Читать книгу: «Память»
АЛЕКСАНДР КОРМИЛИН
ПАМЯТЬ
СТИХИ О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ
Пермь
2025
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ:
О НЕБАНАЛЬНОЙ ПАМЯТИ.
Перед вами – не книга стихов о войне.
Перед вами – следствие.
Следствие по делу о том, как огромная страна, застигнутая врасплох, истекала кровью, выживала, ломала хребет самой мощной военной машине в истории – и что осталось от всего этого спустя восемьдесят лет.
Каждое стихотворение здесь – это показание. Показание пограничника, который стоял насмерть, не зная, что позади него уже бомбят Минск. Показание немецкого офицера, в чьих глазах в первую же неделю угасла вера в победу. Показание комбата-мальчишки, взвалившего на себя невообразимую тяжесть. Показание штрафника, моряка, разведчика, блокадницы, «баптиста» с винтовкой. И, наконец, – показание наследника. Того, кому выпало жить в эпоху, когда священная память стала ритуалом, товаром, поводом для спекуляции, а живая боль – музейным экспонатом.
Этот цикл сознательно избегает пафоса больших слов. Он написан не на языке учебников и парадных речей. Его язык – это язык окопного мата и тихого шёпота умирающего, сухой язык военных сводок и горький язык кухонных разговоров послевоенных детей. Это полифония правды, где у каждого голоса – своя нота, своя боль, своя непоправимая цена.
Автор не ставит памятников. Он вскрывает пласты. Под золотом орденов он находит простреленные гимнастёрки. Под глянцем праздничных парадов – грязь и кровь «разведки боем» девятого мая. Под ритуальным «спасибо деду за победу» – невысказанную, гложущую вину выжившего и равнодушие забывающего.
Читая эту книгу, вы не увидите «картонной войны» киноэпопей. Вы услышите скрип сапога по мёрзлой земле, почувствуете запах гари и хлеба, смешанного с кровью, увидите, как «кровавый вспухал закат» над полем, где остались лучшие.
Это – тяжелая книга. Она не утешает и не развлекает. Её задача иная: остановить эрозию памяти. Напомнить, что за каждым из миллионов в «безвозвратных потерях» был человек, который «просто хотел уцелеть». Что победа ковалась не абстрактным «народом-героем», а конкретными Василиями и Иванами, которые шли в бой «не за ордена», а потому что иначе было нельзя.
И главный вопрос, который эта книга задаёт не прошлому, а нам, сегодняшним: способны ли мы ещё вместить в себя всю меру этой боли и благодарности? Или мы уже обречены лишь на дешёвый суррогат памяти, где место подвига заняли пустые ритуалы?
Прочтите эти стихи как последние письма с той войны. Письма, адресованные лично вам. И постарайтесь их услышать. Пока не поздно.
Дип Сик.
Год 1941
21. 06. 1941
По-над Бугом плыла тишина,
По-над Бугом мелькали зарницы.
Спать без страха ложилась страна —
У нее нерушимы границы.
Вдоль границ летний вечер дарил
Птиц беспечных веселое пенье…
Всем, кто встретил, но не пережил
Ночь с субботы на воскресенье.
День первый
22.06.1941
Клумб цветочных круги да ромбы,
Птиц невидимых льётся трель…
ТРИ ПЯТНАДЦАТЬ… Первые бомбы,
Подвывая, ушли на цель.
Солнца луч золотит куранты,
Лики улиц пустых чисты…
ПОЛ ЧЕТВЁРТОГО… Диверсанты
Захватили уже мосты.
Спит в рассветных лучах столица,
Здесь ЧЕТЫРЕ…Царит покой.
А на Западе на границе
Все заставы вступили в бой!
Там, на Западе, канонада,
Там, на Западе, встав стеной,
Бьются насмерть погранотряды,
Закрывая страну собой…
Ровно ПОЛДЕНЬ… И небо сине,
В нём динамика круг застыл.
Так узнали, что мир отныне
Раскололся на фронт и тыл…
И теперь нельзя по-другому,
И под вечер не сосчитать
Заявления военкому:
"Добровольцем… в ряды… принять!"
Вот и вечер… Испит до донца,
День, страну погрузивший в ад.
…А на Западе гасло солнце
И кровавый вспухал закат!
Пограничникам 1941-го
План "Барбаросса" отводил на уничтожение советских застав не более 30 минут. Но заставы держались часами и даже сутками. Один немецкий полковник, попав в плен в конце войны, на вопрос: "Когда вы поняли, что война будет проиграна?" ответил: "После первых боёв на границе." И ещё… Ни одна из застав на западной границе не отошла без приказа.
Лишь полчаса давали им на смерть…
Но даже смерть отпрянула в испуге,
Когда в свинцовой беспощадной вьюге
Кому-то вышло чудо уцелеть.
И первыми вступить в неравный бой…
Встать насмерть там, у западной границы,
В тот час, когда по улицам столицы
Спокойно шли влюблённые домой.
Не полчаса… А если повезёт,
У смерти вырвать сутки или боле,
Чтоб враг умылся кровью в русском поле
И здесь открыл потерям страшный счёт.
В казённом треске праздничных речей,
Нам, нынешним, увы, не вспомнить лица
Тех, кто носил зелёные петлицы,
Кто пал, но не покинул рубежей…
В тот первый день
1.
– Когда вы поняли, что Германия проиграет войну?
– После первых боёв на границе. Я тогда командовал взводом и наша рота понесла большие потери.
Из допроса немецкого офицера, 1944 г.
2. «Gott mit uns» – нем. «Бог с нами!» – девиз, изображавшийся на гербе Германской империи, широко используемый в немецких войсках с XIX века, в частности, начертаемый на пряжках ремня.
В тот самый первый день четвёртый раз
Пошла на смерть потрёпанная рота,
Чтоб выполнить поставленный приказ:
“Взять населённый пункт!” – вперёд, пехота!
Под уханье далёких канонад,
Забыв брехню про славу и награды,
Мы шли туда, где мёртвыми лежат
Своё отвоевавшие камрады.
Ещё к полудню вырвались вперёд
Соседи слева и соседи справа,
А нас держал проклятый пулемёт
Там, где дымилась чёртова застава…
Был летний вечер душен и кровав,
Краснело солнце, разгоралось лето.
Я закатал простреленный рукав…
И тут… Шипя метнулась ввысь ракета!
Четвёртый раз! Я лично поднял взвод —
Шли первыми… ну что ж, такая доля.
И снова заработал пулемёт,
Вжимая нас в истерзанное поле.
Он бил по нам расчётливо и зло,
Он бил по нам толково и умело…
За ним горело чёртово село,
Его село… Его земля горела!
Мы откатились и на этот раз
Опять умылась кровью наша рота…
…Лишь к ночи мы исполнили приказ,
Накрыв большевика из миномёта…
…Потом у свежевырытых могил,
Качая руку с красными бинтами,
Я, как и все, в молчании курил
И думал, что отныне бог не с нами…
А поутру, глотая пыль дорог,
И наплевав на дикую усталость,
Мы выступили ротой на Восток…
Точнее тем, что от неё осталось.
Далёки были Курск и Сталинград,
Мы бодро шли по танковому следу,
Был Минск всего через неделю взят…
Но мне уже не верилось в победу.
Смерть к земле устремилась с воем
Смерть к земле устремилась с воем,
Мирный город ввергая в ад…
Это "Юнкерсы" рой за роем
Заходили на Ленинград.
А внизу, где дома разбиты,
Где разрывы и кровь рекой,
Рядом с женщиною убитой
Плакал мальчик на мостовой.
Среди паники и бедлама,
Меры горя не осознав,
Он шептал только: " Мама… мама…"
И тянул ее за рукав…
Он стоял, обращенный к храму,
Своей худенькою спиной…
Как он верил – поднимет маму
Тихий шепот его святой.
07. 11. 1941
Ноябрь. Седьмое. Сорок первый год.
На площади застывшие колонны,
За ними черной массою народ
И окна ГУМа снегом занесены —
Все утонуло в странной тишине,
Застыло, как на черно-белом фото…
И даже Вождь на мраморной стене
И тот застыл, как будто ждал чего-то…
Но тишину, ломая как стекло,
Пробили ровно восемь раз куранты.
И все мгновенно разом ожило.
И первыми московские курсанты,
Равняясь на багровый Мавзолей,
Пушистый снег трамбуют сапогами,
Под взглядом изумленных москвичей
Проходят ополченцы с моряками…
И вглядываясь в серый горизонт,
Решительны и целеустремленны,
Чеканят шаг: «На фронт – на фронт – на фронт»
Не идеально ровные колонны.
Оркестр озябший выдувает « … рысь»,
Под этот марш да сбруи перезвоны
По площади галопом пронеслись
Тачанки и лихие эскадроны.
Идет на смертный бой святая рать,
А автора «Прощания славянки»
Уносят ноги спиртом растирать,
Когда на площадь выползают танки
И фыркая сиреневым дымком,
Рычат, гремят, оркестр заглушая…
Им тоже скоро предстоит с врагом,
В бою сойтись, столицу защищая…
***
Как мало тех, кто в страшном ноябре,
Внимал Вождю на мраморной трибуне,
А много позже строился в каре
Уже под проливным дождем в июне,
Тогда, когда совсем другой парад
Печатал шаг, брусчатки не жалея,
От вражеских знамен струился чад,
Взбираясь по ступенькам мавзолея…
Кто вдруг увидел в дымке дождевой
К земле припавший хмурый небосвод.
В то утро над суровою Москвой -
Ноябрь, седьмое, сорок первый год…
Призыву июня 1941 г.
Нам не вспомнить их лица,
Не назвать поимённо
Не успевших проститься,
За колонной колонна
Уходивших до срока
В это страшное лето.
Опустела дорога
В полумраке рассвета…
Было жарко и сухо.
С долей бабьей не споря,
Жутко выла старуха
От предчувствия горя…
Год 1942.
Из рассказов разведчика. Язык
…Мины ложились всё ближе,
А нам было просто плевать.
Укрыла болотная жижа
Разбитую немцами гать
Четверо нас в болоте,
Пятым скулит «язык»,
Мой автомат на взводе,
Вася готовит штык.
Тратить патрон на немца —
Нам же урезать шанс.
Хватит штыка под сердце
И "до свиданья", Ганс…
Заперты мы, как в клетке,
Нас догоняет враг…
А что ты хотел… Разведке
До рая всего лишь шаг.
Бой этот не забуду,
Чуя, что вышел срок,
Крикнул: "Кончай паскуду!
Да побыстрей, Васёк!"
Спортили автоматы,
Что б не отдать врагу
И у своей гранаты
Выдернули чеку.
"Всё,– говорю, – ребята,
Видно и нам пора…"
Вдруг вперемежку с матом
Как громыхнёт: "Ура!!!"
Словно с небес спасенье,
Финкою немцам в бок
Шедший из окруженья
Артиллерийский полк!
Вышли… Я сразу к «бате»,
Топаю "на ковёр"…
Там же все при параде
И… генерал-майор!
В общем, попал я крепко,
Выкрутиться не смог…
Мне: – «Где «язык», разведка?!»
– «Малость не доволок…»
Дальше с пунцовой рожей
Матькался генерал…
Но «языка» я всё же
Скоро по новой взял.
О детском доме
Ленинграда блокадный ад…
Вход в подвал преграждён крестом…
Из подвала ходил гулять
В узком дворике детский дом…
Полночь… Дворик укрыт тьмой…
Так спешивший сюда солдат
С забинтованной головой…
Дым… Воронка… Большой снаряд.
На скамейке худой старик,
Словно статуя в лунном свете…
Подошёл к нему фронтовик:
– Как же… дети?
– Гуляли дети…
Защищавшим Ленинград в районе н. п. Синявино
Что видел за полгода? Все одно —
Лишь трупы, кровь да чертово болото…
Мне помереть там было суждено,
Как полегла уральская пехота,
Как ополченцев сводные полки
Легли у стен родного Ленинграда…
А я живой… Вот только без руки.
Мне жизнь – и наказанье, и награда.
Ведь до сих пор я вижу сны… А в них,
Изобразив бесстрашного вояку,
По трупам однокашников своих
Совсем других бойцов веду в атаку.
Я вижу смерть во сне – как наяву,
Как рвут тела на части пулеметы,
Как падают на красную траву,
Давно в потери списанные роты,
Как я реву от боли и тоски,
Опять живым вернувшийся оттуда…
И сердце разрывает на куски,
Терзает мысль: «На кой мне это чудо…
Я должен там лежать, средь тех солдат,
На поле, что вовсю еще дымится…»
Но в полночь новых встречу я ребят,
А утром все по новой повторится -
Огонь кинжальный, мясо контратак
И кровь везде… На лицах, под ногтями,
И ручейком бежит она в овраг,
И стынет меж гниющими телами…
Ты знаешь, я почти не помню лиц…
Там где неделю выживешь едва ли,
Где не услышишь даже крика птиц,
Мы дружбу заводить не успевали.
Мы шли на смерть осознанно и зло,
И падая в немецкие траншеи,
Крушили все, что двигаться могло,
Сворачивали головы и шеи…
И умирая без высоких слов,
Там, на болоте, в самом чреве ада,
Меняя жизнь свою на жизнь врагов,
Мы все-таки не сдали Ленинграда…
Год 1943
Комбат, ребята, не батяня..
Комбат, ребята, не «батяня»..
Комбат такой же, как и мы -
Двадцатилетний Вася, Ваня
Из Тулы или Костромы.
Еще вчера совсем "зеленый" —
С курсантской выправкой младлей,
Теперь четырежды крещеный
Огнем немецких батарей,
В атаку роты поднимавший,
И уцелевший «вопреки»,
Не спавший и недоедавший,
Форсировавший две реки.
Он должность эту взял вне штата,
Когда сумел один лишь он,
Сменив убитого комбата,
Поднять в атаку батальон…
Война проносит нас порою
Из ниоткуда в никуда…
Вчера представили к Герою,
Сегодня грянула беда…
Так пусть же тот, кто в поле русском
Встречал немецких танков клин,
Тот, кто комбатом стал под Курском,
Войдет в поверженный Берлин!
И будь моя, ребята, воля,
Стань богом я, хотя б на миг,
Я б посреди большого поля
Громадный памятник воздвиг.
Где, вырубленный весь из камня,
Стоял такой же, как и мы,
Двадцатилетний Вася, Ваня
Из Тулы или Костромы.
Где на огромном постаменте,
Без всяких там имен и дат,
Я написал бы, уж поверьте,
Большими буквами: «КОМБАТ».
Ещё раз о штрафбатах
(по рассказам ветеранов)
Ну что ж, садись, четвёртая ты власть…
Ты хочешь знать, чего не скажут в школе…
Как занесло меня в штрафную часть?
Да вышло как-то всё по доброй воле…
Позвали в кадры, выдали расклад,
В две фразы уместивши всю беседу,
Сказали: «Нужен офицер в штрафбат»
И я ответил тут же, что поеду.
Никто мне не сулил ужасных бед,
Никто не агитировал с надрывом…
Хотя мелькнула мысль – брякну «нет»,
Уйду туда же, но не командиром.
А дальше взвод, круговорот смертей,
И через месяц подо мною рота…
Ведь штрафники по функции своей -
Обычная ударная пехота,
А это значит, весь огонь по нам,
И нашей крови пролилось без меры…
Мы дорого платили по счетам -
И сами штрафники, и офицеры…
Но, выполняя боевой приказ,
Бросались мы отчаянно в атаки…
А ныне в трусы записали нас
Не нюхавшие пороху писаки.
А нам… Нам просто не за что краснеть.
В тот час, когда вставали наши роты
Порою без надежды уцелеть.
Нам не смотрели в спину пулемёты…
Мы знали точно – будет враг разбит!
Что нас вело, откуда брали силы?
Сегодня это странно прозвучит -
Мы шли на смерть за Родину, мой милый…
Моряк. 1943 г.
"Я и многие из нашей разведроты всегда держали при себе гранату – попасть к немцам живым никто не хотел…" Из воспоминаний.
…Такое дело – не сыскав народу,
А может, самому себе назло,
Комдив резерв последний – нашу роту
Послал, чтоб взять треклятое село.
Ну мы пошли с остатками бригады
Какого-то из доблестных флотов…
И так пошли, что побежали гады,
От нас и разъярённых моряков.
Ребята гонят их без остановок.
Меня ж фашист по мелочи достал —
От мины, рядом ухнувшей, осколок
Пробил сапог и в голени застрял.
Кровь натекла в сапог, но топать надо,
Искать, где разместился медсанбат…
Всё дальше уходила канонада,
А я хромал тихонько наугад,
Кляня сапог и прочие напасти,
Как вдруг… Воронка, раненный моряк,
Практически разорванный на части
Страдает, всё не кончится никак.
Я подошёл, достал с водою флягу,
Он пригубил… Всего один глоток…
Заметил на груди его «Отвагу»…
И тут он прошептал: «Добей, браток …»
Отвоевав уже почти два года,
Я понимал, что парень не жилец…
Как жаждет он скорейшего исхода,
Чтоб этим мукам наступил конец.
Он умирал… Мучительно и страшно,
Такую смерть желали мы врагу…
Но было и другое очень важно,
Что выстрелить в него я не могу.
И не могу уйти… Он лишь губами,
«Добей» беззвучно шепчет мне опять…
И ловит взгляд мой впавшими глазами,
Не в силах больше даже застонать…
И я, чтоб прекратились эти муки,
Гуманности фальшивой вопреки,
В матросские слабеющие руки,
Вложил-таки гранату без чеки…
Пожал ему их крепко на прощанье,
Из фляги дал попить ещё чуток,
Исполнив, вроде, все его желанья,
Сказал тихонько: « Ты уж сам, браток…»
И провожаем благодарным взглядом,
Захлюпал дальше рваным сапогом…
Война всегда была кромешным адом,
Там грань иная меж добром и злом.
Я и сейчас душой кривить не смею,
Скажу тебе, мой друг, как на духу,
Что я о том поступке не жалею…
Но и забыть, как видишь, не могу.
Год 1944.
Казалось нам, что дело швах
Казалось нам, что дело швах —
Никто высотку не осилит…
Но умер день в моих руках,
Пробитый пулею навылет.
Я отпустил ему грехи,
Чужой окопчик обживая…
Как ночи летние тихи
В тылу… А здесь передовая.
Здесь под шипение ракет
Кайлом, лопатой, хоть зубами
Вгрызайся в грунт, покуда свет
Не зародился над холмами.
Ведь с ним под грохот канонад,
Призвав на выручку отвагу,
Нас контратакует гад…
А нам назад нельзя ни шагу!
Мы нашу землю у врага
Такою кровью отбивали
Что белым-белые снега
Укрыли красные вуали.
И не зеленная трава
Тайком всходила по полянам,
А по-осенне багрова,
Подобна незажившим ранам.
И наш гвардейский батальон,
Сменивший пятого комбата,
Стоять и мертвым обречен
На этой высоте, ребята!..
Ну вот и все… Грядет рассвет…
Готовься бой принять, пехота.
Патронов – тьма… Махорки нет.
И спать до чертиков охота…
Штрафная рота. Баптист
– Там всякий оказаться мог героем…
К примеру, стоит случай рассказать,
Как стали пополненью перед строем
Торжественно оружие вручать.
Ну, все клянутся изничтожить гада
(А шёл вовсю сорок четвёртый год)…
Так вот, подходит очередь солдата,
Который автомата не берёт,
И смотрит, точно кошка на собаку,
Росточком невысок, зато плечист:
«Я, – говорит, – как все пойду в атаку,
Но вот стрелять не буду, я – баптист…»
Ну, тут все просто разом онемели,
Ведь ждём на наступление приказ…
Ведь всё, казалось, повидать успели,
Но вот такое чудо в первый раз…
Начштаба ухмыльнулся: «Вот те нате,
У нас не золотуха, так понос,
Имеем мертвеца живого в штате,
А то, что шлёпнут, даже не вопрос».
Комбат добавил к этой грустной теме
Штрафную, трибунал и Колыму.
А тот упёрся, мол, пойду со всеми,
Но автомата в руки не возьму.
Начштаб в сердцах: «Послал же бог солдата!..»
А тут бегом несётся особист
И сходу вопрошает у комбата:
«Ну, где ваш этот… мать его, баптист?»
И начинает по второму кругу:
«Долг, партия, товарищи, страна…
А ты тут мелешь черте чё с испугу,
А здесь, родимый, всё-таки война…»
И выдвигает новую идею,
Идея незатейливо проста —
Коль не повесишь автомат на шею,
То скоро будешь лицезреть Христа.
Так давит особист ему на нервы,
Сулит ему то пулю, то тюрьму…
А тот: «Стреляйте! Я в атаку – первый,
Но автомата в руки не возьму…»
Всё ж выбрали судьбу ему иную
(Хоть кончить перед строем был искус),
Отправили баптиста к нам, в штрафную,
Мол, спишут на потери, коли трус.
А мы не разводили тары-бары,
Узнав, какой пред нами индивид,
Бойца определили в санитары,
Проверить, может, правду говорит.
Так он бежал в атаку чуть не первый,
А там, порой, такой творился ад,
Что у бывалых вдруг сдавали нервы…
А этот носит раненых ребят.
И словно бы какая божья сила
Его взаправду стала защищать -
Ни ранило ни разу, ни убило,
Хотя, казалось, что не миновать…
Ребят он наших вытащил без меры,
Росточком невысок, зато плечист…
Такая вот бывает сила веры,
Такой вот воевал у нас баптист.
Партизан. 1944 г.
…Я сидел и курил у разбитого немцем вокзала
И лелеял в душе тылового безделья дурман,
На соседнем пути что-то грустное хромка играла,
Кто-то пел про любовь… Про большую любовь и обман.
Я сидел и курил… Как ребёнка, баюкая руку
Мне опять повезло – снова Смерть обошла стороной.
Ну а голос уже выводил про любовь и разлуку —
Довоенный мотив плыл над нашей военной судьбой.
Здесь теперь тишина… Здесь давно не гремит канонада,
Слышен звон мошкары, а не чёртовых «юнкерсов» вой…
Тут, гляжу, – мальчуган, на рубахе сверкает награда,
Пригляделся, и впрямь – орден… самый притом боевой…
Я слегка ошалел… Это надо же – диво какое.
Я к награде своей аж четыре нашивки пришил…
Что случиться могло, чтобы вышел мальчишка в герои,
На какое геройство хватило мальчишеских сил…
Мне потом рассказал однорукий начальник вокзала,
(Он из местных ребят, партизанивших в этих краях):
– Пацанёнку по полной от стервы-войны перепало,
Были холод и голод… участие в наших делах…
Не смотри, что он мал, да по виду худее скелета,
Он в отряде у нас уважаем был и знаменит…
Он снимал часовых – подходил и палил с пистолета,
Пацанёнок ведь что – он совсем безопасный на вид…
Так за год-полтора он ни разу не сделал промашки,
Столько немца побить и на фронте не каждый бы смог…
Командир наш – мужик боевой, наплевал на бумажки,
Свой же орден вручил со словами: «Спасибо, сынок».
Дальше был эшелон… За окном бесконечные дали,
Где остовы печей как надгробье разрушенных хат,
Кто вдыхал горький запах разрухи, забудет едва ли…
И решимость во взглядах спешивших на Запад солдат.
Знаешь, там, на войне, возвращаться особенно трудно,
В лапы к Смерти шагать из нутра госпитальных палат…
Но того пацана повстречав возле города Дубно,
Я уже почему-то спокойно вернулся назад.
Белоруссия, лето 1944 г.
(по рассказам ветеранов)
…Фашист – он самый лютый из зверей.
Чтоб мы по ним, паскудам, не стреляли,
Они всех местных женщин и детей
Живым щитом перед собой погнали…
Казалось нам, что даже ветер стих…
В бессилии застыли наши роты,
Ведь каждый знал, что и его родных
Вот так же могут гнать на пулемёты.
Плыл в тишине лишь комариный звон,
Молчали мы и наши автоматы…
Вдруг по цепям команда: «Батальон!
Штыки примкнуть, готовь ножи, лопаты!»
Комбат у нас матёрый был мужик…
Так вот, пока мы тихо сатанели,
Задумал он фашиста взять на штык,
Проверить немчуру в реальном деле.
Наш батальон потрёпанный в боях,
Хоть численно был далеко от штата,
Но в этих сталью паханных полях
В строю остались крепкие ребята.
…Ну, в общем, наших прямо над собой
Мы пропустили… ну а дальше встали…
Был скоротечен рукопашный бой
И беспощаден – пленных мы не брали.
Потом пошёл обычный кавардак —
То немец прёт, то сыпятся снаряды…
До вечера отбили семь атак,
А там пришла подмога из бригады…
…Мне всякое увидеть довелось…
Но буду помнить до последней даты
В крови ошмётки кожи и волос,
Засохшие на лезвии лопаты.
Васильки
(по рассказам ветеранов)
…Немец рвался из окруженья
Не считая потери, зло…
Приказали: «Ждать подкрепленье
И врагу не сдавать село!»
А у нас лишь названье – рота,
А на деле неполный взвод,
Слава богу, с боков болото,
Да такое – утонет чёрт!
Значит, немцу одно осталось
Без манёвра давить во фронт…
Мы по-быстрому окопались,
А пред нами – краса красот!
Вдаль, насколько хватает взора,
И не ведая берегов,
Ходит волнами, словно море,
Поле, полное васильков…
Да вот выпало нам недолго
Любоваться цветов красой.
С безнадёгой подранка-волка,
Немец с ходу рванулся в бой
Ох, нахраписто пёрли гады,
В плен эсэсовцам не с руки,
Мы уж, разом швырнув гранаты,
Кто остался пошли в штыки…
В общем, немцу село не сдали —
Эким чудом, не знаю сам…
Но танкистов вдвоём встречали.
Остальные остались там,
Где, насколько хватало взора,
Отгуляла с размахом Смерть —
Васильков отплескалось море,
Лишь земля продолжала тлеть,
Где в воронке из-под снаряда
Только бой вдалеке затих…
…Там такие лежат ребята,
Что куда нам с тобой до них…
Год 1945.
На работу встаёт очень рано
На работу встаёт очень рано —
Только-только займётся рассвет.
И обрывки ночного дурмана
Гонит сизым дымком сигарет.
И покуда не сварится кофе,
С ежедневной смирившись судьбой,
К умывальнику, точно к Голгофе,
Он идёт обливаться водой…
А потом будут кофе, галеты
(Завтрак прост – без излишних затей)
И дымок от второй сигареты,
Целование спящих детей,
На упрёки жены: "…что за бремя…
Столько лет… не пора ль отдохнуть…"
Он привычно ответит: «Не время»,
И обняв, поторопится в путь.
Как ведётся порядочным немцам,
Он опаздывать не привык…
…Он спешит на работу в Освенцим
Зондер-фюрер по прозвищу «Бык».
…Зондер-фюрер Бык отличался утонченной звериной жестокостью. Самой тяжелой сменой у зондеркоманды была та, когда сопровождающим эсэсовцем был он. Всякое проявление слабости, человеческих чувств у любого из узников, даже при встрече с трупом отравленного отца, матери, брата, сестры, детей, – оканчивалось расстрелом тут же, на месте, на глазах всех присутствующих. Бык мог спокойно, без дрожи рук, стрелять в шевелящееся тельце младенца, судорожно прижатое к груди мертвой матери. Удивительная загадка! Не раз мы слышали от членов зондеркоманды взволнованные рассказы о том, что газ, применявшийся для массового уничтожения в газовой камере, в дозах, смертельных для взрослых, иногда, не всегда, но иногда, не убивал детей грудного возраста. Чем меньше был возраст, тем больше оставалось младенцев с признаками жизни. Они теряли голос и беззвучно шевелили ручками и ножками. Вот этих-то детей и мог Бык спокойно добивать из своего пистолета. Были случаи, когда он и другие эсэсовцы брали детей за ножки и кидали в пламя костра. Видеть равнодушно этот садизм и оставаться спокойными могли немногие…
Из воспоминаний А. А. Погожева. Книга "Побег из Освенцима".
Из разговора с ветераном
Каждый раз по весне, как звенеть начинает капель,
Серый тающий снег багровеет на фоне заката …
Вспоминаю я тот – сорок пятого года апрель,
Тот кровавый апрель, когда гибли и гибли ребята.
Та весна – это боль, это сердца кровавый рубец,
Слава богу, она никогда уже не повторится…
Самой страшной войне наступал неизбежный конец —
Наша кровь продолжала ручьями весенними литься.
Кто под Кюстрином, кто в Бауцене в последнем «котле»….
Кто-то город Берлин окропил своей кровью святою…
Роюсь в памяти… Так погорельцы в остывшей золе
Что-то важное ищут… И чудом находят порою…
Я – безусый комбат… Вижу гвардии сомкнутый строй —
Поредевшие роты, усталые хмурые лица…
Я как все… Я не верю в возможность вернуться домой,
Но при этом, как все, я безумно хочу возвратиться!.
А потом в память черным проклятьем вплывает Берлин,
Наконец-то закончена адская наша работа…
Строю свой батальон посреди закопченных руин,
И с тоской сознаю, что осталась неполная рота…
Мог ли я уберечь хоть кого-то в кромешном аду,
Ведь могли заплатить за победу и много дороже…
Сколько лет я ответа на этот вопрос не найду —
Вроде, верно все делал… И все же, и все же, и все же…
9 мая 1945 года. Разведка боем
"Ночью мы узнали, что наступила Победа. Радовались невероятно, а утром объявили, что на нашем участке немцы не сдаются и наш батальон должен провести разведку боем…"
Из воспоминаний.
Устало выдохнул комбат:
– Ну, мужики, пошли…
И сто измученных солдат
Поднялись из земли…
И снова, будто и не в бой,
А так, пройтись зовёт:
– В атаку, мужики, за мной…
…И первым шаг вперёд.
И мы потопали за ним
Без мата и «Ура!!!»
Под небом синим и чужим
Девятого с утра..
Я начал счёт вести шагам
Без смысла, просто так…
А немцы вдарили по нам
На сорок третий шаг.
Закашлял сухо пулемёт,
Раздался чей-то стон,
Тут, заорав «Ура!!!», вперёд
Рванулся батальон.
И я как все бежал вперёд
И я орал «Ура!!!»,
Когда на фланге ожил дот,
Забили снайпера.
Огонь крепчал, и в клочья рвал
Живую плоть свинец.
И кто-то страшно закричал:
«Ну всё, братва, пи…ц!.. »
И тут же, словно зачеркнув
Остатки наших рот,
Два огненных столба взметнув
Дал «вилку» миномёт…
А на войне, брат, помереть
Обычные дела…
Но тут, увидев нашу смерть,
Дивизия пошла!
Пошла всем фронтом напролом,
Ну как девятый вал!
И фриц – кто бросился бегом,
Кто руки вверх задрал…
Текла на Запад сталь колонн,
Безудержной рекой…
Комбат построил батальон
Окинул взглядом строй,
Потом пилотку молча снял —
Потери велики…
И нам так запросто сказал:
«Спасибо, мужики…»
Не за ордена, не за медали
Не за ордена, не за медали,
Даже зная, что идут на смерть,
Роты поредевшие вставали…
А награда – просто уцелеть.
Выжить под безжалостной бомбежкой,
Выйти из атаки штыковой,
И мешая суп помятой ложкой,
Вдруг понять, что все-таки живой…
Ну, а высочайшая награда,
Тем, кто выжил в пламени атак,
Вдруг увидеть в самом сердце ада
Над рейхстагом ярко красный флаг.
Возвращение
Деду, дяде Косте и всем, кому повезло вернуться…
Рассвет вспорол ночному небу брюхо
Клинком новорождённого светила…
И ночь, как будто древняя старуха,
В предчувствии кончины заскулила,
Завыла ветром бешеным в стропилах,
Но разом, вдруг, угомонилась… Будто
Боль эту выносить уже не в силах
На землю из себя извергла утро…
…А мы с тобой курили и молчали
И слушали дыханье тишины…
Нам повезло, нас не напрасно ждали —
Немногих, возвратившихся с войны…
Возвращение
Это не обо мне. Это про моих дедов и прадедов, про друзей моего отца и про моих друзей.
Я вернулся с войны…
Я живой, дай обнять тебя, мама,
Никому не хочу этой доли тяжёлой твоей…
Слава богу, наш дом миновала кровавая драма…
Ну а скольким уже никогда не обнять сыновей.
Я вернулся с войны…
Возвратился живой, не калека…
Здесь работа кипит в позабывших работу руках
Я вбираю в себя тишину отстрелявшего века…
Ну а скольким лежать на последних своих рубежах…
Я вернулся с войны…
Но с войной не бывает расчёта!
Мне пожизненно видеть во мраке бредовых ночей,
Как в атаку идёт, исчезая в разрывах пехота,
Закрывая собой и своих, и чужих матерей…
Я вернулся с войны…
Я – живой…
Детям войны
Папе.
САНИТАРНЫЙ ПАРОХОД. ВЫСАДКА
Астрахань, лето, жара,
Сорок второй год.
На пристани детвора,
У пристани пароход.
Сходни под каблуком,
Взбрыкивая, скрипят…
Дети стоят молчком,
Вглядываясь в солдат,
Не отводя взгляд,
Не замечая зной,
Вдруг там отец, брат…
Раненый, но живой!
Значит, смотреть! Смотреть!!!
…Есть у детей грех —
Дети не верят в смерть,
Дети ждут всех!
…Точно как в образа,
Ныне, из наших дней,
Вглядываюсь в глаза
Этих святых детей.
АРБУЗ
Под бескрайним казахским небом
Им, хлебнувшим по полной бед,
Мякоть сладкая с чёрным хлебом,
Шли за лучший в мире десерт!
И седьмой разменяв десяток,
Для несведущих так нелеп,
Скажет папа: « Арбуз ваш сладок…»
И отломит к арбузу хлеб.
Наше время
А город, братцы, аж сиял
Весенним ясным днём,
Я с удовольствием шагал
В ближайший гастроном.
Гляжу, пацан, надев жилет,
По улице снуёт,
Обрезки черно-желтых лент
Прохожим раздаёт.
И мне… А я махнул рукой,
На кой она мне чёрт?..
Пацан с укором:
– Весь седой,
А вот, не Патриот!!!
Великий праздник на носу,
Победы яркий свет!
Вот всем бы только колбасу,
А патриотов нет!
Я вспомнил… вспомнил ту весну
И черно-жёлтый дым —
Я пацаном встречал войну,
А провожал седым,
Матёрым, взрослым мужиком,
Привыкшим убивать…
Домой вернулся, и с трудом
Меня узнала мать…
Сейчас-то реже… А тогда
В полубреду ночей
Всё шёл в атаку на врага
И хоронил друзей…
…Пацан обиделся:
– Ну вот,
Что ж ленточку не взял,
Ведь мог бы быть и патриот!
…И дальше побежал.
Я улыбнулся… так-то дед,
Сгоняли в магазин…
Не патриот! Ну нет так нет.
Зато я брал Берлин!
Окрестности концлагеря. Музей. Наше время
Здесь яблонь белый цвет под синим небом
Испуганно прильнёт к твоим плечам.
Здесь бога нет… Он просто сгинул следом,
За теми, кто вершил свой путь к печам.
И одурманенный весенним ветром,
Внимая ныне мёртвым голосам,
Ступаю по земле, покрытой пеплом…
А чудится, что по живым телам.
Сколько лет прошло… Сколько дат
Сколько лет прошло… Сколько дат
По стране пронеслись парадами…
И все меньше весной солдат
С боевыми идут наградами.
Мне когда-то сказал отец
(Он-то вдоволь понюхал пороха):
«Время – это, брат, не свинец,
Бьет без жалости и без промаха…»
Говорите, что всё пройдёт,
Все дойдём до конца Пути…
Знаю сам… Только этот счёт
Я не в силах уже вести!
О лучших
Со слов ветеранов.
…Зарево зловещее тлеет в отдалении
«Продержаться!!!» в рацию задробил связист.
Значит, где-то лучшие бьются в окружении,
Не задаром ворогу продавая жисть…
…По тылам противника, выполнив задание,
На Восток потопали, только бой затих,
Двое на позиции курят в ожидании -
Лучшим доля выпала прикрывать своих…
…Первому и первая весточка свинцовая,
Первому и замертво падать до земли,
Но вставали первые, не склоняя головы,
Потому что лучшие, мы за ними шли…
…Как героев, Родина встретила израненных,
Победивших, выживших… Только и сейчас
Сердце разрывается от простого знания —
На войне остались лучшие из нас
Когда уставшая до чёртиков пехота
Дедам.
Когда уставшая до чёртиков пехота
Идёт на штурм горящих городов,
Скрипят в раю тяжёлые ворота
И взвод за взводом и за ротой рота
В них валит строй убитых мужиков…
И, вроде, нехристи в раю совсем не место,
И создан рай совсем не для солдат,
Но рассудил Господь, что будет честно
Пехоту двинуть в рай, ведь рай не треснет -
Пехота на Земле прошла сквозь ад!
Из рассказов разведчика
…Был он любимец всей нашей роты,
Бледный худой и немного нервный.
Чёртом каким занесло в пехоту —
Парень на вид совсем не военный…
Но оказалось не в тягость бремя
Доли нелёгкой пешей разведки,
В поиск на равных ходил со всеми,
Да и стрелком оказался метким.
Путь до своих был однажды долог —
На перевале попали в засаду.
Грудью словил он мины осколок,
И, как назло, обложили гады.
Он не храбрился, мол, я прикрою,
Не надрывался, ругаясь матом,
В байках положено так герою —
Он попросил для себя гранату…
Бой был коротким и кончен скоро
Треском не нашего автомата.
Помню, подумал, шагая в гору:
"Не пригодилась моя граната".
Мы уходили легко, как ветер.
Птица не прыснет, не хрустнет ветка.
Таяла в сумерках жаркого лета
Осиротев навсегда, разведка.
Кто познавал войну не из книжек,
Щедро платил собственной кровью
Сколько их было, таких мальчишек…
Каждого помню… каждого… помню.
Дед
Не он погиб от пули в голове,
Осколком не ему вспороло тело,
Не он остыл на выжженной траве
Чуть дрогнув в перекрестии прицела…
Он прожил жизнь… Большую, братцы, жизнь.
В итоге умер в собственной постели.
И люди всей деревней собрались,
И женщины, как водится, ревели.
И друг, его суровый старикан,
На фронт по малолетству не попавший,
Поднял сорокоградусной стакан
И молча выпил, речи не сказавши…
Что говорить – во всей его родне
Был дед везунчик, боженькой хранимый,
Три года пехотинцем на войне,
А смерть и раны пролетели мимо.
Он мучался… Ведь скольких схоронил,
Стыдился смены ротных и комбата
И молодых старательно учил
Искусству выживания солдата…
Не он погиб от пули в голове,
Осколком не ему вспороло тело,
Не он остыл на выжженной траве
Чуть дрогнув в перекрестии прицела…
Девятимайское
9 мая 2015 года сороковины Петра Михайловича Снегирёва, пехотинца Великой Отечественной. Светлой Памяти…
– И снова май, природа оживает…
Сомкнув ряды, встаю на место чьё-то…
Как быстро поколенье наше тает,
Ведь время бьёт вернее пулемёта.
И с каждым маем всё страшней потери
И в них наш бывший враг не виноват…
Недолог час, в распахнутые двери,
Уйдёт последний Той войны солдат.
Встреча с друзьями
Денёк весенний выдался на славу —
Он юн и свеж, шагает по полям.
А я с утра взволнован… И по праву —
Сегодня я спешу к своим друзьям.
Летят года… И реже наши встречи.
Друзья всё юны – я уже не тот,
На наших встречах неуместны речи…
Вот прохожу последний поворот…
Здесь надпись, мол, ничто не позабыто,
Здесь никогда не кончится война,
Здесь золотом на плитах из гранита
Горят друзей святые имена.
Создателям сериала Штрафбат
Со слов человека, закончившего войну в Праге.
…Я душевный храню уют,
О войне не люблю рассказов…
Только нынче включил… и тут
Сразу вспомнился некто Власов.
Как среди закопченных стен,
Встретив РОАшную проказу,
Мы паскуду не брали в плен,
А кончали на месте, сразу…
Сколько выпало нам невзгод,
Сколько шли мы от боя к бою…
А предатель всегда идёт
Чёрной власовскою тропою.
И «создателей» коллектив,
То ли хлопнув палёной водки,
То ли напрочь про стыд забыв,
Нагло прёт по торёной тропке…
…Ох и времечко, ну и ну…
Это ж надо так сердце ранить!?.
Тот подонок предал страну,
Эти суки предали Память.
Госпиталь ветеранов ВОВ, май, 1977 г.
Больничная палата, потолок,
В углу белила вспухли, пожелтели…
Отец опять серьёзно занемог
И я дежурю у его постели.
– Сидишь? – Сижу… – Хотел тебе сказать -
Ты воли не давай дурацким нервам:
Ведь мне, сынок, не страшно умирать,
Я должен был погибнуть в сорок первом…
И, отвернувшись, посмотрел в окно…
А я застыл, отвлечь его не в праве…
Что видел он? Быть может, как кино
В субботу прокрутили на заставе,
Как этой ночью заступил в «секрет»
И у ему лишь ведомого брода
В бою встречал тот грозовой рассвет
И чудом продержался до захода…
Как раненый, цепляясь за траву,
Две ночи полз… И вот она, застава.
А там лежат расстреляны во рву
Друзья его и семьи комсостава.
Как он побрёл, трофейный автомат
Закинув на ссутуленные плечи,
Туда, откуда звуки канонад
Неслись шагами грозного Предтечи…
Он шел, вдыхая горький едкий дым
Страны, пылавшей в зареве гигантском.
И на исходе осени к своим
Он вышел где-то под Волоколамском…
Он не изведал ужас лагерей,
А вскоре, получив назад бумаги,
Опять попал в круговорот смертей
И там крутился аж до самой Праги.
Ему везло – держался молодцом,
Но Смерть вертелась рядом и в итоге
В начале мая плюнула свинцом,
Прошила грудь и перебила ноги…
И в день, который он так долго ждал,
В который верил, как не верят в бога,
Он в госпитале тихо умирал
И про него шептали – «безнадёга»…
Но даже Смерть возможно обмануть -
В окрестностях какого-то там …бурга
Он смог продолжить свой нелёгкий путь
По воле неизвестного хирурга…
… И вновь палата… Потолок высок…
Окно, за ним бездонность небосвода
И голос папы: «Ты иди, сынок,
Ведь у тебя дела, семья, работа…»
Я вышел… И, глотая в горле ком,
Все ж волю дал своим дурацким нервам…
Спасибо, папа, что ты выжил в том
Теперь таком далёком сорок первом…
Про соседку, 1970-е
…А соседка в пельменный бульон
Добавляла морковь и картошку
И, оставив кипеть понемножку,
Выходила вздыхать на балкон.
Нам казалась ужасной бурдой
Мутно-белая жидкость в кастрюле…
Мы из шалости «странной бабуле»
Странный суп разводили водой.
И во двор убегали, смеясь…
А соседка, расставив посуду,
Этот суп, словно лучшее блюдо,
Ела медленно, не торопясь.
Отобедав, сухою рукой
Даже мелкие хлебные крошки
Аккуратно сметала в ладошку
И съедала… ну все до одной!
Сопляки… что мы знали о ней?..
А она пережила блокаду,
Всё, что было, отдав Ленинграду —
Мужа, дочку и двух сыновей.
Ремарковское
Пахнет пролитым пивом и палой листвой,
На скамеечках зябнут бездомные дети.
Одинокий, бреду по огромной планете
И курю сигареты одну за другой.
За спиною моей громоздятся века,
Там людей раздирали всё те же вопросы…
Хмурый кельнер без слов принесёт кальвадоса,
Позже, также без слов, принесёт коньяка.
Мир прокуренных шлюх, бессердечных чинуш,
Нездоровый покой межвоенной Европы,
Двадцать лет с небольшим от Потопа к Потопу,
Островок безнадёжно потерянных душ.
Уберечь этот мир никому не суметь,
Он замрёт, как дитя на ладони Молоха,
И обрушится в чрево железной эпохи
Где довеском у Жизни болезни и смерть…
От бесплодной молитвы в груди не щемит -
Никому не сбежать из кошмарного круга…
Мы и с Первой войны с Ним не верим друг в друга -
Бог бы нам не позволил придумать иприт.
Ах, как всё-таки скоро под танковый рёв
В миг единый скончается мир, недостойно…
Но всему вопреки – даже смерти и войнам —
Нам останется милостью свыше Любовь.
Полководческое
Одаряет весна ярким солнцем и утро пригоже,
Свежим ветром в квартиру врывается месяц апрель…
Жаль, «мотор» барахлит и осколок сезонно тревожит
И врачи прописали четыре стены да постель.
Непришедших с войны воскрешает сюжет киноленты,
Он их вечный должник, сколько нынешней мерой не мерь…
Но погибшим плевать – будь они в самом низком проценте
На казённом сухом языке «безвозвратных потерь»…
Ох, заноет в груди… он под кружку крепчайшего чая
Задымит «Беломор» наплевав на запреты врачей…
…Скоро сам он уйдёт от салютов победного мая
В грозный сумрачный рокот кровавых июньских ночей.
Про Память.
Однажды в детстве мне довелось услышать историю про художника, попавшего вместе с другими военнопленными в немецкий концлагерь. В изорванной тетради, чудом оказавшейся в лагерном бараке, он рисовал своих собратьев по несчастью. Собратья по несчастью умирали, а он продолжал рисовать. Скорее всего, он знал, что всем бараком заключённые скидывались, лишь бы увеличить ему пайку, лишь бы он жил и рисовал их, обреченных на смерть.
Маленькой коркой хлеба
Вдруг да сберечь память,
Нам же во чреве неба
Клочьями дыма таять,
Нам по полям Польши
Серым лежать пеплом,
Вестью, что нет горше,
К дому лететь с ветром…
Хлеба на всех не хватит…
Так что лови блики,
Вписывай в лист тетради
Скорбные наши лики…
Маленькой коркой хлеба
Вдруг да спасём память
Тех, кто теперь небыль,
Тех, кто ушёл в Замять…
Судьбы
А война она сука, стерва
Нахлебался её по полной,
Хоть и минуло в сорок первом,
Только дальше бездонной прорвой…
Два тяжелых, одно дурное –
Покарябало зад немного.
В медсанбате семь дней покоя
И к Берлину топтать дорогу.
А тяжёлые… Вон хромаю,
Да харкаю на осень кровью…
Зиму мучаюсь… Только к маю
Набираю чуток здоровья…
Да и чёрт бы с ней, с этой стервой.
Да и чёрт бы с ней, с этой сукой…
Только минуло в сорок первом,
Чтоб потом захлебнуться в муках…
Человек – он то твёрже стали,
То становится мягче глины…
Я вернулся, да не дождались
Все одиннадцать душ невинных…
И откуда для жизни силы?..
Проклиная судьбу-проруху,
Коротаем свой век постылый
Словно сироты со старухой.
А война она…
Сапоги
Глянул очередной новодел о Великой Отечественной…
Холёные, упитанные лица,
На них рисунок гримом – типа грязь,
Хоть топают от самой от границы,
А форма не трепалась, не рвалась,
Как будто только выдана со склада…
И все, зараза, в новых сапогах!
Да, отступают… Только если надо
Разносят супостата в пух и прах,
Куда ни глянь – везде фашистам крышка,
Их лупит даже местная шпана —
Картонный мир, картонные людишки,
Дешёвая картонная война!
…Старик сосед войну встречал у Бреста,
Там, раненый, в лесах остаться мог,
Но человек крутого был замеса —
Очнулся и потопал на восток.
Он шёл, забыв про голод и усталость,
Ему в итоге крупно повезло,
Когда попал к своим, в нём оставалось
От девяноста пятьдесят кило!
Врач в медсанбате, с недосыпа серый,
Осматривая, охал невпопад:
«Кто расскажи – я б точно не поверил,
От самого от Бреста шёл солдат!»
Не ведал доктор – это лишь начало,
Что ждёт их впереди кромешный ад,
Что до Москвы война доковыляла,
А после завернула в Сталинград,
Топталась возле Курска жарким летом
И там, оставив свой кровавый след,
Назад пошла – к закату от рассвета,
А вместе с ней шагал и мой сосед…
…Он вспоминал всё больше не сраженья,
А как хотелось так, что не моги,
Всласть выспаться, поесть до отупенья…
…И в новые обуться сапоги!
Одному «творцу»
…Моё произведение художественное…(с)
…Так что за своё стихотворение мне не стыдно…(с)
..Так слетается вороньё,
Только грянет последний выстрел…
Вот и эти – мол, не враньё,
А художественно осмыслил…
Наша Память, как чёрный дым,
Тихо тает на дне воронки…
И идут по костям святым
Потерявшие стыд потомки…
На волжском берегу
…от нашей дивизии к концу боёв осталось человек 300-400…
…но ничего, устояли…
…да не чудом, а потом и кровью…
…Сколько там народу полегло, страшно вспомнить…
…позиция моего пулемёта была в пятидесяти метрах от Волги…
Из воспоминаний ветеранов.
Полсотни метров до воды,
Бросок гранаты до врага.
Здесь наши ратные труды
Укроют белые снега…
По нам пройдут десятки ног
В огонь решающих атак,
Когда придёт заветный срок,
Когда повержен будет враг,
Когда под рокот канонад
Свершится справедливый суд
И, покидая город-ад,
Колонны пленных проползут
Усталой чёрною змеёй
В позор, безвременье и тлен…
Но, перемешанным с землёй,
Среди разбитых чёрных стен
Нам не услышать шёпот волн,
Нам не увидеть снегопад…
Не нами будет воскрешён
Спасённый нами Сталинград…
…А ныне солнце и цветы
Там, где вскипали под огнём
Полсотни метров до воды
Так и не пройденных врагом.
Майское послепраздничное
Можно бесконечно Время хаять,
Только это с нами всё не так —
Нашу окровавленную Память
Обрядить пытаются во фрак.
В ярком лоске праздничных парадов,
В грохоте торжественных речей
За кичливой ложью всяких гадов
Голос нашей Памяти слабей…
Променяли славные потомки
На гламур и сытные харчи
Залитые кровью гимнастёрки,
Сбитые на маршах кирзачи…
Год от года боль всё глуше, глуше…
И заразе не видать конца —
Безнадежно костенеют души,
В камень превращаются сердца…
Девятимайское 2018
По рассказам ветеранов.
…Ах, как солнышко пригревает,
Дышит ветер весной в окно
Смотрят внуки в начале мая
Об Отечественной кино.
А в кино то всё ладно, чинно,
Громыхает оркестров медь.
Героическая картина —
Батальоны идут на смерть!
Вот, красиво раскинув руки,
Кто-то падает на траву
И мелодии грустной звуки
От экрана плывут, плывут…
…Помню плотик наш, чудом целый,
Ткнулся в берег… Я соскочил…
Ну а немец, как оголтелый,
Не жалея снарядов бил…
Колыхалась людская масса
На поверхности чёрных волн
И летели кусками мяса
С кем от самой границы шёл…
Это после приказ «Ни шагу»,
Ну а там, у Днепровских вод,
Поднялись как один в атаку
Недобитки с курсантских рот…
Да и некуда было деться,
Коль по новой окружены…
И сошлись в рукопашной с немцем
Желторотики-пацаны…
Плохо помнится, да и надо ль,
Как с раззявленным в крике ртом
Исступлённо лупил прикладом,
А потом добивал штыком…
Может, смог кто ещё прорваться,
У меня же свой личный счёт —
Добрело до своих двенадцать
Из почти что четырёхсот…
…Солнце яркое пригревает,
Дышит ветер весной в окно…
Смотрят внуки в начале мая
Об Отечественной кино…
Про стрелки
Пехоте Великой Отечественной.
Занялась лениво перестрелка
На высоком берегу реки
Там на картах в штабе – просто стрелки,
Здесь в атаку поднялись стрелки.
Льёт пехота кровь свою святую
И на мысль простую ей плевать:
Как там в штабе стрелки нарисуют,
Так пехота будет помирать…
На рассвете
А эти всё тянули табачок…
Неспешно, с чувством, с толком, с расстановкой…
И в кольца дым закручивался ловко,
И уплывал степенно на восток.
И я дымил… И тоже не спешил…
А новый день рождался юн и светел…
Моя отсрочка обращалась в пепел…
Вот, обжигая губы, докурил.
И время вдруг зашлось в безумном беге,
Но мне хватило выдержки и сил.
Я до команды «Пли!» глаза закрыл…
Дай бог, чтоб в этот раз уже навеки…
-–
Под впечатлением от рассказа человека, которому между пытками несколько раз устраивали имитацию расстрела.
На солдатском кладбище
Там плывёт над землёй робкий шёпот реки
И рассвет золотит постамент из гранита…
Там невольно свои замедляешь шаги,
Там Скорбящая Мать из металла отлита.
Вдоль солдатских могил я неспешно иду,
Сердце жжёт этих дат и имён позолота…
Серым камнем встают в бесконечном ряду
Все, кто канул в июнь сорок первого года,
Кто не смог пережить мрак блокадных ночей,
Пал под городом Ржев безымянным солдатом,
Таял клочьями дыма в небе концлагерей,
Кто Победу не встретил весной в сорок пятом…
У солдатских могил я безмолвно стою.
Мне по крови дано это скорбное право.
Здесь навеки застыли в едином строю
И великая боль, и великая слава…
Пусть прессуют века беспощадной рукой,
Пусть и люди придут, и эпохи иные…
Я у этих могил верен Правде одной —
Будет жить наша Память – будет жить и Россия…
