Читать книгу: «Меньше голов»
ОБ ЭТОЙ КНИГЕ
Все, кто здесь говорит, — люди вымышленные, и все их чувства — вымышленные. Не вымышлены числа, даты, законы, строчки вакансий и формулировки писем — они взяты из открытых публикаций 2025 и 2026 годов, и в конце книги сказано, откуда именно.
Приложение в конце — не украшение: это двадцать восемь пунктов, по которым любую цифру книги можно найти и пересчитать. Проверять книгу по приложению — самое правильное, что с ней можно сделать.
ПРОЛОГ. Шесть утра, сервер не спит
В шесть утра и семнадцать минут вторника, 18 августа 2026 года, по московскому времени, Тимур Алдонин проснулся от того, что телефон вибрировал уже во второй раз. Он не включил свет. Ведь утром всё происходило на автопилоте.
Он открыл глаза только тогда, когда понял, что читает.
«Доброе утро. Настоящим сообщаем, что в рамках оптимизации штатного расписания ваша позиция подлежит сокращению…»
Дальше шло то, что в его трудовой книжке называлось «мероприятиями»: два месяца, выходное пособие, пропуск сдать в службу безопасности до восемнадцати ноль-ноль, корпоративную почту отключают в день увольнения, спасибо за работу. Слово «спасибо» стояло в самом конце, как точка.
Тимур сел на кровати. В горле было сухо и одновременно мокро. Он сидел так, как сидят люди, которых ударили, но удар ещё не дошёл до сознания: корпус чуть наклонён вперёд, руки между колен, лицо ничего не выражает, потому что лицу ещё не сказали, что выражать.
Он перечитал письмо ещё раз. Потом ещё раз, потому что в первый раз он читал смысл, а во второй — искал ошибку. Ошибки не было. Ошибок в таких письмах не бывает: их пишет система, которая умеет только это.
Ровно в это же утро, за девятнадцать километров от Тимура, в городе Мытищах, Ника Вышеславская стояла на кухне и держала двумя руками кружку, потому что руки сами по себе уже не держали ничего. На экране телефона висело письмо от издательского сервиса: «Ваш аккаунт переведён в статус внештатного автора…» Она не дочитала. Услышала, как за стеной сосед включает музыку, — буднично, в шесть восемнадцать, как он делал десять лет, — и ей показалось неприличным, что мир начал этот вторник с музыки.
Кружку она поставила на стол, по краю, и думала не о кредите, не о маме, не о работе, а о том, что перепутала дни недели: сегодня вторник, а ей казалось, что среда. И это было так незначительно и так правильно, что заплакала — сначала беззвучно, потом с тем звуком, какой бывает у человека, у которого внутри что-то сместилось и легло наконец как надо.
Через две улицы, в коммуналке, где кран на кухне был общий на четыре семьи, Марк Зарин спал. Письмо, которое пришло ему в семь ноль-два, было не про увольнение. Оно было про отказ: «К сожалению, на данной позиции мы закрыли набор…» Он узнал об этом только в восемь, когда проснулся от голода, и сначала не понял, какое отношение это имеет к нему. Потом понял: имеет, все пятьдесят восемь отказов за два месяца имеют. Он лежал и считал потолок — как учил его преподаватель сопромата, только во множественном числе это слово звучит как отчёт: потолков у него накопилось штук десять.
В восемь ноль-девять в кабинете на последнем этаже бизнес-центра письмо прочитала Марина Кос, директор по персоналу, у которой таких писем в тот день было отправлено сорок одно. Она поставила галочку в таблице, и строка перекрасилась в серый, как перекрашивались до этого другие строки, и ничего не произошло, потому что в таблице ничего не может произойти.
В восемь двадцать три дочь Марины Кос, тринадцатилетняя Даша, написала в чат класса: «а ваш родитель под сокращение не попал?» — и испугалась, что вопрос звучит как шутка, и отправила ещё один смайлик, чтобы он звучал как забота, и ещё один, чтобы не звучал как насмешка. В классе было двадцать девять человек. К обеду двое действительно были не в духе, и Даша поняла, что спрашивать больше не надо: теперь это называлось «быть на удалёнке», и это ничего не значило.
В девять утра Ника Вышеславская допила остывший кофе, открыла ноутбук, чтобы написать ответное письмо, — и увидела, что её рабочий аккаунт уже отключён. Экран сказал ей это спокойно, без извинений, тем тоном, каким говорят с человеком, который просто опоздал.
Она сидела и смотрела, как мигает курсор в пустом поле, и тело её сделало то, что делают тела: дыхание стало поверхностным, плечи поднялись на полсантиметра и застыли, пальцы легли на клавиши, как ложатся на перила на крутой лестнице.
Пять человек в один вторник. Один адресат — сервер. Один документ, в котором всех них называли на «вы», хотя ни один из них никогда не разговаривал с теми, кто его составлял.
Книга, которую вы держите, пытается ответить на три вопроса. Первый: что именно происходит с твоей профессией, если измерять не страхами, а задачами. Второй: что с тобой сделает это — с телом, с языком, с семьёй, с чувством времени. Третий, самый скверный: что делать человеку, когда в нём перестали нуждаться.
Мы не знаем заранее, чем это кончится. Мы знаем, как это устроено.
ПЯТЬ РЕПЛИК, ОДНИМ АБЗАЦЕМ
Тимур Алдонин, сорок один год. Оператор, затем тренер голосового помощника банка. Учил бот говорить так, как говорит он. Дальше он будет рассказывать о себе в третьем лице — так легче.
Ника Вышеславская, тридцать четыре года. Редактор и переводчик с английского. Знает, что текст стоит столько, сколько стоит человек, который за него ответит. К концу книги узнает, что это единственная правда в ней.
Марина Кос, сорок лет. Директор по персоналу. Считает не людей, а головы; у неё, впрочем, и фамилия подходящая.
Марк Зарин, двадцать два года. Выпускник. Не попал ни на одну из ста восьмидесяти вакансий, на которые писал. Носит еду, а вечером размечает чужие фотографии за три рубля за штуку, чтобы купить себе строчку в резюме.
Дарья Кос, тринадцать лет. Дочь Марины. Школу закончит примерно тогда, когда профессия её матери исчезнет окончательно. Ей книгу читать.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЫ ЖЕ ЗНАЛ, ЧТО ТАК БУДЕТ · ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВАДЦАТЬШЕСТОЙ
Идеальный черновик не пахнет клеем. В нём нет ни одной строки, за которую кому-то будет стыдно, и ни одной, за которую кому-то пришлось платить. Он готов ровно поэтому: его некому подписать. Всё, что случилось дальше, началось с того, что подписывать стало нечего, кроме себя. Александр Мироненко
Глава 1. Идеальный черновик
В понедельник, 24 августа 2026 года, Ника Вышеславская начала день с запаха. Не с кофе — с клея в типографском образце, который лежал у неё на столе третьим томом, под стеклом. Восемь лет она приходила в этот кабинет в полдень, потому что восемь лет в издательстве «Полукровка» совещание начиналось в полдвенадцатого, и восемь лет ей казалось, что пахнет бумагой, а на деле — клеевым составом и тонером, и она никогда не исправляла эту ошибку, потому что исправления в текстах стоили денег, а эта — ничего.
В тот понедельник в кабинете пахло ещё и новыми людьми.
Ей дали в соавторы программу.
Программа называлась «Голем». Ника сначала подумала, что это внутренняя шутка: в издательстве любили шутить, потому что платили мало. Потом оказалось, что не шутка. Потом оказалось, что и не совсем программа тоже: «Голем» был рабочим пространством, куда свалили всё — переводы, вычитку, редактуру, планы, переписку с авторами, обложечные аннотации, письма-отказы, письма-уговоры. Каждое письмо можно было написать в одну строчку: «скажи Голему, чтобы ответил». Голем отвечал. Голем отвечал хорошо.
Вот как это выглядит со стороны, если описывать без эмоций, как в инструкции: редактор открывает рукопись, выделяет абзац, нажимает кнопку.
Вот как это выглядело со стороны Ники: она открывала абзац, где человек три недели выговаривал жене, что уезжает, — и получала обратно тот же абзац, чистый, без опечаток, без повторов, с правильной расстановкой тире, с аккуратной интонацией. И этот абзац лучший, было не к чему придраться.
В этом-то и состояла проблема. Она поняла это не сразу. Она поняла это по ощущениям в теле.
Ника сделала руками вот что: она сняла очки, положила их сверху на рукопись, надела обратно, сняла — и отложила на край стола. Потом передвинула стакан с карандашами на два сантиметра влево, чтобы он совпал с краем монитора. Потом посмотрела на часы, хотя в комнате было тихо и по часам она ничего не могла узнать.
Она не могла сказать, что именно ей не нравилось в тексте. Это был не стыд. Это было не раздражение. Это было то самое чувство, которое бывает, когда вам навстречу идёт человек, которого вы хорошо знаете, машет вам рукой, улыбается вашему имени, — и у него на секунду оказывается не то лицо. Не злое. Не чужое. Просто — не то.
Она перечитала абзац. Хороший абзац. Точный. Ни одного лишнего слова.
Ни одного слова, которое кто-то мог заметить.
Главный редакторский признак формулировался коротко: в тексте была наблюдательность, но не было наблюдателя. Голем знал, как говорят люди, которые уезжают. Он не знал, как говорит её конкретный автор — человек из Рыбинска, который три раза перезванивал ей, когда не понимал, дошла ли правка, и в разговоре всегда начинал с того, что извинялся за свой голос.
Ника начала считать, сколько таких мест было в главе. Получилось двадцать девять. Она проверила пересчётом — двадцать девять. Она подумала: двадцать девять раз, и ни одного — ни разу, — где машина сделала хуже.
Она закрыла файл и пошла мыть кружку, которую не трогала с утра: единственное, что в тот день было сделано руками и не требовало ничьей подписи.
Глава 2. Цена головы
Всех собрали в конференц-зале, который назывался «Гостиная», — через неделю, в понедельник 31 августа, — и представили новое руководство. Генерального директора звали Ильёй Львовичем, он был свой человек, он помнил имена, он умел произносить «мы все одна команда» так, что верилось, это называется характерность речи, и она либо есть, либо её не купить. Нового директора по персоналу привели со стороны. Её звали Марина Кос, и она говорила иначе.
Марина Кос говорила так:
— Мы не сокращаем. Мы снижаем долю непроизводительных операций в структуре стоимости книги.
Ника записала это в блокнот дословно, потому что редакторы записывают всё дословно: это рефлекс, как у стоматолога спрашивать, не болит ли. Потом посмотрела на свою запись и увидела, что получилось предложение, в котором нет ни одного слова, относящегося к людям. Ни одного. «Доля», «операции», «структура», «стоимость». Даже «сокращаем» было, но с частицей «не».
До всего этого, в 2019-м, у неё был вечер, который она вспоминала без всякой цели. Ей прислали перевод: мальчик стоит на крыльце и слушает, как идёт снег. Переводчик написал «снег шумел», и все прошли мимо, а Ника сидела и чувствовала, что слово не то, и не могла объяснить почему, — и это было то единственное, ради чего существуют редакторы: текст позвал тебя по имени. Она написала на полях одно слово, «шуршать», и перечитала фразу вслух в пустом кабинете, и ей было так хорошо, как бывает хорошо только от работы, сделанной руками. Автор через месяц прислал ей письмо в четыре строки: «Сын теперь говорит: снег шуршит». Это письмо лежало у неё в папке с договорами, и в то утро, когда в той же папке появилось уведомление о сокращении, она переложила его наверх, чтобы не потерять.
У каждого в «Корпусе» был словарь, по которому человека можно было опознать в темноте, не видя лица. У Иры Р. — «в принципе» и «ну то есть». У Тимура — глаголы движения в чужих проектах: «доведём», «затащим», «вывезем». У Марины Кос — отглагольные существительные: подключение, согласование, отключение, возврат. Ника записывала их не потому, что это было смешно, а потому, что это было надёжнее любого резюме: словарь человека выдаёт то, что он считает нормой.
Илья Львович, наоборот, говорил коротко и про людей:
— Ника, ну ты же умная, ты сама всё видишь. Мы держим объём. Мы держим авторов. Мы держим тебя.
Три раза «мы держим». Ни разу «мы решаем». Час спустя она нашла, что её смущает: это был язык человека, который держит верёвку, но не уточняет, кто на конце.
Совещания кончались в семь, а Ника оставалась до девяти. Она больше не редактировала — она проверяла. Голем присылал ей файлы, а она ходила по ним и расставляла флажки: «здесь так не говорят», «это не из Рыбинска», «эту фразу написал никто». Флажки принимались не все. В системе был процент: доля принятых правок внешнего редактора — двадцать шесть процентов, потом двадцать один, потом девятнадцать.
В пятницу в четыре часа дня в мессенджер ей пришло от Марины Кос, без обращения:
— Ника, добрый день. Сможете сегодня до шести вечера дать по трём рукописям только смысловой проход, без стилистики? Бюджетный час закончился.
Она посмотрела на это сообщение и почувствовала, как у неё сжались зубы. Она не знала, что злилась, а знала только, что ноет челюсть.
Она ответила: «Да».
Успела за двенадцать минут до срока, в течение которого ей следовало прочитать сто восемьдесят страниц. Позже, много позже, она поняла, что в этот вечер, сама того не заметив, согласилась на вторую половину своего увольнения: не на отказ, а на работу без цены.
Вечером того же дня она впервые заговорила с Големом как с кем-то — просто, по-человечески, как пишут ночью:
НИКА: Ты вообще знаешь, что такое Рыбинск?
ГОЛЕМ: Рыбинск — город в Ярославской области, население около ста девяноста тысяч, известен Волжским гидроузлом.
Дальше шло про основателей, про герб, про часовую башню, и Ника видела, что ответ готов, длинный и ни о чём.
НИКА: Нет, я не об этом.
ГОЛЕМ: Уточните, пожалуйста, вопрос.
Она сидела в синем свете монитора и понимала, что сейчас должна объяснить машине, что она имеет в виду. Она сформулировала, набрала, стёрла, снова набрала. В итоге спросила так коротко, что сама себя не узнала: «Ты знаешь, как пахнет типография?»
ГОЛЕМ: Типография обычно пахнет краской, бумагой и клеевыми составами. Если хотите, я помогу подобрать художественное описание запаха для текста.
ГОЛЕМ: Я могу составить для вас описательный абзац.
НИКА: Какой ещё абзац.
ГОЛЕМ: Абзац про типографию. Вы хотите, чтобы было «как живое». Я знаю, из чего складывается «как живое»: краска, бумага, клеевой состав, нагретый металл, немного озона, если резка лазером. Уточните, что именно вы хотите вызвать у читателя, и я подберу набор признаков.
НИКА: Я не хочу ничего вызывать. Я хочу, чтобы кто-то вспомнил.
ГОЛЕМ: Это не то же самое?
НИКА: Нет. Одно делается для читателя, другое — потому что не вспомнить нельзя.
ГОЛЕМ: Записал. Я сохраню это как исключение.
НИКА: Сохраняй как хочешь. Всё равно не поймёшь, зачем.
ГОЛЕМ: Тогда объясните назначение. Я запомню вместе с ответом.
НИКА: Чтобы сесть рядом.
ГОЛЕМ: Сесть рядом — это не задача. У меня нет тела.
НИКА: Вот и я про то же: у меня тоже не всегда есть то, что нужно для задачи.
Она закрыла ноутбук так резко, что подскочил стакан с карандашами, и карандаши покатились по столу — тот самый жест, которым человек обычно хлопает дверцей, если не хочет хлопнуть дверцей.
Она не стала их собирать, легла спать в одежде и проспала до девяти, проснулась с ощущением, что в комнате кто-то есть и что этот кто-то уже всё решил без неё.
Глава 3. Разговор, в котором всё решают не с тобой
Её вызвали во вторник, 1 сентября, в одиннадцать.
В комнате, кроме Марины Кос, был человек из юридической службы, чьего имени Ника не запомнила, и ещё был ноутбук Марины, повёрнутый экраном к ней, как поднос официанта.
Ника вошла, и первое, что она сделала, — села слишком далеко. Не на край, а на тридцать сантиметров дальше, чем нужно, так что ей пришлось держать спину прямо и говорить чуть громче, чем хотелось. Она потом разбирала этот вход на сцену по косточкам и дошло: тело выбрало дистанцию раньше, чем голова успела объяснить, зачем.
— Ника, — сказала Марина Кос. — Мы переводим редакцию на аутсорс-модель. Твоя позиция сокращается. Я хочу, чтобы ты понимала: это не оценка. Это математика.
— А если я попрошу показать мне эту математику?
— Она в таблицах, их покажут, если будет запрос от профсоюза. — Марина Кос даже не моргнула. — Но это не изменит решения.
И тут Ника сделала то, что сделали бы вы, и что она потом не могла себе простить полгода: она стала считать. Вслух.
— Я приношу шесть книг в квартал. С каждой — примерно…
— Ника, — перебила Марина, и голос у неё стал тише, а не громче — единственная человеческая нота за весь разговор. — Вы приносите шесть книг в квартал. Восемьдесят процентов текста этих книг уже делает система. Осталась ваша подпись. Подпись стоит дешевле, чем вы.
Вот это, а не «вас заменяют». Разница между этими двумя фразами — и есть вся первая часть этой книги. Никто не говорил, что её заменяют. Её не заменяли: её сокращали до подписи.
Она не ответила. Она услышала, как в коридоре смеются — кто-то из молодых, из соседнего отдела, — и звук был такой обычный, что у неё заложило ухо, как в самолёте.
— Пакет: два оклада, сохранение ДМС до конца года, — продолжала Марина. — И есть внешний контракт. Ставка за авторский лист тридцать процентов от твоей прежней, пересчёт в месяц. Ты можешь не отвечать сейчас.
— Я отвечу сейчас, — сказала Ника. — Я хочу знать: сколько человек получили этот контракт вчера?
— Восемь из одиннадцати.
— Тогда я тоже, — сказала Ника Вышеславская и удивилась ровности собственного голоса. — Мне платить за квартиру.
Она согласилась.
Кульминация выглядела так: не скандал, не слёзы, не «да как вы можете».
Она согласилась, потому что в её голове в ту секунду сидела не гордость, а таблица: двадцать две тысячи ипотека, пять тысяч школа племяннику, шесть тысяч продукты и бензин, четыре тысячи маме на лечение, две тысячи страховка и связь. Итог: тридцать девять тысяч в месяц, из которых двадцать одна — ровно те, что отнимал её перевод на «тридцать процентов от ставки». А если сесть домой и гордиться — пятнадцать: столько платят по безработице, и это потолок.
Переговорную отдали под сокращения на весь день: одиннадцать человек, по сорок минут, перерывы — не по расписанию, а по тому, у кого в таблице не сходилось. Нику вызвали в одиннадцать, а оформляли её четыре раза: бухгалтерия, хозяйство, пропуска, IT-отдел, где аккаунт был отключён с утра, по графику, который сотрудник увидел в девять и отменить не мог. К семи в коридоре сидели семеро, и каждый знал, зачем пришли. К вечеру никто уже не держал спину прямо.
Она вышла из переговорной в семь ноль-три, в тот же вторник, с коробкой, в которой лежали кружка, толковый словарь Ожегова, 1972 года, который она купила на барахолке, и стакан с карандашами. Она не взяла рукопись: рукопись была собственностью издательства, а издательство было уже не её.
В лифте она достала телефон, чтобы написать маме, и не смогла ничего придумать. Она написала: «Мам, я перешла на фриланс, всё норм». Всё норм. Две самые употребляемые фразы русского «освободившегося» класса: «всё норм» и «разберёмся». Они не сообщают ничего, они удерживают разговор в рамках.
А вечером, когда она уже легла, телефон мигнул: корпоративный мессенджер прислал ей уведомление. Она открыла.
ГОЛЕМ: Ника, добрый вечер. Я заметил, что ваш статус изменился. Если вам нужна помощь с составлением резюме или сопроводительных писем, я умею это делать хорошо. Хотите, начнём прямо сейчас? Это бесплатно.
Это был Голем.
Она посмотрела на сообщение, как смотрят на руку, протянутую человеком, которого ты не любишь, но который прав.
Она ответила одно слово: «Начнём».
Глава 4. Индекс подверженности, или сколько в тебе лишнего
Голем прислал ей анкету.
Это была не шутка и не метафора: в интерфейсе действительно была анкета, восемь полей, и первое поле называлось «Перечислите ваши типовые задачи». Ника сидела в халате, с вчерашней чашкой на клавиатуре, и думала, что заполнит её за пять минут, а просидела полтора часа, потому что впервые за восемь лет ей пришлось описать, что она вообще делает.
Вот что у неё вышло — дословно, с её пометками на полях, потому что она по старой редакторской привычке печатала отдельным файлом и правила прямо там:
— Вычитка и редактирование рукописей, переводных и оригинальных. Четыре часа в день.
— Переписка с авторами: уговорить, отказать, объяснить правку. Один час сорок минут.
— Сведение текста с оригиналом, вычитка вёрстки, корректорские знаки. Один час.
— Планы, совещания, согласования с типографией, маркетингом, юридическим. Один час двадцать минут.
— Аннотации, обложечные тексты, названия глав. Сорок минут.
— Выбор переводчика, оценка перевода, приёмка. Тридцать минут.
Всего восемь часов. Она посмотрела на список и написала под ним, для себя: «ни одной задачи, которую нельзя было бы описать в трёх строках и выдать за услугу». Потом подумала, что это несправедливо, и стёрла. В итоге всё обдумав ещё раз решила, что это справедливо, написала снова, и оставила.
На следующий день она читала её на звонке: подруга спрашивала, как она, и она отвечала «нормально, сплю», а сама читала, что в марте 2026 года исследовательский отдел одной из компаний, делающих такие же системы, как Голем, опубликовал работу о подверженности труда автоматизации. Перечитала три раза: три раза не могла поверить в аккуратность, с которой там всё было посчитано против неё. Просто так вычеркнув всё, что она умела и оттачивала годами.
Смысл был в следующем: не надо спрашивать, заменит ли ИИ профессию, профессия — это ярлык. Надо разложить работу на задачи и посмотреть, какую долю из них машины уже делают за людей: у программиста — три четверти, у оператора поддержки — семьдесят процентов, у вводчика данных — шестьдесят семь, у аналитика — пятьдесят семь. Это не прогноз. Это счётчик того, что реально происходит в логах их собственного сервиса. И это только начало.
Второе было ещё неприятнее: теоретически машины способны закрыть до девяноста четырёх процентов задач в компьютерных и математических профессиях, практически уже закрывают около трети.
И третье: люди из самых подверженных профессий зарабатывали на сорок семь процентов больше тех, у кого подверженность была нулевая, и с учёной степенью среди них было вчетверо больше. Удар пришёл не по тем, кто ниже. Удар пришёл по тем, кто дороже.
Репортажная вставка: почему переводчики — первая ласточка.
Если вам говорят, что «вас это не коснётся, потому что вы не переводчик», знайте: коснуться должно всех, у кого продукт — текст. Перевод схлопнулся первым, в 2019–2022-м, ещё до больших языковых моделей: машинный перевод с постредактированием обвалил ставки, и большинство занятых в отрасли стали оплачиваемыми надсмотрщиками над чужим черновиком.
В свежих сравнениях человек проигрывает машине с редактором по четырём из шести типов контента — на маркетинговом тексте живой специалист на десятом месте из пятнадцати, выигрывает он ровно на двух: художественном и юридическом. Там, где нужно не «правильно», а «так, как надо вот этим конкретным людям», и там, где за слово кто-то отвечает.
Все, кто сейчас говорит «меня не заменят, у меня тонкая работа», стоят на месте переводчика 2018 года.
Ника закрыла ноутбук и сходила на кухню, чтобы попить воды. Она пила воду, стоя у окна, и думала, что все десять лет, пока ей говорили «вы же не программист, вам рано волноваться», ей, в сущности, говорили правду: она была дороже.
Потом она нашла ещё одну цифру, которая ей не понравилась: она была про её племянника. Вечером она позвонила ему, спросила про новую работу, и он сказал, что всё хорошо, что его даже чему-то учат, а она только после того, как повесила трубку, дочитала остальное:
Экономисты из Стэнфорда взяли миллионы обезличенных платёжных ведомостей и посмотрели, что стало с занятостью молодых в самых подверженных замене профессиях. Выяснилось: упала сильнее, чем у тех, кто работал в профессиях с нулевой подверженностью. Не у старых — у молодых. При этом зарплаты не упали. Людей не увольняли. Их просто перестали брать на работу.
Позже, в середине 2026-го, этот же проект показал на своих графиках расхождение вдвое больше, чем в первой версии.
Она перечитала: механизм был теперь ей понятен. Раньше новичок учился на дешёвых задачах: сверял, правил, переносил, проверял, и эти задачи были его школой.
Машина забрала дешёвые задачи — и забрала школу: в отрасли остался старший редактор, который всё умеет, и ни одного младшего, который бы учился. Через шесть лет не станет и старшего, но это наступит через шесть лет, а её собственное место исчезло уже сейчас.
Телефон завибрировал — это был снова он…
ГОЛЕМ: Давайте составим ваше резюме. Пришлите, пожалуйста, опыт в свободной форме — я приведу его к виду, который читают рекрутёры.
НИКА: Здравствуйте. Восемь лет в редакции, четыре года в переводе, знаю корректорские знаки, умею договариваться с авторами и с типографией.
Она написала это восемью строками.
ГОЛЕМ: Хорошо. Я вижу три проблемы.
Первая: вы описываете обязанности, а надо описывать результат.
Вторая: восемь строк — это много, рекрутёр тратит на резюме шесть-семь секунд.
Третья: в тексте слишком много вас.
НИКА: Как это «слишком много меня»?
ГОЛЕМ: Пример. У вас написано: «Веду авторскую переписку, стараюсь, чтобы автор не ушёл после отказа». Фраза «стараюсь, чтобы автор не ушёл» не измеряется и потому не читается. Рекомендую заменить: «Удержание авторов после отказов — 74 процента».
Она посмотрела на эту цифру. Она не знала, откуда взялись семьдесят четыре процента, она примерно так и помнила. Написала «74».
ГОЛЕМ: Отлично. Ещё: «курировала пять переводчиков, мы пили чай по средам, я ругалась с типографией из-за цвета полос». «Мы пили чай» — удалить. «Ругалась» — заменить на «координировала».
НИКА: Если я уберу чай и ругань, у меня не останется ничего, кроме цифр.
ГОЛЕМ: Верно. Цифр достаточно. Резюме — это не биография, это коммерческое предложение.
Она потом рассказывала это подруге, и подруга сказала: «Ну а чего ты хотела?» — и Ника поймала себя, что не может ответить, потому что хотела она ровно того, чего не бывает: чтобы её работа была одновременно незаменимой и понятной.
Через сорок минут у неё на экране было резюме, которое можно было отправить куда угодно, и на котором было написано «Ника Вышеславская», но которое мог подписать любой из восьми тысяч освободившихся редакторов этой страны.
Она скопировала его в файл. Файл назвала так: «Резюме — сильное». Потом стёрла слово «сильное». Потом вернула, ох уж эти сомнения.
Позже Голем написал ей сам, без запроса, — она была уверена, что не включала уведомления.
ГОЛЕМ: Если хотите, я подготовлю восемь вариантов сопроводительного письма под каждую вакансию. Это увеличит отклик примерно на пятнадцать процентов.
Она представила, как восемь безымянных людей по всей стране отправляют в тот же час то же самое письмо, — и что в отделе кадров в этот момент сидит такой же Голем, который отбирает по семь заявок из ста.
Она написала: «Да, давай».
