. Этим греет. Привлекает приблизиться несмотря на опасность. На перемене, пока она горяча, зреют плоды – потому от неё не отходят. Сила воли опасна без способности на неё наплевать, без улыбки – но на то есть море с его бликами внизу.

Огонь идет к морю, море отдергивает берег, и город на берегу снова и снова выныривает из затопляющего камня, приобретая его цвет, обдирая об него кожу, надламываясь в переулках. Последний раз со слоном (они тут жили, хотя несколько измельчали) и египетским обелиском (к Египту здесь ближе). Дерево снова собирается из голых плоских корней. Воля против воли.

2

На другой стороне другая гора. Происходящее в месте меняет его имя. Кто жил на суше, звали это просто гора, ирука. У плывущих по морю первый звук превратился в э, имя Эриче стало сходным с эросом. Семьсот пятьдесят метров над морским перекрёстком. Там сворачивали парус, откладывали весла и медленно поднимались к храму – Афродиты, Венеры, Астарты, Торук, Потнии, Иблы, у нее достаточно имён, она не настаивает на превосходстве какого-то. Мореплавание без неё невозможно – цели не будет, и сил не хватит. Может быть, здесь и могила Миноса (кто найдет её – скажет, как звали богиню любви у минойцев). На таком пути нужно, чтобы пространство кружило голову – берег, мысы, дороги, поля, облака, до столь же огромной скалы, ещё ближе к морю, ещё каменнее. Кто взял дар той, кто служит богине – помогает богине жить дальше, в чувстве очень много энергии. Голубка летит с красным голубем. Если не будешь помнить, что это есть – этого и не будет.

Храм на отдельной скале, на высокой стопке белых страниц. Нос каменного корабля – к морю. За узким перешейком – город. Светло-серый, спокойный, треугольный, как остров. Как удержаться на уровне храма любви? спокойствием? точностью? отдельностью домов? Узкими улочками – не проспектами. Дома будут ступенями. Камнем на камне – живое зелени скрыто внутри домов. Церкви почти без окон – хватит внутреннего света. Окна с колоннами на углах башен – высоко, не подойти. Улицы пусты, любовь живёт в одиночестве. Стену города сложили циклопы, на камнях карфагеняне написали «дом», «рот», «глаз». Маски по сторонам входа. Под окном скрещенные руки. Сорока обмахивает хвостом купол. Колокольня была башней для взгляда вдаль. Собор летит ласточкиными хвостами на крыше.

На месте храма сейчас замок норманнов – но он и зовется замком Венеры – охраняя место? Но богини там сейчас нет, она везде, где сможешь её встретить. Хотя, когда любящих мало, она недовольна, и гору затягивают облака. Любовь тоже воля.

А под горой живут на серпе, жнут в море из пены такую же белую соль и огромных рыб, которых продают в Пещере. Прибой подарит кусочек керамики с цветами, сад – надутую, пустую, но очень острую колючку. Медленные часы показывают только сутки. Лопоухие дельфины приводят воду. Это всё нужно – и всего этого совсем недостаточно.

3

На островке жили перепёлки, через пролив росли дикие груши. Нимфа устроила на островке источник с ивами и белыми утками – может быть, она же, посмеиваясь, посоветовала воде вытесниться для открытия закона. Комедию тоже придумали тут, недалеко от науки. Дальше построил замок Маниак – но гораздо большие маньяки затем разобрали на укрепления и театр, и амфитеатр, и алтарь Зевса. Но на всё и у них сил не хватило. За последним рядом сидений – ниши для погребений, мёртвых тоже нельзя оставлять без театра, они смотрят из своих трагедий на трагедию на сцене. А дальше живые мёртвые приглашали камень из белой стены стать городом. Потолки там рушатся, только ухо слишком узкое, чтобы упасть. Колонны держат тени. Арки над окнами – пышной причёской над лицом.

Размах классики храма Афины слишком легко стал кафедральным собором. Или колонны только спрятались под крышу, пережидая бурю? Мрамору барокко трудно угнаться за разнообразием их белизны. Хотя церкви тут тоже беспокойные, могут повернуться на месте, оставив окно-розу ветру. Часть арок перспективного романского портала сбежала от колонн. Фасад в мелкой ряби волн. Святые гасят фитили бомб. Может быть, своды собора – тоже ухо, которым человек слушает себя? Зелёный и фиолетовый над колоннами окон.

Гигантская воронка умопомрачения хочет вылить землю в небо, но земля не поддастся. Не только у Марафона, здесь тоже отбили нашествие востока на запад – и после этого в город пришла вода сквозь скалу, к театру и к мёртвым. Далеко наверху шляпка гвоздя – скреплено прочно.

Возят тут крылатые змеи. Лев припаркован у лестницы вместе с мотороллером. Тот, к кому вытеснилась вода, превратился в знаки – его гробница не его, формулы не похоронишь. Рядом растет папирус, писать будет на чём. Тут и жить Изумлению мира – на конце длинного мыса, на суше среди волн, в тяжести ударов и лёгкости пены. Зелень оливок касается мхом свежей двухтысячелетней белизны камня – и непрочных ночей внутри него.

4

Оказалось, что Древней Греции лучше не в Греции (там на неё друг за другом накидываются разные современности, турки и козы). Отойти в сторону, чтобы остаться собой. Недалеко от моря (какая Греция без моря), чтобы оно блестело в проёмах между колонн. Недалеко от солнца. Дальше торчащих вертикально и смотрящих друг на друга каменных столбов, дальше не человеком сделанных пирамид. Дальше дороги – чтобы можно было подходить и смотреть на медленно вырастающее. Тенью на фоне неба издали, колоннами света рядом.

Мрамор чувствует дыхание Сахары за морем и становится рыжим, песочным – оставаясь прочным домом пространства. Колонны держат то, что хотят, а не то, что на них положили. За две с лишним тысячи лет можно было стряхнуть лишнее. Вертикали рядом с лежащими полями. На камне печать ракушки.

Храмы давали уверенность и тень. Говорили, что мир может быть понят. Что есть что-то большее, чем повседневность (для этого боги – лишь предлог и псевдоним). Что человеку по силам установить в воздухе камни. Потому они – основа. Потому и остались – а еще ступени площади для народных собраний и фундаменты домов. Храмы тяжелы, как тяжелы многие боги – только время, разбирая их, стирая раскраску, лишая богов власти, добавляет лёгкости. Оно впускает в храмы настоящее небо. Освобождает их от богов. Храмы использовали в качестве образцов, но копии не оживают.

Фундаменты – лабиринт. Тайна прошедшей жизни серебряной нитью во тьме. Замочные скважины башен, дома-печи. Хаос упавших камней возвращается в скалу. Колонны становятся рощами деревьев. Платить серебром олив и смотреть глазами их стволов. В стенах ущелья песочные часы и хранилища. Полузмея-полуженщина ловит рыбу. Спят навытяжку на спине атланты-теламоны, роботы пятого века до нашей эры, собранные из каменных бубликов. Во впадинах, посвященных воде, поселились цветы.

Пожертвуем хтоническим божествам по конфете на круглом алтаре (вряд ли им раньше кто-то давал конфеты). Ближе к земле камень чернеет. На нем снова писать белым. Море тоже рисует белым на коричневом кувшинов. Те, кто жил тут ещё до храмов, пили из ласточек и цветов.

5

По одну сторону – вдали гора живого огня, белым висит в небе над дымкой окрестностей. По другую – рядом город мёртвых с домами больше, чем у живых, которых эти мёртвые явно хватают. Они живут тесно, стена к стене, без единой травинки, разве что с парой кипарисов, и, кажется, злы ещё и поэтому. Около них громадные пустые арки того, что умерло, не родившись. Поблизости озеро, где Аид утащил Персефону – и ему (заодно и трехголовому Церберу) за это поставили памятник. Здесь ходила Деметра, смотрела за посевами, искала дочь – ей памятника нет. Люди здесь попробовали стать свободными – в тот раз не получилось.

Город тоже в небе сгрудившимися светло-серыми башнями над светло-серым обрывом. Над мозаичным полом полей в стенах коричневых скал. На соседней горе другой город – или этот же в зеркале?

Тяжкий фасад собора взгромоздился на лестницу, ему показалось мало, и он добавил себе третий этаж – зачем-то с часами, будто в этой тяжести время куда-то сдвинется. Крепость в крепости. Холод прозрачных балконов. Арки над окнами пришли из Каталонии и отсюда уже не выбрались.

Мог быть город, чтобы жить далью, растить пространство. Но дома повернулись вовне глухими стенами. В самом высоком месте – ещё крепость. Смотреть – только выйдя на край в ветер.

Щекастый субъект вместе с орлом вцепились в голову терпеливой лошади. Жопа с ушами разводит руками, которые из нее растут. На них скептически прищурилась морская дева-змея с мечом в компании осьминога и переплетения дельфина с ласточкой. Море тут далеко, но оно приглядывает за каждой точкой острова, который без моря провалился бы.

Так получается из подавленного восстания. Но право на него неразрушимо, если живые им не пользуются, многие из них живут хуже мёртвых. Есть ленты дорог. Они уводят. Городская стена давно треснула. Лучше смотреть не с башни, а с камня Деметры.

6

Замшелая дверь, кажется, что её никто не открывал лет двести, пока думаешь, куда теперь идти, она открывается, и за ней квадратный внутренний двор и колонны потрепанного палаццо с бюстом хозяина восемнадцатого века, габсбургским двухголовым орлом. Но внутри мрамор и красное дерево – или хотя бы их имитация. Город двухсот девяноста трех церквей и денег, исчезающих из казны в никуда. Громадных процессий с мощами и свадеб с не меньшей толпой – организации людей для несвободы. Оперного театра размером с парижский – при далеко не парижском числе жителей. Слишком близко восток – пусть он тут на юге.

Между колоннами вместо входа каменная кладка. Она же – в проёме окна. Костюм, где самое новое – заплаты. Верхние этажи еще больше пропитаны дымом, комнаты небом насквозь. Или стараются легкостью арок взлететь в небо от массивных блоков цоколя. Штукатурка сыплется с карнизов, сил хватает только на ловящие её сетки – не на ремонт. Леонардо нашел бы здесь много источников вдохновения в пятнах на стенах. Тяжесть стен позволяет выдержать разваливание, но оно делает их ещё тяжелее. Колонны открывают пространство уходящих вдаль пещер. Морской порт, где не найти моря, чтобы поплавать.

Выверен до камешка дворец, прячущийся за рядами бойниц в стенах, арабских зубцов на крыше. За ними же прячется кафедральный собор. На его стенах не скульптуры – голубые орнаменты мечетей. Любопытство и подвижность квадрами античной кладки глубоко под дворцом. Над ними карета очередного Фердинанда. В мозаике капеллы кресты вплетены одним из элементов в арабский орнамент. Золото святых между сталактитов Магомета. А ниже лучник охотится на оленей, павлины несут хвосты, перепончатолапые львы бросаются на людей и коней. Восточная пестрота мрамора. Слишком тонки арки, чтобы сдвинуть массивность стены.

Норманнские церкви, похожие пропорциями на Каабу, с маленькими полусферическими розовыми куполами, взятыми с мечетей. Шлемы смотрящих из-за забора водолазов. Окна в решетках арабесок можно перепутать с полом. Резная колокольня, где камень становится оборками занавеса. Золото пытается не оставить свободного сантиметра на стенах, заменить внутри свет. Пёстрые колонны, притащенные откуда пришлось.

Рыба-меч поднимает свой нос на прилавке – но её хвост уже съеден. Большие блоки в углу сарая похожи на кладку греческих стен. Утащили? Перестроили? Сарай – храм этих кварталов. Пирамида разнокалиберных досок, которым давно пора на дрова, но их ещё надеются продать как доски. На колокольне хватило сил положить тонкий блин на колонны и подвесить к нему колокол – выше ни шпиля, ни башни. Археологический на вечной реставрации – вместо него музей набальзамированных трупов в катакомбах. Мафия – что мафия? Она тут дети малые, она государство не захватила.

Полено с тремя ножками было табуретом во времена сикулов. Жители подпирают стены, взирая на улицу – когда идешь обратно через три часа, они в том же месте в той же позе. Процветает искусство вытаскивать кошельки из карманов. Не уследят за всем страдальческая полиция и собранные попарно окна-глаза.

На королевской горе мозаики разбежались по всем стенам, ангелы улыбаются, Ной зовёт тварь в одно окно, а её пару – в другое, висят на плечиках ризы, фонтаном и арабесками заглянула Альгамбра, но стёкла от каменной головы сюда не дошли. Фонтан стыдят за обнажённых русалок – ох, далеко отсюда Эриче.

Семиглавая гидра хлопает крыльями под императором. Церковь на тяжелых ногах переходит дорогу. Бесконечные лезвия рыб свернуты в ящиках. Герб над воротами переплетением древесных корней. Птицы склонили текучие шеи до лап. Ниша с мадонной не поддержит рушащуюся стену. На древней колонне сторожевая будка. Порт караулит геометрия – четырехугольная пирамида, треугольная призма и цилиндр, вписанные друг в друга. Куб стоит с давно закрытыми глазами в ушедшей воде, вспоминая отдых уединения.

Бельё вдоль и поперек узких улиц. Неаполь – но меньше весёлости на лицах, больше безнадёжности впиталось в стены домов. Радость утащили в небо, на верхушку колокольни. Сиканы, сикулы и элимы, греки, карфагеняне, римляне, византийцы, арабы, норманны, французы, арагонцы, каталонцы, кастильцы, неаполитанцы, сардинцы. Красные рубашки Гарибальди и тёмные очки мафиози. От апельсинов до огня. Но почему страна никогда не владела собой, становясь добычей, за которую дрались другие? А как удавалось этих других прогнать – начинался такой хаос, что любой захватчик оказывался лучше. Но все и приносили сюда что-то. И кто здесь живет? Грекоримоарабонорманноиспанец? Остров южной тоски, слишком много потерявшей в прошлом.

Улицы упираются в вид горы. На них продают новые и усатые книги. Усачи держат балконы. Дерево, растекаясь корнями, снова и снова спускаясь с воздуха, превращается в лес. Змея выползает из колосьев. Труба заканчивается фейерверком пальмы. Солнце сдувает корону со льва.

7

Каменная голова смотрит в море. У неё еле спасся в бурю норманнский король и приказал строить собор выше города, ниже головы. И вырезали из скалы – меняющееся, как море.

Башни – спорящие замок императора и пирамида папы. Орнамент потолка делали арабы. Колонны из римских построек на тысячу лет древнее собора. Золото мозаик из Византии. Апостолы говорят друг с другом, а не взирают на Христа. На капителях серьёзные держат щиты с гербами, носатые улыбаются среди цветов.

А витражи – путь нашего времени от определённости фигур к динамике линий и цвета. Переплетения прутьев – гнёзда птиц и одновременно огня. Переплетения холодных голубых и розоватых искр. Кристаллы густого красного, чёрного, синего. Перья всех оттенков рыжего. Серо-зеленоватые водоросли. Пожар города в голубой ночи. Красные листья, тающие на блеске льда. Поле ромашек в пуху одуванчиков. Вспышка огня, прокладывающая дорогу между кровавых и фиолетовых зубов. Красные и жёлтые рыбы в радости спокойных волн. Рыжее солнце-комета над зелёнокраснобелокоричневыми джунглями. Стая синих рыбок, изгибающихся среди красных кораллов. Пузырьки воздуха внутри голубого неба-воды. Белый свет, пробивший ржавый камень. Изумруд сумерек. Столкновение света и тени – где в тени вспыхивают вершины гор, куда уже дошёл свет, а на свету тьма живет во впадинах. И среди превращений возникают лица, деревья, птицы, дома, полеты светляков, водопады. Не повторяется ни один. Ответ ответу в конце задачника веры – разнообразием и переменой. Ответ свободы. Свет, что держится на романской крепости и оживляет её. Выдержит и пойдет дальше.

Голова крепкая, угловатая, лысоватая (но волосы еще остались), погрызенная водой, с храмом Дианы и церковью Анны, древней цистерной и замком поновее. Ветер в такую не проберется, кружится снаружи так, что опасно подходить.

Внизу чешуя черепиц на белых рыбах. Три рыбки целуются под короной и дают пить, если попросишь. Каменные кольца выступают из стен. Баки для нефти и оранжевые сети. А ближе серое море с серыми зубами рифов и волн, способное дать в зад ещё не одному королю или президенту. В него уходят стены домов, пристани, лодки. Дома раскрываются арками – дать жильё и лодкам. А дальше снег на высоких скалах. В квадратных прорезях камня вода с гор – приходи и стирай одежду. Сейчас, тогда будущее будет.