Читать книгу: «Будда»

Человеку большого мужества,

другу и доброжелателю

Андрею Викторовичу Крючкову

Дыхание Будды
(вместо предисловия)

Ничего подобного я прежде не испытывал. Чистый, вибрирующий голос молодой женщины, словно идущий с небес, взывал к милосердию бога Шивы. Казалось, что, слыша его, все живое в непроглядной индийской ночи трепещет и содрогается. Будоражащий душу звук, тысячекратно усиленный динамиками индусского храма, рывком поднял меня с убогого ложа в келье буддистского монастыря. Я вздрогнул всем телом, словно меня обжег сыромятный хлыст небесного пастуха.

Погружение в энергетический поток многократно повторяемой молитвы-мантры было новым и захватывающим. Варьируя в различных тональностях одну и ту же мелодию, женщина пела и пела. Создавалось даже впечатление, что эта мелодия, передаваемая по наследству много тысячелетий, существовала с тех доисторических времен, когда люди еще толком не знали, как говорить по-человечески. И наконец-то из мелодий и ритмов выявились смыслоразличительные звуки – фонемы, из которых слепились слова и появилось священное заклинание, прославление Бога Шивы: «Мритьюнджааяя Рудраайя Ниилакантаая Шамбхавэ, Амритэшая Шарвая Махадэвая тэ Намах!» – «Смерть побеждающему, Устрашающему, Синешеему, Умиротворяющему, Владыке амриты, счастье дающему Великому богу – Тебе поклон!»

Чтобы от читателя не ускользнул смысл услышанного мною, поясню, что такое мантра и амрита. Мантра (санскр. – букв. орудие осуществления мыслительного акта) представляет собой заклинание, священнодействие, и ее пение требует от исполнителей точного воспроизведения каждого звука. Небольшая ошибка, малейшее отклонение от традиции – непростительный, наказуемый свыше промах. Амрита (санскр. – бессмертный) – в индуистской мифологии напиток богов, делающий их бессмертными.

Была Маха-Шиваратри, Великая ночь Шивы, – один из самых почитаемых индусами праздников. В эту ночь до самого рассвета соблюдается пост и не прерывается праздничная церемония в честь бога Шивы – яджна. Время для Индии было замечательное, нежаркое и не особенно холодное – месяц февраль. Впрочем, иногда ночью в горах прохлада доходила до легкого морозца. Но к холоду нам, жителям России, не привыкать. В теплой одежде в окружении гор и экзотических храмов чувствуешь себя более мудрым, чем есть на самом деле. Раздумья возникают сами собой, и не обязательно мучительные. Возможно ли ценой незначительных самоограничений и подношений божеству, думал я, преодолеть тяготы жизни и превратности судьбы?

Я перемещался в эпоху ведийской цивилизации, в эпоху Вед, в древнюю историю человечества. Существовала эта цивилизация три-четыре тысячелетия назад, на рубеже II–I тысячелетий до н. э. Может, чуть позже, может, чуть раньше.

Веды (санскр. – знание, священное знание) индусы относят к категории шрути (санскр. – услышанное), к священным текстам, данным свыше, в отличие от текстов более поздних, не столь божественных, исходящих от святых мудрецов и называемых смрити (санскр. – запомненное). Веды представляют собой обширный свод ритуальных и религиозных произведений на древнеиндийском языке, предшественнике санскрита и состоят из четырех собраний: Ригведа (санскр. – букв. знание, помещенное в строфы, Веда гимнов); Яджурведа – (санскр. – Веда жертвенных формул); Самаведа – (санскр. – Веда песнопений); Атхарваведа – (санскр. – Веда заклинаний). Эти сборники еще называют самхитами (санскр. – собранные вместе).

Итак, в ведические времена, как полагают большинство историков, началось и завершилось переселение кочевых арийских племен в Индию. Новую землю они назвали Арьяварта (санскр. – путь ариев, страна ариев).

Таково представление об ариях, ставшее хрестоматийным. Согласно одной из гипотез последним пристанищем ариев перед тем, как они направились в Иран и Индию, была Центральная Азия. В Индию они пришли в бронзовом веке через нынешнюю пустыню Каракум, которая в те времена представляла собой огромный цветущий и заселенный людьми оазис. По своим верованиям они были огнепоклонниками, поклонялись огню как источнику света и тепла в его разнообразных небесных и земных проявлениях.

К тому же эти люди создали священный энергетический напиток сома, состоявший из гремучей смеси – настоя опия, конопли и эфедры. Полагают, что без него великие сочинители гимнов Ригведы не добились бы таких ошеломляющих духовных результатов. В Ригведе говорится, что сок сомы делали из растения, у которого нет ни листьев, ни ягод. О том, что этот напиток до сих пор изготовляется на афганском базаре в Пешаваре из растения с тем же названием, рассказывает и показывает в своем замечательном многосерийном документальном фильме об Индии Майкл Вуд. Сома – растение с длинным стеблем без листьев высотой до 30 сантиметров с очень горьким вкусом и запахом хвои. Сделанный на его основе тонизирующий напиток подслащивают медом. Приблизительно таким, как утверждает Майкл Вуд, был эликсир бессмертия, которым авторы гимнов Ригведы временами взбадривали себя, а жрецы ариев постоянно пили его во время совершения посвященных богам ритуалов. Думаю, что пили в меру, уж точно не упивались до одури. Ведь дословно арий (санскр. – аарья) означает – культурный, благородный и достойный человек.

До сих пор среди ученых нет единого мнения, откуда арии пришли и когда обосновались на новой родине. Еще в конце XVIII и в начале XIX века появились исследователи, выступившие наперекор устоявшимся представлениям. Они вполне убедительно доказывали, а их последователи утверждают до сих пор, что арии вообще ниоткуда не приходили, а жили испокон веку на индийской земле и распространились прерываемыми во времени потоками по всему Индийскому субконтиненту и за его пределы. Одним из первых сторонников этой концепции, известной как теория исхода, был немецкий писатель и лингвист Фридрих Шлегель (1772–1829).

Основатель Общества палийских текстов профессор Томас Уильям Рис-Дэвидс (1843–1922) дал точную характеристику индоариям: «Судя по гимнам, завоеватели, арийцы, как мы теперь их называем, были чрезвычайно набожны. Но о нравственности, за исключением родовых обычаев, у них, по-видимому, были самые первобытные представления. Умерщвление противника не было, по их понятиям, убийством, а присвоение чужой собственности они считали доблестным. Они нам не оставили ни малейшего намека на права мужчин и женщин, во внешней же политике их главным двигателем было завоевание. Да и в кланах жизнь их была очень несложной. Не было ни бедных, ни слишком богатых. Они не были стеснены ни владельцами земли, ни жрецами. Их желания сводились к умножению детей и коров. Картина повседневной жизни и обыденного миросозерцания их, рисующаяся нам в гимнах, полна своеобразной прелести»¹.

Я остановился со своим другом Ашоком Аророй на неопределенное время в буддийском монастыре по приглашению настоятеля – приветливого и простодушного человека. Он приобщил меня тогда если не к самой буддийской вере, то, уж точно, к внутреннему распорядку немудреной жизни монахов. Монастырь принадлежал к старейшей из четырех главных школ тибетского буддизма – Ньингма (тибет. – букв. старая школа, школа старых переводов). Вместе с другими буддийскими монастырями он расположился на берегу прекрасного озера Ривалсар, или по-тибетски Цо Пема – Лотосового озера, в котором плещется несметное количество священной рыбы.

Ривалсаром также называется крохотный городок. Большую часть его населения составляют буддийские монахи. В нескольких километрах от озера начинается долина Кангра – своеобразный оазис тибетского буддизма в предгорьях Гималаев в индийском штате Химачал Прадеш.

Ривалсар находится на высоте 1360 метров над уровнем моря и признается священным тремя религиозными общинами – индусами, буддистами и сикхами. Здесь, вблизи семи озер, о которых упоминается в древнеиндийской мифологии и которые когда-то были расположены выше в горах, Арджуна – один из пяти братьев Пандавов, героев величественного индийского эпоса Махабхарата – совершил многомесячную суровую аскезу. Из прежних озер сохранилось два, остальные давным-давно пересохли, и следы их трудно отыскать. В награду от Шивы Арджуна получил волшебное оружие пашупата-астра, что в переводе с санскрита означает орудие владыки скота, или орудие Шивы (санскр. – Пашупати, имя-эпитет Шивы, владыка скота, пастух), а если сказать по-простому – орудие пастуха. Нетрудно догадаться, что это был, вероятно, не обычный кнут, а наверняка – огненный. Что-то вроде «греческого огня» или современного огнемета.

По преданию, пять из семи озер назывались Юдхиштхира, Арджуна, Бхима, Накула, Сахадев, то есть именем каждого из пяти Пандавов, два – именами их матери и общей жены, то есть озера Кунти и Драупади.

Помимо буддийских монастырей на пространстве вокруг озера выросли небольшие индусские храмы, большей частью посвященные богу Шиве.

От дороги, опоясывающей водную гладь, круто вверх поднимается мраморная лестница, которая приводит к известной всей Индии гурудваре – сикхскому храму, центру религиозной и социальной жизни сикхской общины.

Гурудвара появилась в этом местечке как воспоминание об историческом событии – посещении Ривалсара великим воином и поэтом, десятым (последним) гуру сикхов Говиндом Сингхом. Он встретился здесь со своими единоверцами для совместной вооруженной борьбы против их притеснителя – жестокого и кровожадного императора Аурангзеба. Результатом того судьбоносного для сикхов совещания стали упразднение поста наследственных гуру и передача власти непосредственно сикхской религиозной общине – хальсе.

С этим местечком в предгорье Гималаев связана романтическая легенда, имеющая непосредственное отношение к буддизму и его распространению за пределами Индии. Герои легенды – буддийский монах и княжна Мандарава, дочь правителя из городка Манди. Этот городок и по нынешний день расположен на берегах реки Биас в 24 километрах от озера Ривалсар.

Девушка услышала от прислуживающих ей женщин о живущем в уединении в горах молодом монахе, на мудрость и добрый нрав которого обращали внимание многие люди. По слухам, он был сыном могущественного царя. Юноша обосновался в горах, в пещере, относительно неподалеку от Манди.

Говорили, что молодой человек открывает людям истину, заложенную в глубинной сущности бытия. Этот фундаментальный закон жизни за 13 веков до него обнаружил, сформулировал и проповедовал другой мудрец, которого в юности звали Сиддхартха Гаутама, а впоследствии Буддой – пробужденным, просветленным.

Долго не раздумывая, Мандарава вскочила на коня и вскоре оказалась в пещере перед медитирующим юношей.

Можно предположить, что были и другие причины, побудившие ее к такому необдуманному с точки зрения общественной морали поступку. Но так ли это важно знать? Куда интереснее последующие события, о которых повествует предание.

Права женщин в то время были никакими, а нравы суровыми. Разгневанный отец княжны приказал немедленно схватить дочь, а заодно и молодого человека. Разложили погребальный костер с железным столбом посередине, к которому приковали рыдающую девушку и монаха, находящегося в состоянии глубокой медитации. Вскоре этот костер, представлявший собой зажженную поленницу из нарубленных гималайских кедров – деодаров, запылал в полную мощь, осыпая огненными искрами и окутывая клубами дыма смотрящих на душераздирающее зрелище людей.

Учиненное раджой зверство по отношению к собственной дочери и монаху, разумеется, произвело впечатление на местных жителей. Куда больше народу, однако, собралось через сутки после того, как началась эта бессмысленная казнь. Вдруг оказалось, что погребальный костер не затухает, хотя в него уже не подкладывали новых дров. Наоборот, он разгорался еще сильнее и свирепее. В течение недели, пока он пылал, заполняя копотью и клубами черного дыма почти все пространство вокруг и даже часть неба, отовсюду толпами стекался народ – со всей долины Кангры и даже из пограничной с ней Кулантхапитхи. Кулантхапитха переводится с языка санскрита как окраина обитаемого мира. Так называли в те времена долину Куллу и примыкающие к ней другие, меньшие по размеру долины, входившие в независимое княжество Куллута.

На седьмой день пылающий костер, будто повинуясь чьей-то воле, неожиданно превратился в озеро. Этим дело, однако, не закончилось. В центре озера возник неправдоподобно огромный распустившийся лотос, внутри которого стояли, взявшись за руки, молодой монах и княжна Мандарава. Понятно, что после такого поворота событий раджа в раскаянии рвал на себе волосы и молил о пощаде. С того приснопамятного дня сына царя, принявшего отшельнический образ жизни, называют Падмасамбхава, то есть Рожденный в лотосе. А еще он известен как Гуру Римпоче – Драгоценный учитель. Многими тибетцами он признается вторым Буддой, учителем буддийской тантры, поскольку сыграл решающую роль в распространении буддизма в IX веке н. э. в Тибете и определил его тибетскую обрядовую форму. Тантра (санскр. – букв. прядка, ткань) – общее обозначение эзотерических индийских и тибетских традиций, использующих практики, ведущие к освобождению и духовному развитию. Они широко представлены в буддизме, древней религии тибетцев бон и индуизме.

Это средневековые времена буддизма. В те годы первоначальное учение Будды претерпевало существенные изменения под влиянием магии, культа бога Шивы, примитивных добуддийских верований и тантрических практик. Сам Будда в поздних сочинениях о нем превратился во всемогущее существо. Он исцеляет увечных, возвращает зрение слепым, ходит по воде аки посуху и совершает много чего другого – невообразимого и удивительного. Во многих направлениях тибетского буддизма проглядывают черты многобожия. Прежние религиозные традиции просто и легко не сдаются.

Выдающийся немецкий индолог Рихард Пишель (1849–1908) в книге «Будда, его жизнь и учение» обратил внимание на разнородность некоторых толков буддизма. По мнению ученого, сколько народов, столько и видов буддизма: «Это объясняется тем, что буддизм всюду прививался к народным религиям, по сущности своей совершенно от него отличным. Нигде буддизм не мог искоренить этих религий, да и не старался о том. Даже на Цейлоне настоящая религия народной массы состоит в веровании в демонов»².

Если взглянуть на озеро Ривалсар с вершины горы, в контуре его берегов четко вырисовываются два соединенных воедино сердца.

Я был словно околдован бессонной ночью и мантрой, вибрирующей в горном воздухе и обращенной к богу Шиве. С первыми лучами солнца внезапно наступила тишина. Было прохладно. Легкий шелест листвы и робкое пение птиц делали ее выразительной и неизъяснимой.

Еще не придя в себя от ночного священнодействия, взволнованный и разгоряченный, я вышел во двор монастыря и оказался у входа в небольшой буддийский храм. Дверь в храм была открыта настежь. Монах большим веником аккуратно и даже ласково выметал из него на монастырский двор маленькую змейку. Затем, используя тот же веник, он перебросил ее через ограду – на дорогу, которая опоясывает озеро.

Вскоре пришли другие монахи, началась утренняя служба. Чтение ритуальных текстов было тихим, бесстрастным и монотонным. Казалось, что ровно гудящий пчелиный рой заполнил храм. Я сидел, как все, в позе лотоса, завороженный чтением буддийских мантр, в которых слышались дыхание и голос Шакьямуни Будды, когда-то известного под именем Сиддхартха Гаутама.

Служба закончилась, и опять я оказался во дворе монастыря. Вокруг храма ходили женщины. Они почти беззвучно шептали мантры и крутили молельные барабаны. Одинокий мужчина в теплой безрукавке отрешенно сидел рядом с храмом, а ладонь его лизала корова, забредшая сюда через ворота с улицы. Спокойствие и умиротворенность царили на этом небольшом священном пространстве.

На следующий день в местной харчевне я встретил соотечественниц – трех студенток из Москвы. Они остановились в гостинице, расположенной на той же улице, где и монастырь. Девушки попросили меня и моего индийского друга Ашока Арору, приверженца культа Шивы, сопроводить их в горы, туда, где находится пещера Падмасамбхавы и Мандаравы. Выполнить их просьбу было проще простого: мы с Ашоком путешествовали на джипе по гималайским долинам, посещая многочисленные шиваитские храмы и буддийские монастыри. В джипе свободно умещалось шесть человек.

Дорога была узкой и в колдобинах, повороты крутыми, так что добираться пришлось дольше, чем мы ожидали.

Жилище Падмасамбхавы и Мандаравы состоит из трех соединенных вместе пещер. Когда-то давным-давно они были выдолблены в большой скале. Сейчас это часть небольшого буддийского женского монастыря.

Две тибетские девушки хлопотали по хозяйству на площадке перед входом в пещеры. Сняв обувь и выпив предложенный нам чай с жиром и молоком, мы уже было шагнули в темноту пещер, как вдруг столкнулись с моей знакомой – пожилой монахиней, которая держала в руках длинную и широкую змеиную кожу. Словно ее оставила анаконда, которой здесь, естественно, быть не могло. Тут же вспомнились строки Николая Гумилева из стихотворения «Память»: «Только змеи сбрасывают кожи, / Чтоб душа старела и росла./ Мы, увы, со змеями не схожи, / Мы меняем души, не тела»³.

Монахиня, хитро улыбаясь, обратилась к Ашоку Ароре и ко мне на хинди, произнося слова с местным акцентом. Поглаживая змеиную кожу, она со смешком произнесла: «Деккхо, адждж ратт ко ааяа тхаа пурраанаа лаамаа, апни кенчул чход гаяаа» (хинди – Смотрите, сегодня ночью приходил наш бывший настоятель!).

Судя по саркастическому тону монахини, умерший настоятель когда-то ей сильно насолил, подумал я. А иначе с чего бы заявлять, что он в своем очередном воплощении превратился в змею? К тому же зеленая змея символизирует в тибетском буддизме злобу. Неведение, оно же невежество, на санскрите авидья, в тибетском буддизме представленное образом свиньи, – отправная точка, начало бесконечной цепи причинно-следственных связей, приводящих к страданию. Оно основной атрибут непросветленного сознания. Из-за него абсолютным и истинным воспринимается то, что таковым не является. Люди, например, находящиеся в неведении, принимают за змею веревку, лежащую на земле. Даже обостренная чувствительность зрения не помогает им, а только усугубляет иллюзию. Тут необходимы необыкновенная чуткость ума, его желание очиститься от трех ядов: неведения, злобы и вожделения. Неведение (невежество) – один из трех самых смертельных для ума ядов, самых опасных, негативных его состояний, загрязнений и омрачений. Это так называемые клеши. В неведении берут начало другие яды – вожделение (оно же привязанность или жажда наслаждений) и злоба. Все это серьезные препятствия на пути к Просветлению. Образным воплощением вожделения выбран петух, а злобы, еще раз напомню, – зеленая змея. Я не раз встречал на внутренних стенах кирпичных ворот буддийских монастырей забавное изображение этих трех существ. Свинья, петух и змея, кусая друг друга, образуют замкнутый круг. Мораль такова: не так-то легко разорвать это кольцо, ежедневно душащее род человеческий. Сила изображенных художником персонифицированных грехов и пороков состоит в их нерасторжимом единстве, зависимости друг от друга. Они рождены тварной природой человека, имеют над ним почти неограниченную власть. Как добиться распада в самом себе этого аллегорического триумвирата?

Я запомнил радостное оживление среди обитательниц монастыря, возникшее с нашим появлением. Мы внесли в их размеренную трудовую духовную жизнь какое-то разнообразие. Они улыбались нам, их радушие и говорливость были настолько естественными, будто к ним откуда-то приехали пусть и очень дальние, какие-никакие, но все-таки родственники.

Тогда-то я усомнился в своем поспешном толковании слов монахини о некогда умершем и принявшем змеиный облик настоятеле. Человеческие эмоции подвижны и опасны, как ртуть.

Я вдруг вспомнил: кобра (санскр. – наг) ассоциируется с Буддой, превратившимся в это малоприятное существо для того, чтобы во время эпидемий и голода спасать людей. Наги, как гласит предание, сберегли важнейший текст буддизма – Праджняпарамиту, в переводе с санскрита – Запредельную мудрость. Кобра своим раздутым капюшоном укрывала Гаутаму Будду от потоков тропического ливня во время муссона. Улитки, облеплявшие его бритую голову, оберегали от раскаленных солнечных лучей в жаркий сезон.

А дитя, играющее со змеей? Это уже ближе к нашей культуре. Трогательное олицетворение возвращенного рая, освобождение людей от ненависти друг к другу и смертоубийственной вражды. Картинка, возвещающая конец тленного мира. Ну чем не буддийская аллегория?!

Во всяком случае, представления о змеях в мифологии разных народов не столь однозначны, как может показаться со стороны. Индия тут не является каким-то исключением. Прибавлю разве что к уже сказанному: змеи почитаются буддистами как хранители учения Будды. Ведь более чем за тысячу лет до нас буддийские тексты в Тибете, укрытые от недобрых глаз, назывались «спрятанными сокровищами». Они хранились в пещерах, кишевших этими ядовитыми существами.

Пальма первенства в сокрытии буддийских текстов принадлежит Падмасамбхаве. Подобная осторожность объясняется некоторыми монахами тем, что тибетская правящая элита своим образом жизни и принадлежностью к шаманизму недостаточно была подготовлена к адекватному пониманию буддийского учения и могла его извратить.

Подобное объяснение не представляется мне правдоподобным. В действительности, как я полагаю, священные тексты прятали в труднодоступных местах Тибета с единственной целью – спасти их от полного уничтожения последним царем Тибетской империи Лангдармой. Он правил во времена Падмасамбхавы, примерно в 838–842 годах н. э., и препятствовал распространению буддизма в Тибете. Прежняя иерархическая триада: царь – придворный жрец – шаман – нравилась ему больше, чем Будда с его учением.

Подорвать незыблемость древних устоев нетрудно. Куда сложнее поверить новым духовным авторитетам с той же трепетной безоглядностью, как верили прежним.

Тот день преподнес мне еще один сюрприз.

Гаутама Будда советовал своим последователям избегать ситуаций, способствующих появлению неприятных чувств и ощущений. Не всегда, однако, от них убережешься.

В жилище Падмасамбхавы нас сопровождала молодая монашенка-тибетка. Вслед за ней мы прошли в первую пещеру, в которой находились танки – буддийские иконы. Минуя узкий проход, сгибаясь и сильно наклоняя головы, оказались в другой пещере с высоким потолком.

В ней возвышалась до самого просвета наверху монументальная скульптура Падмасамбхавы. Ростом, усами-стрелками, всей своей державной статью он напомнил мне Петра Великого. Бросив в прозрачный ящик для пожертвований несколько 100-рупийных купюр, мы наконец-то удобно расположились в молитвенных позах на длинном и широком каменном уступе напротив второго Будды. Монашенка еле слышно запела мантру. Три студентки из Москвы что-то нашептывали, словно о чем-то просили Падмасамбхаву. И вдруг одна из них вошла в транс или состояние, ему подобное. Мышцы на ее теле конвульсивно сжимались и тут же разжимались, как под электрическим током, а из горла вырывались хрипящие звуки. Мой друг Ашок Арора резко повернулся ко мне. Его лицо передернула гримаса недоумения.

Тибетка прервала пение мантры и посмотрела на мою соотечественницу с ужасом, не сумев сохранить присущее буддистам хладнокровие. Внезапно конвульсии у девушки прекратились. Она словно одеревенела и некоторое время сидела не шевелясь, с плотно сжатыми веками.

Подруга осторожно дотронулась до ее локтя. Та открыла глаза и спокойно сказала: «Пойдем отсюда, что ли!» Монашенка, осторожно взяв ее за руку, повела к выходу из пещеры.

Ашок Арора и я чуть задержались, спустившись на несколько ступенек ниже – в последнюю третью, самую маленькую пещеру. Там находилось жилище Мандаравы – верной спутницы Падмасамбхавы. Ее небольшое скульптурное изображение, мурти, было усыпано лепестками роз. Неожиданно для меня Ашок Арора встал на колени и обратился к этой крошечной женщине с какой-то просьбой. Она была для него как божественная мать Шакти, жена Шивы, и олицетворяла мощь, силу, энергию.

Ривалсар давал надежду, что (перехожу на язык иносказания) пылающие костры, на которых сжигают инакомыслящих и которые радуют фанатичные толпы, навсегда останутся во вчерашнем дне, в исторических романах и в художественных фильмах.

Покидая озеро, я долго стоял на берегу, взволнованный и радостный. Небо было безмятежным и кротким. Над вершинами гор слегка подрагивали легкие и золотистые облака, словно полотнища под ветром, исписанные священными заклинаниями, мантрами. Их на тибетском языке называют лунг-та – лошади ветра.

Казалось, передо мной раскрылись небеса Тушита.

Эти удивительные и своеобразные небеса хорошо известны буддистам. Согласно буддийским Писаниям, с них произошло нисхождение Будды на Землю. Они появились в буддизме из древнеиндийской мифологии. В ней, как и в других мифологиях народов мира, существует представление о божественном пространстве, разместившемся на нескольких уровнях. Что касается Индии, многослойность и иерархичность мифологических небес отражают социальную и духовную дифференциацию и сопутствующее ей многообразие форм. Вся эта конструкция была создана в глубокой древности.

Тушиты в древнеиндийской мифологии – группа второстепенных богов. Обычно их насчитывают тридцать два или тридцать три, а в позднейших источниках сокращают до двенадцати. Все они живут, как и полагается богам, на небесах. Небеса Тушита – четвертая из шести низших дэвалок, не самая по божьим стандартам благоустроенная. Дэвалока на языках санскрите и пали – мир богов. Этот мир отличается от мира людей и подземного царства демонов качеством безмятежной жизни и разнообразием увеселений.

Согласно преданию, в древнем городе Санкасья Просветленный поднялся на небеса Тушита и спустился с них по трехступенчатой лестнице, сотворенной для него богами Брахмой и Индрой. Каждая ступень была размером в 80 тысяч йоджан, то есть чуть более одного миллиона километров. Гаутаме Будде исполнился 41 год. На небесах Тушита в сезон дождей в течение трех месяцев он проповедовал свое Учение тридцати трем богам и умершей вскоре после его рождения собственной матери Майядэви. Истинносущий наделил мать своей благодатью и мудростью. Она также достигла Просветления и освободилась от последующих перерождений. В память о столь выдающемся событии на этом месте была воздвигнута Ступа Схождения с небес Тушита.

Эта легенда, поздняя по времени своего появления среди других преданий о Гаутаме Будде, вызвала к жизни еще одну подобную феерическую историю о буддийской монахине по имени Утпали. Ее можно было бы и не вспоминать, если бы не присутствие в ней неожиданной для буддийского мироощущения метаморфозы образа героини. Монашке, давшей, прямо скажу, амбициозный и странный обет первой из первых приветствовать спускающегося с небес Тушиты Гаутаму Будду, пришлось волшебным путем преобразиться в могущественного монарха, к тому же сопровождаемого мощным войском. Иначе ей было бы не пробиться сквозь толпы народа, в первых рядах которого находились венценосные особы чуть ли не со всей Индии. Как говорят: «Костьми ляжем, но уважение окажем!»

Как только она исполнила свой обет, к ней тотчас же вернулся ее прежний облик ничем не примечательной женщины.

Перемещение Утпали из монашенки в монарха, да еще в сопровождении войска, и обратно в ее изначальное состояние – на таких качелях у самого Гаутамы Будды из рода шакьев закружилась бы голова. Тут не надо особенно умственно напрягаться, чтобы понять: преданность Просветленному доминирует в данном случае над его Учением. Культ на какое-то время одержал верх над живой мыслью. Исторического Гаутаму Будду со всей страстностью неофитов «замуровывали» в новые легенды и окончательно превращали в идола. Вот такое тогда наступало время.

Первоучитель, как утверждает рассказанная мною история, оценил силу преданности и веры Утпали и предсказал ей достижение Просветления в недалеком будущем. По-видимому, это предание появилось в эпоху царя Харши (ок. 590–647 гг. н. э.), или чуть раньше, когда идея непричинения вреда всему живому дошла до абсурда – в воспитательных целях людей казнили за убийство животных.

В буддизме святые, которые переродились на небесах Тушита, достигли многого в духовно-нравственном развитии. Однако они все еще не избавились от остаточных явлений после тяжелых болезней, рожденных миром страстей. Как все люди, они переболели ими и с трудом выжили. Болезням этим вообще-то несть числа. Назову наиболее опасные из них, вызванные несовершенством человека и носящие эпидемиологический характер, – властолюбие, любостяжание, сладострастие.

Люди постоянно пренебрегают здравым смыслом и правилами морали. Не всякому из нас дано избегать мирских соблазнов и превращаться в праведников.

Сколько же надо было пролить крови, чтобы кто-то в человеческом обществе наконец-то очнулся и занялся улучшением нравов, предъявляя соотечественникам в качестве позитивного примера самого себя – борца за нравственную и добродетельную жизнь!

Междоусобные войны в странах Азии с их обильной кровавой жатвой содействовали появлению таких мудрецов – Джины и Будды в Индии, Конфуция, Чжуан-цзы и Лао-цзы в Китае.

Что же касается массовых убийств, мало что изменилось в других веках человеческой истории, включая века XX и XXI. Максим Горький с прискорбием сетовал, что «с развитием „цивилизации“ ценность человеческой жизни явно понижается, о чем неоспоримо свидетельствует развитие в современной Европе техники истребления людей и вкуса к этому делу»⁴.

Я бы значительно расширил географию распространения углубляющегося со времен неолита чувства человеконенавистничества. К Европе можно прибавить Азию и Африку. На протяжении последних пяти веков не совсем благополучно обстояли и обстоят дела в двух Америках – Южной и Северной.

Через семь лет исполнится сто лет горьковскому откровению. Соглашаясь по существу с его автором, хочется спросить: а когда было по-другому? Тоска по золотому веку, который никогда не существовал, бессмысленна и, как нынче говорят, деструктивна. Она из числа тех эмоций, от которых предостерегал Гаутама Будда. Буддисты видят жизнь такой, какая она есть, задумываются и размышляют о ее смысле с оглядкой на самих себя и собственные проблемы. Они не принимают ее бездумно и безоговорочно. Однако и не отсекают в ней того, что претит их вкусам и представлениям, не избегают ее темных сторон.

Вот что утверждал один из ярчайших писателей XX века Генри Валентайн Миллер (1891–1980): «В истории человечества бывали моменты, когда из-за недостатка веры в жизнь или из-за отсутствия перспектив сущность человека связывали со страшными силами хаоса. Добавим также, что в этой связке человеку приписывалась отнюдь не грандиозная роль – он фигурировал в ней как напрасная и жалкая жертва. Ныне мы столкнулись с возможностью полной аннигиляции (лат. – annihilatio, уничтожение, исчезновение. – А. С.). Где наш ковчег или где то верховное существо, с которым человечество смогло бы заключить договор? Увы, грозящая катастрофа не послана нам свыше, она – прямое следствие идей и свершений самого человечества. Человек сам напрашивается на гибель. Он хочет пасть от своей руки. Мы или переживаем самый страшный за историю человечества миг, или нависшая над нами угроза чрезмерно преувеличена. В обоих случаях амплитуда маятника зависит от решения, которое принимает для себя каждый»⁵.

На эту же тему высказался Жан Кокто (1889–1963), один из интеллектуалов XX века, современник Генри В. Миллера и его антипод во всех отношениях. Его взгляд куда ближе индусскому представлению о Лиле, божественной игре того, кто создает весь мир имен и форм, чем буддийским воззрениям: «Прошлое, настоящее, будущее…Существует только феномен складывания, позволяющий нам вступать в случайный контакт с одной из внешних сторон вечности, узор которой, скрытый от нас, вырезают, должно быть, какие-то фокусники, монотонно и скучно, как узор бумажного кружева»⁶.

Между этими двумя суждениями пролегает глубокая и непреодолимая пропасть.

Как ни покажется странным, на личность Будды мне открыли глаза и уши два человека, от которых я этого совершенно не ожидал. Их голоса прозвучали внятно и доходчиво, а главное – искренне и самостоятельно, выделившись из хора похожих друг на друга голосов, славословящих Первоучителя. Не услышать их было невозможно. Благодаря этим людям Будда приблизился ко мне, я увидел его на расстоянии вытянутой руки. Это были голоса моего соотечественника Ивана Алексевича Бунина и американского писателя Генри В. Миллера. Размышления И. А. Бунина о Льве Николаевиче Толстом в его философском труде «Освобождение Толстого» – очень буддийские по настроению и смыслу. Многие эссе Генри В. Миллера 40–50-х годов прошлого века воспринимаются сегодня проницательными комментариями к проповедям Первоучителя и сконцентрировали мое внимание на исходных идеях буддизма.

В работе над книгой я обращался ко многим буддийским Писаниям. В них жизнь Первоучителя предстает на всех ее этапах. Она обозначена относительно короткими временными отрезками – с момента его рождения и до кончины, Паринирваны. Для буддиста это земная проекция того, что происходит свыше. У этого «свыше» другие параметры пространства и времени.

В земном и космическом аспектах образа Будды соединились познания древних о Земле и Космосе. Уже в упанишадах, священных произведениях Древней Индии, трактующих скрытую суть Вед, отразились представления индийцев о том, что Абсолютный дух находится за пределами всех земных категорий времени, пространства и причинности. В буддизме была сделана попытка через прежнюю брахманскую мифологию понять неразрывную связь и соотношение земных категорий пространства и времени с космическими. В удаленных уголках Космоса, как известно, истечение одной земной секунды равно многим векам. Не в это ли перемещение живого существа во времени и пространстве верил Гаутама Будда, называя новое существование вне круга рождений и смертей Паринирваной?

Недаром Альберт Эйнштейн (1879–1955) в одном из своих интервью обратил внимание на эту особенность буддийского миросозерцания: «Наметки космического религиозного чувства уже появляются на ранней стадии развития буддизма»⁷.

С этим заявлением всемирно известного физика совпадают рассуждения всемирно известного российского художника – скульптора Сергея Тимофеевича Коненкова (1874–1971). С. Т. Коненков не только конкретизировал и уточнил мысль Альберта Эйнштейна о «наметках космического религиозного чувства», но и рассмотрел ее в морально-нравственном аспекте.

Вот что сообщает нам сын скульптора Кирилл Сергеевич Коненков в своих воспоминаниях об отце: «Он говорит: „Космическое пространство будет заселено впоследствии. Будет использован опыт становления и развития человеческого общества на Земле для того, чтобы жизнь разумных существ правильно протекала в других мирах (выделено мной. – А. С.)“». И далее: «Из разговоров о пространстве-времени выясняется, что отец вполне допускал существование четвертого измерения и даже шел в этом направлении дальше меня, говоря, что без сомнения существуют и пятое, и шестое измерение, и нам они реально не представляются только вследствие нашего недостаточно нравственного совершенства и умственного развития (выделено мной. – А. С.). Возможно, об этом он разговаривал с Эйнштейном, когда тот позировал ему, и отец уловил выражение лица человека, которому посчастливилось первым подметить, что мы со своим видимым пространством живем на изогнутой поверхности четырехмерного шара»⁸.

Вырваться за пределы земного тяготения, поближе к звездам и богам – вековечная мечта людей. К сожалению, до сих пор человечеству, при прежнем и нынешнем плачевном состоянии его нравственности и морали, выбирать практически не из чего. Сохранить бы нам свою популяцию на Земле, не напакостить бы в Космосе – и то будет великим счастьем! Нравственное совершенство и умственное развитие так и не слились в нашем сознании в единую линию поведения и действий, чтобы «правильно протекала» жизнь на Земле и в других мирах. Не потому ли людям жизненно необходимо учение Будды Шакьямуни?

В своей работе над книгой я, рассматривая разнообразные версии жизни Будды, даже не пытался полемизировать с их авторами. По мере моих сил и возможностей, излагая читателю эти версии, я ориентировался, однако, на рассуждения и выводы ученых, специалистов по буддизму, так называемых буддологов, как российских, так и зарубежных. Без их научных трудов эта книга была бы невозможна. Особенно ценными оказались те исследования, в которых затрагивалась (так или иначе) проблема «исторического» Будды. Это фундаментальный двухтомный труд японца Хадзиме Накамуры (1912–1999) «Гаутама Будда. Биография, основанная на наиболее достоверных текстах», работы немцев: Рихарда Пишеля (1849–1908) «Будда, его жизнь и учение», Германа Ольденберга (1854–1920) «Будда. Его жизнь, учение и община», Хайнца Вольфганга Шумана «Исторический Будда. Время, жизнь и учение основателя буддизма», Хайнца Бехерта (1932–2005) «Замечания по датировке исторического Будды», Ньянапоника Теро (1901–1994) и Гельмута Геккера «Великие ученики Будды», а также выдающихся британских специалистов Эдварда Джозефа Томаса (1869–1958) «Будда. История и легенды», Томаса Уильяма Рис-Дэвидса (1843–1922) «Буддизм», Артура Ллевеллина Бэшема (1914–1986) «Чудо, которым была Индия» и «Цивилизация Древней Индии», религиоведа Карен Армстронг «Будда».

Особо выделю новаторское исследование нашего соотечественника профессора Валерия Павловича Андросова «Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов». Эта книга обобщает многие буддологические исследования и содержит оригинальные идеи о Будде-человеке. Скажу откровенно, она стала для меня своего рода навигатором, направляющим мое мысленное путешествие к поставленной цели не окольными путями, а прямой дорогой.

Большую помощь в понимании духовных процессов в Древней Индии мне оказали труды известных отечественных индологов и буддологов. Таких выдающихся ученых, как Василий Павлович Васильев (1818–1900), Иван Павлович Минаев (1840–1890), Оттон Оттонович Розенберг (1888–1919), Сергей Федорович Ольденбург (1863–1934), Федор Ипполитович Щербатской (1866–1942), Юрий Николаевич Рерих (1902–1960), Евгений Алексеевич Торчинов (1956–2003), Владимир Николаевич Топоров (1928–2005), Александр Моисеевич Пятигорский (1929–2009), Александр Берзин, Борис Алексеевич Захарьин, Татьяна Викторовна Ермакова, Виктория Георгиевна Лысенко, Елена Петровна Островская, Сергей Дмитриевич Серебряный, Александр Яковлевич Сыркин, Владимир Кириллович Шохин.

И еще одному человеку я обязан наибольшим приближением к личности Гаутамы Будды – Тик Нат Ханю, знаменитому буддийскому монаху и духовному искателю. В своих сочинениях он восстановил, опираясь на древнейшие тексты, человеческую судьбу Гаутамы Будды во всех ее изгибах и таинственных переплетениях с судьбами других людей. Он описал ее настолько убедительно и полно, насколько это вообще сегодня представляется возможным.

Трудно не согласиться с мыслью, что в неодинаковых подходах к тому, что происходит в жизни людей, различных по цвету кожи, вероисповеданию, идеологии, социальному положению, возрасту и уровню образования всегда обнаруживаются какие-то точки соприкосновения, общие цели и способы их достижения, если, конечно, оппоненты изначально не замышляют уничтожить друг друга.

Учение Гаутамы Будды выводит людей за пределы сиюминутных страстей.

Признание Поля Валери (1871–1945) соответствует как нельзя лучше моим ощущениям в работе над этой книгой. Вот что сказал французский поэт и философ: «Мне всегда было чрезвычайно интересно сравнивать реального человека или реальную вещь с тем понятием, какое я о них составил прежде, чем их увидел. Даже если это понятие оказывается точным, его сопоставление с живым объектом может кое-чему научить нас»⁹.

Приведя эту цитату Поля Валери из его эссе «Дега, танец, рисунок», не удивлюсь, если услышу в ответ, что сравнивать ушедшего из жизни Гаутаму Будду с представлением о нем не очень-то корректно. Но, во-первых, мы судим об этом человеке по его делам, описания которых, хотя и фрагментарные, до нас все-таки дошли. Во-вторых, понятие будда обозначает человека, достигшего состояния духовного совершенства. Таким образом, среди наших современников также встречаются подобные праведники, «живые Будды», хотя и очень редко. И совершенно не важно, к какой конфессии они принадлежат. В каждом народе, полагаю, знают их имена. Вряд ли Гаутама Будда по нравственному образу жизни в чем-то им уступал.

К сожалению, понятие о Будде с течением времени все меньше и меньше соответствовало образу живого, реального человека. Между тем отделять человека, который выявлял свою благородную личность в повседневных делах, от возвышенного духовного образа буддистской традиции не совсем правильно. Один существует неразрывно в другом, и вместе они составляют бессмертную личность Гаутамы Будды, чьи провидческие мысли пережили многие эпохи, ничуть не устарели и, востребованные сегодня, успешно перелагаются на язык современной науки. У истоков событий, о которых пойдет речь в этой книге, стояли Четыре Благородных Истины, сформулированные Первоучителем: 1) существует страдание; 2) существует причина страдания – желание; 3) существует прекращение страдания – нирвана; 4) существует путь, ведущий к прекращению страдания – Восьмеричный Путь.

Говоря о пути преодоления страдания, нельзя не заметить отнюдь не призрачное царство зла, обволакивающее со всех сторон человечество. Оно представлено в буддизме растлевающими влияниями и пагубными страстями, отвлекающими каждого из нас от духовной жизни. Их олицетворяет демонический четырехликий образ Мары. Это Скандха-мара – метафора взаимосвязанности условностей; Мритью-мара – воплощение смерти; непрерывной череды перерождений; Клеша-мара – мешающие человеку низкие эмоции; Дэвапутра-мара – это и есть собственно Мара, демон желания и искушения. На свете найдется мало людей, кто никогда не встречался с ним.

Часть первая
Предыстория

Глава первая
Сиддхартха Гаутама Шакьямуни Будда и его освобождение из древних хронологических застенков

Содержащая разъяснение имени Благословенного, историю его первопредка, размышления о времени его рождения и ухода в Паринирвану, информацию о местах, где он жил и проповедовал, а также анализ причин социально-демографической катастрофы в Древней Индии

Продраться сквозь толщу времен к историческому и обожествляемому веками персонажу – не это ли мечта любого писателя?

Кто же такой Сиддхартха Гаутама Шакьямуни (палийский вариант: Сиддхаттха Готама Сакьямуни) Будда, с которого все началось? Память о его роде не то чтобы совсем померкла, а едва мерцает, освещенная легендами и преданиями, в глубинах далекого прошлого.

Сиддхартха – его светское имя, означающее тот, кто добился цели, тот, кто достиг праведности. Странно, но это имя почему-то отсутствует в ранних буддийских Писаниях. Оно встречается в позднейших сочинениях. Можно предположить, что героя этой книги до его Просветления звали как-то иначе. Но как именно? На этот вопрос нет ответа, и вряд ли мы его когда-нибудь получим. Нам остается довольствоваться тем, что есть. Да разве столь уж важно, с какого точно времени в буддийской традиции появилось имя – Сиддхартха?¹

Гаутама – имя фамильное, готра Будды. Первоначальное значение слова готра было хлев или стадо коров. Впоследствии готра стала обозначать группу людей, принадлежащих к тем или иным сословиям, объединенным происхождением от общего прародителя – по непрерывной мужской линии. Поэтому первопредков в Индии еще называют на языке санскрите готракаринами, то есть производящими готру.

Истоки рода Гаутамы Шакьямуни, по одной версии, идут от готракарина Гаутамы, брахмана по сословной принадлежности. Это один из семи величайших мудрецов-риши Индии, живший, как полагают индусы, еще в ведийскую эпоху. Именем риши называют мудрецов и провидцев, составителей и исполнителей ведийских гимнов. Их считают основателями многочисленных брахманских, а также кшатрийских родов.

Гаутама в преданиях о нем прославился своим аскетизмом и сострадательной добротой. Так, по преданию, он совершил шестидесятилетнюю аскезу, а во время доисторического голода в Индии, длившегося 12 лет, ему удалось обеспечить едой всех ведийских мудрецов, спасти их от неминуемой голодной смерти.

Ведийские мудрецы манипулировали с собственным сознанием через уединение и аскезу с такой неистовой страстью, что диву даешься. И все эти кульбиты и мазохистские упражнения совершались исключительно по велению распирающей их гордыни. Всеми силами они пытались превзойти богов и перехватить у них власть над живыми существами.

Ко всему еще напомню, Гаутама – муж Ахальи, рожденной из ума творца Вселенной Брахмы. Она была сотворена богом как «чистейшей прелести чистейший образец». Лучше А. С. Пушкина о безупречной красоте женщины не скажешь. Индийцы объясняют смысл имени Ахалья в духе поэтической этимологии, возводя его к санскритскому корню хал (вспахивать) и отрицательной частице а, – та, которую не следует вспахивать, невспаханная, то есть та, которую не следует лишать девственности.

На руку Ахальи претендовал главный ведийский бог Индра. Но ее мужем стал Гаутама. Он быстрее всех выполнил условие, поставленное Брахмой перед женихами Ахальи: кто из них быстрее всех трижды обойдет три мира, тот и получит в жены его дочь. Среди претендентов в мужья был также бог Индра. Он с помощью магии совершил невозможное – быстро, по-марафонски обежал в экстазе три мира. Однако победителем оказался Гаутама. Совершая ежедневную пуджу, богослужение, мудрец, как того требовал обряд, обошел три раза корову, которая отелилась на его глазах, как только он закончил свой обход. Согласно Ведам, тельная корова равна трем мирам. Получалось, что победителем в борьбе за руку Ахальи стал великий аскет, поэт и рапсод. Брахма не возражал против брака риши со своей дочерью, юной красавицей. Из-за многолетних аскетических подвигов великий мудрец был изрядно истощен. О его возрасте я не говорю. Женился он, судя по всему, после своей шестидесятилетней аскезы. Понятно, что Ахалья существовала при нем в качестве жены в большей степени для украшения его жизни и для ухода за ним, чем для чего-либо другого. Гаутама, остерегаясь похотливости Индры, постоянно держал молодую жену при себе, буквально не отходил от нее ни на шаг. Но однажды все-таки отлучился на несколько минут, чтобы совершить священное омовение в Ганге. Перед этим омовением он спросил у бога Луны, в какое время суток ждать искусителя Индру. «Ранним утром!» – был ответ. Надо сказать, что бог Солнца от ответа на тот же самый вопрос дипломатично уклонился, не стал встревать в личные дела Гаутамы, его жены и Индры.

Далее действие этой истории развивается следующим образом. Индра, охваченный страстью к Ахалье и проявляющий настойчивость в желании ею овладеть, узнал у бога Луны, о чем тот предупредил Гаутаму. Он уговорил его обратиться в петуха и прокукарекать посреди ночи.

Гаутама проснулся от петушиного кукареканья, увидел, что утро еще не наступило, и поспешил к реке для омовения. Этой ситуацией тут же воспользовался вечно молодой бог Индра. Его не остановило даже то обстоятельство, что Гаутама был его гуру, учителем, то есть священной и неприкосновенной персоной.

Индра, приняв обличье Гаутамы, вошел в хижину, где находилась Ахалья. Она, разумеется, поняла по горящим страстью глазам склонившегося над ней мужчины, что перед ней стоит не ее муж, а бог Индра.

Итак, плотская страсть пересилила у Индры уважение к учителю, и он обесчестил Ахалью. Скажу откровенно, ее давно томили чувственные желания и она внутренне была рада случившемуся.

Гаутама надолго не затягивал омовение и поспешил в свою хижину. Он чуть было не схватил Индру за шиворот, но тот обратился в кошку, прошмыгнул мимо ног мужа-рогоносца и исчез в ночи. Бога Луны, в обличье петуха, Гаутама в сердцах со всей силой огрел скрученным полотенцем. С тех пор на Луне появились темные пятна – гематомы. Однако настоящее возмездие ждало любовников впереди. Разьяренный мудрец покрыл тело своего ученика вульвами в качестве наказания за его похотливость, а также лишил тестикул. Со временем боги восстановили Индре мужскую силу, приставив тестикулы барана.

Ахалья за потерю бдительности, простодушную наивность и за податливость Индре была превращена мужем на тысячу лет в священный камень. Этот камень лежал в дремучем лесу неподалеку от хижины Гаутамы. Вместе с тем муж оставил ей надежду на возвращение в людской мир.

Такова печальная участь многих красавиц (не только в Индии), ставших жертвой навязанного им мезальянса. Обычно в реальной жизни они каменеют не телом, а душой.

Однако не стоит забывать, что Ахалья была как-никак дочерью Брахмы. Вскоре среди богов произошло перераспределение власти. Индру задвинули настолько далеко, что о нем практически все забыли. На первые роли вышел бог Вишну, став вместо Индры верховным богом. По своей божественной природе он постоянно спасает несчастную Землю, готовую от тяжести совершенных на ней греховных дел провалиться от стыда в бездонный Космос. Вот почему Вишну неоднократно нисходит в мир земных тварей, воплощаясь в разнообразные существа исключительно для того, чтобы покарать зло. Таких «нисхождений» и воплощений (аватар) у него насчитывается десять. Будда – это его девятая аватара. В одних преданиях Вишну принял образ Первоучителя с провокационной целью – разоблачить его «нечестивое» учение. В других – ради того, чтобы люди перестали приносить в жертву животных. В случае с Ахальей Вишну находился в обличье царя Рамы. История Рамы содержится в древнеиндийском эпосе Рамаяна. Всю ее пересказывать не буду. Я остановлюсь на эпизоде, непосредственно определившем «счастливый конец» истории, связанной с наказанием Ахальи.

Рама, пребывающий изгнанником в лесу, коснулся своими божественными стопами превращенную в камень Ахалью и вернул ей прежний прекрасный облик. Она предстала перед мужем в своей прежней красоте и девственности. На этот раз, подобно большинству индусских жен, кроткой и благоразумной².

Возвращаясь к мифологической родословной Гаутамы Будды, добавлю, что мудрецы-риши Гаутама и Бхарадваджа также рождены из ума Брахмы. Они его сыновья (санскр. – манаспутры). По другому преданию, они потомки риши Ангираса. В нем рассказывается о десяти прародителях и «семи великих мудрецах» первой манвантары (века Ману). Это время, когда существовала эпоха божеств – дэвов.

Согласно космологии древних индийцев, первая манвантара кальпы (время проявления активности жизни Вселенной) длится 306 720 000 солнечных лет. Кальпу (санскр. – порядок, закон) у последователей Вед еще называют днем Брахмы. Ее длительность больше четырех миллиардов лет. У последователей буддистов кальпа также обозначает единицу измерения времени.

Профессор В. П. Андросов мифологическому толкованию готры Будды противопоставляет сермяжную правду. Он вполне резонно полагает, что Готама, или Гаутама, не имеет ничего общего с брахманским родом, с наследственными сказителями Ригведы. Как убежден российский ученый, имя Готама означает успешные скотоводческие занятия предков Первоучителя буддизма. Он обращает внимание, что отец и мать Будды «происходили из благородного рода Готама» или «того, что являлся лучшим из пастушеских родов»³.

Будда – слово с множеством значений. Его корень будх обозначает достижение мгновенного прозрения, пробуждение. Состояние, противоположное сну. Но это состояние необычное, далекое от того, когда человек открывает глаза, сладко зевает и, не торопясь, начинает новый день.

Чандра Мохан Джайн (1931–1990), больше известный в мире под именем Бхагван Шри Раджниш, или Ошо, сравнивает это мгновение с внезапным возгоранием дома, в котором вы находитесь. Вот тут-то наступает момент истины. Ваша жизнь в опасности, и все то, что происходило до этого, для вас не имеет никакого значения. Ваш разум сконцентрирован на одном – на выборе единственно верного решения: как спастись из горящего дома? Вывод Ошо: «Человек, который хочет быть по-настоящему просветленным, быть Буддой по-настоящему, должен каждый миг своей жизни проживать так же, как мы живем очень редко – лишь в моменты опасности»⁴.

Другое значение – осознавать настоящее положение вещей, быть мудрым и проницательным. Живя в мире эвфемизмов, экивоков, фарисейства, предрассудков и устойчивых стереотипов мышления, принимать истинное за истинное, а ложное за ложное. Ошо поясняет возможности человека, достигшего состояния Будды: «Он смотрит на жизнь и готов увидеть что бы там ни было. У него нет преград в его видении, его взор прозрачен. Только эти немногие люди достигают истины»⁵.

Третье значение корня будх – понимать. Действительно, в жизни встречаются глупые люди с энциклопедическими знаниями и, как говорят, с большим научным багажом. Однако часто их действия не подтверждают громких титулов и научных степеней. Ошо делится собственным опытом: «Я видел людей разума среди лесорубов, но не среди профессоров. Почему? Что не так с этими людьми? Одно не так: они зависят от знания. Они пошли по накатанной дороге, по которой идут толпы. Люди, которые движутся маленькими шагами вглубь джунглей непознанного. Опасность состоит в том, что они могут потеряться. Риск велик»⁶.

Четвертое значение корня будх – быть просветленным, просвещенным. Это значение приближается по своему смыслу к значению пятому – «постигать глубину». Действительно, путь Будды – путь разума, а его миссия – избавление людей от невежества⁷.

С языка санскрита слово будда обозначает изначальное состояние природы живого существа, еще не затронутого в ходе своих многочисленных перерождений мирскими страстями и безнравственными поступками, пребывающего за пределами обусловленности и времени. Изначально, как убедился читатель, это имя нарицательное, а не собственное. Но в некоторых странах оно перешло в разряд собственных имен. Например в странах Запада.

На тибетском языке буддой называется совершенное существо. Считается, что оно нравственно и интеллектуально выделяется среди других людей. Таким образом, предполагается наличие бесконечного множества будд.

В то время буддами в Индии называли не одного только Сиддхартху Гаутаму. Как утверждает Герман Ольдерберг, «современника Будды, Натапутту, основателя общины Джайна, а вероятно и многих других основателей сект тогдашней Индии, их приверженцы называли подобными прозвищами – в том числе Буддами»⁸.

Это имя относилось к инакомыслящим индийцам, к тем, кто обладал духовной независимостью, кто понял, что мудрость Вед едва дышит в ритуальном пространстве храма, пропитанного кровью жертвенных животных. Для ее спасения от удушья была необходима природа с ее просторами, чистым воздухом полей и лесов, куда эти люди направились, понуждаемые различными обстоятельствами своей жизни.

Шакьямуни переводится как мудрец, небожитель из кшатрийского рода (племени) Шакьев (на языке пали – Сакья).

Со временем Сиддхартху Гаутаму назовут Пробужденным мудрецом из рода Шакьев (Будда Шакьямуни), Истинносущим (Татхагата), Благословенным, Блаженным (Бхагаван), Правильно идущим (Сугата), Победителем (Джина), Почитаемым миром (Локаджьештха), Достойным нирваны (Архат).

В большинстве буддийских сочинений имя Шакьямуни встречается редко. В них его предпочитают называть либо Бодхисаттвой (санскр. – существо с пробужденным сознанием), решившим стать буддой ради блага всех существ, либо просто Буддой, что соответствует восточной традиции – обращаться к человеку по названию его профессии или как-то иначе, но только не по тому имени, что дано при рождении⁹.

Точная дата рождения Гаутамы Будды, признаваемая всеми буддистами, отсутствует. Среди буддистов и ученых также нет единого взгляда на время его смерти, ухода в Паринирвану, Великую нирвану.

Паринирвана обозначает завершение жизни необратимо просветленного существа в физическом теле, окончательное и вечное его освобождение. Буквальный перевод слова нирвана с языка санскрита означает недуновение, угасание, неволнение. Обыкновенно этому понятию дается гораздо более узкое значение, чем то, какое присутствует в буддийских Писаниях. В расширительном смысле оно обозначает неизъяснимый и неизменный покой.

Профессор В. П. Андросов точно и объемно растолковывает содержание понятия нирваны, этой высочайшей истины буддизма: «Этим термином, вошедшим уже и в русскую лексику, буддисты обозначают некое неописуемое состояние, которое трактуется и как абсолютная свобода духа, и как нерушимый покой, и как абсолютная умиротворенность – одним словом то, достичь чего много сложнее, чем, например, родиться богом»¹⁰.

Другими словами, нирвана – возвращение человека из неестественного состояния в естественное. Она – конечный результат преодоления человеком безнравственной жизни.

Карен Армстронг обращает внимание, что Будда, давая представление о нирване, «намеренно смешивает как с позитивным, утверждающим значением, так и с отрицающим»: «Нирвана, – поясняет он, – это затухание алчности, ненависти и заблуждений»; это Третья Благородная Истина; это «незапятнанность», «непоколебимость», «не-боль», «не-страдание» и «не-враждебность». Как подчеркивают перечисленные эпитеты, нирвана исключает все то, что причиняет нам в жизни страдания и боль, все то, что делает ее невыносимой. Это совсем не отмена и не упразднение всего человеческого – это «бессмертие». Однако нирвану можно определить и целым набором утвердительных понятий: например, это «истина», «другой берег», «умиротворение», «высшая цель», «защищенность», «чистота», «освобождение», «остров» «приют», «укрытие». Нирвана есть высшее благо как для людей, так и для богов, это вечный покой, и нет прибежища надежнее и безопаснее. Многие из приведенных эпитетов и понятий напоминают те, которыми пользуются монотеисты для описания понятия «бог»¹¹.

Убедительно раскрывает понятие нирвана один из основателей русской школы буддологии академик Федор Ипполитович Щербатской: «Как практическая, так и теоретическая часть буддизма сводится к идее угасания всех активных сил жизни в абсолюте. Этот абсолют нирвана получает в эмоциональных отрывках тех текстов, где он встречается огромное количество epitheta ornantia, среди которых несколько раз встречается и термин „место бессмертия“. Но что означает это бессмертие? Есть ли это бессмертие ведических времен? Блаженное существование среди предков на небесах? Или это гипотетическое бессмертие, что-то вроде рая Амитабхи? Или нечто похожее на рай позднейшего вишнуизма? Ничего подобного! Ибо только одно слово встречается как эпитет нирваны – уничтожение. В буддийском воззрении, как мы видели, нет недостатка в раях, но нирвана находится вне всяких доступных воображению сфер – это абсолютный предел. Слова „бессмертное место“ просто означают неизменное, безжизненное и бессмертное состояние, ибо под ним подразумевается место, где нет ни рождения (т. е. перерождения), ни смерти (т. е. повторной смерти). Люди входят в рай, будучи повторно рожденными в нем, но они навсегда исчезают в нирване, угасая в ней без остатка»¹².

Тайна нирваны Гаутамы Будды схожа с великой тайной «муравейного братства», созданного воображением Николая, старшего брата Льва Николаевича Толстого. Это вымышленное братство знало секрет, записанный на «зеленой палочке»: как сделать всех людей счастливыми, любящими и понимающими друг друга, живущими без страданий, несчастий, болезней и взаимных свар в открытости и обоюдном согласии? Великую тайну братства разгадать не так-то просто. Это по силам людям, для которых нравственные идеалы – не звук пустой, а те скрепы, что сохраняют повседневную жизнь в ее более или менее пристойном виде.

Знать год Паринирваны, окончательного освобождения Гаутамы Будды из круга рождений и смертей, его ухода навсегда из земной жизни, очень важно. Именно с него начинается буддийское летоисчисление¹³. Обратим внимание, что у христиан оно велось долгое время от библейского Сотворения мира (в России эта система использовалась начиная с XI века), а затем – от Рождества Христова. В западном мире – с VIII века, а в России по решению Петра I начиная только с 1700 года. В таком различном подходе утверждается то, что имеет первостепенное значение для верующих – рождение или уход Первоучителя. Для буддистов Паринирвана олицетворяет прорыв в новое неизменяющееся пространство, в котором время замещается вечностью, в ту новую реальность, где преодолены инерция и суетность мнимой жизни и начинается жизнь истинная.

На буддологическом симпозиуме 1988 года, проходившем в окрестностях Гёттингена под председательством выдающегося индолога и буддолога Хайнца Бехерта (1932–2005), всесторонне обсуждались различные датировки жизни Гаутамы Будды – так называемые «длинные» и «короткие» хронологии¹⁴.

Будет уместным процитировать по этому поводу профессора В. П. Андросова: «Крупный немецкий текстолог Хайнц Бехерт подверг тщательному анализу как данные источников, используемых в расчетах ученых, так и методику последних (в том числе и авторитетной работы Андрэ Баро о датировке нирваны). Он пришел к выводу, что цифры в буддийских книгах носили совершенно отвлеченный характер; что династийные списки индийских царей в домаурийскую эпоху нельзя использовать ввиду их крайней предположительности, как, впрочем, и списки преемников Будды; что не представляют никакой научной ценности ни джайнские, ни китайские хронологии, ни свидетельства астрономов и фактически нет ни одного доказательства в пользу „длинной“ или тем более „короткой“ хронологии, которые „равно стоят на глиняных ногах“. Х. Бехерт взглянул на проблему с другой стороны: если буддийская традиция не имела ни малейшего понятия о точной дате смерти Первоучителя, то должны ли мы задаваться таким вопросом? Для ученого ясно одно: буддизм все еще был „юным“ во времена Ашоки, когда религиозное движение стало оформляться в церковь, и ее организаторы стали задумываться о своей предыстории, но, не имея точных представлений о начале, говорили обтекаемо: „сто лет“. Немецкий буддолог считает более весомыми „непрямые свидетельства“ об историческом окружении раннего буддизма и, в частности, о греческом влиянии на стиль буддийских текстов, что дает ему основание датировать жизнь Будды „последними десятилетиями перед походом Александра – в середине IV в. до н. э.“»¹⁵.

В 1956 году почти весь буддийский мир праздновал 2500-летие буддизма со дня Паринирваны, Окончательной или Великой нирваны Первоучителя. Общепринятыми датами его жизни считали тогда 624 (623)–544 (543) годы до н. э.¹⁶

Этой датировки придерживается древнейшая буддийская традиция.

В этом случае современниками Гаутамы Будды оказываются семь мудрецов Древней Греции – Биант Приенский (VI в. до н. э.), Хилон Спартанский (VI в. до н. э.), Клеобул Линдский (VI в. до н. э.), Периандр Коринфский (625–583 гг. до н. э.), Питтак Митиленский (651–569 гг. до н. э.), Солон Афинский (между 640/635 – около 559 г. до н. э.), Фалес Милетский (640/624–548/545 гг. до н. э.).

В Японии празднества того же юбилея Гаутамы Шакьямуни Будды прошли в 1932 году. Этот год был выбран в соответствии с заявлением путешествующего монаха неизвестной национальности по имени Сангхабхадра, знатока правил общежития в буддийской общине. Он приплыл в 489 году н. э. из какой-то страны в Южной Азии в китайский порт Кантон (Гуанчжоу) на реке Сицзян, в 110 километрах от Южно-Китайского моря. Его пребывание в Китае пришлось на время царствования императора У-ди из южнокитайской династии Чэнь (годы правления: 483–493 н. э.). Этому монаху предстояло вместе с китайским буддистом составить комментарии к Винае – Своду правил и распорядка жизни буддийского монаха в общине. Ряды точек, расположенные в начале рукописи, привлекли их внимание. Они насчитали 975 точек.

Приплывший в Кантон монах предложил их расшифровку. По его мнению, точками отмечался каждый год со времени кончины Первоучителя. Их якобы ставили всякий раз, как только заканчивался уединенный ритрит (занятие духовной практикой) в сезон дождей. Первая точка была поставлена через несколько месяцев после кончины Гаутамы Будды. Исходя из этих умозаключений, он предположил, что даты жизни Гаутамы Будды падают на годы 566–486 до н. э.¹⁷

Помимо этих общепринятых дат, за годы жизни Будды в некоторых традициях принимают совсем далекие времена. Например, 949–869 годы до н. э.; 881–801 годы до н. э.; 878–798 годы до н. э.; 686–606 годы до н. э. Это лишь некоторые из так называемых «длинных» датировок¹⁸.

В разных национальных буддийских традициях разброс по времени, когда речь заходит о дате начала бессмертия Гаутамы Будды, велик и доходит до пятисот и даже до двух тысяч лет. В восточной буддийской традиции, существующей в Китае, Вьетнаме, Корее и Японии (особенно в последних двух странах), годом Паринирваны принято считать 949 год до н. э., иногда называют 878 год до н. э.¹⁹

Ближе к V веку н. э. общепринятой датой в этих странах является 686 год до н. э. Одно из убедительных объяснений такого «удревления» времени появления Будды в истории человечества – желание буддистов сделать Гаутаму Будду значительно старше, чем Лао-цзы, самый древний из китайских философов.

В Северном буддизме, обосновавшемся в Тибето-Монгольском культурном ареале, Паринирваной Будды официально признан 881 год до н. э.²⁰ Почему именно этот год – не совсем ясно.

Вторая датировка жизни Будды (560(6)–480(6) гг. до н. э.) – самая распространенная. В таком случае современником Будды оказывается Конфуций (ок. 551–479 гг. до н. э.). Ученые, следующие за этой буддийской традицией, берут за точку отсчета для установления датировки жизни Будды утверждение палийских источников об уходе Будды в Паринирвану за 218 лет до воцарения императора Ашоки. При этом учитываются как 268 год до н. э. – начало царствования императора Ашоки, так и его эдикты и даты царствования эллинистических царей, с которым у него существовали дипломатические отношения.

И, наконец, третьей датировки (480–400 гг. до н. э., или 430 (423) – 350 (343) гг. до н. э., или даже 370–290 гг. до н. э.) придерживаются некоторые современные буддологи. В Греции известными мыслителями того времени были: Диоген Синопский (ок. 400–325 гг. до н. э.), Сократ (470/469–399 гг. до н. э.), Антисфен (444/435–370/360 гг. до н. э.), Аристипп (ок. 435 – ок. 355 гг. до н. э.), Платон (428/427–348/347 гг. до н. э.), Аристотель (384–322 гг. до н. э.), Евклид из Мегары (жил ок. 400 г. до н. э.).

Я принимаю третью, «короткую» датировку жизни Гаутамы Будды. А именно – останавливаюсь на 423–343 годах до н. э. И делаю это вовсе не потому, что априорно не доверяю другим датировкам. В моем выборе меня убедили аргументы некоторых западных и отечественных ученых, в том числе профессоров В. П. Андросова и Е. А. Торчинова (1956–2003), принявших новую «короткую» хронологию жизни и смерти основателя буддизма. Они в установлении этой хронологии, принципиально отличающейся от названных, опирались на данные археологии, культурологии и древние китайские жизнеописания последующих буддийских мыслителей²¹.

Напомню, что вторжение Александра Македонского в Индию произошло в 327 году до н. э., то есть через 16 лет после ухода Первоучителя в Паринирвану.

В чем еще состоят основные доводы сторонников новых хронологических дат? Никем из буддистов и буддологов не оспаривается тот факт, что проповедническая деятельность Гаутамы Будды проходила в городах и селениях на северо-востоке Индии. Его последователями была в основном простонародная нищенствующая братия, набравшаяся из разных, преимущественно сельских, мест.

Индийский народ в ту древнюю эпоху на севере Индии переживал не лучшие времена своей истории. Повсеместно происходящее образование союзов племен приводило к постоянным столкновениям и войнам за лучшие охотничьи и посевные угодья, за рощи плодовых деревьев, за распределение речной воды на поля. Появились молодые государственные образования, которые профессор В. П. Андросов точно называет «прообразами государств». И вот еще на что обращает внимание российский ученый: «В этих молодых прообразах государств происходила резкая смена родового уклада жизни на гражданский уклад, при котором все жители являются подданными правителя. Население обязано было нести подати, платить налоги, выполнять общественные работы, почитать государя и защищать его. Естественно, что могущество царей зависело и от того, насколько им удалось держать в повиновении вождей отдельных племен, вполне самодостаточных и без государства, которое заставляло их присоединяться к себе или просто выплачивать дань»²².

Как считают ученые, вплоть до Третьего буддийского собора, состоявшегося предположительно в 250 (240) году до н. э., корпус буддийских Писаний передавался исключительно в устном виде. В подобном способе передачи информации (даже при существовании письменности) не было ничего странного и неожиданного. Долгое время священные тексты сохранялись в памяти допущенных к ним людей. Первоначально, на заре человеческой цивилизации, на камень, глиняные таблички, папирус, пергамент, бересту, сухие пальмовые листья заносилось все, что было связано с государственной жизнью и повседневным бытом.

Важные торговые маршруты, расположенные в Северной Индии, содействовали быстрому и энергичному образованию небольших княжеств – махаджанапад (санскр. – великие страны).

Махаджанападами называли появившиеся в VI веке до н. э. племенные территории, оформившиеся в торговые и военные союзы. В регионе, где проповедовал Гаутама Будда, существовало 16 самых могущественных «великих стран».

Это были Анга, Магадха, Каси (Каши), Косала (Кошала), Ваджи (Вридджи), Мала, Чеди, Вамса (Ватса), Куру, Панчала, Маччха (Матсья), Сурасена (Шурасена), Ассака (Ашмака), Аванти, Гандхара, Камбоджа²³.

Их границы первоначально определялись принадлежностью к дружественным родам и долгим проживанием на одной и той же территории. Правитель каждого из этих государств воспринимал себя не хуже и не слабее другого, а со временем пытался расширить свои владения за счет присоединения чужих земель. Важнейшим был торговый путь, идущий с востока на запад: от Шравасти (санскритский вариант), или Саватхи (палийский вариант), столицы государства Кошала (Косала) – города в пригималайской части долины реки Ганги, до знаменитого города (палийский вариант: Таксила) Такшашилы в царстве Гандхара²⁴.

В то время Гандхара относилась к персидской державе Ахеменидов. Персами ей был присвоен статус двадцатой сатрапии, или провинции. Располагаясь на северо-западе Индии, Гандхара занимала довольно-таки обширную территорию. В наши дни на ней находятся области современного Северо-Западного Пакистана и Восточного Афганистана. Гандхара была впервые упомянута древнегреческим историком Геродотом Галикарнасским (ок. 484 – ок. 425 гг. н. э.) в его знаменитой «Истории». В державе Ахеменидов она считалась густонаселенной и процветающей провинцией. Особенно эта провинция пригодилась персам в V веке до н. э. в войнах с греками. В персидской армии тогда сражалось большое количество наемников-гандхарцев²⁵.

Такшашила возникла на пересечении трех крупнейших торговых путей. Ее улочки и базары пестрели и голосили разноплеменным, разноязыким народом. В этом городе существовал университет, который окончили такие известные личности, как древнеиндийский грамматик Панини (предположительно около V в. до н. э.), ученик и друг Гаутамы Будды известный врач Дживака и Чанакья (ок. 370 г. до н. э. – 283 г. до н. э.). Чанакья известен также под именами Каутилья и Вишнугупта. Это знаменитый политический деятель, автор известных трактатов о политике, нравственности и экономике Чанакья-сутра и Артхашастра (санскр. – Наука о пользе).

Дживака до знакомства с Гаутамой Буддой был придворным врачом у царей Магадхи – Бимбисары и Аджаташатру (палийский вариант: Аджатасатту).

Расположение центра индийской цивилизации ко времени рождения Гаутамы Будды переместилось. Клонилось к упадку некогда могущественное царство Кошала. Зато набирали силу царства Магадха, Ватса и Аванти. За счет этих государств расширялся регион брахманистской культуры. Не уступала культуре в развитии торговля. В государстве Магадха первые металлические деньги появились, например, уже в VII веке до н. э. и резко вытеснили простейшую обменную торговлю. При жизни Будды индийское купечество с переходом на товарно-денежные отношения наладило торговлю с Бирмой, Южной Аравией, странами эллинистического мира²⁶.

Другом, покровителем и ревностным приверженцем Будды был, например, магадхский царь Бимбисара. Он развил необыкновенную деятельность по улучшению управления своими владениями, строительству дорог и гатей, способствующих сообщению и торговле между деревней и городом. Незадолго до смерти Гаутамы этот царь был свергнут и уморен голодом собственным сыном Аджаташатру. Однако сын поступил подобным образом не для того, чтобы проводить все свое время в неге и праздности, а для того, чтобы еще решительнее продолжить захват большей территории по течению Ганги.

Артур Л. Бэшем справедливо подытоживает свои наблюдения о политической и военной деятельности отца и сына выводом, что «они были первыми индийскими царями, которые строили вполне определенные планы создания обширной империи»²⁷.

К середине первого тысячелетия до н. э. абсолютная власть наследственной аристократии на местах ослабла и постепенно переходила к людям, менее родовитым, но богатым и авторитетным среди местного населения. Прежде всего в их поддержке нуждалась правящая династия в крупных столицах таких государств, как Кошала и Магадха. Сословное происхождение уже не препятствовало продвижению наверх. Фальсификация генеалогии для людей из сословия воинов, захвативших силой ту или иную территорию, становилась возможной, а плата за нее представлялась не столь уж непомерной. Вполне обычным делом во времена захвата чужих владений оказывалось перемещение какого-нибудь рода из сословия торговцев в сословие воинов. Образно говоря, стоило прибавить к генеалогическому древу несколько полузабытых преданий – и кровная связь «новой элиты» с древними индийскими царями и героями становилась убедительной и неоспоримой. Вероятно, поэтому основатель рода Первоучителя оказался брахман Гаутама.

Приметы нового во времена Гаутамы Будды наблюдались повсеместно и во всем. И в перераспределении власти, и в превращении некоторых иерархических предрассудков в ничего не значащую видимость, и в понимании того, как надо выстраивать собственную жизнь. Правители мелких государственных образований часто объединялись в конфедерацию, во главе которой стоял избираемый ими «верховный» правитель, раджа²⁸. Таких республик в то время в Индии существовало достаточно много. Ими управляли главы кланов, правители (раджи), у которых находилось под началом несколько больших деревень. Выгодное расположение таких деревень вблизи торговых путей содействовало появлению в них торговли и развитию ремесел. Со временем они становились городами.

В городах и в больших деревнях уже существовали купеческие объединения и снабжающие их товарами цеховые организации ремесленников. Такая взаимозависимость производителей и продавцов сплачивала их не только общими культами, праздниками и обычаями, но и матримониальными отношениями. Заключение в этой среде брачных союзов вело к образованию обширных и влиятельных кланов. Широкое распространение получило совместное поселение купцов и ремесленников в одном городском квартале²⁹.

Священные Веды не предусматривали появления огромного количества людей, проживающих за одной оградой или крепостной стеной. Их создатели не могли представить, что утварью из железа будут пользоваться почти все люди, а сам город превратится в огромный сундук, доверху набитый сокровищами.

Власть, как блудница, отдавалась тому, кто был в состоянии больше платить. Демократический принцип выборности правителей в некоторых крохотных государствах просуществовал недолго как некий эксперимент, подтверждающий, что побеждает тот, у кого больше денег и кто щедр на обещания, которые, как правило, редко выполняются.

Такой популизм при неослабном контроле процедуры свободного волеизъявления местных жителей некоторое время применялся широко. Вместе с тем политика потакания, хотя бы и на словах, желаниям низших сословий была опасна. Ведь стоило высокородным людям чуть-чуть ошибиться и расслабиться – и под влиянием бездомных пустомель, но авторитетных среди народа демагогов из саньясинов (санскр. – человек, отказавшийся от материальной жизни и сосредоточенный на духовных поисках) могла утвердиться власть невежественной толпы. Вот почему выборность руководителей вскоре была заменена династическим и монархическим правлением. Куда лучше, думали тогда, иметь в лидерах человека компетентного, с детских лет подготовленного к власти и ее соблазнам.

Богатство и власть рождали правителей нового типа. У них появились дерзкие, иногда авантюрные замыслы по расширению ареала обитания своего племени и прокладыванию новых торговых путей. Однако эти замыслы не всегда находили понимание у жрецов. Как свидетельствует история, среди интеллектуалов редко встречаются решительные практики. Люди обширных знаний и спекулятивных суждений всегда чуть-чуть робеют и долго не решаются действовать, когда жизнь предлагает им «планов громадье». Опасение, как бы чего не вышло, пересиливает в них желание жить еще богаче и просторнее.

Независимые местные боги покоренных племен отходили в сторону и уступали свои места богам правящей династии.

Преданное, подобострастное и жертвенное служение неизвестным богам не устраивало людей. Оно становилось малоэффективным, если не бесполезным. Увы, люди просто не верили в могущество богов поработителей.

И еще одно разочарование сотрясло устои прежней беззаветной веры. Оно затрагивало уже не столько богов, сколько относилось к причинам, определяющим жизнеустройство человека в его бесконечных перерождениях, – универсальному закону справедливости, закону воздаяния и возмездия.

Старая моральная традиция была скомпрометирована. Закон справедливости, казалось, не «работал» в сознании людей, оказавшихся по разным причинам вне нового гражданского уклада. Кризис справедливости ощущался всеми индийцами, но особенно теми, кто проиграл в новой жизни.

Наверху оказались военная аристократия, крупные землевладельцы, купцы и ростовщики. По их бесстыдным делам выходило, что в будущей жизни они переродятся в каракатиц. Но эта метаморфоза, похоже, их ничуть не страшила. Ведь подношения храмам со стороны этих людей были щедрыми и от чистого сердца! Поэтому они искренне верили: боги за них заступятся.

Духовные закономерности изменились. Жреческое сословие спасовало перед сословием воинов. Стоявшие во главе военных дружин предводители захватывали большие территории и становились царями. Потребовались новые объяснения, почему где-то что-то в новых межличностных отношениях не стыкуется и не сходится. Замена родового уклада на гражданский привела к появлению «лишних людей». Тех, кто остался без крыши над головой и без средств к существованию. Они разбрелись толпами голодающих нищих по Северо-Восточной Индии в поиске хлеба насущного и временного пристанища на лоне природы.

Среди них было много молодежи из воинского сословия. Шедшие кровопролитные войны требовали большого количества новобранцев. Молодые образованные люди бежали в джунгли и горы, спасаясь от призыва и променяв лук и меч на рясу и чашу нищенствующего духовного странника. Таким вот для нас неожиданным образом в те давние времена «косили» от армии.

Чтобы понять масштабы разразившейся катастрофы, необходимо осознать одну специфическую особенность психологии индийцев: они считают оседлость основой жизни и буквально возводят в культ проживание на одном месте. Может быть, ни у кого в мире нет такого потрясающего чувства дома. Для того чтобы оно появилось в национальной традиции и закрепилось в генетической памяти индийцев, потребовались невиданные мытарства и бесконечно долгие скитания по Евразии. Наконец-то через тысячелетия эти неприкаянные племена закрепились на севере Индии, в краю обильном и благословенном. И вот опять, на горе себе, многие из них были вынуждены вернуться к прежней бездомной жизни.

Возникал вопрос: кто в этой социально-демографической катастрофе виноват? И кто сможет преодолеть «кризис справедливости», предложить взамен что-то свое, утвердить новый моральный кодекс, вернуть закону справедливости и возмездия прежний божественный статус и подтверждаемое повседневной жизнью могущество?

Так или иначе, ступеньки на сословной лестнице сильно расшатались и едва держались. Предложений, как сохранить сословную иерархию, было предостаточно. Но надо сказать, большинство этих «проектов» не имело к реальности никакого отношения.

Обездоленные люди создают для власти серьезные проблемы. Особенно бездомные бродяги опасны, когда собираются в одном месте и в большом количестве. Они крушат устои, а порой и разбойничают. Подобные кризисные ситуации рождают харизматических и креативных личностей. Народные бедствия и пророки всегда идут рядом. Буддизму удалось стряхнуть с себя сословные предубеждения брахманов. Это обеспечило ему симпатии многих людей. Однако не забудем, как отмечал профессор Е. А. Торчинов, что, возникнув как оппозиционное брахманизму движение, буддизм опирался прежде всего на светскую власть царей и «способствовал созданию в Индии мощных государственных образований вроде империи Ашоки»³⁰.

Глава вторая
Жизнь в системе координат ведийской мудрости

Повествующая о ведийских богах и мудрости древних, быте, распорядке жизни и вкусах правителей, а также об упанишадах, Блаватской, Вивекананде, дхарме, карме, сансаре, мокше и о многом другом

Ко времени рождения Сиддхартхи Гаутамы много веков в Индии существовала ведийская цивилизация. Религиозные и иные воззрения, в ней бытовавшие, опирались на авторитет Вед. В те далекие времена почитали многочисленных богов (Индру, Агни, Варуну, Сурью и др.), обожествляли животных и растения, горы и реки. Ежедневно жрецами исполнялись определенные магические ритуалы. Главных богов (дэвов) насчитывалось тридцать три. Верховным богом был Индра, бог громовержец, змееборец и бог дождя, повелитель небесного царства – сварги. К тому же он бог войны. В этом качестве он выступает главнокомандующим богов, дэвов в их сражениях с демонами, асурами. Его супероружие – ваджра, соединявшее в себе возможности меча, булавы и копья, выкованное божественным ремесленником из костей мудреца. В древности люди понимали, что в тщательной продуманности любого предпринимаемого действия заложен его успех, особенно когда сражаешься не на жизнь, а на смерть.

Богу Индре принадлежала заслуга в уничтожении хаоса и установлении порядка. Это стало возможным благодаря его победе над змеем-драконом Вритрой, олицетворяющим разнородные, хаотично соединенные и неуправляемые стихии. Рассказывают, что Вритра, обвившись многочисленными кольцами вокруг горных вершин, удерживал в своем гигантском брюхе небесные воды. Бог Индра огненной молнией распорол змею-дракону это брюхо, и освобожденные воды хлынули многими потоками с гор на землю, орошая ее благодатной влагой¹.

Стремление человека к порядку, изобилию и красоте заложено в его природе. Ведийский период оставил после себя большое количество разнообразных текстов, которые «создавались на протяжении полутора тысяч лет, приблизительно с XVI–XV вв. до VI–V вв. до н. э.»².

Известный российский индолог Владимир Шохин находит причины появления и господства в древнеиндийской жреческой культуре эрудитов и как следствие этого – ее интеллектуализацию: «Торжественный ритуал (постепенно развивавшийся из ритуала домашнего, где главным жрецом был сам глава семьи) все более усложнялся и требовал не только специалистов в его процедурной (обрядовые действа) и вербальной (священные формулы и гимны, сопровождающие действо) частях, но и тех эрудитов, которые знали все правила совершения обрядов и рецитаций священных текстов. Хотя первоначально эта эрудиция имела прагматические мотивы – поздневедийское общество не сомневалось в том, что малейшее нарушение данных правил делает обряд неэффективным, а совершающих его обречет на посмертные наказания, – постепенно деятельность эрудитов становится и самоцельной, научной в современном смысле слова»³.

Представим себе духовную атмосферу ведийской эпохи. Приблизим к нашему сознанию далеко от нас отстоящий мир древнеиндийской культуры. Тогда еще не существовало роскошных дворцов знати с усложненной архитектурой, с вычурным, замысловатым убранством покоев. Домашняя утварь правителя не ослепляла глаза многочисленными драгоценными камнями и блеском золота. Вместе с тем в простоте изделий повседневного быта ощущался высокий художественный вкус. Женские украшения, столь же изящные, как их владелицы, делали еще привлекательнее закругленные мочки ушей, пышные прически и круглые груди. Особой выделки пояса, легкие блузки и сверкающие на лодыжках браслеты привлекали внимание мужчин к тугим бедрам и стройным ногам.

Женатый мужчина отдавал достаточно много времени исполнению супружеского долга. Секс для него к тому же был религиозным ритуалом. Не стоило, разумеется, как полагали тогда, им злоупотреблять, забываясь до беспамятства на чреслах возлюбленной. Но, «во всяком случае, это был самый простой и самый приятный способ улучшить состояние своей кармы»⁴. Иными словами, одна из необременительных возможностей повысить духовный, материальный и социальный статус в своем последующем рождении. Употребляемое мною понятие «знать» в отношении древнеиндийского общества далеко отстоит от того значения, к которому мы привыкли.

Да разве существовала в те давние времена в поселениях – а города долгое время практически ничем не отличались от деревень – высокородная «знать», отгороженная от народа крепостными стенами замков и дворцов?⁵ Тогдашние правители проводили все свое время не в праздности и, если не воевали, занимались тяжелым крестьянским трудом, как многие их подданные. В ту эпоху это было в порядке вещей не только в Индии. Вспомним, например, Одиссея, царя Итаки, который впрягал в плуг быка и мула и сам пахал землю. Даже могущественные владыки не чурались крестьянского труда. Торжественный ритуал символической пахоты подтверждал их кровную, неразрывную связь с народом. Проведя первую борозду, правитель, как тогда считалось, обеспечивал своим подданным обильный урожай.

При скромных возможностях эта крестьянская «аристократия» разнообразила свою жизнь религиозными обрядами – многочисленными жертвоприношениями. В отличие от произносимых на санскрите сложных и по звучанию богатых метрических заклинаний, внешнее оформление этих обрядов было до примитивности простым и незамысловатым. Разве что музыка вносила некоторое оживление в религиозный быт, особенно когда церемония проходила в домашних условиях. Это могли быть свадьба, или очищение дома от злых духов, или инициация, или что-нибудь другое. Из музыкальных инструментов того времени известны вина (струнный инструмент типа лютни), флейта, кимвал, барабаны всевозможных размеров и звучания. Появились как бродячие, так и храмовые актеры. Однако мудрецам-риши, знатокам санскрита и ведийской «литургии», общаться с ними категорически запрещалось⁶.

Не стоит думать, что древнеиндийская элита вела исключительно благочестивую жизнь. Как всегда в подобных случаях, возникали контрасты. Немецкие индологи прошлого Рихард Пишель (1849–1928) и Карл Фридрих Гельднер (1852–1929) обнаружили в Ригведе не только развитый жреческий культ, но и жадную охоту за драгоценными металлами, увлечение игрой в кости, охотой и гетерами.

Во времена Будды в большой моде были конные состязания, а также потешные сражения, в которых участвовали буйволы, быки, козы, бараны, петухи и даже перепела. Немало народа собирали кулачные бои и особенно дружеские побоища с применением дубинок, а также репетиции предполагаемых схваток с врагами.

Сильные мира сего в разных странах на протяжении истории человечества в своих страстях и жажде безостановочно потреблять, потреблять и потреблять все, что душа пожелает, мало чем отличаются друг от друга. Не уступают им в подобных развлечениях и некоторые духовные особы. В Индии это были охочие до шумных зрелищ и массовых сборищ жрецы при могущественных правителях.

И все-таки существует настоящее неиссякаемое и вечное богатство, которое вот уже много веков привлекает к Индии людей из других стран, – ее литература. В ней древнейшими считаются Веды, а также памятники поздневедийской эпохи Брахманы, своеобразные комментарии к Ведам, объясняющие ритуал жертвоприношения с помощью умозрительных построений. Затем идут мистические тексты Араньяки, или Лесные книги, описывающие ритуальные практики. И, наконец, нельзя обойти вниманием упанишады (санскр. – сидеть возле [наставника]), трактаты религиозного характера, примыкающие к Ведам и объясняющие их тайный внутренний смысл. На эти литературно-философские памятники я ссылался в начале этой книги. От древнеиндийских брахманов для подобной комментаторской работы требовались серьезные умственные усилия и соответствующие знания. И все же превзойти самих себя им не удавалось. Время самопознания и размышлений в потоке повседневной жизни еще не наступило. Даже в самой поэтической из Вед – в Ригведе, на что обращает внимание В. К. Шохин, отсутствуют «хотя бы отдаленные признаки теоретической рефлексии над проблемами и понятиями бытия и целей и ценностей человеческого существования»⁷.

Опека жрецов помещала человека в узилище навязанных ими предубеждений и предрассудков. Карен Армстронг обращает внимание на исчерпанность ведийской веры и появление тайного учения упанишад. Британская исследовательница нисколько не преувеличивает, заявляя, что идея упанишад о тождественности сущности человека высшей сущности Вселенной нашла в сознании Сиддхартхи Гаутамы мощный отклик⁸.

Упанишады были обобщающим результатом «аскезы», раздумий, аналитических дискуссий и медитативных практик мудрецов-риши. Они представляли собой учения, доступные лишь «избранным» – образованным, подготовленным слушателям. Упанишады объединяют достаточно много произведений в форме диалогов, завершающих и осмысливающих канонический свод Вед. Из них Брихадараньяка, Чхандогья, Айтарея, Кена относятся к древнейшим, написанным в VII–VI веках до н. э. Других же, чуть-чуть или значительно моложе, наберется не более двух десятков.

Появление подобных произведений объясняется просто. Смысл мифологического языка Вед был изрядно подзабыт. Он нуждался в восстановлении – этому и способствовали упанишады⁹.

Обратимся к книге Артура Л. Бэшема (1914–1986) «Цивилизация Древней Индии»: «В Индии VII–VI вв. до н. э. интеллектуальная жизнь развивалась так бурно и плодотворно, как стремительно разрастаются джунгли после муссона. Распространителями этих учений, даже материалистических и скептических, почти всегда были аскеты, хотя свидетельства той эпохи подтверждают интерес царей к новым учениям. Джанака из Видехи и Аджаташатру из Каши (Варанаси) были самыми знаменитыми царями-философами. Оба жили, вероятно, в VII в. до н. э. Лесные отшельники, ванапрастха, в гораздо меньшей степени отходят от ортодоксальной ведической религии, чем бродячие аскеты – паривраджака, распространявшие широчайший спектр учений; но в основном именно они сформировали и распространили тексты упанишад»¹⁰.

Тут необходимо сделать некоторые пояснения по поводу употребляемых мною терминов и понятий. Таких, например, как ведийская цивилизация, брахманизм, индуизм, буддизм и т. п. В сущности, все они условны, введены в широкий обиход западными индологами или теософами и в самых общих, формальных чертах дают представление о происхождении, содержании и развитии религиозных взглядов в Индии. К тому же не следует забывать о нашей соотечественнице, основоположнице теософии Елене Петровне Блаватской (1831–1891), а также индийце Нарендранахе Датте, получившем в западном мире широкую известность под именем Свами Вивекананды (1863–1902). Именно они сыграли значительную роль в появлении некоторых терминов и возникновении на Западе страстного интереса к мудрости Древней Индии. Блаватская одной из первых внесла свою лепту в широкое распространение буддийских идей на Западе. Недаром сотнями миллионов иностранцев Индия воспринимается прежде всего как страна Будды¹¹.

Благодаря деятельности основанного Е. П. Блаватской в Нью-Йорке Теософического общества и триумфального четырехгодичного турне по Америке и Англии Свами Вивекананды, начавшегося в 1893 году с его выступления на Всемирном парламенте религии в Чикаго, древнеиндийская духовность приобрела мгновенную всемирную и заслуженную славу.

Новые религиозные представления, легшие в основу брахманизма, эволюционировали в религию санатана дхарма (санскр. вечная религия, вечный путь, вечный закон; этот термин ввели в обиход англичане в XIX веке), в индуизм¹, который опирается также на авторитет Вед, однако в нем на первый план выходят три верховных божества, составляющие божественную триаду – тримурти: Брахма – творец Вселенной, Шива, олицетворяющий одновременно разрушительное и созидательное начала, и Вишну, выполняющий функцию охранителя мироздания. Количество сект и направлений в рамках индуизма огромно. По образному высказыванию Артура Л. Бэшема, «брахманизм соотносится с индуизмом так же, как иудаизм Храма и жертвоприношений с последующим иудаизмом синагоги»¹².

Четырьмя духовными скрепами нового вероучения стали такие понятия, как дхарма, карма, сансара и мокша. Впервые закон воздаяния, – закон кармы, а также вызванное им представление о сансаре – круге бесконечных телесно-ментальных перевоплощений – и о возможном из него выходе, то есть мокше, были сформулированы в Брихадараньяке-упанишаде, Чхандогья-упанишаде и Тайттирия-упанишаде¹³.

В этих текстах содержалось утверждение о причинно-следственной связи между поведением, мыслями, действиями человека в настоящем и тем, кем он, умерев и родившись снова, обязательно станет в будущем. Идея кармы дожила до нашей эпохи. Она существует в сознании огромного количества людей не только в Индии. В странах христианской культуры эта идея трансформировалась в мысль о воздаянии – в неминуемое наказание за совершенные злодейские поступки. В современном обществе укрепилась вера в закон высшей справедливости. Зло возвращается даже не к тому человеку, от которого исходило, а к его потомкам.

Дхарма (на языке пали дхамма) – в ее современной неоиндуистской трактовке, заимствованной у западных индологов, – универсальный и всеобъемлющий закон бытия. Слово дхарма происходит от санскритского корня дхар – держать. В повседневном употреблении это понятие обозначает целый свод норм и правил, регламентирующих поведение человека в обществе и в отношениях с богами. Вообще-то точный русский эквивалент для слова дхарма найти невозможно. Его буквальный перевод – то, что поддерживает или удерживает.

Профессор Ростислав Борисович Рыбаков обладал незаурядной эрудицией и редкой для большинства индологов способностью просто и доходчиво говорить о сложных вещах. Он обратил внимание на отсутствие в сознании индусов понятия «религия» в том значении, как его толкуют на Западе: «Когда мы говорим об Индии или индуизме, любое категорическое утверждение может быть опровергнуто. Слово „религия“ мы найдем едва ли не на каждой странице выходящих в Индии книг и газет. И разве храмы, жрецы, изображения богов, ритуалы, паломничества, песнопения не свидетельствуют о том, что индуизм – это именно религия (в нашем, традиционном понимании этого слова)?

Несомненно, индуизм – это религия. Но не только. Образ жизни? Да, конечно – но не только. Философия? Вне всякого сомнения. Но, опять же, не только. И религиозный, и социальный, и философский компоненты накрепко спаяны в нем в нечто единое. Как обозначить это единство, каким из наших, внешних для индуизма, терминов? Может быть, это мировосприятие? Слово „религия“ явно не покрывает всего того, что так неадекватно именуется у нас индуизмом (кстати сказать, слово „индуизм“ чуждо индусскому менталитету, это заимствованное, заемное, иностранное для Индии определение того, чем живет и дышит ее народ). До какой бы степени церковного диктата и контроля ни скатывалась Европа в прошлом, но могло ли кому-либо прийти в голову, что, скажем, утренний туалет, физические упражнения, половой акт, само дыхание, наконец, есть акт по сути своей религиозный? А индуизм не только считает именно так, но еще и скрупулезно расписывает, как, когда, в какой последовательности должны совершаться эти акты – именно как религиозные обязанности каждого человека. Именно потому, что для индуса религиозно все, все покрывается словом „религия“, потому, что нет для него ничего светского, профанного, мирского, а есть только сакральное, именно поэтому нет и точного аналога нашему понятию „религия“ в языковом наследии Индии. Как назвать то, что охватывает все на свете и не имеет противопоставления? Впрочем, названным ЭТО быть не может. И индусы называют его, но не религией и не индуизмом, а многозначным словом „дхарма“, иногда же „санатана дхарма“ – „вечная дхарма“»¹⁴.

Профессор Р. Б. Рыбаков приоткрыл несведущим людям дверь с надписью на ней – Дхарма. За этой дверью обнаруживается мир, в котором все в нем находящееся подчиняется неукоснительному порядку, от которого зависит качество жизни. В этом мире «все разложено по полочкам, все расписано, как в идеальных бюрократических инструкциях»¹⁵.

Перейду на язык сегодняшнего дня. Дхарма – это единственная вечно и четко работающая безотказная компьютерная программа, учитывающая общие и индивидуальные закономерности и проявления всего сущего. Даже у огня, даже у воды есть своя дхарма!

Чем же объясняется такая предусмотрительность в регламентации всего и вся, почему с необыкновенной дотошностью определены все обязанности человека в отношении окружающего мира и его обитателей – живых и мертвых? Почему от него требуют выполнения приписанной его происхождением и возведенной в священный долг дхармы?

Да потому, что нарушение человеком нравственных устоев вызывает хаос не только в его душе, в его семье, в его стране, на планете Земля, но и в космическом пространстве.

Профессор Р. Б. Рыбаков образно и точно детализировал подобную ситуацию, прибегнув к понятному для современного человека сопоставлению с работой машинного двигателя: «Каждый человек, хоть в малейшей степени нарушающий свою дхарму, нарушает этот порядок, отрицательно воздействует на духовное состояние мира (учитываются при этом и поступки, и мотивы, и мысли, и желания). Так, попавшие в мотор песчинки не просто сбивают или замедляют работу двигателя, но могут даже стать причиной катастрофы»¹⁶.

Со своей стороны добавлю: появляющиеся нарушения – это вредоносный компьютерный червь, способный разрушить всю систему в целом.

Еще следует добавить, что дхарма, этот всеобъемлющий и морально-нравственный закон, гарантирует эволюцию миров и галактик, живой и неживой природы. В частности, в мире людей он воплощает критерий оценки образа жизни, установленный свыше для каждого сословия, и представление о том, чем вызваны те или иные формы телесного и ментального перерождения живых существ. Сам этот процесс (инкарнации, или метемпсихоза) осуществляется на основании кармы (санскр. – дело, действие). Это регулирующий механизм воздаяния за очередную проживаемую жизнь. В зависимости от того, оскверняется ли она греховными или украшается добродетельными поступками, зависит судьба живого существа в новом рождении. Улучшить качество своей телесной, ментальной и социальной жизни после смерти, при последующем возвращении на круги своя, с надеждой на освобождение от дальнейших перерождений, может тот человек, кто неукоснительно следует моральным и социальным предписаниям брахманов. Только поведение, при котором не нарушается индивидуальная дхарма, сохраняет от распада земные и небесные иерархии.

Понятия дхармы, кармы и сансары взаимосвязаны. Особенно крепко сцеплены друг с другом карма и сансара. В Индии говорят: «Какова карма, такова и сансара». В определенном смысле карма – это сам человек. Сансара (санскр. – круговорот) – это колесо жизни, смерти, возрождения, круговорот вынужденных рождений и смертей в обусловленных причинами и следствиями мирах. Она синоним феноменального существования. И как жизнь изменчива и в то же время устойчива в бесконечном повторении одних и тех же сюжетов и ритмов. Именно она погружает человека в земное бытие и, словно сила земного притяжения, прочно его удерживает в посюстороннем пространстве, в котором он вертится как белка в колесе.

Для буддистов, например, ее проявление в материальном мире – иллюзия, а ее основное качество – страдание¹⁷.

Есть общее в религиозных воззрениях древних индийцев до времени завоевания Индии мусульманами. Все они, включая буддистов, сходятся в конечном итоге на одной мысли, что необходимо перенаправить эволюцию человека разными средствами и путями от материального к духовному. Не всякие люди могут, приходится признать, легко и последовательно ущемлять плоть ради возвышения духа. Это доступно немногим. Когда же человек унижен до последней степени скудостью своего существования, он либо гибнет, либо выживает в другой среде, приспосабливаясь к любым условиям жизни. При этом все прежние мирские соблазны в нем стремительно идут на убыль и замещаются ценностями нематериальными. Вот тогда-то в каждом отдельном человеке и происходит эта вожделенная и веками ожидаемая духовная эволюция. Доминирующая в человеке сила духа укрепляет немощь его тела. Но так происходит не всегда и не со всеми людьми. Некоторые из них в этих обстоятельствах окончательно звереют.

Изобретение колеса преобразило жизнь человечества. Колесо стронуло его с насиженного места и покатилось вместе с ним по земле, по бездорожью. Колесо со спицами и ось, прикрепленная к повозке, по своему значению в человеческой истории равны приручению человеком лошади. Лошадь и колесо утвердили господство одних племен над другими. Те, кто управлял боевыми колесницами, легко побеждали тех, у кого их не было. Недаром на Востоке образ колеса по своему могуществу равен образу солнца. Колесо и солнце объединяют в одно понятие. Колесо катится по земле, солнце – по небу. То и другое символизируют власть и верховенство тех, кто возвел насилие в свой главный жизненный принцип. Колесо и солнце вписываются в круг.

Не стоит забывать и про гончарный круг. С его помощью человек создает из глины округлые формы. А гончарный круг кармы пересоздает самого человека.

Гаутама Будда одним из первых на Земле противопоставил силу духа культу насилия. Он дал людям ясно понять, что у колеса большая часть его функций никак не связана с убийством человека человеком (за исключением казни колесованием). Вот почему он запустил свое Колесо Дхармы (палийский вариант: дхамма) – положил начало миролюбивому учению, приводящему человека к избавлению от страданий.

Карме и сансаре сопутствуют понятия дукха (санскр. – страдание, боль, тяготы, невзгоды) и сукха (санскр. – счастье, радость). Соединенные вместе, они характеризуют основной принцип интуитивного животного состояния человека. Их функция – находить в этой безысходной жизни хотя бы в чем-то удовольствие и наслаждение. Однако постоянная тревога в мгновение ока лишиться обыкновенных радостей приводит людей к еще большему ужасу и страху. Вот почему для буддистов жизнь – воплощение дукхи, бесконечного страдания. Над людьми тяготеет рок неприкаянного существования. При всем том их томит неопределенность будущего. Они изнемогают от своей ничтожности под беспощадной дланью кармы. Остается одно – вышибить клин клином, убить страх в себе еще большим страхом.

Разве джунгли, где за каждым деревом поджидает смерть, не подходящее для этого место? Не в этих ли лесных дебрях прятались и выживали наши далекие предки? Углубиться в лесную чащобу, преодолеть и победить ее – нет большего счастья для тех людей, которым уже нечего терять. Бродяжничество означало спасение самих себя и своего рода, как это происходило в доисторические времена. Чем больше народа принимало в нем участие, тем меньше пугал дикий лес. Не люди тогда приспосабливались к нему, а он к ним. К тому же вера в сродство человека и леса придавала странникам силу и мужество.

В древнеиндийской религиозной традиции духовная сущность человека (Атман) считается идентичной абсолютному первоначалу бытия, так называемому Брахману, безличному Нечто, которое невозможно ни определить, ни описать. Только через осуществление своей истинной природы (Атман) человек освобождается от гнета сансары.

Здесь придется подробнее объяснить, что такое в древнеиндийской религиозной философии Брахман, понятие, означающее субстанциональную основу бытия, первопричину всего сущего, и Атман (санскр. – дыхание, дух, Я, самость).

Обратимся опять к Артуру Л. Бэшему: «Так как Брахман пребывает в человеческой душе, он фактически есть сама душа – Атман, „я“. Когда человек полностью осознает эту реальность, он освобождается от закона перерождения. Его душа готовится соединиться с Брахманом и раствориться в нем: он возвышается над циклами радости и боли, жизни и смерти. Во время сна разум человека свободен: он чувствует себя в мире как бог или птица, он может быть царем или Брахманом. По ту сторону сновидений – сон без сновидений, ожидание несказанного опыта; и по ту сторону – Брахман. Человек, соединяясь с Брахманом, освобождается»¹⁸.

Упанишады рассматривают существование Брахмана в трех формах – в непроявленной, неопределенной форме, не имеющего качеств – ниргуна, в проявленной форме, то есть обладающего качествами – сагуна и в форме абсолютного сознания – атман.

Мокша (санскр. – освобождение), избавление от пребывания в сансаре – одна из четырех целей человеческой жизни, самая важная. Она представляет состояние нерождаемости и неумирания, освобождение от цепи бесконечных рождений и смертей. Мокша намного значимее материального благополучия – артхи и всяких чувственных радостей – камы. Она во многих случаях соотносится с неукоснительным исполнением морально-религиозного закона – дхармы. Смысл освобождения – навечно уйти из-под власти кармы.

Мокша возможна при условии понимания, что есть Брахман, Абсолют и предполагает слияние с Ним Атмана.

Аскеза и медитация (то есть созерцание) приближают мистическое озарение. Весь потенциал ума индуса идет на устранение преград к этой цели, создаваемых природой и социальным окружением.

Вот что писал по этому поводу Владимир Александрович Кожевников (1852–1917), известный дореволюционный историк культуры и публицист: «Сумма и сущность, можно сказать, всей индусской философии от ее начала и конца есть скорбь метемпсихоза и способ избавления от него. Этого факта всякий изучающий индусскую философию не должен ни на одну минуту терять из вида; иначе он собьется с пути среди кажущихся непроходимыми джунглей отвлеченного мышления»¹⁹.

Человеческое обличье считается (особенно ранними буддистами) необходимой предпосылкой для перерождения живых существ на пути окончательного освобождения из круговорота рождений, смертей и новых рождений – из сансары. Зарождение учения о сансаре ученые относят к VII–V векам до н. э., то есть ко времени, почти примыкающему к появлению буддийского учения.

Понятием Брахман в Ригведе обозначается магическая сила священного слова. Именно она заполняет собой пространство и время. Она же «определяет все формы и явления и одновременно находится вне их, и весь мир – включая и богов – происходит из нее»²⁰.

Обращусь к Николаю Гумилеву. К его стихотворению «Слово». Должен признаться, я не встречал ни у кого из русских поэтов такого лаконичного и отчетливого понимания мироощущения человека, живущего в эпоху Вед и чуть-чуть позднее. Впрочем, это «чуть-чуть» может измеряться многими столетиями. Судите сами:

 
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине²¹.
 

Для индусов материальный мир, само бытие – мираж, видимость, создание майи. Майя для них иллюзорная энергия, творящая Вселенную. Впервые идея майи присутствует в древней упанишаде – «Прашна-упанишада» (IV–II вв. до н. э.). В ней майя представляет собой божественную силу, создающую иллюзорные образы. Со временем эта идея получает дальнейшее развитие. Полагали, что майя создана богом Брахмой для космической игры с ним – Лилы, потому-то и уподобляется сновидению. Человек находится у нее в плену. Для того чтобы освободиться от ее влияния, предлагаются различные пути.

Упанишады затрагивали искреннюю веру в объективную реальность Брахмана и идею осознания своего индивидуального бытия. Так как Брахман пребывал в человеческой душе, он, без всякого сомнения, мог быть обозначен понятием Атман, то есть его абсолютным аналогом. Человек воспринимал самого себя частью и подобием Брахмана. В понимании современного человека – частью и подобием Вселенной. Между тем, для того чтобы человеческий микрокосм и космический макрокосм оказались соразмерными и слились воедино, от человека требовалось соблюдать законы иерархии, то есть он не должен был уклоняться от своей дхармы и бежать вперед батьки в пекло, или, как сейчас говорят, впереди паровоза.

Смотря ежедневно на горы, деревья и поля, на реку или озеро, то залитые солнцем, то придавленные тучами, человек, живший во времена Сиддхартхи Гаутамы, с приходом вечерних сумерек запрокидывал голову и видел звездное небо. Он тоже был частью этого извечного пространства. Присутствие неба словно подтверждало великое открытие ведийских мудрецов, что существует нечто, первопричина всего и вся, всеобщая душа, Абсолют. Это нечто жило и дышало во всем, видимом и невидимом, и одновременно находилось вне всего, никому не подчиняясь. Оно бесстрастно фиксировало добрые и дурные дела живых существ и направляло их души или сущности на последующие перерождения в соответствии с законом высшей справедливости.

Жизнь людей той эпохи, когда появилось подобное мироощущение, была короткой и наполненной страданиями. Ее среднестатистическая продолжительность в Индии составляла от 22 до 27 лет. Неизбежность ранней смерти преодолевалась верой в перемещение из жизни земной, несовершенной, – в другое пространство, в мир Брахмана в результате слияния с ним после многочисленных земных перерождений. Мир, где сильный притесняет слабого, было куда проще не осуждать, а объявить «виртуальной реальностью» – сансарой. Она сохранялась благодаря иерархии, в основе которой лежал принцип насилия и принуждения в самых разнообразных формах.

Предчувствием настоящей жизни воспринималось томление по тому нечто, что находилось вне земного миропорядка. И тем сильнее, трепетнее и безогляднее верилось в мечту о том идеальном и трудно определяемом словами Пространстве, чье существование априорно предполагалось и подтверждалось генетическим оптимизмом человека, логикой его жизни, фантазией и интуицией, даже вопреки обычному здравому смыслу.

Идея реинкарнации, метемпсихоза позволяла представлять череду многочисленных земных смертей неотвратимым приближением апофеоза вечной и прекрасной жизни. Возможность оказаться в раю или даже освободиться от дальнейших перерождений, ведя веками добродетельную и достойную своего сословия жизнь, делала человека терпеливым и укрепляла веру во всемогущество и объективность кармы – закона воздаяния и ваятеля его последующих телесных обличий.

Согласно этой традиции человек в определенном смысле одновременно находился в трех временных плоскостях – в прошлом, настоящем и будущем, то есть в вечности. Но эта вечность не радовала, а ужасала человека. Ведь ее основой было непрекращающееся страдание. Амплитуда его воздействия в разных рождениях человека колебалась – от адски невыносимого до вполне по-земному терпимого.

Появление мысли у Гаутамы Будды о ненастоящности земного мира не означает признание его отсутствия как истинной реальности. Он обращает наше внимание, что этот мир был и остается в сознании необразованных и доверчивых людей иллюзорным и бесконечно далеким от своей настоящей, объективной сущности. Преодолеть свое дремучее невежество – вот к чему призывал своих последователей Первоучитель.

До сих пор индийцы, придерживающиеся веры своих далеких предков, в своей массе склонны к философствованию на любые темы. Но о чем бы они ни говорили, их медоточивые уста никогда не обходят молчанием своих богов и связанные с ними законы. Такие, например, как дхарма, карма, сансара и мокша. Эта особенность характера и сознания индийцев появилась не вчера, а более двух с половиной тысячелетий назад. С особым интересом они толкуют о материях, которые нельзя потрогать руками, но вокруг которых возможно бесконечно плести словесные кружева и отстаивать свою правоту. К тому же пылкий нрав этих людей заставляет их ввязываться в горячие и долгие споры, когда разумнее было бы, с точки зрения буддиста, промолчать.

Я чуть было не забыл сказать еще об одном важнейшем представлении ведийской культуры. Кого человек того времени называл своей матерью? Оказывается, мать у него была не одна, а целых семь. Первой матерью, разумеется, считалась женщина, давшая ему жизнь. Второй – та, которая вскормила и воспитала его. Третьей матерью – жена пуджари, жреца, который совершает в доме ежедневные ритуалы перед мурти, скульптурным изображением божества. Четвертой – жена правителя, царя. Пятая мать – жена духовного наставника, учителя, его гуру, который до определенного срока его учил и духовно воспитывал. Шестая – священная корова. И, наконец, самая последняя и самая первая по любви к ней – мать Земля.

Не правда ли, есть что взять для расширения собственной души у людей ведийской эпохи?

Глава третья
У каждого вымысла есть свое начало и конец

О небесах Тушита, о ведийских мудрецах, об архатах и бодхисаттвах, о том, как сохранялись мудрые мысли, о Шиве и его супруге во многих обличьях, о мифологических богах и героях, о которых в Индии знают все, о буддийских соборах, которые были и которых не было, о таинственных корзинах и колесницах

Французский индолог Раймон Блок иронично заметил, что «в Индии большая важность придается мифологии, а реальность в лучшем случае заслуживает лишь упоминания»¹.

При некоторой безапелляционности это суждение остается верным по своей сути. Современники Сиддхартхи Гаутамы жили в век торжества мифа. Древнеиндийская мифология сравнима с ковром из шелковых нитей. Множество ее персонажей невероятно плотно сплетены общностью судеб, родственными отношениями и другими прозаическими обстоятельствами. При изменении интенсивности и угла направленного на шелковый ковер света происходит преображение ковровых узоров. Ковер словно оживает и меняется, становится мало похожим на самого себя прежнего. То же самое примерно происходит с использованием, трактовкой, восприятием традиционных древнеиндийских мифологических сюжетов и образов в буддизме.

Рассмотрим, что представляют собой небеса Тушита для индусов и буддистов и кого древнеиндийская традиция относит к мудрецам-риши.

У индусов данное пространство относится к сансаре и пригодно как для благочестивой, вдумчивой, наполненной духовными размышлениями жизни, так и для жизни греховной и развеселой. Оно расположено на вершине огромной золотой горы Меру и над ней. Гора Меру в древнеиндийской мифологии находится где-то к северу, за Гималаями и представляет собой центр Земли и Вселенной. Вокруг нее вращаются Солнце, Луна и звезды. К обитателям Дэвалоки относятся боги, апсары (прекрасные полубогини, находящиеся в постоянном услужении у богов), гандхарвы (полубоги, певцы и музыканты, возлюбленные апсар) и многие другие мифологические персонажи. У них у всех есть выбор: погрузиться ли в глубокое духовное созерцание или же пуститься во все тяжкие. В последнем случае кармой им уготована печальная участь перерождения в более низких видах существования.

Ведь, как уже говорилось, и всемогущие боги не освобождены от закона кармы, то есть от смерти и нового рождения. Единственное утешение – на небесах сказочно долгая продолжительность жизни. Однако известно: чем выше взлетишь, тем больнее падать, а чем больше привыкаешь к хорошей жизни, тем труднее отвыкать.

Буддисты эти Небеса называют небесами Радости и более тесно, чем индусы, связывают с Землей, с сансарой, ведь они ее неотъемлемая часть.

Роль небес Радости для буддиста, однако, отлична от той, которую они играют в древнеиндийской мифологии.

Небеса Тушита – это сфера практического альтруизма, они отражают оптимистический настрой человека, состояние его жизнерадостности. Одновременно вбирают в себя тонкие душевные движения и благородные помыслы. В буддизме их обитатели бодхисаттвы (санскр. – те, чья сущность – просветление, или тот, кому суждено просветление, или существо просветления) чутки к бедам людей, к их страданиям. Недаром небеса Тушита в переосмыслении буддистов становятся небесами Неравнодушия. На них бодхисаттвы проводят последнюю свою жизнь в круге смертей и рождений, перед тем как снова появиться на земле и стать буддами.

В каком-то смысле бодхисаттвы своей деятельностью восстановления в мире нравственных норм и высшей справедливости напоминают аватары бога Вишну – его нисхождение на землю в виде смертных существ, в том числе и человеческих. У индусов такая божественная метаморфоза в мире мифологических отражений реальности необходима для того, чтобы покарать злодеев и спасти от их эгоистического безрассудства Землю с живущими на ней существами. Роль людей в этой борьбе со злом в лучшем случае вспомогательная. Деятельность бодхисаттв гораздо шире и сложнее. Они не досаждают людям, не наставляют их на благочестивый путь, а всего лишь личным примером сострадательного и благонравного поведения вдохновляют их к избавлению самих себя от многочисленных пороков и страстей – к ведению добродетельной жизни. Если переходить на язык христианства, они в прямом смысле – блаженные.

Развитие буддизма, как любой религии, прошло через несколько этапов. На первом этапе небеса Тушиты обретались в результате медитации и отражали жизнерадостное состояние сознания. Впоследствии эти небеса превратились в местопребывание бодхисаттв до их появления в земном мире. Считалось, что через образы бодхисаттв прошли только Будды завершившихся мировых циклов, так называемых кальп. Число таких бодхисаттв не превышало двадцати четырех. Будда Шакьямуни рассматривается как Будда современной эпохи, а Майтрейя – будущей. Все остальные достигают состояния архата (санскр. – достойный), то есть человека, освобожденного от клеш, помрачений сознания и вышедшего из Колеса перерождений. Это ближайшие ученики и последователи Гаутамы Будды.

Что касается бодхисаттв, добавлю, что через много веков в буддизме широко распространилась концепция, что таким существом может стать любой человек.

Вернемся снова к индусам. Они, назвав своих второстепенных богов Тушитами, сблизили их с представителями Солнечной династии – сыновьями богини Адити (санскр. – свободная, безграничная, неисчерпаемая). Адити, согласно Ригведе, была дочерью мудреца-риши Дакши (он же Прачетас) и одновременно его же матерью, а также супругой другого ведийского мудреца-риши Кашьяпы. По другому, более позднему преданию, отец Дакши – Брахма.

Что значили для людей древности Солнце и Луна? С одной стороны, эти небесные светила определяют равномерное чередование жизненных процессов, присущих живым организмам, так называемые биоритмы, а с другой – с ними сопряжены циклы некоторых видов человеческой деятельности. Так, например, уже в древности цикл сельскохозяйственных работ выстраивался с учетом движения Солнца и Луны.

Риши для индусов – особые человеческие существа с волшебными возможностями богов. Некоторые из них считаются авторами гимнов Ригведы, а кто-то – прародителями человечества и всего живого – праджапати.

В Индии до сих пор нет единомыслия по поводу того, кто из риши наиболее могущественный, а кто из них происходит от Брахмы. Нет также общего представления о том, сколько существовало мудрецов-праджапати – десять или одиннадцать. До сих пор не утихают споры, кого именно и когда древнеиндийская традиция зачислила в список прародителей. Цифру семь – магическое число, регулирующее благоприятный ход жизни, обожествляют упертые ортодоксы. Они убеждены, что семерка – символ стабильности и гармонии. В самом деле: семь дней недели, в каждой октаве по семь нот, семь основных богинь, семь демонов-ракшасов, полубогов гандхарвов тоже семь, семь священных рек и городов, семь цветов радуги, на земле было семь континентов, один ушел под воду. И конечно, настаивают они, существовало только семь мудрецов-риши. Ни больше ни меньше.

На неопределенность и постоянные изменения «номенклатурного» списка «кто есть кто» в древнеиндийской мифологии повлияли многие особенности мышления индийцев. Во-первых, это устойчивые представления о временном потоке. Для сознания человека он невероятно продолжителен, но даже в своей бесконечности ограничен кальпами и различными, начиная с первой, манвантарами. Во-вторых, это связанная с долготекущим временем вера в метемпсихоз, в нескончаемые метаморфозы существования живых организмов. Индийцы сроднились с мыслью, что тысячелетиями постоянно меняют свое место пребывания и свои обличья то на Земле, то в поднебесье. И все это происходит в зависимости от праведности или греховности проживаемой ими жизни.

Воскресим из небытия мифологических персонажей, которые во времена Будды, а для некоторых индийцев до сих пор воспринимались и воспринимаются живее всех живых. Не разобравшись, кто из них есть кто, невозможно понять, что заставило Сиддхартху Гаутаму при создании новой картины мира мягко, но основательно отойти от традиционной мифологии и одновременно сохранить и сделать для людей более понятным содержащийся в ней суровый подход к морально-нравственным нарушениям как богов, так и людей. Рассмотрим запоминающиеся фигуры древнеиндийской мифологической реальности.

Так, Дакша считается одним из десяти великих мудрецов-праджапати, прародителей человечества. Он создан Брахмой из большого пальца своей правой ноги. В некоторых источниках Дакша – чуть ли не первый среди равных остальных. Еще он выступает предводителем богов в борьбе с демонами, асурами и с демонами-людоедами – ракшасами.

Дакша был тестем бога Шивы. Многорукий бог был женат на его дочери – прекрасной Сати, это была его первая мифологическая жена. Из-за того, что Дакша унизил зятя, не пригласив его на церемонию жертвоприношения, Сати, оскорбленная подобным отношением отца к ее мужу, в отчаянии бросилась в священный огонь².

Месть Шивы была немедленной и беспощадной. Его воинство во главе с богатырем Вирабхадрой разнесло в пух и прах все, что имело какое-то отношение к готовящейся церемонии жертвоприношения. Дакше за высокомерное отношение к зятю отрубили, а скорее всего – оторвали голову. По некотором размышлении, Шива смилостивился, оживил Дакшу – приставил ему вместо прежней головы козлиную³.

Подобным образом он напомнил о его непомерной и безрассудной гордыне. У Дакши шестьдесят дочерей, большинство из них ему удалось выдать замуж. Тридцать – за Кашьяпу, двадцать семь – за бога Луны Чандру, одну – за бога Шиву. Однако две дочери остались старыми девами.

Долгое время Шива все-таки не мог прийти в себя от постигшего его горя. Прижав к груди останки Сати, он ни днем ни ночью не расставался с ними. Другие боги стали беспокоиться за его рассудок и обратились к Вишну за помощью. Вишну уговорил Шиву отдать ему останки Сати и разбросал их по разным местам необъятной Индии. Таких священных мест поклонения Сати насчитывается больше пятидесяти. Ритуальное самосожжение вдов на погребальном костре во времена Гаутамы Будды практиковалось. Насколько часто – неизвестно.

История бога Шивы начинается в хараппской цивилизации. В те времена он изображался в виде лингама с тремя белыми горизонтальными линиями трипундрой (санкр. – три черты, три полосы). Подобное изображение сохранилось до сегодняшнего дня с добавлением йони – символа женского лона, из которого вырастает лингам.

В последующие эпохи Шива выглядит яростным и жестоким божеством. В нем присутствуют черты красно-бурокожего ведийского бога неба и грома Рудры. Гневного и неистового. Рудру изображали вооруженным луком, с колчаном черных стрел и с косой в руке, а также связывали со смертью и считали покровителем бури, войны и разрухи.

Человека необходимо стреножить и постоянно держать в страхе перед неотвратимым возмездием высших сил, перед перспективой в будущем рождении стать тварью ничтожной и дрожащей, ничем не защищенной перед опасностями и коварством окружающего мира. Иначе люди расслабляются и творят невесть что, о чем сами потом искренне сокрушаются. Такова прописная истина добуддийской морали.

Шива при жизни Гаутамы Будды был для индийцев авторитетным и востребованным богом. Но совсем не поэтому я уделил ему в связи с историей Дакши и Сати столько внимания.

Шива олицетворяет благое насилие. Он эффективно «зачищает» злодеев с помощью своей божественной супруги, переродившейся после самосожжения в девушку гор, красавицу Парвати. В таком очаровательном и благостном виде она просуществовала в мифологии индусов недолго. Спустя какое-то время мы видим жену Шивы в устрашающих образах: то в ипостаси Шакти, то Кали, то Дурги. Теперь она воплощает божественную энергию и силу, невиданной жестокостью утверждая торжество справедливости. Гаутама Будда – антипод Шивы и его разнотелесной иллюзорной супруги⁴.

Мир, каким его видят последователи Шивы, статичен и выстроен по ранжиру. Ритм его существования задан извне. Человек живет и движется в соответствии с этим ритмом и бесконечно долго претерпевает телесные метаморфозы в пределах запущенного кем-то в движение колеса рождения-смерти-рождения. Инициативы человека в этом мире наказуемы. Брахманы обязывают его следовать установившемуся рутинному распорядку.

Гаутама Будда преодолевает этот мир через самоосуществление, в ходе которого им осознается природа страдания. Его путь, ведущий к избавлению от страдания, предполагает взвешенный и без каких-либо предубеждений широкий взгляд на жизнь и смерть в движении, которыми управляет человеческая воля.

Кроме Дакши от Брахмы произошли Бхригу, Нарада, Ангирас, Атри, Васиштха, Крату, Маричи, Пуластья, Пулаха. У каждого из этих десяти прародителей уникальная биография, напряженная жизнь, насыщенная драматическими и фантастическими событиями. В то же время все они не без греха, а некоторые, как, например, Пуластья и Пулаха, создали всяческих кровожадных чудовищ.

Бхригу родился из кожи Брахмы. Он передал огонь людям, получил известность как знаток священных текстов, астрономии, искусства, в том числе военного. Недаром к нему восходит род великих воинов. Обладает обидчивым характером. Он нередко создает проблемы для себя и богов, действуя по-ребячески запальчиво. Например, Бхригу, не допущенный к богу Шиве, поскольку тот предавался любви со своей супругой, поменял его человекоподобный облик на форму лингама, детородного члена – вполне сюрреалистический образ в стилистике Сальвадора Дали.

Нарада – сплетник и драчун, но умнее, образованнее и осведомленнее его, пожалуй, нет никого из перечисленных прародителей человечества.

Ангирас – сын Брахмы, рожденный мыслью его ума (санскр. – манаспутра, сын, рожденный из ума). Традиция относит его вместе с риши Атхарваном к составителям Атхарваведы. Эта Веда создавалась в глубокой древности. Таким образом, Ангирас считается создателем священных ритуалов, таких как яджна – обряд жертвоприношения. К тому же он был первым, кто совершил этот обряд. Согласно традиции, Ангирас также знал толк в Брахма-видье – учении о Брахмане, Абсолютной Реальности. Добавим еще к его достижениям написание трактата по праву и астрономии – так называемый Ангирас Смрити. Что касается его человеческих качеств, Ангирас был славен многими своими добродетелями.

Атри – сын Брахмы, манаспутра, рожденный также мыслью его ума, один из великих мудрецов, легендарный бард, создатель многих гимнов Ригведы. Атри – самый благородный из числа тех, кто родился мыслью в сознании Брахмы.

Васиштха – сын Брахмы, еще один интеллектуал, манаспутра, рожденный мыслью его ума. Он астролог и семейный гуру правителей Солнечной династии, в том числе Рамы (седьмая аватара Вишну). Один из авторов гимнов Ригведы.

Крату – риши, он тоже манаспутра, родившийся мыслью ума Брахмы, который решил укрепиться через своих внуков в мире богов, но того, чего хотел, не добился. Ведь, согласно Ваю-пуране, сыновьями Крату были Тушиты.

Маричи – старший сын Брахмы, которого он создал из своей души или из своего плеча. В этом вопросе у брахманов нет единого мнения.

Пуластья – прародитель не только людей, но и обезьян, киннаров, существ с человеческими телами и лошадиными головами, а также ракшасов, демонов-людоедов. Рассказал людям о величии святых мест Индии. Через него были богами переданы людям Пураны.

Пулаха – очередной манаспутра, родившийся мыслью ума того же Брахмы. Это риши, наделенный огромной силой подвижничества. Риши в предыстории Индии следовали по пути духовного совершенства, чтобы освободиться из сансары. Вот почему они вели в глухих лесах аскетическую жизнь. Некоторые риши до такой степени усмирили свою плоть, что летали в воздушном пространстве со скоростью звука, куда им заблагорассудится. В мифах и преданиях риши без особых трудностей странствуют в трех мирах.

Через Пулаху Брахма передал людям многие Пураны. К тому же от него произошли антилопы, львы, тигры, бабочки, волки, злобные, пожирающие людей и пьющую их кровь пишачи – одна из разновидностей демонов-ракшасов.

По традиции, представленной в Вишну-пуране, со звездами Большой Медведицы отождествляются семь риши.

Представляю их читателю, как они обозначены в самой древней из упанишад, в Брихадараньяка-упанишаде (санскр. – Великие тайные лесные учения). Это Бхарадваджа, Кашьяпа, Гаутама, Вишвамитра, Джамадагни, Васиштха и Атри. Часть из них входит в список, представленный Вишну-пураной, но есть и расхождения. Согласно другим преданиям, это Маричи, Крату, Пулаха, Пуластья, Атри, Ангирас, Васиштха.

Все семь великих риши (санскр. – саптариши), манаспутры, рождены мыслью ума Брахмы.

Трое из этих риши – Васиштха, Атри и Ангирас были только что представлены читателю.

Остается рассказать о Гаутаме, Бхарадвадже, Кашьяпе, Вишвамитре и Джамадагни.

Гаутама, о котором я уже много чего рассказал, согласно некоторым преданиям, родоначальник рода шакьев, поэтому все факты его жизни, будь они фантастическими или приближенными к реальности, представляют несомненный интерес. Заодно они восстанавливают действительно существовавшие в Древней Индии формы наказания за те или иные преступления против нравственности и морали.

Бхарадваджа по некоторым преданиям брат Гаутамы. Он сын Брихаспати, жреца богов, знаток Вед. Он посвятил их изучению всю свою жизнь, был аскетом, но однажды все-таки не устоял, купаясь в реке, перед красотой небесной танцовщицы Гхритачи.

Теперь пойдем, как говорят, дальше по списку.

Третьим идет Кашьяпа, легендарный автор нескольких гимнов Ригведы. Кашьяпа – сын риши Маричи, одного из праотцев человечества.

Вишвамитра также один из легендарных авторов Ригведы. Принадлежал к варне кшатриев. Истязал себя различными аскезами и все равно однажды соблазнился подосланной ему Индрой красавицей по имени Менака. Она родила ему дочь Шакунталу, которую он и его возлюбленная оставили в лесу на волю случая. К счастью, ее нашел и воспитал в лесной обители ведийский мудрец Канва.

Особенно любопытен в этом перечне богоподобных риши великий гуру Джамадагни – персонаж древнеиндийского эпоса Махабхарата. Он решил проверить, насколько его сыновья послушны и преданы ему. Придуманное им испытание ввело бы в шок кого угодно. Он приказал четверым своим сыновьям от его жены Ренуки отрубить их матери голову топором за похотливые мысли.

Ренука оказалась невольной свидетельницей любовных игрищ царя Читраратхи и его жены. По словам Джамадагни, Ренука не отвела глаз от охваченной страстью пары. Мало того, в ее глазах вспыхнул блудливый огонек, а кожа от возбуждения почернела. Трое юношей наотрез отказались умерщвлять собственную мать. Четвертый же, по имени Парашурама (он же шестая аватара бога Вишну), согласился и без всякого промедления исполнил приказ отца. Парашурама воспользовался топором, подаренным ему богом Шивой, отчего и получил свое имя, означающее Рама с топором. Джамадагни проклял трех своих сыновей. Наказание за их непослушание было более чем суровым. Они впали в безумие, а сказать точнее, совсем лишились рассудка. Превратились, как сейчас сказали бы, в овощ. Видя, что его отец удовлетворен безропотным ему подчинением, Парашурама робко попросил его оживить мать и вернуть разум братьям. К счастью, Джамадагни тут же все исполнил.

Остается добавить, что согласно традиции, все эти семь риши когда-то, в одном из предыдущих рождений, были медведями, потому-то и образовали семичленное созвездие Большой Медведицы.

Почему я уделил такое большое внимание перечислению всех этих мудрецов-риши? По двум важным причинам: во-первых, все риши считаются прародителями высокородных жреческих, а в некоторых случаях и воинских готр. А во-вторых, индийским богам и их отпрыскам присуще достаточно мирное и не обременительное сосуществование возвышающих личность добродетелей и омерзительных пороков. И в-третьих, с рассказами о их подвигах и шалостях Первоучитель рос и духовно мужал. И вот однажды он нашел в себе силы переселить не сами эти персонажи, а их аллегорические сущности в человеческое сознание, превратив их в образы различных умственных состояний. Удивительное дело, после такой пертурбации пространство условного мифологического мира, его боги, существа и герои приобрели жизненную достоверность и вселенский масштаб.

Я к тому же предполагаю, что в своих размышлениях о их жизни и судьбах Сиддхартха Гаутама понял, к каким последствиям приводит симбиоз морали и аморальности и как к этому следует относиться. Он сам и его последователи своей деятельностью противопоставили себя всем этим авторитетным мифологическим героям. Обращу внимание еще на одно основательное отличие буддистов от мудрецов ведийской эпохи. Оно обозначилось в их духовной независимости и отстраненности от всего, с их точки зрения, несущественного. Они стоически и безропотно воспринимали происходящее с ними и вокруг них.

Как мудро замечает Генри В. Миллер, «Будды были свободны во всех смыслах слова. Роль, которую они на себя принимали и исполняли, не имела ровно никакого значения. Даже рабская доля их нисколько не ужасала. Они жили в этом мире и от этого мира зависели. Не отказываясь ни от чего, они в то же время ничего не навязывали другим. И они вполне удовлетворялись тем, что лишь были»⁵.

Боги в древнеиндийской мифологии существуют так же, как и люди, – в мире страстей и пороков. Некоторые их поступки – низменного характера и безжалостные по отношению к земным тварям. Что бы они ни делали, все сходит им с рук до той поры, пока карма не осуществляет над ними свой высший суд. Нетрудно представить, что пороки богов и полубогов переходят и на полномочных их представителей в мире людей – жрецов, брахманов. Ведь брахманы с богами в приязненных отношениях. Не зря же их иногда считали за божества в человеческом облике. «Брахман – ученый или неученый – великое божество», – заявлено в Ману-смрити⁶.

Вселенная представлялась древним индийцам многослойной и разноплановой. В Ведах присутствуют три мира: небеса (санскр. – сварга), земля (санскр. – притхви), подземное царство (санскр. – патала). Существуют две сферы – чувственного и духовного (санскр. – камалока и брахмалока).

Сфера чувственного обозначала повседневный, эмпирический мир. Сфера духовного – обитель бога Брахмы, или Вишну, или Шивы.

В небесное царство попадают иногда (в малом числе) и смертные, ведшие до этого во многих своих перерождениях праведную и благочестивую жизнь. Там они некоторое время находятся в состоянии блаженства, как боги. Вместе с тем люди, попавшие в этот своеобразный рай, не должны обольщаться своим новым положением и думать, что оно продлится вечно. Ведь их статус небожителей временный и напрямую связан с определенным количеством совершенных ими благих поступков. К тому же на индийских небесах кипят те же земные страсти, вызываемые любовью к кому-то или ненавистью. Небеса для желающих действительного и полного освобождения оказываются всего лишь очередным нравственным испытанием, хитроумной ловушкой.

Так думают индусы. Буддисты словно бы принимают эту картину мира, но с некоторыми существенными поправками и оговорками. Для первых буддистов пребывание в этих мирах – результат кармы, а сами миры – состояния ума.

Они полагают, как и индусы, что жизнь в пространстве богов, брахмалоке, это еще не окончательное избавление от бесконечных перерождений. Более того, она уводит людей от выполнения главной задачи – изменить самих себя в лучшую сторону. Жизнь среди счастливых небожителей оглупляет. Она расслабляет острый ум и притупляет добрые чувства. Ничто не вечно в подлунном мире, где существуют время и протяженность пространства. Любой человек, даже самый благочестивый, когда-то «низвергался» в предыдущих рождениях с высот на землю, попадая снова в круговерть, казалось бы, нескончаемых рождений, смертей и новых рождений.

Чтобы не канули в небытие приобретаемые людьми знания и события древности в их мифологическом пересказе, в Древней Индии, и не только в ней одной, использовалась практика их передачи с помощью живого слова от человека к человеку, от поколения к поколению. Это была единственная возможность сохранить духовные откровения и практические советы мудрых людей от гибели во времена всеобщего озверения.

Умные рассуждения и воплощающие их образы перетекали столетиями из одной с юношеских лет обучаемой, «продвинутой» головы в другую, а из этой – в следующую, и так до бесконечности. Такая форма передачи культурной и научной информации представлялась людям той эпохи наиболее разумной для сохранения духовного наследия. Для запоминания большого количества текстов требовалась не только развитая память, но и невероятное усердие.

Например, на запоминание первоначального буддийского Свода у обладающих выдающимися способностями монахов уходило от двадцати до двадцати пяти лет. Они держали в своей голове около восьми тысяч историй, легенд, проповедей, поучений, афоризмов. К этим текстам приплюсуем еще пятнадцать тысяч прозаических и стихотворных повествований в качестве комментариев. Для дословной изустной передачи от поколения к поколению такого объема информации во всех странах Древнего мира существовало жреческое сословие, разработавшее технику запоминания.

В Индии с ее трепетным отношением к живому слову традиция устной передачи священных преданий существовала неоправданно долго, чуть ли не до нашего времени. Почему ею так долго пользовались жрецы, понятно: она являлась гарантией их исключительно высокого положения в обществе и обеспечивала им сохранение разнообразных сословных привилегий.

Были и другие причины, почему эта традиция сохранялась сотнями лет, – из-за бесконечных войн, неграмотности народа и особенностей индийской природы. Тропический климат с его влажным и распаренным воздухом совсем не способствовал сохранению текстов на сухих пальмовых листьях. Помимо муссонных дождей их существованию угрожали насекомые, вроде термитов, а также многочисленные виды грызунов. Важные, государственного значения надписи высекались на каменных столбах или плитах.

От «исторического» Будды до нас дошли его размышления, его беседы с учениками и изложение разных событий и историй, связанных с его жизнью и жизнью его общины. Все эти сведения возможно почерпнуть из сутр (санскритский вариант) или сутт (палийский вариант). Так называются нити, на которые нанизываются бусы или четки. Они же в Древней Индии соединяли сухие пальмовые листья, заполненные написанным на них текстом. На этих листьях древнеиндийские мудрецы и их последователи фиксировали назидания в виде афоризмов. В буддийской литературе существуют короткие сутры и длинные. Те и другие признаются буддистами подлинными словами Будды.

Первоначально сутра существовала в виде изречения, как лаконичное образное, афористичное высказывание. Со временем сутрами стали называть своды таких высказываний. В первоначальном буддизме сутры предопределили возникший позднее литературный жанр притчи. В буддизме сутру неспроста называют еще Колесницей причины. Мудрые мысли, в ней заключенные, прокладывают для буддиста благородный путь к Просветлению.

Сутры в буддизме – важнейшее средство воздействия на аудиторию. Большей частью это убедительная проповедь, укрепляющая веру буддистов и пробуждающая сознание тех людей, кто к этой вере еще не пришел. Она обращена к сознанию, жизненному опыту и чувству верующих.

Сохранилось предание, что собрание монахов вскоре после кончины Будды, его ухода в Паринирвану призвало учеников Гаутамы Будды сформулировать основные положения буддийской доктрины, которые они услышали непосредственно из уст учителя. Трое из самых приближенных к Будде учеников изложили суть учения, как они его поняли и запомнили. Их звали Ананда, Упали и Кассапа. Каждый из них своими познаниями о Будде и его учении заполнил одну из Трех корзин. В Три корзины входят Виная-питака, то есть Корзина дисциплинарных правил, Сутта-питака, то есть Корзина наставлений, или поучений, и Абхидхама-питака, то есть Корзина текстов высшего Закона.

Этот впервые записанный Свод буддийских текстов по каким-то причинам не сохранился. Но и не исчез бесследно. На протяжении более чем трех столетий буддийское учение передавалось по памяти от одного поколения монахов к другому. Существует предположение, распространенное среди некоторых ученых, что эти тексты были первоначально записаны на языке магадхи, а уже потом переведены на пали.

Случилось это на Первом буддийском соборе, известном как собрание пятисот архатов (санскр. – достойный), или на языке пали архант (пали – тот, кто победил врага). К архатам относились монахи, достигшие полного пробуждения, уничтожившие в себе неведение, зависимость и гнев, прекратившие собственное страдание, избавившиеся от привязанностей к сансаре и оказавшиеся достойными войти в нирвану.

Архат уже не перерождается ни в одном из шести миров сансары. С ней его уже ничего не связывает. После того как человеком достигается освобождение, его пять совокупностей опыта (тело, три ощущения восприятия умственной информации, сознание), из которых состоит наше кажущееся эго, продолжают функционировать при помощи телесной жизненной силы. Это прижизненное состояние называется нирваной с остатком, при котором карма еще может оказывать на него влияние. После смерти, Паринирваны, пять совокупностей распадаются и исчезают малейшие следы существования в обусловленном мире причин и следствий – сансаре. Человек полностью от нее избавляется. Это состояние называется нирвана без остатка, при котором действие старой кармы полностью прекращается, а новая карма не воссоздается.

В Палийском своде понятие архат иногда используется как синоним Татхагаты – Истинносущего. Среди этих людей, по преданию, были те, кто лично знал и постоянно или многократно общался с Гаутамой Буддой.

Идеалом Тхеравады (санскр. – учение старейшин) выступает архат, бессмертный святой монах, собственными усилиями достигающий нирваны. К этой цели идут не путем многократных телесных перевоплощений, который занимает тысячелетия, а в течение одной проживаемой жизни. Для благоверного монаха, избавленного от смерти, эта жизнь является вечной. Таким образом, для архата отсутствует прошлое и будущее, а настоящее становится бесконечным.

Архаты в Тхераваде и Махаяне (санскр. – дословно Великая колесница) понимаются одинаково – как освобожденные существа. Они погрузились в свое сознание и вычистили в нем все омрачения, вызванные эмоциями, однако не у всех из них хватило сил избавиться от омрачений познания, а это серьезное препятствие на пути к всеведению. Как ни печально, но приходится признать: архаты – не будды, которые свободны от обоих помрачений. Еще обе традиции признают необходимость для освобождения – достижение пустоты (санскритский вариант: шуньята; палийский вариант: сунната). Гаутама Будда доходчиво объяснил это понятие в Сутта-нипата: «Как на пустоту взирай на этот мир. Разрушив обычное понимание себя, ты поборешь и смерть. Владыка смерти не узрит того, кто так смотрит на мир»⁷.

Познавательно и интересно узнать, к чему архат безразличен, на какие действия абсолютно не способен: намеренно лишать жизни живые существа, по-воровски себя вести, быть сексуально приставучим, врать напропалую, быть скопидомом, потакать своим желаниям, делать что-то из-за неприязни и по невежеству, испытывать перед чем-то или кем-то страх.

По преданию, Первый буддийский собор проходил в пещере Саптапарна (палийский вариант: Саттапанни), Семилистной пещере, или рядом с ней – в окрестностях города Раджагрихи (санскр. – дом раджи).

В то время Раджагриха была столицей древнеиндийского государства Магадха. Затем какое-то время город повысил свой статус, превратившись в первую столицу империи Маурьев. Впрочем, через десять веков от прежнего его величия мало что осталось. Сейчас на его месте находится городок Раджгира, расположенный приблизительно в ста километрах к юго-востоку от города Паталипутры, куда позднее была перенесена столица Магадхи. В наши дни Паталипутра называется Патной. Это столица штата Бихар.

«Как все же соотносятся плетеные корзины с буддийскими священными текстами?» – спросит, надеюсь, любознательный и терпеливый читатель. Можно предположить, что название происходит от того, что первые письменные сочинения в Индии и на Цейлоне создавались на сухих и хрупких пальмовых листьях и хранились в плетеных корзинах. Такое объяснение, по-видимому, соответствует действительности. Однако это только часть правды.

Вот как толкует профессор Томас Уильям Рис-Дэвидс происхождение названия корзина в буддийских сочинениях. По его убеждению, это понятие возникло в связи с земляными работами в Индии. В древние времена выкопанную землю в корзинах передавали из рук в руки (кое-где так делают и сейчас) по нескольким выстроенным из людей цепочкам, до того места, куда ее нужно высыпать⁸.

Например, перенос земли необходим при террасном выращивании риса на склонах гор. Процесс этот трудоемкий, все делается вручную. Прежде расчищают горные склоны, устраивая на них террасы. Затем укрепляют их доставленной корзинами с низин плодородной землей. Высаживают рисовые зерна в лунки, которые затапливаются стекающей с гор водой. Таким же поэтапным образом организована линия преемственности в передаче буддийского учения от учителей к ученикам, которые становятся в надлежащий срок учителями.

Из старейших монахов общины (сангха) после кончины Гаутамы Будды наметились две буддийские школы – школа старейших – Стхавиравада, в которой краеугольным камнем буддийского Свода считалась Сутта-питака, и вскоре вышедшая из нее философская школа Сарвастивада. В ней Сутта-питака по важности значения уступила свое место Абхидамме-питаке (санскритский вариант: Абхидарма). Подобное перемещение разделов в иерархии Трех корзин стало возможным благодаря учению сарвастивады «о частицах дхармо-частиц потока сознания особи, иллюстрирующее идеи отсутствия души, невечности и безначальной текучести сущего»⁹, а также разработке космологических и психологических понятий в буддийской доктрине. Высшее Законоучение (Абхидарма) воспринималось у последующих поколений буддийских монахов как разработанная философская часть Учения, как раздел знаний по изучению наиболее общих законов развития природы, общества и мышления, «примерно соответствующий объему понятия „философия“ в античной культуре»¹⁰. Из нее произошли, по крайней мере, шесть подшкол, развивающих различные стороны буддийской философии. Канон сарвастивадинов не дошел до сегодняшних дней, за исключением сохранившихся в китайском переводе Абхидхармических текстов¹¹.

Поспешность в проведении Собора, или общего собрания монахов, если он действительно проходил, могла показаться для людей со стороны шокирующей. Она обнажала конфликт, который существовал в общине уже при Гаутаме Будде и однажды вышел за ее пределы. Не прошло и семи дней после кончины Первоучителя, как обрело голос подспудно копившееся в общине молчаливое раздражение ее порядками, укладом монашеской жизни. К тому же обнаружились разногласия между Анандой и авторитетным старым монахом Махакассапой (палийский вариант), или Махакашьяпой (санскритский вариант). Этого человека ни в коем случае нельзя путать с Кассапой из Урувилвы – главой косматых отшельников-огнепоклонников. Ему и его «космачам» посвящена глава в этой книге.

Великий Кассапа был родом из племени маллов. Он родился в богатой брахманской семье, владевшей шестнадцатью деревнями. Племенное объединение маллов с монархической формой правления входило в состав государства Магадха. Настоящее имя Кассапы было Пиппхали. Вот что пишет о нем А. Ю. Гунский: «Так же, как два других главных ученика Будды, Сарипутта и Махамоггалана, Махакассапа был брахманом, и так же, как они, он был старше Будды. (…) Махакассапа пришел в общину Будды через три года после того, как тот достиг Просветления, и начал свою проповедническую деятельность. (…) Махакассапа достиг полного освобождения уже на восьмой день своего пребывания в сангхе. Столь быстрое обретение Просветления, безусловно, характеризует огромное внутреннее напряжение, с которым Махакассапа стремился к истине. Сам Будда признавал Махакассапу равным себе во многих отношениях, в частности, в практике восьми ступеней медитативного сосредоточения и владении шестью видами сверхъестественных способностей. (…) В нескольких случаях Будда приводит Махакассапу как образец монаха, которому должны следовать все остальные»¹².

Согласно традиции Хинаяны Махакассапа по праву считается одним из самых выдающихся архатов, то есть человеком, полностью избавившим себя от помрачений (клеш) сознания и вышедшим из Колеса перерождений. Великому Кассапе приписывают передачу и толкование философской части буддийской доктрины – Абхидхаммы-питаки (палийский вариант) или Абхидхармы-питаки (санскритский вариант), Корзины текстов высшего Закона.

В буддийских преданиях рассказывается, что однажды в дороге Гаутама Будда прилег под деревом и Махакассапа подстелил ему свое верхнее монашеское одеяние. В ответ Первоучитель предложил ему собственную хламиду. Это был единственный случай, когда Гаутама Будда поменялся с кем-то своей одеждой. Оппозиционно настроенные к этому монаху буддисты обращают внимание, что на Первоучителе была мытая-перемытая, до дыр изношенная буддийская «ряса», а на Махакассапе – новенькое брахманское одеяние. Махакассапа с восторгом обменялся одеждой, истолковав в дальнейшем это событие как символический акт передачи ему полномочий по управлению общиной после смерти Первоучителя. В действительности же он сразу выделил его из других монахов как выдающегося последователя его Учения.

Но отчего так заторопился с созывом Собора Махакассапа? Он боялся, что растерянность монахов, оставшихся без наставнического попечительства, приведет к распаду общины.

Есть свидетельства, что некий молодой монах по имени Субхадда якобы позволил себе в разговоре пренебрежительный, даже иронический тон об учении Будды – Дхарме (санскритский вариант) или Дхамме (палийский вариант). Судя по всему, он сделал это не без провокации со стороны Махакассапы. Это был благовидный повод, чтобы немедленно созвать собрание ветеранов буддийского движения, достигших состояния архата. Поскольку таких монахов оказалось достаточно много, потребовалось почти три месяца на организационную работу по подготовке Собора.

Вот как это важнейшее событие в истории буддизма реконструирует по палийским источникам профессор Александр Берзин. Всю подготовительную работу по организации Собора взял на себя Махакассапа. Неприязнь Ананды и Махакассапы друг к другу не исчерпывается объяснением «нашла коса на камень». Причиной было принципиальное расхождение во взглядах: по какому пути после Паринирваны Гаутамы Будды пойдет буддийская община – по демократическому или авторитарно-монархическому?

Основы первого пути заложил Гаутама Будда, а на втором настаивал брахман Махакассапа, воспитанный в монархических традициях государства, в котором он родился и вырос. Он всеми силами пытался восстановить старую брахманскую традицию передачи власти от гуру к ученику и предпочитал вернуться к прежней иерархической системе, в основе которой было подчинение младших старшим. Так появились «патриархи» буддизма и возникла линия преемственности передачи духовной власти. Произошло принижение, если не полное забвение, основной мысли Первоучителя, которую он прямо высказал своей общине: после его смерти их учителем должна быть сама Дхарма.

Мечта Гаутамы Будды, что его последователи рассредоточатся по Индии и за ее пределы маленькими группами нищенствующих монахов, будут следовать единым правилам и обращаться к одинаковым практикам, была надолго, но не безвозвратно забыта. Махакассапа одержал победу. Однако его попытка отстранить Ананду от участия в работе Собора на том основании, что близкий ученик Гаутамы Будды не достиг состояния архата, не удалась. Ананда достиг этого состояния буквально в ночь перед Собором¹³.

Такова предыстория Первого собора, изложенная в некоторых буддийских преданиях. Но состоялся ли Собор в действительности?

Вот что по этому поводу думает В. П. Андросов: «Всегда признавалось, что он (Собор. – А. С.) не мог быть историческим событием. Могли быть попытки собрать речи Будды, но собор после смерти немыслим. Он изобретен, чтобы придать общий авторитет собственной священной традиции по ведийской модели. (…) Вероятно, в IV веке до н. э. специалист по Винае собрал монастырские правила и организовал их в форме, идентичной ведийским текстам. Предписания вложил в уста Будды, оживил экспозицию на манер брахманских текстов через включение легенд и объединение всего в нерушимое единство путем обрамления биографией Будды. Для придания же аналогичной Ведам аутентичности выдумал легенду о Первом соборе»¹⁴.

Вообще-то называть сход монахов Собором верно по существу, но не по форме. Сами монахи обозначают эти судьбоносные для жизни буддийской общины собрания – сангити, то есть совместное монотонное пение. Подобные собрания в истории буддизма созывались чрезвычайно редко. У старейшей школы буддизма за всю ее историю таких собраний было шесть, а у последующей за ней – четыре. На сангити общими усилиями авторитетных и многознающих монахов происходили восстановление и правка в устной передаче основополагающих буддийских текстов с целью приблизить их к первоначальному содержанию, которое вкладывал в них Гаутама Будда.

Сангити в Раджагрихе, как утверждает предание, проходило под началом Махакассапы и под покровительством царя Аджатасатту. Вопросы, которые задавал его председатель трем выдающимся ученикам Гаутамы Будды, были связаны с дисциплинарными правилами в общине и с аналитическим методом изложения учения и его систематизацией.

Ананда на вопросы Махакассапы отвечал подробно, толково и с полным знанием дела. Ананда обладал уникальной памятью и запоминал с ходу все, что слышал от Первоучителя. Другим ученикам такое точное повторение речей и диалогов Гаутамы Будды было не под силу. На этот раз никаких проблем с утверждением изложенных Анандой важнейших мыслей Первоучителя не возникло. Все архаты признали их адекватность и аутентичность источнику. Составленный Анандой Свод со временем получил название Сутта-питака.

С утверждением дисциплинарных правил, как их изложил Упали, один из десяти главных учеников Гаутамы Будды, вышла некоторая накладка. Монахи не могли получить от него, признанного знатока дисциплинарного кодекса, ясного ответа: какие из правил поведения монахов и монахинь в общине считать второстепенными, а какие нет? Упали не хотел брать на себя ответственность и не ответил на этот вопрос. Его робость можно было понять и простить. По профессии он был цирюльником, человеком низкого происхождения. При жизни Первоучителя вряд ли кто из монахов посмел бы напомнить ему об этом. А вот после ухода Будды Шакьямуни в Паринирвану такие смельчаки обязательно объявились бы, окажись им не по нраву критерии, озвученные Упали, согласно которым дисциплинарные правила разделялись на главные и второстепенные.

Ананда, который мог бы прояснить ситуацию, занял уклончивую позицию, сославшись на свое угнетенное психологическое состояние, вызванное уходом Гаутамы Будды в Паринирвану. Он говорил, что он тогда был всецело занят умирающим Первоучителем и не мог мучить того вопросами. Его объяснение нашло понимание среди монахов. Такова официальная версия.

Упали рассказал о правилах поведения монахов, которые установил сам Будда и которые затрагивали все стороны монашеской жизни. Еще при жизни Гаутамы Будды один из его способных учеников по имени Шарипутра (палийский вариант: Сарипутта) настаивал, что пришло время иметь под рукой подобный свод правил.

Долгое время не существовало особой необходимости для введения каких-либо дисциплинарных ограничений. Самые нерадивые ученики еще не теряли чувства моральной оправданности нового пути, на который они вступили. У них уже был накоплен достаточный опыт, чтобы достичь нирваны. Однако с расширением общины за счет монахинь в жизни общины дали о себе знать загрязнения (асава) сознания. Это мешало приближению к тому, что последователи Гаутамы Будды жаждали обрести. К тому же постоянное лицезрение монашек, особенно юных и привлекательных, привнесло ненужное оживление в общину. В повседневном общении с женщинами случались непредвиденные события: монахи поддавались соблазну похоти и нарушали обет целомудрия. Первоучитель по ходу появления тех или иных затруднительных ситуаций, обстоятельств и конкретных событий постепенно формулировал правила, одно за другим.

Свод этих правил называется на языке пали патимоккха. Этимология этого слова не совсем ясна, но самым убедительным является перевод – начало, глава всех качеств. Вот почему рассказанное Упали попадает не во Вторую, а в Первую корзину, с которой начинается Палийский свод, тогда как изложенное Анандом учение Будды, с чего началось сангити, составляет Вторую корзину. Старейшины были по-своему правы, когда заявляли, что без должной дисциплины в общине и в мыслительном процессе монахов каждый желающий начнет перетолковывать идеи Первоучителя вкривь и вкось, как ему заблагорассудится.

Единодушия по дисциплинарным правилам в первой буддийской общине не наблюдалось. Достаточно было одного протестного выступления – и в общине произошел бы раскол.

Махакассапа понимал, что в данной ситуации ни в коем случае нельзя вносить изменения в старые правила и добавлять новые. Он разрядил напряженную атмосферу собрания, попеняв собратьям, что любые новшества вызовут в народе нежелательные толки. Будут говорить, что монахи взялись за перестройку распорядка в общине еще до того, как догорел погребальный костер их учителя.

Это был весомый и убедительный аргумент – все безропотно приняли дисциплинарный Свод наставлений в изложении Упали. Впоследствии он получит название Виная-питака. Это важный источник для восстановления от «противного» биографии исторического Будды – в ней весь текст, «за исключением собственно изложения правил, представляет собой добавленный позже легендарный материал»¹⁵.

Что касается времени формирования третьей части первоначального буддийского Свода, то тут нет определенной ясности относительно Абхидамма-питаки (санскритский вариант: Абхидхарма), в переводе – Корзина текстов высшего Закона. В текстах древних школ буддизма Стхавиравада и Махасангхика отсутствует упоминание о том, что Абхидамму-питаку цитировали на предполагаемой Первой сангити в Раджагрихе. Некоторые другие традиции приписывают ее цитирование Ананде. Вместе с тем не все раннебуддийские школы ее признают. Судя по всему, Абхидамма-питака не была утверждена на предположительно состоявшейся Первой сангити и какое-то время считалась сомнительным текстом.

Нельзя не упомянуть Вторую сангити в Вайшали, городе, где Будда выступил со своей последней проповедью. Она проходила, как считал Герман Ольденберг, предположительно в 380 году до н. э.

Учитывая исследования буддологов последних трех десятилетий, касающиеся датировок жизни и смерти Гаутамы Будды, придется скорректировать даты проведения трех сангити и предположить, что сомнительная для буддологов Первая сангити в Раджагрихе состоялась в 343(4) году до н. э., через несколько месяцев после ухода Будды в Паринирвану, Вторая сангити – в городе Вайшали, как предлагает традиция, а вслед за ней Герман Ольденберг, проходила не в 380 году до н. э., а в 300 (290) году до н. э., Третья сангити соответственно – в 250 (240) году до н. э. в Паталипутре. Третья сангити была реакцией на оппозицию, представленную достаточно многочисленной группой монахов, которые, по мнению ортодоксальных ветеранов, придерживались еретических взглядов. В результате этого конфликта от Тхеравады отделилась хинаянская школа сарвастивада.

Окончательно Свод оформился на Четвертой сангити в Кашмире во время царствования Канишки I, правящего в начале II века н. э. На ней получили окончательную разработку философские школы Хинаяны, Малой колесницы – вайбхашика и саутрантика. Вайбхашика развивала идеи ранней сарвастивады.

Даты проведения четырех буддийских Соборов (сангити) даются здесь согласно хронологии профессора В. П. Андросова¹⁶.

Свод буддийского учения, сохранившийся в первой записи, что была сделана на Шри-Ланке во времена царя Дуттхагамани (101–77 гг. до н. э.), в основном содержании и в устном виде сложился на Третьей сангити в Паталипутре (современная Патна) во время царствования императора Ашоки. Его запись датируется I веком до н. э.

Так появился Палийский свод. Еще он известен как Трипитака (санскр. – Три корзины).

Именно Три корзины лежат в основе Хинаяны (санскр. – Малая колесница, Узкий путь). Не стоит думать, что нет никакого различия в Тхераваде (Учение старцев или старейшин) и том, что непосредственно проповедовал Первоучитель. Как справедливо писал Е. А. Торчинов, «во-первых, наступает ясное осознание того факта, что между Тхеравадой, оформившейся в I в. до н. э., и учением Гаутамы Будды и первых буддистов (V–IV вв. до н. э.) лежит целая пропасть. Во-вторых, были выяснены корни Махаяны в учениях махасангхиков, которые появились достаточно рано, задолго до оформления канона Тхеравады – палийской Типитаки. И, наконец, в-третьих, датировки ранних махаянских текстов показали их хронологическую близость ко времени оформления Тхеравады. Во всяком случае, вряд ли кто-нибудь из серьезных академических ученых ныне возмется утверждать тождество тхеравадинской доктрины и учения самого Будды. Скорее можно говорить о том, что учение Будды и его учеников и первых преемников в качестве наставников сангхи является неким „X“, которое послужило основой как для „Y“ Тхеравады, так и для „Z“ Махаяны. Или, другими словами, в раннем буддизме содержались основания для его развития в хинаянском, так и в махаянском направлении»¹⁷.

Все-таки Тхеравада, несмотря на то что ее нельзя отождествлять с ранним буддизмом, действительно единственно сохранившееся до наших дней старейшее буддийское направление. Все другие старые 18 школ постепенно исчезли. Монахов, следующих ему, называют тхеравадинами.

Учение Будды и его жизнь излагаются в Трех корзинах в форме сутр, или сутт.

Более пятисот монахов в течение трех лет записывали на сухих пальмовых листьях на языке пали сохранившиеся в устной передаче воспоминания первых учеников Будды – Ананды, Упали, Кассапы. Эта работа проходила около 80 года до н. э. в пещерном монастыре Аллу-вихара (яз. пали – монастырь, [возродившийся] из пепла) близ городка Михинтале, в 12 километрах к востоку от древней столицы Шри-Ланки Анурадхапуры, расположенной по берегам реки Аруви. Михинтале – особенное место. Именно здесь в III веке до н. э., согласно шри-ланкийским хроникам, произошла встреча среди скалистых холмов правителя Шри-Ланки Деванампия Тиссы с буддийским монахом Махиндой, сыном императора Ашоки, посланным отцом с посольской миссией.

Всей этой отнявшей у монахов массу времени процедуре по созданию в монастыре Аллу-вихара письменной версии буддийского Свода предшествовала национальная катастрофа – захват Шри-Ланки тамилами. Свою власть они утверждали разграблением страны и массовыми убийствами мирных жителей. Это беспредельное насилие сопровождалось небывалым голодом. Масштабы всенародного бедствия были огромными. Обезлюдели города и деревни. Из-за голода опустели буддийские монастыри. Оставались еще, к счастью, немногие из тех престарелых монахов, кто заучил и помнил бесценные буддийские тексты.

Герман Ольденберг, выдающийся немецкий санскритолог, буддолог и историк религии, в своей книге «Будда, его жизнь, учение и община» считал Палийский свод наиболее приближенным к учению, которое проповедовал сам Гаутама Шакьямуни Будда¹⁸. Ведь по преданию, это точная копия записи, сделанной на языке магадхи на северо-востоке Индии в IV веке до н. э.

К настоящему времени сохранились три варианта Трипитаки, Трех корзин. Каждая из них носит отпечаток тех стран, в которых буддизм первоначально распространялся: Шри-Ланки, Китая и Тибета. Трипитака на языке пали письменно оформилась в I веке до н. э., ее вариант на китайском языке в VII веке н. э., а на тибетском – в XII–XIII веках н. э. Позднее появилось еще три Трипитаки – тайская, бирманская, сингальская.

С чувством глубокого уважения к мыслям Первоучителя была создана самая большая книга в мире. В 1871 году в городе Мьянме (современный Мандалай) на 729 плитах из мрамора высотой почти в два метра был высечен текст Палийского свода.

Важное отличие традиции Хинаяны или Тхеравады от двух других менее древних традиций – Махаяна (Великая колесница, Великий путь) и Ваджраяна (Колесница, подобная молнии, Алмазная колесница, – состоит в том, что в ней рассматривается достижение нирваны исключительно для себя, то есть для монахов, принявших обет безбрачия и практикующих учение Будды.

Еще об одном принципиальном и важнейшем отличии Хинаяны и Махаяны необходимо упомянуть – о том, как в них трактуется вопрос времени и пространства. В Хинаяне время будущее и время прошедшее выведены за скобки рассмотрения. Существование земного и небесного миров в этой буддийской традиции признается только в одном временном аспекте – в настоящем.

Нельзя заявлять, что Хинаяна, в отличие от Махаяны, непосредственно восходит к первоисточнику – к проповеднической деятельности Гаутамы Будды и к основным положениям буддийской доктрины в пересказе его ближайших учеников. Название Малая колесница и Учение старцев даны словно бы в насмешку ветеранам корифеями Махаяны. Этим названием они без обиняков вопрошают: «В тесной колеснице много ли людей поместится?» Так открыто продемонстрировали ироническое отношение к учению старцев новые последователи Будды, сторонники второго исторического направления в буддизме, которое было философски обосновано во II–III веках н. э. Те же, кто остался приверженцем Малой колесницы, предпочитают называть ее Колесницей сутр.

Названные метафорические колесницы появились на страницах этой книги, и читатель узнал, что они, собственно, собой представляют. Надеюсь, он вскоре поймет, какая необоримая сила вот уже столько времени тащит эти колесницы по миру людей. А поняв, назовет свет светом, тьму – тьмой.

Глава четвертая
О том, что окончательная смерть – апофеоз жизни, а мысль действеннее меча

В которой речь идет о родословной Первоучителя и его предыдущих воплощениях, о нерасплесканной чаше и глупом царе, о казни посажения на кол, о гуманизации материи, о Кришне, признавшем свое поражение, о пустоте и сущем, о Мартине Лютере и Льве Толстом

Жизнь всех земных существ и других созданий матери-природы взаимосвязана и взаимозависима. Она проходит и развивается в общем пространстве. На каком этапе своей эволюции человек осознал этот непреложный закон бытия? С того момента, как стал разумным. Недаром у первобытных людей их тотемами выступают животные, растения, природные явления, которые воспринимаются как реальные первопредки и служат объектом религиозного культа, как обладающие защитительной магической силой.

В Средние века тибетские буддийские монахи переиначили родословную Гаутамы Будды, сделав родоначальником шакьев другой образ, представив его продолжателем дела ведийского Гаутамы, одного из авторов гимнов Ригведы.

Приступлю к изложению еще одного предания о молодом юноше по имени Гаутама, представленного «держателем знамени» святого мудреца, и попытаюсь раскрыть смысл такого переиначивания образа первопредка.

В Синей летописи тибетского монаха Гой-лоцава Шоннупэла (1342–1481) последние земные часы этого человека ужасны и мучительны¹.

Согласно повествованию, у царя Карники было два сына: Гаутама и Бхарадваджа. Назову еще других персонажей рассказанной в Синей летописи криминальной трагедии: мудрец Асита (санскр. – Ашита), некий Мринала, куртизанка Бхадри и ее служанка.

На краю города поселился скромный молодой отшельник-аскет по имени Гаутама. С позволения своего отца он избрал уединение и тишину, столь необходимые для созерцания. До того он жил в лесу, как поступают люди, отошедшие от мирских дел. Он был послушником, готовящимся получить посвящение в монахи. Гаутама воздавал должное почтение своему духовному учителю (санскр. – упадхьяя) – мудрецу Асите. С его разрешения Гаутама переселился ближе к городу – он еще не укрепил свой дух в полной мере для жизни в полном одиночестве. Оказавшись недалеко от людей, он предпочел держаться от них в стороне. Ему было приятно слышать доносившиеся порой людские голоса, мычание коров и ржание лошадей. Эти звуки проходящей мимо него жизни, как ни странно, не мешали ему сосредоточиться, а напротив – действовали благотворно на его сознание.

В Гаутаме появлялась какая-то строгость к самому себе, возникало ощущение одновременной радости и печали. В его голове не укладывалось, каким образом в таком живом и распахнутом мире злу удается находиться невидимым в засаде и неожиданно овладевать человеком. Он, размышляя об этом спонтанном проявлении светлых и темных сторон жизни, постепенно погружался в глубокое раздумье. В сознании людей, рассуждал он, накопилось много хорошего и плохого из окружающего мира. Хорошее поддерживает доброе начало в человеке, а плохое содержит в себе причину многих его заболеваний и непродуманных действий. Задача отшельника – научиться управлять своим сознанием и нейтрализовать в нем источник губительных импульсов.

Неподалеку от Гаутамы жил некий Мринала. В тот день, когда произошла эта жуткая история с Гаутамой, он с самого утра был одержим желанием заняться любовью с гетерой по имени Бхадри. В Древней Индии таким просвещенным и благовоспитанным куртизанкам, как Бхадри, были открыты двери самых богатых домов. Они считались достопримечательностью города. Без них не обходилось ни одно городское торжество. Ими искренне гордились, их всячески ублажали лестью и дорогими подарками.

Мринала надеялся, что Бхадри, неподражаемая в игре на музыкальных инструментах, пении и танце, искусная в любовных утехах, немного отвлечет его от монотонного будничного существования. К тому же дух любодеяния на какое-то время его взбадривал, а также избавлял от скуки и однообразия жизни. Как опытный обольститель, он послал Бхадри в дар роскошную одежду и украшения. Ведь она принадлежала не к разбитным девицам, что отдаются любому за полмешка риса или за худосочную овцу. У нее были служанка и свита, состоящая из постоянных обожателей. Один из таких щеголей заплатил ей целый кошель серебряных монет, ни много ни мало – 500 пана (пана – денежная единица, серебряная или медная монета в Древней Индии. – А. С.) и тут же в обход Мринале первым получил, чего хотел.

Бхадри была женщина хитрая, как говорят, баба не промах. Она направила к Мриналу с запиской свою служанку. В записке содержалась просьба, чтобы он в тот день не приходил к ней. Но как только предыдущий мужчина ушел, Бхадри немедленно послала служанку с другой запиской. В ней она признавалась, что сгорает от страсти и с нетерпением ждет Мриналу. Ни за что на свете она не хотела терять еще одного воздыхателя. Ведь Бхадри была гордостью города, могла поддержать разговор на любые темы, пела и танцевала, как апсары, дочери Неба, находящие себе любовников среди богов и очень богатых людей. К сожалению, любовь апсар была продажной. Причем нередко заказы проплачивали боги, чтобы унять благочестивых святых мудрецов, поднявших до небес нормы благочестия и уровень аскетических радений.

Единственно кому, со страстью танцуя, апсары отдавали свой изысканный и утонченный эротизм, – это небесным (что не обязательно) хореографам.

Прочитав записку от Бхадри, Мринала в сердцах воскликнул: «То ты говоришь, что у тебя нет времени, то – что у тебя есть время!»² Служанка, которой помыкала куртизанка, решила ей навредить и выложила Мринале все как есть: «Неправда, что у нее не было времени. Она надела свою одежду и украшения и вступила в связь с другим мужчиной»³.

Обманутый любовник вызвал Бхадри с помощью служанки в сад и, не слушая с ее стороны оправданий, в приступе гнева одним ударом меча убил красавицу. Служанка исторгла душераздирающий вопль, на который сбежались люди, и, по-видимому, потеряла сознание. Не мешкая ни секунды, Мринала скрылся с места убийства, а свой окровавленный меч бросил у входа в хижину Гаутамы.

Сбежавшиеся к хижине люди, требующие немедленного отмщения за безжалостно убитую гетеру, быстро обнаружили меч, скрутили бедного Гаутаму и привели его к местному правителю. Служанка и мудрец Асита не могли быть свидетелями по столь серьезному делу. Это запрещали судебные законы индусов, ведь девушка принадлежала к низшему сословию слуг, а Гаутама – к высшему жреческому сословию. Что касается мудреца Аситы, то согласно тем же законам суд не принимал во внимание показания людей бедствующих и отрешенных от мирских уз. К ним относились также цари, ремесленники и актеры.

Царь не утруждал себя разборкой этого дела. Автор с иронией замечает: «Поскольку цари обычно безрассудны, то этот царь приказал посадить его на кол»⁴. Из дальнейшего следует, что царем в то время был Бхарадваджа, родной брат Гаутамы. Странно, что он не признал родного брата, а тот не напомнил ему о себе. Решение о мучительной казни оформили царские министры. Надо сказать, что в Индии к казнокрадам, насильникам и детоубийцам чаще всего применяли казнь пробития колом. Она заключалась в протыкании колом грудной клетки преступника. Подобным образом обычно казнили женщин. На этот раз для Гаутамы был выбран наихудший вариант – его посадили на обструганный и вбитый в землю кол, направляя его в анальное отверстие, предварительно смазанное жиром.

Из всех видов казней, которые придумал человек, эта – одна из самых жестоких и притом унизительных, поскольку совершается прилюдно. Первое упоминание о ней относится к началу II тысячелетия до н. э.

Из Азии она пришла в христианскую Европу. Там ее использовали несколько веков с такой частотой и в таком массовом порядке, словно она была неотъемлемой частью христианской литургии. Ее основной смысл заключался в продлении на многие часы невыносимых мучений посаженного на кол человека и в устрашении народа безобразным видом казни. Особенным пристрастием к ней отличался валашский господарь Влад Дракула, получивший от современников прозвище Цепеш – кол. Поддерживать в людях разными изощренными способами страх и трепет перед властью считалось основной обязанностью правителей.

Особенно отвратительно выглядело применение этого вида казни в отношении женщин.

В религиозном смысле казнью сажания на кол уничтожался соразмерный порядок функционирования внутренних органов тела, созданный божественной природой. Нарушалась его нормальная жизнедеятельность. Человек уничтожался как прекрасное творение Бога, словно был недостоен своего Создателя, и через немыслимые страдания искупал тяжесть своего преступления, «возвышал» свой падший дух. Конечно, более наглядной была казнь через четвертование или колесование, однако она довольно быстро приводила к смерти жертвы.

Совет древнегреческого мыслителя и тирана Периандра Коринфского долгое время не был услышан ни на Западе, ни на Востоке: «Кто хочет править спокойно, пусть охраняет себя не кольями, а общей любовью».

Страдания Гаутамы описывать не буду. Чтобы в меру своих сил облегчить их, мудрец Асита подошел к месту казни.

Интересен и драматичен диалог между Аситой и Гаутамой. Асита спросил: «Что это, сын мой?» Гаутама сказал: «Что это, как не карма!» «Ты не нарушил своих обетов?» – спросил святой мудрец. Гаутама ответил: «Тело ранено, но не ум». «Как мне поверить в это?» – воскликнул святой мудрец. Гаутама сказал: «Вот клятва: если только тело мое ранено, но не ум, пусть кожа упадхьяи станет золотого цвета!»⁵

Как только он с трудом прошептал эти слова, кожа Аситы окрасилась в золотистый цвет от пальцев ног до самого лба, словно солнце, клонившееся к закату, подтвердило правдивость сказанного мучеником.

Для непосвященных загадочны слова Гаутамы: «Что это, как не карма!» Что же такого ужасного совершил оказавшийся посаженным на кол ученик святого мудреца? За какое преступление его, явно невиновного, подвергли мучительной казни? Оказывается, он расплатился сполна за жестокость, которую проявил в прежней жизни по отношению к комару. Он насадил его на острие иголки, а теперь испытал на себе те же мучения, которыми он ради забавы подверг крошечное и беззащитное насекомое.

Асита стоял близко к Гаутаме и наблюдал, как тот угасает. Последний диалог Гаутамы и Аситы по своей драматичности не уступает великим древнегреческим трагедиям.

Гаутама спросил: «О упадхьяя! Каково будет мое следующее перерождение?» Святой мудрец ответил: «О сын мой! Брахманы утверждают, что без потомства никто не может обеспечить хорошее перерождение. Осталось ли в тебе достаточно сил, чтобы породить сына?» Гаутама ответил: «Я страдаю от смертельной боли, как я соберу силы?»⁶

Асита сосредоточился на этой неприятной мысли. Его седые брови чуть ли не срослись, сомкнувшись друг с другом, и тут же ослепительная молния зигзагообразным серпом взрезала небо. На Гаутаму, окончательно теряющего силы, обрушились ветер и потоки дождя. Они остудили его тело, из которого с кровью излились две капли семени. Вскоре Гаутама скончался. Чудодейственным образом эти капли оформились в два больших яйца. Закатное солнце, как прилежная птица, согрело их своим теплом. Яйца лопнули, сначала первое, потом второе. Из них вышли два ребенка мужского пола и скрылись в зарослях сахарного тростника.

Далее в предании говорится: «Придя снова, святой мудрец обыскал окрестности. Увидев скорлупу яиц, он осмотрелся и нашел двух мальчиков в зарослях сахарного тростника. Он признал в них детей Гаутамы и забрал в свой дом, дал им молока и вырастил их. Поскольку они родились от солнечных лучей, они стали известны как сурьявамша, или солнечный народ. А поскольку они были сыновьями Гаутамы, то это имя стало их родовым именем. Поскольку они родились из его собственного тела, их назвали Ангираса – имя легендарного риши. А поскольку их нашли в зарослях сахарного тростника, они стали известны как Икшваку (санскр. икшу – сахарный тростник). Когда царь Бхарадваджа умер, не оставив сыновей, министры собрались на совет, обсуждая, кого поставить царем. Кто-то сказал, что следует поставить царем старшего брата. Они предстали перед святым мудрецом Аситой и спросили его, где Гаутама. Святой мудрец сказал: „Вы убили его!“ Они ответили: „Мы даже не видели его! Как мы могли убить его?“ Святой мудрец ответил: „Я заставлю вас вспомнить!“ И, молвив это, он рассказал им всю историю»⁷.

Министры поставили царем старшего из детей – того, кто первым вышел из яйца. Вскоре он умер и трон унаследовал младший брат.

От этого младшего брата Икшваку пошел род шакьев, справедливо отнесенный по необычным особенностям рождения близнецов к Солнечной династии.

Вот такая захватывающая криминальная история с полусчастливым концом была изложена в Синей летописи. Нетрудно увидеть в ней смысловое расхождение с другой, уже рассказанной мною историей – с легендой о риши Гаутаме. С тем божественным мудрецом, который безжалостно, понуждаемый исключительно старческой ревностью, оскопил главного ведийского бога Индру. Почему меня привлекла вторая легенда, ведь ее удаление по времени от племени шакьев огромно? Отвечаю: своей плакатной прямотой, без обиняков высказанной мыслью, что род шакьев пошел от праведника и мученика.

Доброго, поразительно доверчивого, расположенного к людям человека облыжно обвинили в том, чего он не совершал. Он претерпел на колу неимоверные страдания и все-таки сумел между угасающей жизнью и стремительно приближающейся смертью продолжить себя в двух сыновьях. Благодаря тому, что солнце принимает участие в создании его рода, появление и уход Гаутамы Будды в Паринирвану предопределены внеземной благодатью. Само появление Первоучителя закономерно, а его доктрина – путь к искуплению страданий первопредка. Страдание – начало и конец жизни в ее земных параметрах. Оно основа основ того будущего, право на которое у людей нравственно безупречных, в чьих действиях точка отсчета – сострадание.

В этой неординарной истории о трагической кончине Гаутамы-первопредка кому-то покажется сомнительным видеть параллель с обрядом очищения смертью на Голгофе одного из разбойников и обретения вечной жизни, но прямая связь, на мой взгляд, с христианским мифом в ней все-таки присутствует.

Тибетский монах новым поворотом сюжета в этом рассказе объясняет главный смысл Просветления Сиддхартхи Гаутамы. Чтобы понять приведшую его к этому состоянию причину, обратимся к Оливье-Морису Клеману (1921–2009). Французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского православного института в Париже писал: «Любая цивилизация разрывается между двумя возможностями: с одной стороны, это стремление вернуться в рай через праздник, через искусство и развлечение, через бескорыстное восхищение природой. С другой стороны, это работа, это гуманизация материи мира и превращение ее в единое тело всего человечества»⁸.

Гаутама Будда в своей деятельности по «гуманизации материи мира» достиг впечатляющих результатов. По преданию, бог Кришна (одна из аватар, нисхождение на землю бога Вишну) преподнес Первоучителю в качестве признательного дара боевое знамя (санскр. – дхваджа). Ведь он был колесничим у одного из пяти братьев Пандавов, полководца Арджуны, во время Великой битвы между ними и двоюродными братьями Кауравами на поле Куру – Курукшетре. Это знамя во время сражения находилось на колеснице за спиной полководца. Оно, как верили, непременно приводило к победе. Такой стяг часто выглядел устрашающе, чтобы вселять ужас во врагов. Это могла быть отрубленная человеческая голова, насаженная на пику, или содранная с человека кожа в кровавых подтеках, укрепленная на древке.

Бхагавад-гита, всемирно известный текст индийской культуры, входит в шестую книгу эпоса Махабхарата и содержит беседу между Кришной и Арджуной. Профессор С. Д. Серебряный в статье Многозначное откровение Бхагавад-гиты раскрывает систему аргументов со стороны бога Кришны, которая содержится в его «разъяснительной беседе» с Арджуной: «Содержание этой беседы – своего рода „божественное откровение“: Кришна „открывает“ Арджуне, что он, Кришна, на самом деле – Высшее Божество, исток и опора всего сущего. По ходу беседы Кришна объясняет Арджуне устройство мироздания, а также место в нем и задачи человека. В частности, выясняется: мироздание божественным промыслом устроено так, что Арджуна должен идти в бой и убивать своих родственников и учителей»⁹.

В контексте буддийских идей передача Кришной боевого знамени Будде означает признание богом своей неправоты в том, во что он сумел убедить Арджуну. Вот почему знамя от Кришны по своему виду в буддийской иконографии отличается от боевого. Оно представляет собой условную цилиндрическую многоярусную композицию. Это один из восьми символов буддизма у тибетцев, свидетельствующий, что Гаутама Будда силой убеждения и бескровными средствами взял верх над невежеством и смертью. Так говорит предание, предвосхищая события, которых многие тысячелетия ждет и, надеюсь, когда-нибудь дождется человечество.

К другим символам относятся: Благой Зонт, чье назначение – укрыть сознание от знойного жара омрачений, и в то же время он защищает живые существа от болезней, губительных сил, препятствий и страданий.

Золотые рыбки обозначают счастье, неожиданность и свободу в движении.

Драгоценный сосуд – символ долгой жизни и процветания.

Лотос – воплощение чистоты, цветок, рожденный из грязи и оставшийся незапятнанным, означает собой непривязанность к миру рождений, смертей и новых рождений, хотя и находится в нем.

Белая раковина с завитком, повернутым вправо, символизирует распространение учения Будды в мире и пробуждение от сна неведения; бесконечный узел, который не имеет конца, представляет взаимозависимость всех явлений и живых существ во Вселенной.

Колесо Дхармы, его непрерывное вращение означает непрекращающуюся проповедь учения Будды в мире, несущее освобождение всем живым существам.

Наконец пришло время рассказать о важнейшей особенности индусского и буддийского мироощущения. В различных своих ипостасях одно и то же живое существо переживает глубочайшие свои падения и высочайшие взлеты. Человек в индуизме и буддизме, как актер, талант которого настолько огромен, что он убедительно и достоверно играет любую социально-психологическую роль, предложенную ему главным драматургом и режиссером – его Кармой. С одной только поправкой: высшее состояние Будды позволяет человеку, достигшему состояния Просветления, помнить все, что он когда-либо совершил в круговороте рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой. Теперь карма над ним не властна, граница между злом и добром для него не размыта, а четко определена. Он, достигнув высшей непогрешимости, не способен совершить что-то преступное и неблаговидное.

Об этом даре проецирования, до полного отождествления, другого сознания на себя, о возможности чувствовать состояние энергетических тел окружающих и сопереживать жизни далеких предков размышлял Иван Алексеевич Бунин в «Освобождении Толстого»: «Некоторый род людей обладает способностью особенно чувствовать не только свое время, но и чужое, прошлое, не только свою страну, свое племя, но и другие, чужие, не только самого себя, но и ближнего своего, то есть, как принято говорить, „способностью перевоплощаться“ и особенно живой и особенно образной (чувственной) „памятью“. Для того же, чтобы быть в числе таких людей, надо быть особью, прошедшей в цепи своих предков долгий путь многих, многих существований и вдруг явившей в себе особенно полный образ своего дикого пращура со всей свежестью его ощущений, со всей образностью его мышления и с его огромной подсознательностью, а вместе с тем особью, безмерно обогащенной за свой долгий путь и уже с огромной сознательностью»¹⁰.

Земное бытие в бесконечных своих метаморфозах требует от живых существ, особенно от человека, стойкости во всех его искушениях и усердия в достижении благой цели – состояния нирваны.

Разнообразны облики Гаутамы Будды в его прежних рождениях. Не обязательно он появляется в образе человека, в большинстве случаев царского происхождения. Случается, что он предстает в виде божества, или дикого зверя, или даже дерева. Предания сохранили свидетельства о многих его метаморфозах. Буддисты испытывают одинаковый интерес ко всем предыдущим воплощениям Первоучителя, которых насчитывается пятьсот пятьдесят. Напомню, чтобы достичь состояния Будды, требуется прожить множество жизней.

Расскажу о некоторых поучительных историях, которые в большинстве буддийских сект воспринимаются буквально.

Рассказ о чаше, полной масла, начинается со своеобразного зачина – с сутры о деревенской красавице.

«Сказал Всеблагой монахам: „Вообразите себе, братия, огромную толпу народа, вопящую: 'Смотрите: деревенская красавица идет! Деревенская красавица!' Подбегают все новые и новые люди и, вторя толпе, поют сладчайшие хвалы этой деревенской красавице. 'Ах, как замечательно она танцует и поет!' – громко кричат они, и на их крики собирается еще большая толпа. Представьте себе, братия, что приходит некий мужчина, любящий жизнь и ненавидящий смерть, стремящийся к наслаждениям и отвергающий страдания, и ему говорят: 'Вот тебе, приятель, чаша, до самых краев полная маслом. Ты должен пройти с ней через все это великое скопление народа, мимо деревенской красавицы. За тобой по пятам будет идти человек с обнаженным мечом в руке, и, если хоть капелька выплеснется из чаши, он тотчас же снесет тебе голову с плеч'. Как вы, братия, думаете: будет ли этот мужчина неосмотрителен, или же он осторожно понесет эту полную масла чашу?“ – спросил Учитель. „Разумеется, он будет соблюдать осторожность, почтенный“, – ответили ему монахи. „Так вот, братия, – молвил Учитель, – я вам привел наглядный пример, чтобы вы как следует уразумели то, что я вам хочу сказать. Суть, братия, вот в чем: чаша, до краев наполненная маслом, олицетворяет сосредоточенность сознания на том, что тело – только собрание частей, оно – бренно. А из этого следует, братия, что у живущего в этом мире все мысли должны сосредоточиться на таком представлении о теле. К этому нужно стремиться неукоснительно. Об этом должно вам помнить, братия“»¹¹ (пер. с пали Б. А. Захарьина).

Монахи, услышав от Первоучителя эту историю о нерасплесканной чаше, усомнились в правдивости происшедшего. Им было не понять, как мужчине, в расцвете сил и к тому же не чуждому радостей жизни, удалось устоять перед красавицей и разок-другой на нее, хотя бы исподтишка, не взглянуть. Они по своему легкомыслию не смогли глубоко осознать, что близость палача – достаточно веская причина, заставившая мужчину с чашей проявить на время благоразумие и обуздать свои похотливые мысли.

Возникла необходимость предоставить монахам броскую и красочную иллюстрацию пагубных последствий неведения, приводящих людей к ужасной и бесславной смерти. Речь шла о тех глупцах, кто сосредоточивался на суетном и преходящем в ущерб основной цели буддийского монаха. А цель эта состоит в достижении состояния высшего блаженства – нирваны.

Первоучитель, закончив преамбулу рассказа, приступил к изложению его основной части о том, как он в предыдущей своей жизни избежал чар женщины и обрел нирвану.

В одной из предыдущих жизней Гаутама Будда был бодхисаттвой (палийский вариант: бодхисатта) и жил в городе Бенаресе в те стародавние времена, когда на престоле находился царь Брахмадатта. Он был сотым, самым младшим сыном царя. При дворе его отца находилось несколько Паччекка будд, то есть тех достигших Просветления монахов, кто открыл истину, но никого не обучил. Они кормились при царском дворе, и будущий Гаутама Будда относился к этим святым людям с большим почтением. При каждом удобном случае он оказывал им всяческие услуги. Царевича между тем постоянно беспокоила одна мысль: займет ли он когда-нибудь царский престол? Понятно, что ему, как младшему сыну, такая перспектива казалась маловероятной. Но, подумал он, может быть, мне улыбнется удача где-нибудь на стороне, в другом городе? Царевич решил при подходящем случае поговорить об этом с Паччекка буддами. Как только они появились во дворце, он оказал им всяческие знаки внимания, набрал в кувшин воды, вымыл им ноги и насухо их вытер, после чего изложил суть дела. Вот что ему поведали Паччекка будды:

«В этом городе, царевич, тебе не царствовать. За двадцать сотен йоджан отсюда, в стране Гандхара, есть город Таккасила (санскр. – Такшашила. – А. С.), там ты и воссядешь на трон, если сможешь добраться туда за семь дней. Дорога туда проходит через большой лес, опасный для путников. Если обходить его кругом – выйдет целая сотня йоджан, а идти напрямик через лес – всего пятьдесят йоджан. Лес этот называется Лесом Демонов. Живут там яккхини (санскр. – якшини. – А. С.). Своей чародейской силой они создают у дороги волшебные деревни с постоялыми дворами. Под навесами из пестрой ткани, затканной золотыми звездами, яккхини ставят изукрашенные драгоценными каменьями ложа с откинутыми пологами дивных расцветок. И, надев на себя украшения, достойные небожительниц, из таких постоялых дворов они сладкими речами зазывают прохожих. „Ты очень устал, – говорят они путнику, – зайди же сюда, присядь ненадолго, испей воды, а потом пойдешь дальше“. Всех, кто поддался на их уговоры, они усаживают на ложе рядом с собой и неотразимой своей красотой и чарами разжигают в них желание. Лишь только эти несчастные, терзаемые страстью, соединяются с яккхини, те умерщвляют их и, пока еще хлещет теплая кровь, пожирают»¹² (пер. с пали Б. А. Захарьина).

О том, что в Индии во времена Гаутамы Будды и значительно позднее существовало обычное (наряду с ритуальным) людоедство, можно понять по следам, какие оно оставило в образах не только ракшасов, но и якш, а также их женских ипостасей – яккхиней¹³. Якшами и якшинями называют на языке пали духов природы. Согласно древнеиндийским преданиям, они проживали в гималайских долинах, заросших густыми лесами. Некоторые из них были вполне миролюбивы по отношению к людям, но были и такие, кто предпочитал всем яствам человечину и охотился в лесах на потерявших осторожность путников. По преданиям, относящимся к раннему буддизму, эти каннибалы (в основном в мужском обличье) были большей частью перевоспитаны в вегетарианском духе и охраняли Учение и храм от злых духов.

Перейду к дальнейшим событиям, в центре которых царевич-бодхисаттва и яккхини. Царевич перед уходом из дворца попрощался с матерью и отцом, уведомив их, что идет в Таккасилу (Такшашила. – А. С.), чтобы там, как он надеялся, взойти на царский престол. Пять человек из его ближайшего окружения захотели пойти с ним. Он сразу отклонил их предложение, понимая, какая опасность ждет людей в дороге. Но они все-таки настояли на своем.

Перед тем как отправиться в путь, царевич попросил Паччекка будд, помимо добрых слов, снабдить его оберегом. Им оказались данные ему нить и горсть песка. Как только царевич с друзьями углубился в лесную чащу, они увидели прелестниц-яккхиней, сидящих под навесами и завлекающих путников. От них исходило такое пленительное и обольщающее очарование, что ноги сами собой направляли мужчин прямо в их объятия. Царевич заметил, как один из его друзей замедлил шаг и остановился. Во все глаза рассматривая одну из лесных дев, он чуть было не свернул себе шею. Царевич тут же напомнил ему, какая его ждет судьба. Однако не в его силах было остановить охваченного похотью человека. Не было ужаснее и безнадежнее фразы, которую, как заклятие, произнес этот несчастный: «Пусть будет, что будет!» Услышав подобное признание в собственном безволии и потворстве вожделению, царевич в который раз убедился, что люди безрассудной верой в предопределенность своего будущего освобождают себя от ответственности за свои поступки и, соответственно, выкидывают, как устаревший предрассудок, мораль из своей повседневной жизни.

Потеряв первого спутника, он и вместе с ним оставшиеся четыре человека продолжили путь в Такшашилу. За своей спиной они услышали хруст костей их товарища – как только яккхини позволила ему соединиться с ней в любовном порыве, его жизнь тут же закончилась. Нет необходимости описывать гибель оставшихся четырех приятелей царевича, также оказавшихся некрепкими духом. Скажу только, на каких человеческих страстях и слабостях подловили их ненасытные молодые ведьмы. Следующей жертвой стал меломан, готовый распроститься с жизнью, лишь бы услышать божественную мелодию. Затем такая же участь постигла любителя благовоний и ароматных снадобий, а также чревоугодника. Последним демоницами был съеден лежебока, услаждавший свое тело мягчайшей и просторной постелью с пуховыми одеялами и подушками. Царевич продолжил в одиночестве свой путь в Такшашилу. За ним увязалась наглая и неугомонная яккхини. Она решила не отступаться, пока не съест его с потрохами. На этот раз она следовала за ним как тень и представлялась встречным людям его женой, от которой он якобы отказался. Эта людоедка даже приняла облик беременной женщины. Через день она разродилась дитем. С ребенком на руках эта притворщица вызывала своим несчастным видом сострадание со стороны встречных людей. Через какое-то время ребенок так же неожиданно исчез, как и появился. Однако бодхисаттва с его святостью был явно ей не по зубам. Так они дошли до Такшашилы. Царевич остановился на постоялом дворе для паломников, а его нежеланная спутница, остерегаясь святого места, встала у ворот. То ли от постигшей ее неудачи с царевичем, то ли от ярости на весь белый свет, она расцвела, как болотный аир в конце мая.

В тот день царь Такшашилы проезжал на слоне в свои цветущие сады мимо постоялого двора. Он увидел скучающую у ворот красавицу и велел вознице остановиться. Царь послал слугу узнать, замужем она или нет. Хитрая яккхини подтвердила, что она замужем, муж находится на постоялом дворе. Услышав эту ложь, царевич вышел за ворота и объяснил царю, что перед ним стоит не его жена, а демоница-людоедка, сожравшая со своими товарками его пятерых спутников. В ответ на эту правдивую речь царевича яккхини заявила, что все мужчины в гневе несут всякую чушь, а что говорят, сами не знают.

Царь рассудил, что попавшаяся ему на глаза красавица – женщина ничейная, а раз так, то по праву сюзерена принадлежит ему. Ведь он как-никак царь, и все бесхозное в городе находится исключительно в его собственности! Яккхини уселась на слоне за спиной монарха, крепко обхватив его двумя руками. Слон торжественно, легкой поступью обошел город и вернулся к воротам дворца. Самозванку поместили в покоях старшей жены царя.

Вечером царь ждал ее на пышном ложе. Яккхини, накормленная, умащенная мазями с запахом орхидеи и лилии, в легких шелковых одеждах явилась к царю и прилегла рядом с ним. Царь набросился на нее с такой ненасытностью, словно постился целый месяц. Они провели немало времени, изнуряя друг друга в пагубной страсти. Обессилевший царь уже было собрался крепко уснуть, как вдруг услышал рыдания отвернувшейся от него притворщицы. На его вопрос, что ее так расстроило, вероломная яккхини принялась жаловаться на отношение к ней живших при дворе женщин. Заливаясь слезами, она говорила о насмешках в ее адрес. Она жаловалась легковерному царю на неуважение к ней придворных и его жен. Они якобы заявляют о ее безродном происхождении и называют побродяжкой. Разжалобив царя, яккхини перешла в наступление и потребовала власти над всем царством и права творить в нем все, что ей заблагорассудится. Когда же влюбленный в нее монарх объяснил, что он не настолько всемогущ, как ей представляется, она согласилась ограничить свою власть внутренними покоями дворца. Всем известно, что влюбленный мужчина теряет разум. Так и царь согласился выполнить, как ему казалось, безобидные причуды взбалмошной красавицы. Чем это закончилось, нетрудно догадаться. Яккхини, когда царь уснул, отправилась к себе в лес и привела во дворец целое полчище яккхов. Ими было съедено все живое, включая царя, его жен, детей, кур и собак. Когда наутро люди увидели, что дворцовые ворота заперты, они заподозрили что-то неладное и подняли шум. Взломав ворота и войдя внутрь дворца, они обнаружили горы обглоданных костей – все, что осталось от его обитателей.

В это время царевич оставался на постоялом дворе. Он посыпал свою голову песком, полученным от Паччекка будд, перевязал волосы заговоренной нитью и с мечом в руках дожидался, когда взойдет солнце. Собравшиеся горожане очистили дворец от костей, отмыли его от крови и вспомнили, что молодой человек с постоялого двора предупреждал царя, что красавица вовсе не его жена, а кровожадная яккхини. На общем сходе горожане решили, что лучше царевича им царя не найти.

Такова поучительная история о том, что не нужно разменивать свою жизнь на разные глупости, потворствуя низменным инстинктам, уводящим в сторону от благородной и достойной цели. (Пересказ сделан по переводу Б. А. Захарьина «Джатаки о чаше, полной масла».)¹⁴

Из буддийских преданий мы знаем, что в одном из своих перерождений Гаутама Будда был черепахой, на своем панцире доставившей к берегу моряков, потерпевших кораблекрушение. Он воплощался также в образах слона, льва, рыбы, оленя и обезьяны. Расскажу коротко историю о слоне. Воплотившись в это мудрое и благородное животное, Будда, чтобы угодить одной завистливой женщине, спилил свои огромные бивни. В свою очередь она в одном из своих последующих перевоплощений стала его ученицей и даже достигла святости.

Но это все благородные поступки Первоучителя, совершенные им в предыдущих рождениях. Оказывается, существовали и проступки, о которых лучше не вспоминать. Незадолго до своей Паринирваны Будда Шакьямуни рассказал о них ученикам со смирением и сострадая жертвам. Он исповедовался перед общиной в совершенных смертных грехах. Таково было требование нравственного закона.

По его признанию, случилось все это во времена, когда он проживал жизни эгоистичных и невежественных людей. Именно тогда за ним тянулась целая вереница преступлений и всяких неблаговидных дел. Например, он, желая получить наследство, убил своего единокровного брата. На его совести еще одно убийство, совершенное, когда он был купцом по имени Архадатта. Его полный товарами корабль из зависти пытался потопить разорившийся купец. Пришлось его убить. Он был в разных рождениях и подлым Мриналой, об этом человеке я уже рассказывал в связи с убийством гетеры Бхадри, и облыжно обвиненным юношей Гаутамой. Впрочем, в тот раз, правда за другое преступление, Мриналу все-таки казнили. А в следующем рождении он явился в образе брахмана и подстрекал толпу к насилию против архатов. Когда-то он воплотился в Бхарадваджа и приложил немалые усилия, чтобы клеветническими слухами очернить своего брата Гаутаму, праведника и архата. Однажды он родился врачом по имени Тиктамукха и не оказал помощь больному ребенку, который по его вине умер. Ведь у отца малыша не было денег, чтобы ему заплатить.

Смысл этой исповеди Гаутамы Будды был прост, как никогда: карма всемогуща, от нее не спрячешься и не откупишься.

Откуда у авторов буддийских Писаний эти незамысловатые и большей частью криминальные сюжеты? Разумеется, они взяты из повседневной жизни и, как правило, из жизни не только обычных людей, но большей частью – знатных. Несмотря на присутствие в рассказанных историях разнообразных социальных типов, у читателя складывается впечатление, что все эти странные существа не живут всей полнотой бытия, а машинально, по инерции совершают какие-то преступные или, наоборот, благородные действия. Клубок чудесных происшествий вокруг них словно убеждает, что перед нами куклы, олицетворяющие ходячие прописные истины. Однако думать так – заблуждение. На мой взгляд, в этих рассказах содержится, с одной стороны, неутешительный вывод о бессмысленности сопротивляться с помощью насилия общественной несправедливости, а с другой – целостная и убедительная программа, как буддийскому монаху сохранить себя и укрепиться на благом пути, не свернуть с него. В этой позитивной программе главные составляющие концепции метемпсихоза – карма, пустотность и нирвана.

Сложившуюся земную ситуацию по-буддийски бесстрастно сформулировал Генри В. Миллер: «Каждый пласт общественной жизни пронизан ложью и фальсификацией. Что выживает, поддерживается, защищается до конца, так это ложь»¹⁵.

Намерением Гаутамы Будды или авторов буддийских Писаний было убедить членов общины не тратить усилия на цель, которая по существу иллюзорна или недостижима.

У индусов карма ограничивает свободу воли человека. У него есть право выбора, что влияет на качество будущей жизни, но его поступки и мысли из предыдущего вида существования отягощают или, наоборот, облегчают борьбу за выживание и определяют новый природный и социальный статус. Для буддиста карма – это сила или энергия, порождаемая мыслями, словами и делами¹⁶.

Но вот наступило время выбираться из хитроумного капкана сансары и кармы как-то иначе, чем предлагала древнейшая традиция. Буддизм дал свой рецепт, как избавиться от перерождений. Единственный путь к этой цели – полный отказ от прежних предубеждений и необходимость сосредоточенного мышления. Самой революционной идеей было представление о священной пустоте, пустотности (санскр. – шуньята).

В Махаяне (Великая, Большая колесница) шуньята – центральная философская категория. Она является, «во-первых, символом неописуемого абсолютного единства реальности, во-вторых, понятием, передающим значение всеобщей относительности, обусловленности, взаимосцепленности мироздания, отсутствия в нем какой бы то ни было самостоятельной, независимой сущности, и, в-третьих, объектом высших практик медитации»¹⁷.

В Палийском своде, в раннебуддийской традиции Хинаяны (Малая колесница) шуньята «обозначает отсутствие вечной души в индивидах и нетленных начал во Вселенной» ¹⁸.

Как повествует буддийское предание, свое учение на небесах Тушита проповедовал бодхисаттва Сантушита. Перед этим воплощением он был милосердным и сострадательным земным царем Вессантарой, который долго царствовал на радость своим подданным. Однажды произошло нисхождение Сантушиты на Землю в обличье белого слона с шестью бивнями. Затем он вошел в правый бок (бедро) своей будущей матери и растворился в ней, в результате чего переродился Сиддхартхой Гаутамой, чтобы окончательно покинуть мир страстей в облике Будды Шакьямуни. Там же, на небесах Радости, находится и ждет своего часа бодхисаттва Майтрейя, Будда Грядущего, преемник Будды Шакьямуни.

Майтрейя рассматривается буддистами в своих двух неразделимых ипостасях: как бодхисаттва и как Будда Грядущего. Он единственный бодхисаттва, который признается всеми направлениями буддизма.

Всегда стоит помнить, что Будда не растекался «мыслию по древу», как поступали многие его последователи, охватывая неохватное. Вспомним, что он говорил: «Я учил одной и только одной вещи – это страданию и преодолению страдания».

С помощью метода, предложенного Первоучителем, как убеждены буддисты, каждый человек может наполнить себя энергией и жизненной силой.

Вступление в буддийскую жизнь обязывает сделать объектом сосредоточения собственный ум, накопивший опыт прожитых лет – страдание.

Бодхисаттвы, как убеждены буддисты и о чем я только что писал, помнят события, происходившие с ними во многих предыдущих рождениях. Но поможет ли это знание не зависеть от внешних обстоятельств, приблизиться к совершенству и истине? Не приведет ли углубление в себя к полному отчуждению от людей и дезинтеграции собственной личности?

В Интернете я случайно обнаружил авторский блог Николая Перова «Саморазвитие и самосовершенствование». Это молодой человек 1996 года рождения, окончивший в 2013 году московскую школу. Он доступным языком объясняет, чем, по его мнению, учение основателя буддизма полезно современному человеку.

Мне понравилась точность, с которой формулирует свои мысли двадцатилетний юноша. Не могу отказать себе в удовольствии их процитировать: «Для Будды феномены его ума, его внутренняя реальность, его страдание были такими же реальными, как дерево, под которым он сидел. Вместо того чтобы изучать свой ум извне, он заглянул внутрь при помощи своего рафинированного, очищенного в медитативном сосредоточии восприятия. Это не было каким-то откровением свыше или шаманистским опьянением транса. Напротив, его видение проблемы было предельно ясным, а рассудок предельно трезвым. Эта та степень трезвости, которая достигается только упорными и долгими практиками. Он увидел, что за проблема существовала внутри его, почему она появляется, можно ли ее решить и как это сделать. И этот опыт не был каким-то абстрактным и глубоко трансцендентным существующей реальности, его может обрести каждый. Любой человек может достичь состояния Будды и проверить, прав был Сиддхартха в своих выводах или нет»¹⁹.

Остается к этим доводам о полезности для современных людей учения Гаутамы Будды добавить пробуддийское соображение Генри В. Миллера, что «полное освобождение человека достигается только за счет полного и окончательного приятия всего сущего»²⁰.

Это сущее Первоучитель принял не с распростертыми объятиями, а с болью в сердце. Оно образовалось в результате людских страстей, эмоций и пагубных привычек. За неимением чего-то другого он признал его единственно реально существующим в своей пустотности. Не парадоксально ли, что приняв за данность то, что препятствовало его духовному раскрепощению, он добился полного освобождения? Вовсе нет. Если бы он посчитал это сущее эфемерным или побочным продуктом чего-то метафизического, он не смог бы так глубоко заинтересоваться им, изучить и описать с впечатляющей убедительностью свободного в своих исканиях художника и мыслителя. Не смог бы заглянуть в свое сознание, разбудить свои спящие серые клеточки и понять, что всему сущему, казалось бы непоколебимому и вечному, все-таки найдется альтернатива.

Гаутама Будда, приняв сущее как данность, отделился от него, насколько это представлялось возможным. Создание им общины (сангха) по типу монашеского ордена представляло появление альтернативного пространства и гарантию уединенности и свободного мышления в коллективе, живущем нравственными идеалами. Ведь в мире людей сущее обозначало растлевающую среду и не содействовало утверждению в человеке добрых начал.

После Просветления Гаутама Будда отмежуется от ведийской ритуальной учености, но не от мудрости Вед и от многих последующих их толкований. Первоучитель не считал жреческое сословие выше всех других сословий. Тем более он не наделял его, как представляющее интересы богов и исполняющее их волю, статусом неприкосновенности.

В истории религии подобные ситуации возникают постоянно. Вспомним, например, Мартина Лютера (1483–1546). Подумать только, целая вечность отделяет этих людей друг от друга! Но сколько общего в их судьбе! Проведу некоторые параллели между биографиями и деятельностью Гаутамы Будды и Мартина Лютера. Через Реформацию в Германии, хорошо известную у нас, проще объяснить и определить сущность малопонятного для многих людей, очень от нас удаленного духовного движения в Индии.

Обращаю внимание на общие черты, характерные для поведения и причин бунта Гаутамы Будды и Мартина Лютера – создателя христианской церкви нового типа. Перечислю некоторые из них. Первоначальное испытание себя суровым аскетизмом и отход от него. Безоглядная тяга к исследованию внутренних духовных состояний. Осознание греха везде и во всем. Преодоление своего эго. Реакция на засилье священства во всех сферах жизни и его ничем не ограниченное стяжательство. Переосмысление форм благочестия. Создание новых общин на нравственных и моральных основах.

Руководитель Центра по изучению религии Института Европы РАН Роман Николаевич Лунгин, характеризуя Европейский протестантизм, обращает внимание, что в нем была нужна не церковь, а община верных, был нужен приход, и именно это и было церковью. Он отмечает успешную работу протестантских священников с группами социального риска, со всеми обездоленными, с инвалидами, особенно – с наркозависимыми и алкозависимыми²¹.

Как все эти характерные черты протестантского движения напоминают те же самые попытки Гаутамы Будды помочь выброшенным из общества людям обрести уважение к самим себе и не пропасть ни за грош.

Гаутама Будда и Мартин Лютер отошли от светской успешной и перспективной карьеры и вопреки воле их отцов обратились к духовной деятельности. Один молодой человек ушел из дома – не захотел наследовать отцовскую власть над шакьями. Другой юноша бросил изучать юриспруденцию и стал монахом. Гаутаме Будде было двадцать девять лет, Мартину Лютеру – двадцать два.

Затем тот и другой начали проповедовать практически в одном возрасте и перед ограниченной аудиторией свои собственные взгляды. Гаутама Будда в 35 лет прочитал в Оленьем парке пятерым прежним своим товарищам по аскетической жизни первую проповедь о Четырех Благородных Истинах. Мартин Лютер в 34 года, почти через две тысячи лет после Гаутамы Будды, вывесил на двери Замковой церкви в Виттенберге свои касающиеся покаяния и индульгенций тезисы, которые предназначались для обсуждения в узком кругу духовенства. В настоящее время этот эпизод наглядной и современной формы протеста со стороны Мартина Лютера учеными не подтверждается и относится к апокрифам. Полагают, что он не прибивал свои тезисы гвоздями к церковным дверям, а разослал их авторитетным священникам. Основная суть его протеста состояла в том, что роль духовенства в качестве посредника между Богом и верующими слишком преувеличена. В действительности же священники должны вести себя скромнее и ограничиваться обязанностями наставников христиан. Духовенству не стоит присваивать прерогативы Бога, его роль – воспитание людей в духе христианской морали. К тому же его прямая обязанность – убеждать верующих в необходимости следовать правилам добродетельной жизни. Из всего этого следовало, что нет никаких особых причин боготворить священников.

Те же самые мысли за четыре века до Рождения Христова высказывал (без императивного пафоса) и утверждал своей деятельностью Гаутама Будда.

Гаутама Будда и Мартин Лютер были люто ненавидимы зарвавшимся духовенством, которое делало все возможное, чтобы сжить их со свету. Гаутаму Будду, о чем я расскажу в этой книге, срамили и поносили при всяком удобном случае и неоднократно пытались убить. Если бы не защита двух царей Магадхи и Кошалы, его земная жизнь закончилась бы намного раньше. То же самое можно сказать о Мартине Лютере. Недаром ведь он скрывался от козней папы римского в замке Вартбург, во владениях курфюрста Фридриха Саксонского. Не будь защиты курфюрста, его ждала бы смерть на костре, как злостного и нераскаявшегося еретика.

И наконец, Гаутама Будда и Мартин Лютер сделали при жизни то, чего хотели больше всего. Первоучитель на протяжении сорока пяти лет излагал свое учение на разговорных языках всем, кто хотел его слушать. С точки зрения древнеиндийских жрецов, вместе с другими живущими подаянием философами-монахами он совершил самое страшное преступление – «рассекретил» мудрость предков. Теперь все желающие могли послушать рассуждения на темы из Вед и упанишад, которые были прежде для них недоступны.

Мартин Лютер привел в замешательство римско-католический клир своим переводом на общепринятый немецкий язык полного текста Библии с латинской Вульгаты (лат. – Общепринятая Библия) в переводе блаженного Иеронима, официальной латинской Библии католической церкви того времени. Этим переводом, который занял у него 20 лет, с 1522 по 1542 год, он утвердил нормы общенемецкого национального языка. Было 18 переводов на немецкий язык, появившихся до перевода Лютера, но они изобиловали множеством огрехов. Например, опубликованная в Страсбурге первая полная немецкая Библия Иоганна Ментеля. В основу своего перевода Мартин Лютер «положил саксонский канцелярский язык»²².

В отличие от них главное достоинство его перевода состояло в том, что он «переводил не слова, а смыслы»²³. С 1534 по 1584 год было напечатано сто тысяч экземпляров – огромное количество для того времени. Библия Лютера «сильно повлияла на жизнь, людей, культуру, литературу и искусство»²⁴.

Что уж тут говорить о многовековом воздействии Гаутамы Будды и его учения на народы Южной и Юго-Восточной Азии!

Перефразируя первую часть высказывания Л. Н. Толстого в романе «Анна Каренина» и не забывая о второй его части, скажу: все исключительные личности похожи друг на друга. Гаутама Будда и Мартин Лютер были счастливы в окружении своих последователей и несчастливы, когда видели, как некоторые из самых преданных пытались превознести их до небес и превратить в идолов.

Само духовное движение в Древней Индии, в котором принимал участие Первоучитель, было по своему духу и смыслу не протестным, а протестантским в отношении верований, опирающихся на авторитет Вед. Гаутама Будда, как любой «протестант», о чем свидетельствует его повседневная и духовная жизнь, проявлял экстравагантность в своих мыслях и поступках.

Для сохранения и расширения своей общины Гаутама Будда был предупредителен и осторожен в отношении к сильным мира сего. Ему приходилось прибегать к уловкам и успешному лавированию в общении с царями – его покровителями и защитниками, налаживать связи с противоборствующими племенами.

Значительную роль в понимании того, что собой представляла эпоха Гаутамы Будды, сыграл учрежденный в Калькутте в 1861 году при содействии вице-короля Индии лорда Чарлза Джона Каннинга (1812–1862) Археологический надзор, первым генеральным директором которого стал Александр Каннингем.

В появлении в мире буддизма шотландца Александра Каннингема видны доказательства Божьего Промысла, который некоторые люди называют игрой случая. По вероисповеданию он был не буддистом, а пресвитерианином, принадлежал к Шотландской церкви. Своими археологическими находками и собственным энтузиазмом по восстановлению буддийских святынь этот человек привлек общественное внимание в странах Запада к тому времени, когда жил Гаутама Будда. Одновременно с его археологической деятельностью или чуть раньше были обнаружены в большом количестве буддийские Писания, неизвестные западным ученым. Начались переводы многих из них на английский, французский и немецкий языки. О том, как это произошло, – следующая глава.

Глава пятая
О первопроходцах, шагнувших в прошлое индии и подтвердивших историческую правду

О шотландце Александре Каннингеме, откопавшем буддийские святыни и удостоенном королевой Викторией рыцарского титула, о его семье и соратниках, о его попытках вернуть учение Будды в Индию, о китайцах Фа Сяне и Суань Цзане, о Сипайском восстании и его эксцессах, об опасностях археологической профессии, об Индской цивилизации, о сокровищах древности и Жан-Батисте Вентуре и других достойных людях

Лондонское утро лениво и небрежно стряхивало с себя прилипшие с ночи сгустки тумана. Когда же оно окончательно от них избавилось, нестерпимо яркий луч неожиданно брызнул через узкую щель между половинками наспех задернутых оконных штор. Александр Каннингем проснулся, вздохнул и, выбравшись из постели, подошел к окну. Как только он решительным движением руки раздвинул плотные шторы, тут же напористое солнце затопило всю комнату. С улицы до него отчетливо донеслись крики разносчиков газет. Для февральского утра 1887 года погода стояла на редкость ясная. Это был день замечательный и особенный для 73-летнего шотландца Александра Каннингема. Через несколько часов он, бывший чиновник колониальной администрации в Индии, находящийся на пенсии, известный и удачливый археолог, будет награжден королевой Викторией престижным орденом Индийской империи степени рыцарь-командор и возведен в рыцарское достоинство¹. Почему появился такой орден понятно. Королева Виктория стала с 1 мая 1876 года императрицей Индии, а в январе 1877-го ее статус подтвердил Делийский дарбар – полномочное собрание махараджей, набобов и представителей индийской интеллектуальной элиты.

Не только в монаршьем признании личных заслуг Александра Каннингема перед короной был главный смысл ожидаемого события. За этим крылось значительно большее, нежели лишь дарование приставки сэр к его имени. И, конечно же, несоизмеримо большее, чем удовлетворение его чувства тщеславия, и даже большее, чем бодрящая радость от высочайшего поощрения его археологических успехов. Посвящение Каннингема в рыцарское достоинство было наградой за поразительные открытия древнейших, давно забытых индийских городов и буддийских святынь. Подвижническими усилиями его самого и его сотрудников был раскопан и воочию предстал перед людьми мир эпохи Гаутамы Будды, поразительный в своей материальной мощи и духовном величии.

В результате многолетних и кропотливых археологических изысканий (они не прерываются по сегодняшний день) восстанавливался один из переломных периодов в истории Древней Индии, ознаменованный грандиозными переменами в этой стране и приобщением ее народов к мировой цивилизации, которую представлял при жизни Гаутамы Будды мир эллинистической культуры.

Александр Каннингем описал храм в Бодхгайе (месте, где Гаутама Будда достиг Просветления) и приступил к его реставрации, раскопал ступу (буддийское культовое сооружение) в Сарнатхе, где Первоучитель выступил с первой проповедью, а также остатки ступы и храма в Кушинагаре, городе, где был кремирован Будда. Место погребального костра позднее уточнил помощник Александра Каннингема – Арчибальд Картайл. Позднее там же была выкопана монолитная статуя Будды из красного песчаника длиной более пяти метров.

Археологические находки подтвердили основные вехи жизни Гаутамы Будды, обозначенные в старых буддийских текстах, послужили вескими доказательствами его исторического бытия. К этим открытиям добавим обнаруженные Александром Каннингемом следы Таксилы, или Такшашилы (санскр. – скала Такши), столицы древнего народа, известного как гандхары. В этом городе существовал университет, в котором преподавали греческий язык и философию. Царь гандхаров, по имени Поккусати, согласно буддийским преданиям, был другом царя Магадхи Бимбисары, почитателя Первоучителя. Поккусати по настоянию Бимбисары познакомился с Гаутамой Буддой и его учением, вошел в его общину. В той же общине находился Дживака, придворный врач Бимбисары, а затем – Гаутамы Будды, получивший образование в университете в Такшашиле². Новая система ценностей, в которой человек становился мерой всех вещей, заставляла отходить от прежних верований.

Александр Каннингем и несколько его друзей, в основном чиновники британской администрации в Индии, одними из первых разглядели в Гаутаме Будде выдающуюся историческую фигуру. Они подтвердили своими археологическими открытиями, что он на самом деле существовал и внешне ничем не выделялся среди других людей. Был таким же, как все они, – из плоти и крови. Вместе с тем в историю человечества Гаутама Будда вошел как явление космического масштаба. Каннингем и его друзья смогли понять истоки этого явления, обратив внимание на фундаментальное отличие Будды от тех божеств, которым поклонялись индийцы – он и его наставления не имели ничего общего с культом Вишну, Шивы, Шакти.

В его учении не было даже намека на призывы к насилию как основному средству решения каких-либо проблем. В мире идей Гаутамы Будды мысль о мести попросту отсутствовала. По чувству человеколюбия он был сравним с Иисусом Христом.

Вот почему дарование рыцарства Александру Каннингему воспринималось не только как признание научных заслуг основоположника индийской археологии, но и как поддержка его интереса к буддизму и его создателю. Наконец-то властью был услышан деликатный призыв Александра Каннингема и его соратников о необходимости возрождения в Индии буддизма, в свое время занимавшего в ней господствующее положение, а затем практически полностью исчезнувшего.

Рыцарство оказалось даже более важным не лично для британского офицера и археолога. Оно предугадывало дальнейшую судьбу этого древнейшего учения в западном мире. В каком-то смысле подобная почесть воздавалась непосредственно Гаутаме Будде. Ведь сам акт посвящения в рыцари был осуществлен августейшей особой, стоящей во главе богатейшей и могущественной державы. У образованной британской публики появилась новая тема для обстоятельных разговоров и глубоких суждений на тему открытий Александра Каннингема и его последователей, а также в связи с появившимися переводами на английский и другие европейские языки священных буддийских текстов. Индийский буддизм предстал в ее глазах верой, достойной уважения и внимания. По чувству милосердия и стремлению вести нравственную жизнь он воспринимался близким христианству. К тому же его установка на спасение личной верой была созвучна протестантскому учению.

Перевернем страницы истории еще на несколько десятков лет назад и заглянем в Англию и Индию 30–60-х годов XIX века. В то время Британская империя была самой крупной в мире и контролировала четвертую часть мировой суши – свыше 34 миллионов квадратных километров на всех обитаемых материках и еще огромные водные пространства. Появилась она не в одночасье. Процесс планомерного захвата британцами одной чужой территории за другой занял 400 лет.

Отличалась Британская империя от большинства других империй, существовавших тогда же, одной национальной особенностью. Как замечает культуролог Светлана Владимировна Лурье, в период долгого ее формирования в ней «тесно закрепляется связь протестантской веры с Англией как с суверенным политическим союзом и как с империей». К тому же «все более укореняется мысль о богоизбранности английского народа», что отразилось в бесконечных дискуссиях о необходимости обращения язычников в протестантизм³.

Страна, народ, сообщество, империя, нация – все эти понятия для англичанина были взаимозависимы. Так, понятие «нация» тесно связывалось с понятием «империя», а также с понятием «представительское управление», то есть управление исключительно англичанами, составляющими элиту империи. Другими словами, «национальность делала каждого англичанина дворянином, а голубая кровь не была больше связана с достижением высокого статуса в обществе»⁴. Более того, некоторые из понятий, такие, например, как страна, народ и нация, оказались синонимичными друг другу. Недаром, как обращает внимание С. В. Лурье, «в 1559 году будущий епископ Лондонский Д. Эйомер провозгласил, что Бог – англичанин»⁵.

И еще стоит сказать о некоторых чертах психологии англичан. Национализм для них был не этнической категорией, а религиозным мироощущением и мировоззрением, в основе которых лежали идеи самоуправления и протестантизма⁶. Английский историк Л. Райт откровенно говорит о миссионерских амбициях англиканского духовенства, которое «грезило созданием обширной Протестантской империи»⁷. Для того чтобы эта мечта осуществилась, необходимо было понять, какие пути ведут к этой цели, и продумать тысячу способов, как ее быстро и бескровно достичь.

Чтобы познакомить британцев с тем, чем живут и дышат туземные народы на Востоке (персы, индийцы, китайцы), в Оксфорде под редакцией выдающегося немецкого и английского филолога Макса Мюллера (1823–1900) с 1879 по 1904 год начали издавать многотомную монументальную серию «Священные книги Востока». Среди сорока девяти томов (последний, пятидесятый, том, вышедший в 1910 году, представляет собой общий именной и предметный указатель) индийская мудрость занимает 33 тома. Из них учение Будды в разных его толкованиях представлено в восьми томах. Среди переводчиков буддийских памятников выдающиеся европейские востоковеды того времени – Макс Мюллер, Вигго Фаусбелль, Томас Рис-Дэвидс, Герман Ольденберг.

Надо сказать, что британские служащие Ост-Индской компании (гражданские и военные) относились к Индии и населявшим ее народам покровительственно и с нескрываемым пренебрежением. Наглый грабеж экономически порабощенной страны принял гигантские размеры. На этом фоне складывались неприязненные отношения между поработителями и порабощенными. В то же время существовало недопонимание того, что хочет и на что надеется каждая сторона. Ожидания тех и других не совпадали и не имели ничего общего с реальностью.

То, чего добивались британцы в Индии, не совмещалось с добродетелью – это невозможно было скрыть. Насаждаемый протестантизм воспринимался индусами и мусульманами как грубое и бесстыдное посягательство на их верования. У индийцев копились обиды на британцев, а британцы постоянно ужесточали свои требования к индийцам. И это несмотря на то, что у небольшой части британцев появлялись дети от индийских женщин. Как оказалось, соединение в любовном экстазе двух полов из разных цивилизаций ничего не решает, а создает только новые проблемы.

В Индии возникла еще одна смешанная этническая группа – англо-индийцы, – занявшая низкое место в кастовой иерархии. Индийцы испытывали к ним презрение, как к пособникам колонизаторов и предателям. Англичане также не считали их равными себе и уж точно не относили к числу своих соотечественников. Более того, почему-то видели в них наибольшую угрозу для существования Британской империи.