Читать книгу: «Жаркое лето девяносто третьего...»

В основу сюжета легли реальные события. Внимание! В диалогах персонажей используются жаргонные выражения и ненормативная лексика (18+).

Александр Касеев

Дата последнего обновления: 19.05.2026г.

«Наш мир устроен так, что всё возможно в нём, но после ничего исправить нельзя», — Леонид Дербенёв.

Часть 1

1 Ловушка

Из материалов уголовного дела:

«В ночь с девятнадцатого на двадцатое июля тысяча девятьсот девяносто третьего года Шишкоедов Максим Валерьевич, известный как Шиша, вместе с подельниками Смирновым Сергеем Геннадьевичем, по прозвищу Смирный и Седовым Иваном Юрьевичем — он же Седой — на территории детского сада распивали алкогольные напитки».

Всего через сутки Седого, теперь уже обвиняемого, втолкнули в прокуренный кабинет дознания и усадили за письменный стол. На нём громоздилась кипа бланков для показаний, а рядом лежал «Уголовный кодекс», раскрытый на статье 117 УК РСФСР.

— Ну, рассказывай, — начал следователь, когда они с Седым остались в кабинете одни. Его голос звучал ровно, почти по-дружески.

— А чё рассказывать-то? Я уже всё рассказал, — ответил Седой и отвёл взгляд.

— Кого ты выгораживаешь?! Твои подельники уже дали против тебя показания. — Голос следака стал жёстче. — Это ты, мразь, на девчонку навёл! — Он схватил Седого за шкирку и прижал лицом к столешнице.

— Ни на кого я не наводил, — торопливо забормотал тот. — Я просто пошёл поссать, смотрю — она идёт.

Седой замолчал и сглотнул.

— Дальше! — приказал следак, надавив на него сильнее.

— Ничего! Поссал и пошёл обратно.

Следователь приподнял Седого и ткнул его носом в бланк для показаний:

— Пиши, тварь, что видел!

— Там темно было, — стал оправдываться тот.

— Зато сейчас вполне светло! Ты у меня на зоне быстро прозреешь, когда тебе хер к жопе приставят! — Следак сгрёб со стола «Уголовный кодекс» и ударил им Седого по затылку. — Пиши всё, как было!

Седой трясущимися руками схватил авторучку и принялся писать под диктовку следователя.

Из показаний Седова:

«Я отлучился по малой нужде и увидел за забором знакомую. Она вышла из третьего подъезда многоквартирного дома (адрес скрыт) и направилась в сторону проулка, расположенного между забором детского сада и соседним многоквартирным домом (адреса скрыты). Я облегчился и пошёл обратно…»

Завязывая шнурок на спортивных штанах, Седой вернулся на веранду. Там во мраке на скамейках сидели Шиша и Смирный. Тьма скрывала их лица, и Седой видел лишь силуэты и ярко-оранжевые угольки сигарет.

Заметив его, Смирный ухмыльнулся:

— Чё, успел передёрнуть? — он загоготал и тут же притих, присосавшись к бутылке с пивом.

— Ага, на Радуеву, — ответил Седой и кивнул на выход с веранды. — Вон она идёт.

Смирный осушил бутылку до дна и швырнул её через забор — стекло с дребезгом разлетелось на осколки.

— Ага! — Шиша взглянул в сторону проулка и рассмеялся, но быстро оборвал смех и повернулся к Седому: — Чё ты гонишь?

— Да я тебе отвечаю. Вон она, за забором.

Смирный затянулся и, выдохнув дым, ехидно прищурился:

— Типа одна?

Седой поднял глаза на лицо, освещённое вспышкой сигареты, и кивнул.

— Точно она? — Шиша уже с явным недоверием посмотрел на Седого.

— Да я её чё, не узнаю, что ли?

Отморозки притихли и услышали знакомое цоканье каблуков, доносившееся из-за ограждения.

— Стопудово она, — радостно прохрипел Шиша и подскочил со скамейки. — Щас она мне за всю херню ответит.

Он рванулся на звонкий стук, но на полпути обернулся:

— Ждите тут, я позову.

Узкую тропинку в проулке окружали чёрные кусты и деревья, среди которых сложно было что-то разглядеть. Шиша перемахнул через забор и спрятался за толстым тополем, выжидая, когда каблуки простучат мимо.

Приближаясь к дереву, девушка замедлила ход, будто предчувствовала опасность. Бежать некуда: справа дом, слева забор. Большая часть пути позади. Возвращаться было дальше, чем оставалось пройти. «Ещё несколько метров, и можно будет выдохнуть», — подумала она и ускорила шаг.

Стук каблуков отсчитывал шаги до спасения и в то же время предательски её выдавал.

Едва она прошла точку невозврата, как сзади хрустнула ветка. Девушка скинула туфли и босиком побежала по тропинке, где угловатые камни безжалостно впивались в ступни.

— Вот сука… — фыркнул Шиша. — Стоять!

Возможно, ей и удалось бы убежать, но она наступила на донышко разбитой бутылки и глубоко распорола ногу.

— Ай, мамочки! — взвизгнула она.

Девчонка захныкала, зашаталась и остановилась. В тот же миг к ней подскочил Шиша и мёртвой хваткой зажал рот ладонью. Он сплюнул в сторону и вполголоса произнёс:

— Ну, чё, шмара, вот мы и встретились?

Девушка замычала.

Шиша приставил нож к её горлу и прохрипел:

— Тока, сука, пикни — в очко засуну и проверну. Понятно?

Девушка почувствовала, как лезвие коснулось шеи, и её сердце зашлось от ужаса. Разум туманился, мысли путались. «Только бы это закончилось», — пульсом билось в голове. Скованная страхом, она послушно кивнула и замерла.

Отрешившись от звуков, прикосновений, от всего, что происходило вокруг, бедняжка закрыла глаза, и слёзы покатились по её щекам.

— Пацаны! — крикнул Шиша в сторону веранды. — Идите сюда.

Смирный с Седым перелезли через забор и подошли. На тропинке тускло блеснули осколки разбитой бутылки.

— Привет, Полина, — сказал Смирный и, даже не рассмотрев лица девчонки, отвёл взгляд.

Та вновь замычала, и Шиша наотмашь ударил её рукоятью ножа по затылку. Хватка отморозка ослабла, и девушка, потеряв сознание, рухнула на колючую траву.

Шиша склонился над ней, лезвием распорол короткие джинсовые шорты и сорвал нижнее бельё. Он принялся похотливо её щупать: мял ягодицы и совал в неё свои грязные пальцы.

Наконец он повернулся к Смирному и оскалился:

— Ну, чё, Смирняга, давай, пока тёпленькая? Чё не сделаешь для кореша? Зырь, какая… — он с силой шлёпнул по бедру и сжал челюсти. — Орех, бля!

Смирный попятился. Темнота скрывала его испуганный взгляд.

— Ты, сука, дебил, что ли?! — рявкнул Шиша, кивая на неподвижное тело. — Ты или делай, или гони бабки! Другого шанса у тебя не будет.

Смирный остановился и развязал шнурок на спортивных штанах. Он неуверенными движениями приспустил их вместе с трусами.

— Давай быстрее, бля! — подгонял его Шиша, сжимая в кулаке припухлость в паху. — У меня уже встал… не задерживай очередь. Я ей щас всё очко разорву.

Седой загоготал.

Смирный стянул штаны до колен, навалился на девушку и, тяжело пыхтя, стал резко вжиматься в неё всем телом.

И неизвестно, каким бы оказался итог всей этой истории, если бы в ту ночь эти отморозки проявили хоть немного внимательности и не допустили одну-единственную ошибку.

Впрочем, незадолго до той ночи ошибаться стали все, и даже я. Иногда мне кажется, что в случившемся есть и моя вина — и вот почему...

2 С первого взгляда

Наше знакомство с Полиной не было случайностью, как мне тогда казалось. Позже выяснилось, что она целенаправленно искала встречи с нами, делая вид, что просто прогуливается около нашего дома.

В тот день мы собрались у Шмеля. И пока его родители вкалывали на даче, а все наши одноклассники уже вовсю готовились к выпускным экзаменам, нами была открыта коробка с контрафактным ликёром «Амаретто».

Я стоял спиной к открытому окну, вдыхал дурманящие ароматы цветущей сирени и периодически смешивал их с табачным дымом — вальяжно потягивая сигарету.

У стены справа от меня стоял письменный стол, на нём — два стареньких советских магнитофона, соединённые специальным проводом для аудиозаписи. За столом сидел Шмель и записывал сборник из понравившихся мне песен.

С чёрно-белых постеров над столом, надрывая голосовые связки, со звериным оскалом рычали российские рок-музыканты. Среди них висел отрывной календарь с листком от девятнадцатого мая тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Рядом со Шмелём на углу дивана сидел Женька. Облокотившись на край стола, он потягивал ликёр из гранёного стакана.

В кресле слева от меня, нервно теребя сигарету, сидел Генка, ожидая своей очереди сменить меня и покурить. На стене за Генкой висела гитара, которую пять лет назад Шмелю подарил Лукин Витя.

Из нас четверых Генка единственный, кто был без синяков и ссадин на лице.

Под ногами, как обычно, тёрся кот Барсик в маленьком пионерском галстучке. Он жалобно мяукал, выпрашивая что-нибудь из нашей закуски.

Я выдохнул сигаретный дым, и его лёгким ветром задуло в комнату.

— Да ты заколебал! — не оглядываясь, рявкнул Шмель. — Повернись к окну и кури.

Генкин палец соскользнул и чиркнул колёсиком зажигалки.

— По одному, я сказал! — вновь выкрикнул Шмель. — И так уже вся комната провоняла.

— Да я случайно, — прыснул Генка и, стараясь не заржать, прикрыл ладонью лицо.

Женька ехидно прищурился и посмотрел на мою побитую морду. Он спрятал улыбку за стаканом, а я ухмыльнулся ему в ответ и отвернулся к окну. Оно выходило на сквер, который утопал в цветущих кустах. Второй этаж — вроде невысоко, но всё как на ладони.

Из колонок, надрываясь, пел Цой о сердцах и глазах, требующих перемен.

О переменах мы тогда ещё не думали, но в нашей жизни они уже начались.

Цоя сменило мелодичное вступление «Лирики» — «Сектора Газа». И вдруг в окне я увидел девушку. Время словно замедлилось. Волна тепла поднялась от живота к груди, а удары сердца ускорились, будто старались обогнать цоканье шпилек по асфальту.

Казалось, что мне в грудь вонзили кусок арматуры, и боль начала расплываться по всему телу. Тогда мне захотелось восторженно закричать и тут же спрятаться. Я будто бы взлетел и стал падать в пропасть. Я радовался и грустил одновременно. Даже сейчас это чувство у меня ассоциируется со сладковатым запахом сирени, который перебивает горечь табачного дыма.

Девушка не просто шла — она плыла. Её ослепительный образ напоминал мне цветущую черёмуху. Лёгкий ветер трепал её длинные смоляные волосы и, обнажая точёные загорелые ножки, раздувал подол белоснежного сарафана с откровенным разрезом.

В такие моменты начинаешь верить в чудеса, будто это она привела весну в наш город. Мне казалось, что все мои помыслы становятся грязными при виде такой кристальной чистоты, и я поспешно их отгонял.

Красавица шла по асфальтированной дорожке вдоль нашего дома навстречу мне. Я замер, не в силах пошевелиться. В голове зашумело, я вмиг протрезвел и, чтобы привлечь внимание парней, поставил магнитофон на паузу.

— Куда ты, блин?! — заматерился Шмель. — Тут запись!

— Охренеть какая… — вполголоса протянул я.

Оттолкнув меня в сторону, парни бросились к окну, и Генка, чуть не вываливаясь, высунулся по пояс.

— А, так это Полинка, — сказал Генка, узнав девушку, и повернулся ко мне. — Я с ней в паре танцевал.

— Чё ты с ней делал? — ухмыльнулся я.

— Танцевал, — повторил он и покосился на Шмеля, ища в нём поддержки.

Тот с ехидной улыбкой погладил Генку по голове и посмотрел на меня:

— А ты не знал? Ему яйца не мешают.

— Куда он их дел-то? — вмешался Женька.

Мы заржали, а Генка недовольно скривился и отвернулся.

Я сделал затяжку и затушил окурок в пепельнице на карнизе.

Сейчас-то до меня дошло, что имел в виду Генка, когда рассказывал нам с Женькой о своих тренировках.

— Чё отвернулся-то? — спросил я и выдохнул, пустив дым по ветру. — Знаешь, так зови.

Когда Полина поравнялась с нашим окном, Генка выкрикнул:

— Поля, привет!

Она подняла на нас улыбающийся взгляд и остановилась.

— Привет, Гена, — ответила Полина.

«Какая же она…» — подумал я и в моём животе всё сдавило.

Почему я раньше её не встречал? Мы же жили в одном микрорайоне и учились в одной школе.

— Пойдём к нам, — предложил Генка.

Полина недоверчиво посмотрела на него и спросила:

— Что у вас делать-то?

Тут же вмешался Женька:

— Ну, так День пионерии же… — Он поймал Барсика и показал его девушке. — Будем кота в пионеры принимать.

Заметив галстук на шее Барсика, Полина усмехнулась:

— Так он вроде уже?..

— Не, мы только начали, — добавил Шмель и расплылся в улыбке.

Полина отвернулась и пошла дальше. Мы смотрели ей вслед, и я мысленно молил всех богов, чтобы она к нам пришла: «Хоть бы она передумала. Хотя бы на минутку. Ну, пожалуйста!»

Не знаю, кто меня тогда услышал — скорее всего, это был сам дьявол, — и Полина обернулась.

— Ну, что замерли-то? — вновь усмехнулась она. — Выходите, встречайте.

«Офигеть, блин!» — у меня чуть ноги не подкосились. А Шмель толкнул Генку в плечо и шёпотом скомандовал:

— Давай бегом!

Тот кинулся к входной двери, быстро обулся и выбежал на площадку.

Мы с Женькой ухохатывались, наблюдая за тем, как суетился Шмель, наводя в комнате порядок. Он запнул под диван рваные носки, схватил мусорную корзину и сгрёб в неё со стола остатки закуски вместе с посудой. После он выбежал из комнаты, вернулся с флаконом тройного одеколона и, как дезинфектор, стал опрыскивать углы.

Генки с Полиной не было около десяти минут. Через дверь мы слышали, как они о чём-то спорили. Генка открыл дверь и пропустил Полину вперёд. Перешагивая через порог, она обернулась и прошептала:

— Ты ещё пожалеешь, я тебе это обещаю.

Шмель посмотрел на Полину и спросил:

— У вас что-то случилось?

Увидев Шмеля, Полина тут же растаяла и заулыбалась.

— Всё хорошо, — ответила она. — Не вникай.

— Михаил, — представился Шмель и, протянув руку, замер. Он смотрел на очаровательную девушку и не мог оторвать взгляда от её зелёных глаз.

— Полина, — с улыбкой представилась она и вложила тоненькие пальчики в его ладонь.

Ноги Шмеля стали ватными. Я сидел в кресле и видел всё, что происходило в прихожей.

Я бы на его месте вообще в обморок упал. В моей груди только и было слышно: «Туг-дук! Туг-дук! Туг-дук!»

— Очень приятно, — сказал Шмель. — Проходите, пожалуйста. Можете прям так, не разуваясь.

— Спасибо, Михаил, — ответила та, снимая босоножки с пугающе тонкими шпильками, — вы так любезны.

В то время я был очень неуверенным в себе и часто не решался первым завести с девчонками разговор. В их присутствии я всегда впадал в ступор и не знал, как себя вести. Первый раз я поцеловался лет в тринадцать, но мне всё равно было трудно преодолевать свои страхи. И чем старше я становился, тем больше чувствовал свою неуверенность, когда дело касалось общения с представительницами прекрасного пола.

Меня трясло, и в голове теснились мысли: «Вот что я ей сейчас скажу?» Я думал, как мне лучше представиться: «Александр? Не, как какой-то дед. Саша? Тоже не то. Сашка? Да блин!»

Позже меня называли по-разному, давали прозвища, но дороже всего мне было моё настоящее имя, особенно когда его произносила Полина: «Саша», ну или в какой-то момент — «Сашка».

Полина вошла в комнату. Женька спрыгнул с подоконника на пол, а я тут же подскочил из кресла.

Стрельнув выразительным взглядом, Полина встряхнула волосами из стороны в сторону, и они перелетели на один бок. В моей груди вдруг что-то оборвалось. Чёрт побери! Как же она красиво это сделала! А её кожа… она отражала солнечные лучи и играла бронзовым оттенком майского загара.

От Полины очень приятно пахло каким-то волшебным ароматом, который я никогда не смогу передать словами, а уж забыть — тем более.

Я снова впал в ступор и подумал: «Хоть в окно прыгай».

Я молча протянул девушке руку, и она уже собиралась её пожать, как вдруг Женька меня оттолкнул. Я потерял равновесие и повалился в сторону. Полинка вздрогнула, когда увидела, как я, споткнувшись, врезался в шифоньер. Она хихикнула и перевела взгляд на Женьку.

— Евгений, — представился тот и, смеясь, кивнул на меня. — А это Петя, наш местный дурачок.

— С-садитесь, п-пожалуйста, — встрял я и указал на освободившееся место.

Полина присела на самый край кресла и закусила губу, пытаясь сдержать улыбку. Но она не выдержала и рассмеялась:

— Ну, прям джентльмен на джентльмене.

В комнате повисло неловкое молчание. Было слышно только мурлыканье кота, который тёрся о Полинкины ноги, и шум с улицы.

Не обращая внимания на Генку, Полина окинула нас сканирующим взглядом. Она будто выбирала из трёх побитых морд самую уцелевшую, и, тяжело вздохнув, остановила взгляд на мне.

— Что-то Пётр у вас какой-то невесёлый, — сказала она.

Парни заржали, а я сидел на диване и молча прятал взгляд, стараясь не смотреть девушке в глаза.

— Да Саня это!.. — гоготал Женька. — Просто переволновался немного.

— Щас… быстро повеселеет, — добавил Шмель.

— Да расслабьтесь вы уже, — засмущалась Полина и огляделась. — Я обычный человек.

— Ни разу не видел такого красивого человека, — глотая слова, пробормотал я.

Полина снова рассмеялась. Казалось, что она так красиво смеётся, и мне хотелось смешить её ещё больше.

Шмель достал из коробки непочатую бутылку «Амаретто». Он подмигнул Полине и спросил:

— Может, ликёрчику?

— С конфетками? — Она прищурилась, и на носу у неё образовались тонкие морщинки.

Шмель метнулся из комнаты, а Полина проводила его взглядом и повернулась к нам:

— Куда это он?

Мы дружно пожали плечами.

Шмель вернулся в комнату и раскрыл перед Полиной коробку с шоколадными конфетами «Ассорти». Она улыбнулась и, взяв тёмно-коричневую пирамидку, подняла на него взгляд:

— Да вы, Михаил, просто волшебник.

— Ага, с цыганскими фокусами, — вполголоса продолжил Генка.

И комната опять залилась задорным смехом Полины.

Шмель немного помялся, взял бутылку с ликёром и, ударив вскользь по горлышку, выкрикнул:

— Ну, чё? Бухнём?!

Крышка подлетела вверх, он ловко её словил и вскинул «рокерскую козу»:

— Секс, алкашка и панк-рок!

Мы болтали, рассказывали дурацкие истории и пытались смешно пошутить, но выходило не очень — даже как-то глупо и по-детски. Порой несли всякую чушь, но Полина всё равно улыбалась и немного смеялась.

Не знаю, что чувствовали Женька и Шмель, но для меня мир стал ярче, а Полина стала для меня центром вселенной. Как говорят, «свет на ней сошёлся клином», и я понял, что это на всю жизнь.

Я разглядывал босые ноги Полины с ярко-красным лаком на ногтях, и мне так сильно хотелось к ним прикоснуться. Вдруг я случайно задел её стопу своей и поймал на себе взгляд. Как оказалось, Полина уже несколько минут смотрела на меня и смущённо улыбалась. Если бы вы знали, как же мне тогда стало стыдно! Я покраснел и отвернулся, а она всё улыбалась и продолжала на меня смотреть.

Шмель пел под гитару. Песни «Прекрасное далёко» и «Этот мир» мне не особо нравились. Я никогда не вдумывался в их смысл. Но в аранжировке Шмеля они были просто шедеврами, а от припевов, исполняемых ревущим голосом, по телу бежали мурашки.

Шмель так эмоционально пел, что каждая фраза чувствовалась душой, и смысл этих песен мне становился понятным. Как оказалось, «прекрасное далёко» не такое уж и прекрасное. В припеве этой песни я заметил иронию, которую не замечал, когда слышал её в исполнении хора. Если вы мне не верите, то представьте эту песню в исполнении, ну допустим, Высоцкого, и сразу всё поймёте.

Это был самый счастливый день в моей жизни. А вечером мы проводили Полину до дома и договорились, что завтра встретимся снова.

3 Женька

Мы жили в девятиэтажке, которая находилась в нескольких сотнях метров от леса. Со стороны двора — детская площадка с беседкой, а рядом — огороженный забором детский сад.

Женька Важдаев и Генка Шабалин жили в этом доме с момента сдачи его в эксплуатацию, а мы переехали чуть позже. Мои родители получили квартиру, когда мне исполнилось шесть лет.

Мы с Женькой жили в первом подъезде, а Генка — во втором. Генку я видел часто, но мы с ним мало общались, а вот с Женькой сдружились и попали с ним в один класс.

Нет, мы не были идеальными детьми с безупречной репутацией. Когда Женькиных родителей не было дома, я заваливался к нему в гости, и мы проказничали.

Женька рос весёлым мальчишкой: он умел смешно пошутить и мог разрядить обстановку. С ним было весело. Бывало так, что мы придумывали какую-нибудь идиотскую шутку, а потом хохотали над ней до слёз, бились в истерическом припадке и катались по полу, держась за животы. Иногда между нами возникали ссоры и драки, ругались и мирились, — всё как у обычных детей.

В пятом классе у Женьки не стало отца. Он повесился, когда после длительного запоя «словил белку». И тётя Валя, Женькина мать, воспитывала сына одна.

Летом на пару недель тётя Валя отправляла Женьку к бабушке в Казахстан, чтобы немного от него отдохнуть. Когда он возвращался, то всегда привозил какие-нибудь угощения, которые у нас были в дефиците: импортные жвачки, конфеты и шоколад. Немного, правда, но он всегда делился.

Женька словно притягивал к себе людей. Во дворе все парни нашего возраста хотели с ним дружить. Но он дружил со мной, так как у нас было много общего, — нам нравилась одна и та же музыка, были одни и те же интересы.

У нас были и опасные увлечения, а точнее — изобретения, которыми мы могли похвастаться друг перед другом. Мы были пироманами и просто обожали всё, что могло взрываться или воспламеняться. Любая пластиковая линейка или расчёска проверялась нами на наличие в ней казеина. И если изделие выдавало себя специфическим запахом, то его дальнейшая судьба решалась мгновенно. В общем, чудили мы не по-детски, и многие нас считали чудаками на букву «М».

Курить мы начали в восьмом классе, о чём я в дальнейшем сильно пожалел. Сколько я не пытался, но бросить у меня так и не получилось.

Как-то на перемене мы курили в школьном туалете. Я достал из внутреннего кармана пиджака самодельный взрывпакет и показал Женьке:

— Смотри, чё есть.

Тот округлил глаза и, взяв бомбочку, начал вертеть её в руках.

— Нифига се! — прохрипел он и с прищуром посмотрел на меня: — Чем зарядил?

— Сера от спичек и пудра, — усмехнулся я.

— Чё, думаешь, нормально жахнет?

— Не знаю. Я в прошлом году маленькую делал. Так рванула, что у меня ещё неделю ливер трясся. А эта вообще — ядерная бомба.

— После уроков проверим, — сказал Женька и вернул мне взрывпакет.

Женька не видел, как я убрал его в карман. Он затянулся, отвернулся к окну и выпустил дым в форточку.

В коридоре около туалетной двери стояли Шиша и Смирный. Обычно они ходили втроём, перед ними всегда лебезил Седой. Но в этот раз его не было.

У Шиши была бомбочка, похожая на мою. Отморозки тихонечко ржали и готовили нам с Женькой подлянку.

— Кто там? — прошептал Смирный, кивнув на туалетную дверь.

— Да хер его знает, — ухмыльнулся Шиша. — Два каких-то ушлёпка. Вот тебе не похрен? Поджигай, давай. Щас знатно просрутся.

Шиша протянул бомбочку. Смирный чиркнул зажигалкой, поджёг фитиль, и тот закинул бомбочку в туалет. Захлопнув дверь, они заржали и убежали.

Я первым заметил, как в туалет залетело что-то дымящееся и упало рядом с унитазом.

— Чёрт! — вскрикнул я и отпрыгнул.

Женька выпучил на меня глаза:

— Гонишь, что ли?!

— Валим! — Я схватил его за рукав и рванул к выходу.

Женька ломанулся вперёд меня — я за ним. Мы выскочили из туалета и, хлопнув дверью, побежали по школьному коридору.

Прогремел взрыв. Дверь распахнулась, и из туалета повалил белый дым. Вокруг все замерли.

Женька кинулся со мной драться. Он обхватил меня за шею и стал колотить по рёбрам.

— Ты нафига её поджёг?! Договаривались же, после школы… — кряхтел он.

Мы с ним сцепились и начали бороться.

— Да не я это! — отнекивался я.

— А кто тогда?!

Нас обступили одноклассники. Они стали громко кричать и смеяться. «Саня, гаси его!» — подбадривал меня кто-то. «Жека, вали его на бок!..» — кто-то голосил с другой стороны.

Я никогда не любил драться, хотя физически был неплохо развит. Мне просто не хватало уверенности в себе, был низкий болевой порог и — вишенка на торте — гемофобия. Кто бы знал, как же я боялся крови! От одного только её вида мне становилось плохо, и я терял сознание.

Я ударил Женьку и разбил ему нос. Кровь двумя ручейками потекла по его губам. Он запрокинул голову и, оттолкнув меня, поплёлся к крану с водой.

Я пошёл следом.

— Жек, прости, — простонал я, пытаясь его догнать.

— Отвали! — ответил он.

— Это не я! — Я достал взрывпакет и показал: — Вот моя.

Женька обернулся, и его глаза забегали.

— Ты чё? Убери, — прошептал он и огляделся.

Женька отобрал у меня взрывпакет и спрятал в карман.

Я увидел, что Женькины руки и подбородок были в крови. В моих глазах тут же потемнело, и будто тысячи иголок впились в моё тело. Я побледнел и зашатался.

— Сань, ты чё?! — вскрикнул Женька и бросился ко мне.

Подхватив меня за ворот пиджака, он усадил меня на холодный бетонный пол с узором из мраморной крошки.

— У тебя кровь… — простонал я и закатил глаза.

Женька стал меня трясти и бить по щекам:

— Э, Саня! Саня…

Всё как в тумане: Женька, ехидные улыбки одноклассников, размытое лицо физрука и отдалённые голоса.

«Что с ним?» — послышался грубый мужской голос учителя по физкультуре. «Это Важдаев его так…» — где-то вдалеке язвила Танька. Физрук помог мне подняться и отвёл в медпункт.

4 Наташка

В тот же день Женька влюбился, и наша с ним дружба пошатнулась.

С одноклассницами мы практически не общались. Так: «Привет — пока…, Пошла в жопу…» — и на этом всё. Но так было до определённого момента, пока на уроке физики нас с Женькой не рассадили за разные парты.

После звонка на урок в классе стоял галдёж, и все были заняты своими делами.

Женька достал из сумки учебник с тетрадью и бросил их на столешницу. Я искоса поглядывал на своего друга и еле сдерживал смех. Он так нелепо выглядел с этими ватными тампонами в носу.

В класс вошла учительница по физике Шабалина Галина Аркадьевна. Да, совершенно верно, Генкина мать была нашей физичкой.

Все наши одноклассники, суетясь, бросились к своим местам и встали возле парт, приветствуя преподавателя.

— Здравствуйте, дети. Садитесь, — сказала физичка, подходя к своему рабочему месту.

Все сели за парты.

— Чё это мы дети-то? — тут же возмутился я.

— Вы с Важдаевым сегодня за одну перемену все рекорды побили: в туалете что-то взорвали, потом ещё разодрались. Вам бы пару лет в детском саду не помешали, — усмехнулась она и присела на стул.

Все одноклассники повернулись к нам с Женькой.

— Вы уверены, что эти двое когда-нибудь повзрослеют? — выкрикнула Танька.

— Очень на это надеюсь, — ответила Галина Аркадьевна.

Женька нахмурился и, опустив взгляд, пробубнил:

— А может, я не хочу взрослеть.

— Пора, Женёк, пора… — сказал один из одноклассников с задней парты. — Кстати, с днём первой менструации тебя!

Класс разразился диким хохотом, и Женька обернулся:

— Чё, охренел? Заткнись там!

— А я смотрю, ты уже заткнулся, — проорал тот же одноклассник и слился в едином смехе с классом.

Физичка ударила указкой по столу, переломив её пополам, и, подскочив, вскрикнула:

— А ну, тихо!

Все замолкли, и в классе воцарилась гробовая тишина.

— Сейчас, кто-то самый грамотный пойдёт к директору блистать своими познаниями, — продолжила Галина Аркадьевна.

Близняшки Наташка с Танькой сидели за одной партой. Они ехидно поглядывали на нас с Женькой, шептались и тихонько хихикали.

Мне Наташка нравилась больше чем Танька, потому что она была более спокойной. Танька же, наоборот, была взбалмошная и порой неуправляемая. Из‑за своего характера мне Танюха совсем не нравилась. Она постоянно пыталась надо мной как‑нибудь подшутить или поиздеваться, и из-за этого мы с ней часто ругались.

— Так! Наталья Белова встаёт и садится с Важдаевым, а Касеев пересаживается к Татьяне, — командовала Галина Аркадьевна и смотрела то на меня, то на Наташку.

Никто тогда даже и предположить не мог, что вся эта цепочка событий станет началом какой‑то истории.

Мы с Наташкой собрали вещи и пошли каждый на своё новое место. Я сел рядом с Танькой и разложил перед собой тетрадь с учебником. А Женька встречал Наташку довольным влюблённым взглядом. Он смотрел на неё, как дворовый кот на сметану.

Я склонился над Танькиным ухом и прошептал:

— А что такое менструация?

— Иди в жопу, придурок, — оттолкнув меня, сказала она.

— Сама иди в жопу!.. Овца! — рявкнул я и отвернулся.

Тогда Танька толкнула мои руки, и я смахнул тетрадь с учебником на пол.

— Совсем, что ли, офигела?! — прошипел я.

Танька ухмыльнулась и отвернулась к окну, а я начал поднимать свои вещи. Мне так хотелось прописать ей леща, но я себя сдержал.

С этого дня Женька с Наташкой практически не расставались. Даже когда я звал его на улицу, то откуда‑то появлялась Натали — так называл её Женька — и гуляла вместе с нами. «Ладно, хоть она Таньку за собой не притащила», — бубнил я.

В начале апреля этого года, когда только сошёл снег, мы втроём сидели на скамейках в сквере. В тот день исполнился ровно год, как Женька с Наташкой начали встречаться, но дальше поцелуев их отношения не развивались.

Когда Женька обнимал Наташку, я ощущал себя лишним в этой компании. Женька всячески намекал, что мне пора свалить, но я делал вид, что не слышу или не понимаю его намёков.

— Надо было Таньку позвать, — вдруг начал Женька. — Тебе же нравится Танюха?

Я поморщился и, с возмущением посмотрел на своего друга: «Нет, конечно! Она же бесячая! Ты же сам говорил…» — хотел сказать я, но ответил:

— Ну так… может, совсем чуть-чуть…

— Кого ты выдумываешь‑то? — спросила Наташка и толкнула Женьку в плечо. — Ты хочешь посмотреть, как они друг другу глотки перегрызут?

— Так‑то она первая начинает, — вмешался я.

Женька рассмеялся, а Наташка повернулась ко мне и продолжила:

— Ты‑то хоть будь умнее. Она тебя провоцирует, а ты ведёшься. — Она посмотрела на Женьку. — У неё уже Дима есть.

Дима считался «старшаком». Он был старше нас на два года и в то время уже учился в ПТУ. Мы с ним не общались. Уж слишком он был крутой для общения с нами.

Мы с Женькой переглянулись. Я вновь поморщился и добавил:

— Да я не особо‑то и претендую.

Наташка достала из сумки кассетный плейер и подала наушники Женьке.

— Кстати! Тут у «Сектора» новинка вышла. Слышали, нет? — спросила она и нажала на кнопку воспроизведения.

Я подсел к своему другу и прислонил к уху второй наушник.

Мы с Женькой сидели рядом и слушали «Лирику» — Сектора газа.

От этой песни в моей груди щемило, мне тоже хотелось, чтобы у меня была девчонка: обнимать её, как мой друг обнимает Натали, посадить её себе на колени и гладить по волосам.

— А пойдёмте ко мне? — внезапно предложила Наташка.

Женька повернулся к ней и округлил глаза:

— Зачем ещё?

Он не хотел, чтобы я шёл с ними. Ему хотелось побыть с Наташкой наедине: обнимать её, целовать и, может, даже заняться любовью. Но я всё портил своим присутствием.

Женька не знал, как меня отшить так, чтобы не разрушить нашу дружбу.

— Видак посмотрим, — продолжила Наташка.

Они поднялись со скамейки и пошли в сторону Наташкиного подъезда, а я продолжал сидеть и провожал их взглядом.

Дом, где жили близняшки, находился за детским садом, недалеко от нашей девятиэтажки.

Я всё понимал, но мне казалось, что наша с Женькой дружба уходит куда‑то в другую сторону.

— А пойдёмте, это значит, мне тоже можно? — крикнул я, стараясь не показаться назойливым. Но похоже, у меня это не совсем хорошо получилось.

Наташка повернулась ко мне и рассмеялась:

— А тебе что особое приглашение нужно?

Я выдавил из себя наигранный смех.

— Пошли уже… — добавил Женька и подхватил Наташку за талию.

Я тоже подскочил и догнал их.

— А что у тебя есть посмотреть? — спросил я.

Наташка тихонько посмеивалась, глядя на меня, как на собачонку, виляющую хвостом.

— «Голубая лагуна», — ответила она.

— Фу, блин! — недовольно сплюнул я. — Про гомосеков что ли?

— Да не, там про другое, — смеялась она. — Тебе точно понравится.

Наташка оглядывалась на меня и смущённо хихикала, когда Женька обнимал её и целовал в шею. А я тащился сзади и старался им не мешать.

Я сидел на полу перед телевизором и смотрел начало фильма, когда эти двое лежали сзади меня на диване и, целуясь, громко сопели.

Шторы на окне были задёрнуты, но свет от экрана хорошо освещал эту влюблённую парочку, а я изредка подсматривал за ними в отражение стеклянной дверцы советской мебельной стенки.

Я заметил, как Женька попытался просунуть руку Наташке под блузку, и обернулся:

— Я думал, тут что-то интересное, — недовольно сказал я.

Они вздрогнули, повернулись ко мне, и Женька рассмеялся:

— А ты чё, на порнушку рассчитывал? Ты потом что делать-то собирался?

Я не слушал Женьку, а только молча кивал, поглядывая на то, как он медленно вытаскивает руку из-под блузки.

— Не, чувак, порнуху мы без тебя посмотрим, — продолжил Женька.

Наташка кивнула на телевизор:

— Смотри дальше. Щас интересно будет.

Женька снова хотел её поцеловать, но я отвернулся и фыркнул:

— Фу блин! Чё, вкусные у Наташки слюни?

Наташка захохотала, и Женька снова повернулся ко мне:

— Слышь, а тебе домой не пора?

Я понял, что меня сейчас выгонят, и притих.

— Саш, — шепнула Наташка возбуждённым голосом.

— Чего? — не оборачиваясь, спросил я.

— Можешь нас оставить?

— Дайте досмотреть-то.

Меня пытались выгнать на самом интересном моменте фильма: там только стали показывать обнажённую девушку.

— Саня, блин! — уже на взводе рявкнул Женька.

— Да ладно-ладно… — сделал я снисхождение и стал подниматься с пола.

Я вышел из гостиной и решил ещё немного поиздеваться над своими друзьями, а потом уйти.

Как только они начали целоваться, я вломился в гостиную и спросил:

— Вы чё, уже всё? Можно заходить?

Женька кинул в меня подушкой, а я увернулся и рассмеялся.

— Он чё такой-то? — раздражённо прошептала Наташка.

— Да всё нормально. Щас он уйдёт, — ответил Женька. — Я б точь-так же угарал.

Я развернулся к выходу и выкрикнул:

— Ладно, я домой.

— Давно пора, — выдохнула Наташка.

Я оделся и ушёл, захлопнув за собой дверь.

У выхода из подъезда я столкнулся с Танькой, когда она возвращалась домой. Мы даже не посмотрели друг на друга и, не здороваясь, разошлись, как будто вообще не были знакомы.

В это время, выключив телевизор, Женька вернулся к Наташке, и они продолжили целоваться.

Они дрожали и нежно касались друг друга. Затем, задыхаясь от страсти, стали торопливо расстёгивать пуговицы на одежде.

Замок входной двери щёлкнул, и Наташка отстранилась от Женьки, прижав его губы указательным пальцем.

— Да он издевается что ли? — прошептала она и посмотрела в сторону прихожей.

— Щас я его выгоню… — фыркнул Женька и поднялся с дивана.

Вдруг из-за двери послышался голос Таньки:

— Наташ, ты дома?

— Да бля-а… — прошептал Женька и недовольно закатил глаза.

Наташка быстро поднялась, и они с Женькой уселись на диван, торопливо поправляя одежду.

Танька зашла в гостиную и увидела сестру в компании Женьки.

— О, Важдаев! И ты тут? А вы чё в темноте-то сидите? — спросила она и раздёрнула шторы.

Комнату озарил яркий свет.

— Да вот, хотели кино посмотреть, — ответил Женька. Он сунул руку в карман, сжал в кулаке предательскую выпуклость и, поднявшись с дивана в полусогнутом состоянии, включил телевизор.

Заметив это, Танька ехидно заулыбалась и подмигнула сестре:

— Чё, ещё не успели на счётчике пломбочку сорвать?

— Да мы чё, дураки, что ли? — ответил Женька. — Вам потом такой штраф прилетит!

Танюха рассмеялась.

5 Генка

Солнце скрылось за домом, и наш двор, словно серой мешковиной накрыло тенью. Подул прохладный, апрельский ветер.

Я сидел на скамейке у подъезда и щелкал семечки. Шелуху сдувало в лужу на тротуаре, и я наблюдал, как военно-морской флот атакует противоположный берег.

— О! А ты чё тут сидишь? — внезапно усмехнулся Женька, когда подошёл ко мне и сел рядом.

Я взглянул на наручные часы, и расплылся в ехидной улыбке:

— Быстро ты управился.

— Да ты только ушёл, Танюха припёрлась. — Он протянул мне руку: — Дай семечек.

— Посери на веничек! — хохотнул я и толкнул Женьку плечом. — Ну что, за сиську-то хоть успел потрогать?

— Даже за обе, — гордо заявил он и, согнув пальцы, изобразил в воздухе две идеальные полусферы.

Я завидовал Женьке, потому что никогда не прикасался к женской груди, даже в тот момент, когда мне повезло поцеловаться с девчонкой. Мне казалось, что от этого должно произойти что-то волшебное.

Я достал из кармана горсть семечек и отсыпал в руку своему другу.

— Ну и как они? — спросил я.

— Ну, пикантные, — задумчиво ответил он, не зная, как ещё описать тактильные ощущения.

— Какие?! — залился я.

— Да отвали ты! Докопался же… — Женька недовольно отвернулся и увидел Генку.

Тот только что вышел из своего подъезда и направился в нашу сторону.

— Вы чё тут трётесь? — выкрикнул он.

— Здорова! — ответил Женька и радостно ему помахал.

Генка довольно заулыбался, подошёл к нам и пожал Женьке руку, а я на неё кивнул и с гордостью произнёс:

— Он сёдня сиську трогал.

— Ну всё, щас месяц мыть не будет, — ухмыльнулся Генка, и я рассмеялся.

Он протянул мне руку, и я её пожал.

— Я на каждой тренировке чью-нибудь сиську трогаю, — сказал Генка и поиграл бровями. — И не только.

— Фу! — Я брезгливо поморщился и, одёрнув руку, вытер ладонь об штанину джинсов. — Так ты же вроде на самбо ходишь?

— Ага, — усмехнулся он. — На боевое…

— Я представляю, что там за сиськи, — сказал я, и меня передёрнуло.

— А ты ни с чьими яйцами, случайно, не перепутал? — спросил Женька и захохотал.

— Да вам такие и не снились, — ответил Генка и нахмурился.

— Приснятся, потом трусами не отмахаешься, — еле выговорил я сквозь смех.

Мы с Женькой ржали над Генкой, глумились и язвили. А он с хитрой ухмылкой смотрел на нас, как на придурков.

Если бы мы знали правду, чем на самом деле занимался Генка, то точно бы ему завидовали.

***

Шабалин Генка из таких людей, которые даже после длительного общения не раскрываются полностью. Невозможно понять, что у него на уме и чего от него можно ожидать. Но он умел удивлять. С виду он обычный скромный парнишка со своими тараканами в голове и скелетами в шкафу, немного слащавый. При встрече мы редко находили общие темы для разговора, но при этом никогда не ругались. Мы общались, но друзьями не были.

Лучшим Генкиным другом был Шмель. Они учились в параллельном классе с нами.

То, что Генка занимался бальными танцами, мы тогда ещё не знали. Да и откуда нам было знать, что есть «самбо» и «самба»? Услышали от кого-то, что Генка ходит на «самбо», вот и подумали, что он самбист.

Два года назад Генка остался без пары. Его партнёрша по танцам без объяснения причины просто не пришла на тренировку и больше не появлялась. Как потом выяснилось, после развала Союза она с родителями эмигрировала из страны — в США.

Генка сильно переживал расставание, но всё равно ходил на занятия, танцевал с тридцатипятилетней тренершей и ждал, когда ему подберут пару.

Генке сложно было угодить, ведь он был чемпионом — а значит, чтобы партнёрша соответствовала его запросам, то должна была быть как минимум кандидатом в мастера спорта.

В тот день, когда у Генки занятий по расписанию не было, он откуда-то возвращался и по пути зашёл в спортивную школу. В коридоре он встретил тренершу — Эвелину Георгиевну. Она шла ему навстречу и загадочно улыбалась.

Не говоря ни слова, Эвелина взяла Генку за руку и подвела двери с яркой табличкой «Самба».

— Ну, смотри, — сказала тренерша и прищурила взгляд, словно предлагала распаковать коробку с подарком.

Генка приоткрыл дверь и заглянул в образовавшуюся щель. В зале занимались одни девчонки и отрабатывали шаги в танце.

— Чего я там не видел-то? — спросил Генка и повернулся к тренерше.

— У нас новенькая… — ответила та. — Твоя будущая партнёрша.

Он снова заглянул в зал и уже с недовольством повернулся к ехидному взгляду Эвелины:

— Да где?! Я там всех знаю.

— Ген, ну ты чего? Вон чёрненькая, — сказала она и приоткрыла дверь чуть шире. — Разуй глаза-то.

Генка разглядел среди девчонок Полинку и обомлел.

— Смотри, как она двигается, какая грация… — расхваливала новенькую Эвелина. Она вновь повернулась к Генке. — Что? Не нравится, что ли?

Генка был в восторге, но высокомерный статус чемпиона не позволял показать эмоции. Он попытался их скрыть и безразлично пожал плечами:

— Ну, пойдёт…

— В смысле пойдёт?! — фыркнула Эвелина, бросив на него строгий взгляд.

Тут чемпиона выдал блеск глаз, когда он вновь взглянул на тренершу.

— Она классная. Она… Она… — Генка смущённо булькал словами, чуть не матерясь. — Да она офигительная! — выдавил он и, обняв Эвелину, прошептал: — Спасибо.

Тренерша рассмеялась и потрепала Генку по волосам:

— Иди, «офигительная»! Послезавтра вас попробую…

Генка просто сиял от восхищения.

— Ну вот, а ты переживал. Всё, что ни делается, — всё к лучшему. И поверь, она твою Альбину за пояс заткнёт.

Генка развернулся и поплёлся к выходу, а Эвелина зашла в танцевальный зал и закрыла за собой дверь.

У выхода Генка остановился и стал ждать, в надежде услышать имя той черноволосой девчонки. По коридору раздавался звонкий голос Эвелины: «Работаем, работаем, не останавливаемся! Настя, бедро пошло. Вика, молодец. Полина, не отстаём. Больше страсти! Энергичнее, девочки!»

У Генки заколотилось сердце. Он довольно улыбнулся и вышел за дверь.

За последнее время Генка впервые с нетерпением ждал тренировки. Он уже запланировал, что послезавтра придёт пораньше, чтобы не опоздать и снова увидеть Полину. Двое суток его не отпускали мысли о новенькой.

После проб Эвелина Георгиевна решила, что Генка и Полина — самая перспективная пара, и не ошиблась, сделав на них ставку. Они выступали на соревнованиях и регулярно занимали призовые места. Для Полины танцы были не просто увлечением, а самой настоящей страстью.

6 Проход запрещён!

За сквером напротив нашего дома проходила асфальтированная дорога. Вдоль неё, скрывшись в садах плодовых деревьев и кустарников, выстроился целый ряд медицинских учреждений. Его открывал знаменитый на весь мир центр ортопедии и травматологии. А в северной части города, где начинался посёлок «Лесхоз», этот ряд завершала «Железнодорожная больница».

Медицинский центр располагался на территории обширного яблоневого сада, обнесённого высоким забором из металлических прутьев.

За больницами на северо-западе раскинулось широкое поле, через которое к испытательному полигону тянулась танковая дорога и терялась в густом сосновом лесу.

Впервые мы с Женькой попали на полигон в конце прошлого лета, тогда нас туда позвал Генка.

Нам нравилось проводить время на природе, но мы и предположить не могли, что через год такое увлечение выйдет нам боком.

Лето в девяносто втором году было жарким и засушливым, несмотря на то, что в ночь с пятого на шестое июня в нашем городе выпал снег. Тогда все просто охренели от такой перемены погоды.

У полигона, вдали от города, простирались живописные места. Вековые сосны укрывали дикую речку «Ик», которая тихо журчала, отражая голубое небо и зелень берегов. Вдоль реки раскинулись кусты черёмухи, обвитые золотистым хмелем, словно лианами. На водной глади распускались жёлтые кувшинки.

Через реку тянулся массивный мост, который предназначался для проезда военной техники. Он весь был покрыт ржавчиной и порос мхом. Возле моста отчётливо виднелся знак с надписью: «Запретная зона! Проход запрещён!»

Генка рассказывал нам, что узнал об этом месте от одной знакомой девчонки.

Когда мы подошли к мосту, я увидел, что дорога дальше изгибалась и скрывалась за деревьями.

— Почти пришли, — выдохнул Генка и повернулся к нам.

— А там что? — спросил я, указав на поворот за мостом.

— Да там КПП, — отмахнулся он, — нас туда не пустят.

Мы с Женькой увидели запрещающий знак и насторожились.

— Чё, пойдём дальше? — спросил Женька.

— Не, всё, разворачиваемся, — язвил Генка. — Пошли обратно. Видишь, проход запрещён?

Мы недоверчиво посмотрели на него, и Женька спросил вновь:

— А если поймают?

— Зассал, что ли?! — хмыкнул Генка и ехидно прищурился.

Женька недовольно отвернулся и, устремившись в обратную сторону, фыркнул:

— Да пошёл ты…

— Да кому ты нужен?! — крикнул Генка ему вслед. — Охранники дальше КПП не ходят! А знак… это фигня!

Он поднял камень и метнул его, попав точно в надпись. В знаке осталась вмятина, и он зазвенел, словно кимвал.

Мы остановились на середине моста. Среди зарослей в ста метрах от нас была небольшая полянка с песчаной проплешиной — будто кто-то специально расчистил кусты и подготовил выход к речке.

Мы словно стояли на пороге чего-то неизведанного. Я посмотрел на берег и толкнул Женьку в плечо. Его взгляд остановился на том же месте, как будто оно завораживало и притягивало нас обоих.

Внутри меня пробудилось странное чувство. То место было каким-то волшебным. Оно не просто было красивым, оно было живым, оно дышало и звало меня. Его свежее дыхание пахло хвоей и цветущими травами. Солнце пробивалось сквозь ветви сосен, рисуя на песке причудливые узоры из теней.

Я не мог понять, что тогда произошло. Я чувствовал, как между мной и этим уголком возникала невидимая, но прочная связь. Моё сердце колотилось, как безумное, будто я всю жизнь искал этот маленький кусочек рая и наконец-то нашёл.

Я и раньше от отца слышал, что в наших лесах можно столкнуться с какой-то аномалией, но он не рассказывал, как она проявляется. «Ты её почувствуешь», — говорил батя.

Ощущая, как время замедлялось, я взглянул на часы, и мне показалось, что даже секундная стрелка стала двигаться медленнее. Но это меня не пугало, а наоборот, вызывало безумный интерес.

Мы с Женькой переглянулись и молча договорились, словно читали мысли друг друга: «Это будет наше место, тут будет наш лагерь!» В тот самый момент в моей голове зазвучала тихая мелодия, которая затронула самые сокровенные уголки моей души. Я почувствовал, как в груди всё сдавило.

Вообще музыка сопровождала меня постоянно. Даже сейчас, когда я вспоминаю какую-нибудь мелодию из своей юности, то она сразу у меня с чем-нибудь ассоциируется.

А в этом году на майские праздники у нас с Женькой намечалась грандиозная стройка. Втайне от всех мы приняли решение обустроить походный лагерь.

Взяв с собой инструменты и несколько пачек гвоздей, мы отправились в путь.

7 Отморозки

За день до майских праздников Полина позвала своих подруг к себе на ночёвку. Утром они собрались поехать на полигон.

Полинкины подруги Настя и Вика были её коллегами по цеху, — вместе с ней занимались танцами.

Полина часто посещала то место, где мы с Женькой планировали обустроить свой кусочек рая. Иногда отец завозил её туда по пути на работу. Там она купалась и загорала, а в обед он заезжал за ней и отвозил домой.

Девчонки шли от автобусной остановки вдоль дороги мимо нашего сквера, когда их догнал мотоцикл «Урал».

За рулём мотоцикла сидел Шиша. За ним на пассажирском сидении был Смирный. А Седой развалился в люльке, — он представлял, что едет не в мотоциклетной коляске, а на гоночном болиде.

Мотоцикл сбавил скорость, когда поравнялся с Полинкой и её подругами. Чуть не выпав из люльки, Седой радостно выкрикнул:

— Привет, девчонки!

— Полинка, познакомь с подружками, — продолжил Смирный.

Девчонки не обращали внимания на крики незнакомых парней и продолжали идти. Вика повернулась к Полинке и ухмыльнулась:

— Ухажёры твои, что ли?

— Из параллельного класса дебилы. Хочешь познакомиться?

Вика отрицательно тряхнула головой.

— Давайте, мы вас покатаем, — громко предложил Смирный.

Шиша косился на девчонок и ехидно улыбался.

— Ага, на волосатом мотороллере, — вполголоса ответила Настя.

Вика рассмеялась, и отморозки это заметили.

— Эй, весёлая, поехали с нами! — крикнул ей Седой. — Я тебе гребешок потереблю.

Вика замолчала и старалась даже не улыбаться.

— Дикари, — прошептала она и, поняв, что привлекла к себе внимание, испугано посмотрела на подруг.

— Ага, языком, — снова пробормотала Настя.

Вика прыснула, стараясь сдержать смех.

— Да хватит уже ржать! — пробубнила Полинка. — Они ведь не отвяжутся.

Седой вытянул руку, схватил Вику за юбку и потянул к себе. Та завизжала:

— Отпусти, дебил, порвёшь!

Седой заржал, как гиена, и потянул за подол сильнее. Пытаясь сопротивляться, Вика схватила девчонок за руки. Полинка развернулась, пнула отморозка по руке и рявкнула:

— Совсем охренел?!

Острый каблук скользнул по предплечью, оставив ссадину.

— А! — вскрикнул Седой, одёрнув руку.

— В следующий раз я тебе в глаз воткну! — сказала Полинка и отвернулась. — Придурок.

— Сука! — рявкнул он.

Смирный врезал Седому подзатыльник:

— Нахер ты их пугаешь? Они щас точно не поедут.

— Да пошёл ты в жопу! — обернулся тот. — Они бы так и так не поехали.

Мотоцикл набрал скорость и скрылся за углом.

На улице смеркалось. Девчонки свернули к Полинкиному дому и увидели, что отморозки подъехали к продуктовому магазинчику и преградили им путь.

— Да блин… докопались же, — вполголоса сказала Полина. — Теперь точно не отвяжутся.

Вика покосилась на неё и спросила:

— У тебя отец-то хоть дома?

— Я-то откуда знаю?

— Да что они нам сделают? — встряла Настя.

— Они конченные, — ответила Полина. — Тот, что за рулём, в прошлом году за изнасилование чуть не сел.

— Из-за чего?

— Да, там такая история, сам чёрт ногу сломит. Девчонка, которую они изнасиловали, поменяла показания, а потом выбросилась из окна.

— Так пойдёмте, попробуем позвонить, — предложила Вика и остановилась. — Может, твой папа нас встретит?

Девчонки развернулись к дому, где жили близняшки Беловы: в их дворе находилась телефонная будка.

Полина попыталась позвонить домой, но к телефону так никто и не подошёл. Она повесила трубку и вернулась к подругам.

— Не берёт никто, — сказала она.

— М-да… никогда этот посёлок не любила, — пробубнила Вика. — Самый бандитский район.

— Да нормальный район, — успокаивала её Полина. — Просто этих ещё никто не пристрелил.

— Да пойдёмте, — предложила Настя. — Что, они нападут, что ли?

Полина повернулась к ней и произнесла:

— Прикинь, они тебя закинут в люльку и увезут. Что нам тогда делать?

— В милицию звонить…

— Пока милиция приедет, тебя уже… — Вика сложила из пальцев кольцо и начала водить в нём указательным пальцем.

— Капец блин, — Настя поникла. — Не поеду сюда больше.

Вика обошла её и повернулась к Полинке:

— А если парней попросить, чтобы нас проводили?

— Каких ещё?.. — Та скривилась.

— Ну-у, Генку, например. У него же есть друзья?

Полина усмехнулась:

— Ты видела Генку? Чем он поможет-то? Если только вместо нас с ними покатается. Его хоть самого… — Она сжала кулак и ткнула в него указательным пальцем.

Настя хохотнула и продолжила:

— Пойдёмте, хотя бы дойдём до него, может, у него родители дома.

Девчонки пошли к Генке, но его дома не оказалось. В тот вечер он был пьян и отсыпался у Шмеля. Девчонкам открыли Генкины родители и проводили их до дома.

Генкины мать с отцом знали Полину, так как она и их сын два года танцевали вместе. К тому же Галина Аркадьевна, преподавала физику в Полинкином классе.

Генкины родители тешили себя надеждами, что когда-нибудь увлечение танцами перерастёт в более близкие отношения между их сыном и его партнёршей.

8 Лагерь

Когда мы с Женькой подходили к мосту, от него отъехала бежевая «Семёрка», на заднем сидении которой сидели девчонки. Они улыбались и махали нам из окон.

Мы смотрели уезжающему автомобилю вслед и, радостно оскалив зубы, махали девчонкам в ответ.

— Это кто такие? — спросил Женька, не унимая свой оскал.

— Откуда я знаю? — сквозь улыбку ответил я. — Я думал, тебе машут.

— Стоим тут, зубы сушим, машем как дебилы. — Женька развернулся и пошёл к реке.

Чтобы его догнать, я рванул следом.

Спустившись с моста, мы осмотрели поляну. На берегу мы увидели следы босых ног, и нашли чей-то купальник.

— Похоже, это тех девчонок, — догадался я.

Женька с осуждением взглянул на меня, будто я у него занимал, и пробормотал:

— Ты бы ещё подольше спал, Шерлок хренов. — Он подцепил палкой трусы и повесил их на сук дерева. — Надо было пораньше прийти.

— Ай, бессовестный фулюган, — прищурившись, ответил я и заржал. — На голых девок хотел посмотреть?

Женька тоже засмеялся.

Аномальных ощущений, как в прошлом году, я уже не испытывал, будто ничего и не было. Всё казалось обычным: обычный берег, обычная река. Может, мне тогда показалось?

Немного отдохнув, мы приступили к работе. На протяжении всех выходных мы тайком приходили сюда и обустраивали место для отдыха. И уже через несколько дней всё было готово.

Из старых кирпичей, найденных возле моста, мы обустроили место для костра и мангальную зону. Сколотили три скамейки и поставили их вокруг кострища. В пяти метрах от скамеек построили огромный шалаш, в котором можно было укрыться от дождя и даже переночевать.

С одной стороны берег круто обрывался, и можно было нырять прямо с него, а ближе к лагерю он становился пологим. Обследовав дно на наличие острых предметов и коряг, мы сделали тарзанку, привязав верёвку к толстой ветке дерева.

Я сел на скамейку возле костра и закурил, а Женька уселся напротив.

— Я тут чё подумал-то… — пробормотал он и задумчиво выпустил дым. — Нам бы электричество сюда протянуть.

— Нафига? — спросил я и закашлялся от едкого дыма дешёвых сигарет без фильтра.

— А ты куда магнитофон воткнёшь?

Я с недоумением покосился на Женьку:

— Так батарейки же есть, — ответил я.

— Да нафиг эти батарейки! — возмутился тот и махнул рукой. — Один раз кассету перемотал, и кирдык.

— И откуда ты тянуть собрался?

Он указал большим пальцем через плечо в сторону дороги:

— Вон, от столбов.

На полигон шла линия электропередач. Я взглянул на столбы и, поморщившись, поинтересовался:

— А кто на столб полезет, ты, что ли?

— Так дядь Вова же электрик, — ответил Женька. — Мы его попросим.

— А он не пошлёт?

— За пол-литра он ещё и провода привезёт.

Я пожал плечами.

Алкоголь в те времена решал всё. За пол-литра самогона можно было нанять работников, вскопать огород или вырыть колодец на даче. Кто-то даже умудрялся покрыть крышу гаража.

— Ну, клёво чё, — ответил я и бросил окурок в костёр.

Несмотря на то, что последнюю неделю стояла аномальная жара, вода ещё не прогрелась, но у меня возникло непреодолимое желание прыгнуть с тарзанки. А кто мне запретит? Взрослых рядом нет, и я стал быстро раздеваться.

Я рванул к реке и по пути выкрикнул:

— Погнали купаться!

— Гонишь, что ли?! — крикнул мне вслед Женька. — Вода ещё холодная.

Разбежавшись, я ухватился за тарзанку и нырнул в реку.

Вода действительно оказалась ледяной. Всё тело обжигало и ломило, будто я прыгнул в огонь. Вынырнув, я выдохнул и стиснул зубы, стараясь не подать виду, что мне безумно холодно.

— Офигенно! Прыгай! — позвал я Женьку.

Тот смотрел на меня и смеялся.

— Ну, как водичка? — ехидно спросил он.

— Как парное молоко!

Доверившись мне, Женька скинул с себя одежду. Он заулюлюкал, как индеец, и, разбежавшись, прыгнул с тарзанки в реку.

Меня просто разрывало от смеха, когда мой друг вынырнул. Казалось, что вода вокруг него кипела, а он варился в кипятке и дико орал.

— Да ты офигел?! — крикнул Женька и плеснул в меня водой.

Он развернулся и поплыл к берегу.

— Козлина! — бросил Женька напоследок.

— Ты чё, обиделся, что ли? — спросил я и поплыл за ним. — Да куда ты?!

Мы вылезли из воды и развалились на скамейках возле костра. Огонь быстро нас обогрел. Мы лежали и курили.

— Натали сюда позову. Будем тут выпускной отмечать, — сказал Женька, потягивая сигарету. — Подпою её, накупаемся, она замёрзнет, и уведу её в шалаш. Или нет… — Он повернулся на бок и ехидно улыбнулся. — Вы с Танюхой уснёте, а мы будем купаться голышом.

— В смысле с Танюхой? — возмутился я и приподнялся на локти. — Нихера у тебя планы?!

— Ну, она по-любому с Танькой будет.

— А эта-то здесь нафига?!

Женька нахмурился, подскочил со скамейки и стал быстро одеваться.

— Тебе чё? — Он недовольно посмотрел на меня.

— Да ничё, — ответил я, — просто бесит уже. Наташку зови, а эта пусть со своим Димой дома кукует.

— Да не пойдёт она без неё.

Я лёг обратно, закинул руки за голову и, закрыв глаза, пробормотал:

— Пусть, значит, тоже дома сидит. Вон, Шмеля с Генкой позовём.

Я посмотрел на Женьку, когда он пнул по скамейке и раздражённо бросил:

— Чё разлёгся?!

— Да чё опять-то?! — Я поднялся и спустил ноги на землю, не понимая, что с ним происходит.

— Ничё! Одевайся. Пошли к дядь Вове.

— Истеричка блин… — бормотал я себе под нос.

И тут, словно озарение нашло на меня. Я был почти уверен, что у них с Наташкой уже всё было, но сейчас понял, что мой друг ещё девственник. И хотя я тоже недалеко от него ушёл, но меня хотя бы оправдывало то, что у меня вообще не было девчонки.

— Бли-и-ин… — вполголоса протянул я. — Ты её ещё не…

Женька отвернулся.

— Чё, реально?! — Я подскочил со скамейки. — Охренеть! А я-то думаю… а оно вон оно чё.

— Отвали, а! — сказал он.

— Да всё-всё, — усмехнулся я и, стянув улыбку, сел на скамейку, чтобы обуться.

***

— В ту сторону легче было, — устало скулил я, когда мы плелись по краю дороги со следами от гусениц и тащили ящики с инструментами.

— Да не говори, — вяло бормотал Женька.

Я поглядывал на Женьку и ждал, когда он начнёт изливать мне душу, но он молчал, как рыба об лёд, а моё любопытство не оставляло меня в покое.

— Давай уже, рассказывай… чё у тебя там с Натахой? — вдруг не выдержал я.

— Чё-чё? Не даёт и всё! — ответил Женька. — Прикинь?

— Может она тебя не любит?

— Говорит, что любит.

— Хм. Ну а чё тогда?

Женька отвернулся и сплюнул:

— Да не знаю! Мне кажется, что она мне не доверяет.

Целый год Наташка его мурыжила. В те моменты, когда они оставались вдвоём, между ними вспыхивала нежность: объятия, поцелуи, ласковые прикосновения. Но каждый раз, когда близость готова была перейти черту, Наташку будто переклинивало: она отстранялась и останавливала Женьку.

Мы с Женькой часто ссорились. Стоило Наташке поманить его, и он, позабыв обо всём, бросал меня и бежал к ней. А когда она вновь отталкивала его, то он оставался один. Но я не мог долго на него сердиться — друг всё‑таки. Мы всегда быстро мирились.

— Да-а, дела-а… — задумчиво сказал я и почесал затылок. — Даже не знаю, что тебе сказать…

Женька смотрел на меня так, будто ждал совета или какой-то поддержки. А что я ему мог посоветовать? Я на тот момент целовался-то всего пару раз.

Какое-то время мы плелись молча.

«Вот так влюбишься — и чё? Потом будешь мучиться, — мысленно рассуждал я. — Нет, лучше одному. Вот стану постарше, там посмотрим. Девчонки никуда не денутся. А если попадётся такая, как Танька? — Не… ну нахер такую любовь. Она мне весь мозг вытрахает».

Внезапно Женька остановился, и я обернулся.

— Ты чё? — спросил я.

— Так чё, зовём близняшек?

«Да чёрт с ней, с этой Танькой! — подумал я. — Тут у друга судьба решается. Принесу себя в жертву».

— Да пофиг, зови, — ответил я. — Все проблемы из-за баб… вот попомнишь ещё меня.

— От этих слов, волосы дыбом встают, — сказал Женька и заржал. — На ладошках.

— Зато зимой не замёрзнут, — ответил я и тоже засмеялся.

9 Первая кровь

Выйдя из леса, мы с Женькой пошли по просёлочной дороге. Можно было пойти по другому пути, но мы решили срезать через посёлок «Лесхоз», не подозревая, что нас там ждёт.

Около магазинчика с вывеской «Лесхозторг», облокотившись на рули старых велосипедов, стояли Смирный и Седой. Они уже около часа выжидали жертву, с которой можно было стрясти денег.

— Поехали к Шише, — предложил Смирный. — Всё равно никого нет.

— Да чë там делать-то? — Седой поднял на него недовольный взгляд.

— Поможем моцик починить, потом погоняем.

— Пусть сам возится со своим металлоломом. — Седой отвернулся и задумчиво посмотрел вдаль. — Ты нафига с ним зарубился-то?

Смирный пожал плечами и сморщил нос.

— А вдруг проспоришь? — продолжил Седой.

— Захочет Джимми вернуть, сама ноги раздвинет, — ответил Смирный.

— Ну, не знаю. Мне кажется, ты какую-то хрень придумал. Кинет он тебя.

— Чё не знаю-то? Я порву эту макаку, если чё-то не так! — рявкнул Смирный и повернулся к вывеске магазина. — Чё, вообще бабла нет? Курить охота, аж уши пухнут. Щас бы поштучно купили…

— Не-а…— ответил Седой и похлопал себя по карманам, в одном из которых лежали деньги.

Седой не хотел делиться со своим корешем — жадность брала верх. Но курить хотелось нестерпимо, а значит, надо было раздобыть сигарет. Оставалось только придумать способ достать деньги так, чтобы Смирный ни в чём его не заподозрил.

Седой придумывал, как выкрутиться — ему нужен был убедительный план, будто деньги взялись откуда‑то со стороны, а не из его собственного кармана, чтобы не прослыть жлобом.

Увидев нас, Седой приободрился.

— О, я знаю, где бабки есть! — сказал он и кивнул на нас с Женькой. — Вон два лоха прутся. Погнали, их раскулачим.

Бросив взгляд в нашу сторону, Смирный вскочил на велосипед и погнал к нам.

— Давай быстрее, пока они не слиняли, — вскрикнул он.

Седой тоже сел на велик и не спеша поехал следом.

Проходя мимо бараков, мы услышали сзади крики: «Э! Пионеры, бля! Стоять!» Мы обернулись и увидели парней на велосипедах. Они с бешеной скоростью мчались к нам. Я их узнал, но не сразу.

Смирный резко затормозил, велосипедное колесо застопорилось, и его протащило юзом.

— Кабздец, блин, пришли… — еле слышно пробормотал я.

Спешившись, парни небрежно бросили велосипеды на землю и подошли к нам. Смирный стал шарить по Женькиным карманам.

— Бабки есть? — спросил он.

— Нет, — ответил Женька.

— А у тебя? — Смирный переключился на меня. Он бесцеремонно засовывал руки в мои карманы, выгребал из них содержимое и бросал на землю.

Я впал в ступор и с испугом смотрел на беспредельщиков.

— Нет, — ответил я и мотнул головой.

Седой перепроверил мои карманы.

— Пидора ответ! — рявкнул он и замахнулся. — Чё ты чешешь?!

— Да честно, — я уклонился, боясь получить по лицу.

— Скажи ещё, честное пионерское, — усмехнулся Смирный и, пристально посмотрев мне в глаза, спросил: — Слово пацана?

— Слово пацана, — ответил я.

Смирный вытащил из Женькиного кармана открытую пачку сигарет со спичками и снова повернулся ко мне:

— А за звездёж по морде бьём?

Я кивнул, и Смирный ухмыльнулся. Он повернулся к Женьке и, легонько ударив его по носу пачкой сигарет, спросил:

— Не рано курить начал?

— Нет.

— Вафлёр?

— Нет, — Женька нахмурился.

В детстве нам рассказывали про наших сверстников с такими статусами, как «вафлёр», «защеканец», «ротан». Они считались изгоями и были подвержены постоянной травле. Парни постарше пугали нас, что с такими нельзя даже общаться, и мы не общались. Я был уверен, что это нас не коснётся, и, к счастью, нам удалось избежать таких проблем, будто сам Бог нас уберёг. Но всё детство мы прожили в страхе.

Смирный повернулся ко мне:

— А ты?

Я покачал головой, что нет. Он достал сигарету, закурил и, повернувшись к Женьке, снова усмехнулся:

— Слышь, вафля, есть ещё сиги?

— Я не вафля, — повторил Женька.

— Слышь, защеканец, ты чё, сука, быкуешь?! — Смирный злобно посмотрел на него. — Борзый, что ли? Ты у меня щас ей станешь.

Он ударил Женьку под глаз, затем под дых. Тот выронил ящик с инструментами и, схватившись за лицо, загнулся. Смирный пнул Женьку в плечо — и он рухнул на землю.

Меня сковал страх. Я никогда не сталкивался с такой агрессией. Боясь вступиться, я с ужасом наблюдал, как какой-то отморозок жестоко избивает моего друга.

— Откуда идёте? — ехидно спросил Седой.

— Гуляем, — ответил я.

— Чё ты гонишь?! Ха! Инструмент выгуливаете?

Я замялся, и меня затрясло.

— Тётке одной помогали, а потом в лес пошли, — пробормотал я.

— Шабашили, значит?.. А бабки где?! — рявкнул Седой, брызгая слюной мне в лицо. Он схватил меня за ворот рубахи и начал трясти. — Где бабки, сука? Или вы грёбаные Тимуровцы?!

— Просто помогли. Попросила забор поправить, вот и помогли, — оправдывался я, выронив из рук инструментальный ящик.

Седой зажал в кулаке денежную купюру и сунул в мой карман. Он, как фокусник, вынул руку с банкнотой и ткнул ей мне в лицо.

— Слышь, балабол? А это чё? — стиснув зубы, прошипел он.

— Это не моё, — я испугано мотнул головой.

Седой всёк мне под глаз, и я запнулся за ящик. Инструмент вывалился и рассыпался по дороге. Я в отчаянии замахнулся, но Смирный с вертушки засветил мне пяткой в челюсть, и яркая вспышка с острой пронзительной болью сбила меня с ног. Я упал, и меня стали избивать ногами. Меня пинали по всем частям тела. Я закрывался от ударов, пытаясь свернуться калачиком, пока они не прекратились.

Я лежал на земле и, закрыв лицо руками, сквозь пальцы смотрел на своего друга. Он скрючился в стороне и тоже прикрывал лицо. Седой пнул по моему инструментальному ящику и бросил взгляд на Женьку.

— Гандоны, бля… денег у них нет, — сказал он и с особой жестокостью стал пинать его по рукам, стараясь попасть по лицу. — Грёбаный ушан, сука!

Смирный подскочил к Седому и начал его оттаскивать.

— Да всё-всё, Ванька, хорош! — смеялся он. — Чё разошёлся-то? Погнали в магаз, а то скоро закроется.

Седой указал ему на мои новенькие кроссовки и ухмыльнулся:

— Зырь — чёткие колёса.

— Сдёргивай, — прохрипел Смирный. — Чё смотришь-то?

Седой склонился и снял с меня обувь.

Отморозки сели на велосипеды и уехали, а мы с Женькой поднялись и проводили их взглядом.

— Уроды, — сказал Женька вполголоса.

Пропитывая рукавом кровь из разбитой губы, я повернулся к нему и пробубнил:

— Ну вот, а ты говоришь, девчонок позвать. Нас с тобой отмудохают, а девчонок трахнут, и сделать ничего не сможем.

— Ну, так-то да… — согласился Женька и повернулся ко мне. — Ты сам-то как?

— Да, нормально, — отмахнулся я и посмотрел на свои носки. — Только вот кроссы жалко.

Я стал растирать место удара под глазом.

— Прости, — сказал Женька.

Я замер и с недоумением посмотрел на своего друга:

— Да ты-то тут причём?

— Я видел, как он тебе бабки подсунул и даже не впрягся.

— Ну, впрягся бы… и чё? — хмыкнул я. — Ещё больше бы огрёб.

Женька снова посмотрел в сторону отморозков и пробормотал:

— Надо им отомстить.

— Отомстить, — чуть громче хохотнул я. — Чё ты им щас-то не отомстил?

Женька ударил кулаком по ладони и повернулся ко мне:

— Давай возьмём дубины и втихушку их отпи…?

— Знаешь, чё потом будет? — перебил я.

— Да чё бояться-то? Мы же никому не скажем.

— А если кто-нибудь узнает? Нас потом выцеплять начнут. Нам потом ваще… — Я провёл большим пальцем по горлу.

Мы раскидали инструменты по ящикам, и пошли домой. Я шёл в носках. Мелкие камни впивались в ступни, и я часто останавливался, чтобы передохнуть.

— Пидоры, — бросил Женька, повернувшись к «Лесхозу», и легонько толкнул меня в плечо. — Ну, чë думаешь?

— Да фиг знает, — ответил я. — Посмотрим.

— Ну, давай подождём, когда нас снова запинают как фуфайку?

Мы пришли во двор и остановились у подъезда. Я протянул Женьке руку:

— Ну, чё, пока?

— Я щас к дядь Вове поднимусь, попробую с ним на завтра договориться.

— Да блин. Надо оно? — спросил я. — Может, нахер этот полигон?

Женька недовольно скривился и, пожав мне руку, пробурчал:

— Не хочешь, не ходи. Один значит пойду. Всё, давай.

Он отвернулся и зашёл в подъезд. Я проследовал за ним.

Когда я зашёл домой, в квартире было темно. Я включил в прихожей свет и с грохотом бросил инструментальный ящик на пол. Дома ни души.

Я снял грязные носки и выбросил их в мусорное ведро.

Раздевшись догола, я осмотрел в зеркале свои ссадины и кровоподтёки.

Умываясь над ванной, я видел, как грязная, окровавленная вода растекалась по её дну.

После я прошёл на кухню и стал шарить по шкафам старенького кухонного гарнитура в поисках еды, вполголоса ругая себя: «Посмотрим. На что посмотрим-то?! Надо было схватить молоток, да отмахаться от них».

На кухонном столе я увидел записку: «Мы с папой на даче, еда в холодильнике, голодом не гуляй, ешь!!! Мама».

— Сраная дача! — пробормотал я и, смяв записку, вышел из кухни в прихожую.

Я остановился напротив зеркала и с грозным видом смотрел на своё отражение.

— Да, борзый! — прикрикнул я. — Чё на?! Хер тебе, а не бабки!

Я замахал кулаками, будто дрался с самим собой:

— На, сука! На! На! — фыркал я, сжимая челюсти.

Внезапно я замер, понимая, что ничего подобного я не смог бы сделать. Я отвернулся от зеркала, достал из шкафа старые кроссовки и бросил их к входной двери.

В моей комнате мебели было немного: слева от окна письменный стол и стул. На стене над столом полка с учебниками и красочными банками из-под пива. Ближе к выходу кровать «полуторка». Справа за дверью старенький шифоньер с зеркальной дверцей.

Зайдя в комнату, я бухнулся на кровать и уставился в одну точку на стене. Было слышно, как за стеной под гитару пел Шмель песню Егора Летова «Моя оборона».

Из моих глаз текли слёзы. Они текли не из-за того, что мне было больно. Вернее, из-за боли, но не физической, а душевной. Мне было обидно, что я не смог постоять ни за себя, ни за своего друга. Я сам не знал, чего боялся: быть избитым ещё сильнее или вообще быть убитым. И ведь даже если бы всё вернуть назад, то не знал, как бы я поступил снова. Скорее всего, я бы повёл себя в точности так же. От этого мне становилось ещё обиднее и страшнее. Я дотянулся до выключателя и погасил в комнате свет.

— Пидоры, — прошептал я и, отвернувшись от стенки, закрыл глаза.

10 Шмель

В начале апреля квартиру по соседству с нашей купили родители Мишки Мельникова. Мишкина комната была через стенку с моей. Его отец, дядя Гоша, постоянно бухал, а мать, тётя Марина, вечно орала то на Мишку, то на его отца.

Раньше они жили в неблагополучном районе. Наш микрорайон тоже нельзя было назвать образцовым, но бывали и куда хуже — настоящие гетто.

Стена между нашими комнатами хорошо пропускала звук, и я слышал всё, что происходило за ней.

Мишка ходил в музыкальную школу, а вечерами пел под гитару. Он слушал панк‑рок, фанател от Егора Летова и старался ему подражать. Я не был поклонником рок‑музыки, но мне нравилось слушать, как пел мой новый сосед.

Мишка был неформалом. Поначалу он мне не нравился, и я не торопился с ним знакомиться. Каким‑то странным он казался с виду: эта его дурацкая «косуха», джинсы драные… Да и сам Мишка не слишком стремился сблизиться с местными парнями. Он дружил со своим одноклассником Генкой, а когда переехал, то они вообще с ним стали не разлей вода.

После того, как Мишка познакомился со мной и Женькой, мы прозвали его Шмелём.

Одним вечером после очередной ссоры с Наташкой Женька гулял без меня. Он сидел в сквере на скамейке, когда там собралась компания панков. Там же тусовались и Шмель с Генкой. Неформалы бренчали на гитаре, горланили песни, пили портвейн и радовались жизни.

Женька закурил, облокотился на колени и, задумчиво склонив голову, стал потягивать сигарету. Когда Генка обернулся и заметил Женьку, он дёрнул Шмеля за рукав и кивнул в Женькину сторону. Шмель налил в стакан портвейна и пошёл знакомиться.

Заметив перед собой чьи-то ноги, Женька поднял взгляд и увидел Шмеля. Тот ехидно улыбался, протягивая гранёный стакан с жидкостью светло-янтарного цвета.

— Бухнём? — спросил Шмель.

— А давай! — ухмыльнулся Женька и протянул руку к стакану.

Он его залпом опустошил и вернул неформалу.

— Красавчик! — Шмель протянул руку. — Тебя же Жека зовут?

— Ага, — пожимая руку, ответил тот.

— А меня Миха…

Из толпы панков к парням подбежала подвыпившая девушка и, приобняв Шмеля за плечи, пропищала:

— Миша, ну ты чего? Твоя очередь играть. — Она кивнула на Женьку: — Знакомый твой?

— Уже да, — усмехнулся Шмель и подмигнул ей. — Знакомься, это Евгений.

— Олеся, — представилась девушка и протянула Женьке руку.

Тот потянулся, чтобы её пожать, но девушка быстро одёрнула ладонь, превратив её в жест «рокерской козы», засмеялась и скрылась в толпе.

Олеся — девчонка Паука, самого стильного панка в нашем микрорайоне.

Пока Шмель общался с Женькой, Паук сидел на скамейке и орал под гитару песню «Мама — Анархия».

— Пойдём к нам, — предложил Шмель.

— Пошли, — согласился Женька и, поднявшись, ушёл с ним в сторону компании.

***

— Зырь-зырь, нефор, — толкая локтем Смирного, прохрипел Седой, когда они сидели в беседке нашего двора.

Шмель в это время возвращался из «музыкалки». Смирный сидел спиной к Шмелю и не видел его. Дождавшись, когда неформал подойдёт ближе, гопник обернулся и выкрикнул:

— Эй, суслик!

Седой захохотал. Это даже нельзя было назвать смехом, это был истеричный ор бешеной гиены. Шмель с недовольством покосился на отморозков и с недопониманием спросил:

— Ты это мне?

— Тебе, гребень! — продолжил Смирный. — Дай куртки поматериться?

— Да пошёл ты… — Шмель отвернулся и направился к подъезду.

Смирный перепрыгнул через ограждение беседки, подскочил к неформалу и схватил его за рукав. Шмель попытался вырваться и ударил Смирного по руке. Тот втащил Шмелю по лицу — и он упал. Тут же подпрыгнул Седой и стал запинывать Шмеля. Шмель порывался подняться, но каждый раз удары возвращали его на землю.

Смирный вновь дёрнул за рукав «косухи», и оторвал его по шву.

— Сука! Только порвали, — вскрикнул Смирный и отбросил рукав в сторону.

Он подключился к Седому и продолжил запинывать Шмеля. Тот прикрывался и уворачивался, но, уходя от одного удара, получал новый с другой стороны.

Драку заметила тётя Люба — наша соседка, когда подходила к подъезду.

Тётя Люба — хамоватая женщина, торговка с рынка. Она любила выпить, и предпочтительно на халяву. Но, несмотря на все её недостатки, она всегда была на стороне справедливости. Тётя Люба всех соседей хорошо знала.

— Эй, засранцы! — выкрикнула она. — А ну, отошли от него! Двое на одного…

— Пошла нахер, ведьма старая! — обернулся Седой.

— Я щас пойду! — Тётя Люба направилась к ним. — Я щас так пойду, — ты у меня до конца жизни с него не слезешь, петух малолетний!

Отморозки отбежали на безопасное расстояние.

— Щенки! Совсем уже оборзели, — ворчала соседка, подходя ближе к беседке.

Шмель лежал на земле, прикрывая лицо руками. Тётя Люба склонилась над ним и начала его трясти:

— Миша… Миша… вставай.

Шмель убрал руки от лица. Соседка помогла ему подняться и усадила на скамейку. Он снова зажмурился и прикрыл глаз рукой.

— Ничего не сломали? — спросила тётка.

— Да фиг его знает, — пробубнил Шмель.

— Ну-ка, убери руку, дай я посмотрю.

Шмель открыл глаз, и соседка его осмотрела.

— Ничего страшного, — сказала она, — покраснел немного. Через неделю пройдёт. Пошли, я тебя домой отведу.

Тётя Люба подняла с земли оторванный рукав и, взяв Шмеля под руку, повела к нашему подъезду.

— Слышь, гривотряс? — выкрикнул Смирный. — Мы ещё не закончили.

— Тебе кабзда! — добавил Седой. — Вешайся, гребень!

Шмеля с соседкой я встретил на лестничной клетке, когда вышел из квартиры.

— Мать-то дома? — спросила тётя Люба Шмеля.

— Да нет никого, — простонал он.

— Нифига себе! — вмешался я, увидев разбитое в кровь лицо. — Кто его так?

— Да шпана тут крутится… — Соседка взглянула на меня.

Я отошёл и прижался к стене, чтобы их пропустить. Тётя Люба остановилась и повернулась к Шмелю:

— Может тебе скорую вызвать?

— Не надо… — ответил он и повернулся ко мне. — У тебя есть нитки с иголкой?

Я поднял на него удивлённые глаза и спросил:

— Зачем?

— Да мне рукав пришить.

Тётя Люба взяла Шмеля за локоть и развернула к себе:

— Может тогда в милицию?

Тогда мы считали чем-то постыдным обращаться за помощью в правоохранительные органы. Многие в те годы так считали, за что вскоре поплатились.

— Мусорнуться предлагаете? — недовольно поморщился он.

— Дурак ты, Мишка, — усмехнулась соседка. — Думаешь, эти ублюдки не побежали бы к ментам, если бы вы их так отпинали?

Она отошла к лестнице и обернулась:

— Ну, что, дальше сами?

— Да, — ответил Шмель, стараясь поскорее избавиться от назойливой соседки. — Спасибо, тёть Люба.

Она ушла наверх, а мы зашли ко мне в квартиру.

Весь вечер мы просидели у меня на балконе. Шмель привёл себя в порядок, пришил к куртке рукав и немного рассказал мне про тех парней, которые его избили. На тот момент я ещё не успел познакомиться с этими упырями и думал, что меня это никогда не коснётся.

— Может, бухнём? — предложил Шмель.

— Завтра в школу, — ответил я.

— Ну, смотри…

— А чё у тебя есть? — Я прищурился.

— Да хоть чё, — Шмель ухмыльнулся. — Есть ликёр, водка, вино.

Мы с Женькой уже пробовали алкоголь, а ликёр я ещё не успел, но очень хотел попробовать. Так что выбор был очевиден.

— Давай ликёр, — сказал я.

Шмель ушёл и через несколько минут вернулся с бутылкой «Амаретто».

Как выяснилось, Мишка оказался неплохим парнем. Первое впечатление всегда обманчиво. Он был очень рассудительным и обладал своеобразным чувством юмора.

11 Электрический ящик

На следующее утро, после того как нас с Женькой избили в «Лесхозе», меня разбудил настойчивый стук в дверь. Я поднялся с кровати и поплёлся открывать. Всё тело ныло. «Кого там ещё?» — по пути кряхтел я.

Подойдя к двери, я посмотрел в глазок, но ничего не увидел. С той стороны его кто-то заткнул пальцем.

— Кто?! — спросил я.

Из-за двери донёсся приглушённый голос Женьки:

— Ты там живой?

Я открыл дверь и увидел своего друга с ярким фингалом под глазом. Женька радостно улыбался, а на его плече висел старенький армейский вещмешок.

— Я уже минут десять стучу. Ты чё не открываешь-то? — спросил он и, удивлённо посмотрев на моё лицо, рассмеялся. — Кто тебя так?

— Да вот, брился, порезался, — ответил я и, щурясь, будто от яркого света, прикрыл глаза рукой. — Фонарь выключи, а то слепишь.

Женька заржал ещё громче. А я смотрел на него и думал: «Хорошо, что у меня есть такой друг. С ним точно не соскучишься».

Я отошёл к зеркалу и начал разглядывать своё лицо.

— Заходи, — сказал я. — Чё встал-то?

Женька зашёл и протянул мне руку:

— Здорова, корова?

Не отрываясь от зеркала, я её пожал и ответил:

— Привет от быка.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов! — смеялся он.

— Капец, всё болит, — скулил я. — Как будто танк по мне проехал.

— Кого ты там разглядываешь? Одевайся быстрее, щас дядь Вова уже приедет.

Я пошёл в ванную, чтобы умыться, а Женька быстро разулся и прошмыгнул на кухню.

— Чё, добазарился? — выкрикнул я.

— Ага… На литре сошлись, — ответил он.

Я остановился около дверей в ванную и быстрым шагом вернулся к кухне.

— Нихера себе! Он чё, туда троллейбусы пустить хочет?! — спросил я.

— Да чё ты? Всё нормально. Он ещё ящик сделает, и автоматы поставит, — ответил Женька, шаря по шкафчикам кухонного гарнитура в поисках еды.

Ничего не ответив, я пожал плечами и ушёл в ванную.

Пока я умывался, Женька завтракал. Всё, что находил из еды, он скидывал себе в рот и запивал молоком из стеклянной бутылки.

Внезапно из кухни донёсся Женькин голос:

— Есть чë пожрать?

Снова ничего не ответив, я лишь ухмыльнулся и продолжил чистить зубы.

После завтрака, когда мы уже собрались выходить, Женька повесил вещмешок на плечо и, остановив меня у двери, спросил:

— А что, мы с собой ничего не возьмём, что ли?

— А чё нужно взять?

— Ну, пожрать…

Я рассмеялся. «Ну не оставлять же его голодом», — подумал я и положил в вещмешок банку тушёнки с горбушкой серого хлеба.

Во двор заехал УАЗ «Буханка» и остановился рядом с нами. За рулём сидел наш сосед — дядя Вова — пропитый мужичок в выцветшей тельняшке и с двухнедельной щетиной на лице.

Мы слышали, как он спорил о чём-то с диспетчером по рации, отпрашиваясь на обед. После чего он бросил рацию на панель приборов, закурил и кивнул нам, чтобы мы залезали.

Женька открыл пассажирскую дверь и запрыгнул в салон. Я залез следом. На полу валялись жестяные банки из-под пива.

— Здорова, дядь Вов! — сказал Женька и, растолкав ногой банки, плюхнулся на сиденье.

— Здорова, парни, — ответил сосед и повернулся к моему другу. — Принесли?

— Здрасьте, — поздоровался я.

— Ага! УАЗ покрасьте! — вскрикнул дядя Вова и посмотрел на мою побитую морду. — Вы чё, подрались, что ли?

— Да, пусть не лезет, — усмехнулся Женька и толкнул меня в плечо.

— Принесли, спрашиваю, нет?! — повторил сосед.

Женька скинул вещмешок и засунул в него руку.

— Да принесли, принесли… — Он вытащил литровую бутылку с самогоном и протянул дяде Вове.

Тот с жадностью отобрал пузырь и, пытаясь визуально оценить качество алкоголя, немного потряс, раскручивая в нём воронку.

— Отцовский! — радостно вскрикнул дядя Вова и убрал бутылку под сиденье.

Он повернулся к нам и с добродушной улыбкой спросил:

— Ну, чё, погнали?

Сосед несколько раз качнул педалью газа и, вдавив её в пол, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель взревел, и в салоне заиграла музыка.

До полигона мы доехали за несколько минут.

Дядя Вова выгрузил сумку с инструментом из багажного отсека, а мы с Женькой достали самодельный электрический ящик.

Сосед огляделся по сторонам и указал на берёзу около шалаша:

— Вот сюда его и прихерачим.

Мы с Женькой молча покивали. Нам вообще было пофиг, где будет висеть ящик.

Дядя Вова прищурил глаз и, посмотрев на Женьку, спросил:

— Вы вообще уверены, что тут безопасно?

— А чё? — вмешался я.

— Болванка с полигона прилетит, узнаешь тогда, чё… — Он поставил сумку на землю, достал пачку «Беломора» и закурил.

Чуть позже мы с Женькой сидели на скамейках, курили соседские папиросы и изредка поглядывали на дядю Вову, наблюдая за тем, как он на опоре цеплял провода к линии электропередач.

Вдруг мы обернулись и увидели соседа. Он уже стоял на мосту и махал нам руками:

— Врубай!

Женька подбежал к электрическому ящику и поднял вверх клавиши на автоматах. В шалаше загорелась лампочка.

Подскочив со скамейки, я начал махать дяде Вове и закричал:

— Горит, работает!

— Зашибись! — ответил он и показал мне большой палец вверх.

Мы с Женькой радовались, как будто нашли нефть. В тот момент мы ещё даже не догадывались, что совсем скоро этот электрический ящик спасёт нам жизни.

12 Всё не по плану

— Подожди, — прошептала Наташка, схватив Женьку за запястье, когда он попытался просунуть ладонь ей между ног.

Перед этим они лежали под одеялом на её кровати и, дрожа от перевозбуждения, страстно целовались. Дело двигалось к первому сексу. Всё к этому располагало: плотно задёрнутые шторы, создавали в комнате интимный полумрак, из магнитофона лилась тихая музыка, а главное —отсутствие в квартире посторонних.

— Чего? — дрожащим голосом спросил Женька и нервно сглотнул.

— Я так не могу.

Женька скрылся под одеялом и стал спускаться всё ниже, покрывая поцелуями разгорячённое девичье тело. Наташка застонала, выгнула спину и закатила глаза. Но когда Женька поддел пальцами кружевную резинку нижнего белья, Наташка схватила Женьку за руки и вскрикнула:

— Стой! Я боюсь.

Прикрыв рукой грудь, она отбросила одеяло в сторону, и из-под него показалась взъерошенная голова Женьки. Он вытер рот об пододеяльник и поднял на Наташку недовольный взгляд:

— Да чё не так-то?

— Не знаю. Танька говорит, что в первый раз очень больно.

— Так я потихонечку, — уговаривал Женька.

Наташка замялась:

— Я, наверное, ещё не готова.

— А когда тогда? — спросил Женька и нахмурился.

— Давай сначала школу закончим?..

— Так тут осталось-то меньше месяца, — перебил её Женька. — Что изменится-то?

— Ну, это тебе. Я-то в одиннадцатый пойду.

— В смысле? Ещё два года?! — возмутился он и, поморщившись, отвернулся. — У меня уже скоро можно будет косички на ладошках заплетать.

Наташка приподнялась и, навалившись на спинку кровати, виновато улыбнулась:

— Ну, пожалуйста.

— Чё, пожалуйста-то?! — Женька спустил ноги на пол и обернулся. — Ты уже больше года мне мозги трахаешь!

С игривой ухмылкой Наташка подползла к нему и, затолкав руку в трусы, простонала:

— Ну, хочешь, я тебе рукой сделаю?

Тот покосился на неё и, будто у него созрел план, прищурился:

— А давай ртом?

Наташка вернулась в прежнее положение и, насупилась.

— Да пошёл ты, дурак, — ответила она. — Чё, я тебе, шлюха какая-то, что ли?!

Женька подскочил и стал быстро одеваться.

— Рукой я и без тебя справлюсь! — рявкнул он.

— Ртом себе сделай!

— Ну и пошла ты!

Женька выбежал из комнаты, Наташка вскочила, накинула на себя халатик и вышла следом.

Согнувшись в три погибели, Женька обувался в прихожей, а Наташка стояла напротив и, подпирая стену, смотрела на него. Она не хотела, чтобы он уходил. Возможно, даже хотела согласиться на его условие, но стеснялась в этом признаться.

— Я с тобой, — сказала Наташка. — Подождёшь меня?

Женька обулся и вышел на площадку.

— Дура! — вскрикнул он и хлопнул дверью.

Наташка печальным взглядом смотрела на дверь и разглядывала на ней древесный рисунок. На её глаза навернулись слёзы.

— Сам ты дура, — прошептала она и ушла в свою комнату.

***

Возвращаясь от Наташки, Женька встретил на углу нашего дома Смирного и Седого. Узнав Женьку, отморозки ехидно переглянулись и попёрли на него.

— Здорова, Ушан, — вдруг выкрикнул Седой. — Ты куда это?..

Женька свернул в сторону.

— Ты чё, чёрт?! — продолжил Смирный. — Ты оглох или охерел?

Женька не хотел вступать в конфликт и ускорил шаг. Седой побежал следом и попытался его пнуть. Женька увернулся и сделал ему подсечку. Седой упал и покатился по траве. Тогда к Женьке подскочил Смирный и всёк ему так, что на брови лопнула кожа, и из неё хлынула кровь. Женька упал, и Смирный стал пинать его по лицу. Седой поднялся и присоединился к своему корешу.

Они знали, куда ударить, чтобы причинить, как можно больше боли, но избежать смертельных травм.

Отморозки поднимали Женьку, били, он падал, они снова его поднимали, наносили удары, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво. Боль была невыносимой, Женька не сдержался и захныкал.

— Слышь, ушастый, — вполголоса сказал Смирный, склонившись над ним. — Теперь ты каждый раз будешь огребать. Понял?!

Женька кивнул и сплюнул кровавой слюной ему на кроссовку.

— Ну, сука! — Смирный размахнулся и ударил с такой силой, что тот потерял сознание.

В этот момент я был дома один и хозяйничал. Я ходил по квартире с подкуренной сигаретой в зубах и отцовской пепельницей в виде хрустальной короны. С важным видом, как аристократ, я стряхивал в неё пепел.

Внезапно над входной дверью зазвенел звонок. Я рванул к туалету, смыл окурок в унитаз и, как в жопу стреляный воробей, начал бегать по квартире, размахивая полотенцем, стараясь выгнать дым.

Родители ещё не знали, что я начал курить. В то время я удачно это скрывал и ни разу не попадался.

Подгоняя меня, снова прозвенел звонок. «Ну, всё… — пронеслось в моей голове, — надо идти сдаваться. Щас батя всю душу из меня вытрясет».

Я открыл дверь и ужаснулся, с трудом узнав своего друга. Всё его лицо было залито кровью, а одежда в грязи.

— Охренеть! Кто тебя так? — спросил я и отошёл в сторону.

Женька, пошатываясь, перешагнул порог и навалился на стену. Я закрыл дверь.

— Да… это эти… говноеды с «Лесхоза», — неразборчиво бубнил он.

Его губы были разбиты и сильно распухли. Я кивнул на ванную и сказал:

— Иди, умойся.

Женька скинул обувь и прошёл к раковине.

— За что они тебя? — спросил я.

— Да фиг знает, — ответил он, плескаясь водой, — за домом чё-то докопались.

Пока Женька умывался, я суетился на кухне и готовился оказать ему первую медицинскую помощь, возомнив себя хирургом с тридцатилетним стажем. Я достал коробку с лекарствами и вывалил из неё все бинты с антисептиками на стол. По центру кухни я поставил табурет и включил свет. Первая моя операционная была готова.

— Хорош плескаться. Иди сюда, — выкрикнул я.

Женька вошёл на кухню и сел на табурет. Кровь из его брови не останавливалась и тонким ручейком стекала по щеке. Я отрезал лоскут бинта и смочил его перекисью водорода.

«Ну, наконец-то, — подумал я, — моя первая операция». Я представлял себя в просторной операционной, а вокруг меня крутились медсёстры в коротеньких халатиках. «Скальпель! — мысленно сказал я. — Зажим! Тампон!»

— Глаза закрой, — с важным видом сказал я Жепньке, — щас щипать будет.

— Потерплю, — ответил тот и прикрыл веки.

Я приложил бинт с перекисью к ране. Он зажмурился, зашипел и, схватив меня за руку, простонал:

— Всё, убирай, доктор Албан херов.

Я взял второй лоскут бинта и стал протирать Женькину скулу. Рваная бровь раскрывалась и издавала хлюпающие звуки. Я с ужасом смотрел на то, как над глазом открывался и закрывался маленький ротик.

— У тебя там дыра, — сказал я. — Я, похоже, мозги видел.

Женька поднялся и вышел в прихожую к зеркалу.

— А есть пластырь? Надо заклеить, чтоб мозги не выпали, — хмыкнул он.

Я достал из коробки пластырь и протянул Женьке. Моё лицо тут же онемело, в глазах потемнело, и, держась за край стола, я медленно повалился на табурет.

Женька заклеил пластырем рану и вернулся на кухню.

— Ты чё? — спросил он, увидев меня.

Табурет подо мной подкосился, и я брякнулся на пол.

— Да, чё-то… — пробормотал я.

Меня мутило и штормило. Всё происходящее вокруг было как во сне. Я не соображал, что происходило. Женькино лицо расплывалось. И снова эти покалывания по всему телу.

Я слышал отдалённый голос своего друга:

— Нихера ты позеленел. Ты это… голову вниз наклони. Ты охренел? Вообще-то, я тут пациент! Моя очередь притворяться.

Я склонил голову к коленям. Женька порылся в коробке, нашёл ампулу с нашатырём, обернул её бинтом, разбил столовой ложкой.

Я очнулся от резкого запаха аммиака и снова увидел побитое Женькино лицо. Он стоял надо мной и улыбался.

— Хреновый из тебя доктор, — сказал Женька.

— Какой уж есть, — прохрипел я. — Чё делать-то будем?

— С чем?

— С говноедами с «Лесхоза».

— Чё-чё? Гасить их надо! А то, они нас зачмырят.

— Там батя забыл черенки на дачу унести, — сказал я. — Надо морды чем-нибудь прикрыть.

— Нафига? — спросил он.

— А чтобы не узнали. Меньше знают, крепче спят.

Мы вышли на балкон и нашли там забытые моим отцом черенки для лопат. Он хотел их увезти на дачу, но, похоже, не судьба.

Мы начали изготавливать себе оружие. Отпилив от них небольшую часть, мы укоротили длину, а рукояти обмотали синей изолентой. В верхней части черенков насверлили отверстий, вставили в них болты и затянули гайками. У нас получилось две дубинки с удобными рукоятками и металлическими шипами на концах.

Облокотившись на балконные перила, мы курили одну сигарету за другой. Дубинки лежали на полу и ждали своего часа. Меня потряхивало — не знаю, от чего больше: от страха или от волнения.

Солнце скрывалось за медицинским центром.

— У меня маски от отца остались, — сказал Женька, пуская по ветру сигаретный дым.

Мы докурили и пошли к нему.

Стоя на старенькой деревянной стремянке, Женька рылся в антресоли под потолком. Он нашёл две сварочные балаклавы, предназначенные для работы на улице зимой, и протянул одну мне.

Я натянул балаклву и посмотрел на себя в зеркало. Были видны только глаза.

— Ну, ты прям ниндзя! — усмехнулся Женька.

Взяв дубинку, я встал в боевую стойку и взвизгнул: «Ху-а!» Женька тоже натянул балаклаву, и мы стали ржать друг над другом.

— В главных ролях Арнольд Шварценеггер! — произнёс гнусаво Женька. — В дааалёкой, далёкой галактике…

Вдруг Женька притих, и я заметил страх в его глазах. Он немного помолчал, потупив взор, и так же внезапно поднял на меня уверенный взгляд:

— Ну, чё, погнали?!

— Погнали, — тяжело выдохнул я.

Я понимал, что если мы пойдём в «Лесхоз» и встретим там своих врагов, то придётся биться до последнего. Мне было страшно: «А вдруг мы не справимся? А вдруг что-то пойдёт не так?», но мы всё же пошли.

Когда мы вышли из дома, уже стемнело. Вооружившись дубинками и спрятав лица под масками, мы пошли в соседний посёлок. Не знаю, откуда, но Женька точно знал, куда идти.

Пройдя освещённый участок дороги через кусты на территории медицинских учреждений, мы оказались у заброшенной стройки, и пошли вдоль её ограждения. Фонари на этом участке не горели, и только синий свет кварцевых ламп из больничных окон освещал нам путь.

— Надо будет сразу по ногам бить, — вполголоса сказал я.

— Почему по ногам? — хмыкнул Женька.

— Если я тебе щас по колену всеку, ты далеко убежишь?

— Ну да, — рассмеялся он. — Так нас хотя бы не догонят.

Какое-то время мы шли молча.

— Как думаешь, они не поймут, что это мы? — вдруг спросил я.

— Чё, очко играет? — ухмыльнулся Женька и заглянул мне в глаза.

Я не думал, что он сможет заметить мой испуганный взгляд.

— Нет, конечно! — с уверенностью сказал я. — Гонишь, что ли?! Щас порвём их, как Тузик грелку!

— Да и хорошо, если поймут. Мы им щас здоровье поправим, больше не сунутся.

Встречный автомобиль ослепил нас дальним светом фар.

— Чё за козёл?.. — ворчал Женька, прикрыв глаза рукой. — Как специально слепит.

На автомобиле включились проблесковые маячки, и он с воем сирены устремился к нам.

— Блин! — прошептал я. — Мусора!

Жёлтый милицейский «Уазик» выехал на встречную полосу, подъехал к обочине с нашей стороны и, поравнявшись с нами, остановился. Сирена замолкла.

Стекло водительской двери опустилось, и мы увидели нашего участкового. «Вот нихера себе!» — мысленно удивился я. На соседнем сидении рядом с милиционером сидел Смирный.

Старший лейтенант милиции Николай Семёнович Дрын, наш участковый с сомнительным прошлым. Усатый мужчина, больше похожий на казака, чем на милиционера. Его особая примета — отсутствие верхней части правого уха.

То, что участковый является отчимом Смирному, мы тогда ещё не знали и были очень удивлены, увидев их вместе в «Уазике».

Милиционер высунулся в окно.

— Эй, шаолини, куда путь держите? — спросил он. — Монастырь в другой стороне. Подбросить?

Пытаясь избавиться от оружия, я перекинул дубинку через забор стройки. Женька тоже хотел выбросить дубинку. Он её кинул, да неудачно. Отскочив от забора, дубинка прилетела участковому в лицо и упала рядом с автомобильным колесом.

— Бля! — вскрикнул участковый, схватившись за глаз.

Я впал в ступор.

— Вы чё, щенки, совсем охренели?! — орал он, нервно дёргая ручку двери.

Смирный, видя, что дверь заклинило, ломанулся со своей стороны и выкрикнул:

— Я догоню…

— Куда?! — рявкнул мент.

Смирный подбежал и вцепился в меня. Женька схватил дубинку, и рукоятью ударил его по ноге.

Корчась от боли, Смирный завопил:

— А-а-а, сука-а! — Он меня отпустил и, схватившись за колено, упал на асфальт.

— Валим! — вскрикнул Женька и дёрнул меня за рукав.

Мы рванули с места и бросились через дорогу.

— Твою ж мать! Догонит он… — ворчал участковый, нервно толкая рычаг на коробке передач.

Шестерня хрустнула, сирена завыла, двигатель взревел, и «Уазик» погнался за нами. Мы с Женькой перемахнули через забор и притаились в кустах на территории туберкулёзного диспансера.

Пахло весенней свежестью, на кустах распустились свежие листья, благоухал аромат распускающейся сирени.

«Уазик» подъехал к забору и остановился. Участковый вылез из машины и подошёл к ограждению. Он вглядывался в каждый куст, пытаясь нас разглядеть. Но мы, затаив дыхание, лежали неподвижно. Я лежал спиной на ещё не прогретой земле и сквозь ветки кустов рассматривал звёздное небо.

Смирный, прихрамывая, подошёл к отчиму. Они вместе вернулись в «Уазик» и уехали. Мы слышали, как от нас отдалялся рёв мотора, но всё равно продолжали лежать, боясь пошевелиться.

— Узнал? — шёпотом спросил я. — Это же тот упырь.

— Ага, — чуть слышно ответил Женька, — Может, поймали за что-нибудь?

— Да не, либо стукач, либо родственник. Преступника бы в будке закрыли.

Женька задрал балаклаву, почесал лицо и достал из кармана пачку сигарет. Я тут же её выхватил и шепнул:

— Гонишь, что ли?! Офигеть ты разведчик!..

— Чё? — недовольно прошипел он.

— Да нихера! Они же не дураки, сразу нас спалят. Валить надо, пока мент подмогу не вызвал.

Мы сняли балаклавы и растолкали их по карманам. Женька с возмущением смотрел на меня.

— Так вроде уже уехали, — вновь прошептал он. — Давай покурим?

— Ага. Он, по-любому, щас где-нибудь за углом палит. — У меня тряслись поджилки, и голос мой дрожал. — Пошли, через кочегарку обойдём.

Мы прокрались по кустам к зданию тубдиспансера и обошли его вокруг. Пройдя через котельную, мы вышли к роддому и пролезли на территорию медицинского центра ортопедии, сделав небольшой крюк.

Через какое-то время, мы уже сидели у меня на балконе и курили. «Может и к лучшему, что всё так обернулось?» — думал я.

— Чё, когда в следующий раз пойдём? — вдруг спросил Женька.

— Куда? — переспросил я.

Я понимал, о чём он спросил, но мне так не хотелось возвращаться к этой теме, что я попытался оттянуть свой ответ этим вопросом.

— Завершать начатое, — ответил он.

— Да чё-то… фиг знает! Щас по-любому палевно. Надо что-то другое думать.

— Ну ладно, подумаем. В следующий раз твоя очередь будет думать, — ответил он и смачно харкнул с балкона.

Я не знал, как мне поступить, мне было очень страшно. Мне так сильно хотелось всё это выкрикнуть вслух, чтобы Женька услышал, но мне было стыдно. Я чувствовал себя трусом, слабаком и предателем. Меня от самого себя выворачивало.

Женька понимал, что я испугался. Он молча курил и, стягивая улыбку, изредка косился на меня. Мне казалось, что он хотел, чтобы я ему в этом признался. Но я стыдился признаться в своём страхе даже самому себе.

Я подкурил новую сигарету от кончика окурка и выкинул его с балкона.

***

Вернувшись в опорный пункт, участковый зашёл в кабинет, когда там сидели дружинники. Юрик — старший дружинник — сидел за столом слева у окна и заполнял журнал дежурств. Справа у стены на стареньком продавленном диванчике развалился Игорь — второй дружинник. Чёрно‑белый ламповый телевизор «Горизонт» скрашивал их серые будни несения службы.

Прикрывая рукой глаз, участковый прошёл вглубь кабинета и, отодвинув бюст Дзержинского в сторону, взял графин. Он налил воды в стакан и тут же его опустошил.

— Сидите тут, штаны протираете! — сказал участковый и повернулся к Юрику. — Не устали?!

Дружинники подскочили.

— Что случилось, Семёныч? — спросил Юрик.

Тот убрал руку от глаза и жалобно простонал:

— Шпана совсем распоясалась.

Увидев багровый фингал, дружинники переглянулись и стянули улыбки. Участковый подошёл к зеркалу и, взглянув на себя в отражение, заметил, что дружинники еле сдерживали смех.

— Чё скалитесь, дебилы?! — рявкнул он и вышел за дверь.

— Сам такой, — огрызнулся Игорь.

Участковый ворвался в кабинет и, гневно схватив Игоря за грудки, скрипя зубами, прошипел:

— Чё сказал?!

— Говорю: кто мог сделать с вами такое? — ответил Игорь, составляя порядок слов, чтобы немного походило на достоверность сказанного перед этим.

Участковый оттолкнул его и выбежал на улицу, хлопнув дверью. Надрывая животы, дружинники закатились истерическим смехом.

13 Шиша

Шишу и его друзей я частенько встречал — в школе, но никогда с ними не контактировал, потому что мы учились в разные смены.

Про Шишу ходили разные слухи: то он был замешан в изнасиловании, и ему каким‑то образом удалось избежать наказания; то он несколько раз оставался на второй год, и на момент выпуска он был старше нас на три года.

На выпускном учителя с облегчением выдохнули, понимая, что больше никогда не увидят эту мерзкую и ехидную рожу.

Смирный и Седой всегда были проблемными подростками, но когда они попали под влияние Шиши, то ситуация значительно ухудшилась. Какую‑то нездоровую сексуальную агрессию они стали проявлять к девчонкам. Зажимали их в углу, задирали им юбки и трогали за интимные места. Постоянно искали способы самоутвердиться, кого‑нибудь унижая.

Я всё надеялся, что случаи с избиениями разовые и что нас это больше не коснётся, но я ошибался.

Возвращаясь из магазина с пакетом продуктов, я увидел Смирного и Седого. Они сидели в нашей беседке, с ними был третий — Шиша.

Шиша даже молча вселял страх. Не знаю, чего я боялся, но мои ноги становились словно ватные, и я чувствовал, как на затылке шевелились волосы.

«Откуда они здесь взялись? Их же только что не было, — думал я. — Ладно, постараюсь пройти мимо, типа не заметил».

Меня увидели, как только я вышел из‑за угла магазина, и ждали. Возможно, даже не избить, а так — посмеяться, поиздеваться, посмотреть на мою реакцию, как я испугаюсь.

Заметив меня, Смирный повернулся к Седому и спросил:

— О, это же этот… помнишь, чёрт у «Лесхоза»?

— Кто?

— Да в тот раз‑то, с инструментом. Тимуровец.

— А, точно… — вспомнил Седой и ехидно оскалился.

Шиша посмотрел на меня, как волк на добычу, и, не отводя взгляда, вполголоса приказал Седому:

— Зови.

— А чё сразу я‑то?

— Слышь ты? Зови, я сказал!

Я уже проходил мимо беседки и, стараясь не смотреть на отморозков, услышал шёпот: «Эй, э‑эй…» Я обернулся и увидел Седого. Он махал рукой и подзывал меня:

— Иди сюда.

— Чё? — Я обернулся.

— В очко! — вскрикнул Шиша. — Иди сюда, тебе сказали!

Я медленно поплёлся к беседке. «Давай быстрее!» — услышал я и ускорил шаг.

— Здорова, — сказал Смирный. Его голос был спокойным, мне даже показался дружелюбным.

— Здорова… — ответил я, но напряжение меня не отпускало.

— Чё яйца‑то поджал? — ехидничал Шиша и через зубы сплюнул в сторону. — Вроде не дохлик. Чё такой ссыклявый?

Я стиснул зубы и пожал плечами.

Смирный кивнул на мой подъезд:

— Тут живёшь?

— Ну да, — ответил я.

— Муда бля! — рявкнул Шиша.

Смирный повернулся к нему и ухмыльнулся:

— Да подожди ты! — Он вновь посмотрел на меня: — А знаешь, тут такого?.. На суслика похож.

Смирный задумался, будто что-то вспоминал.

— Нефор, — подсказал Седой.

— Да‑да, нефор, — продолжил тот.

— Не‑а… не знаю, — ответил я.

— А тот Ушан — он же тоже тут живёт? — поинтересовался Седой и прищурился.

Я догадывался, что они спрашивали о Женьке и Шмеле, но старался делать вид, что не понимал.

— Какой? — спросил я.

— Чё ты гонишь, бля?! — рявкнул Седой. — С тобой тогда был!

— Да, — признался я.

— Манда кобылия! — Седой замахнулся, и я, отстранившись, шагнул назад.

— Может, он знает? — снова как‑то по‑доброму спросил Смирный.

Вот эти «качели» меня выводили из равновесия. «Вы либо бейте и отвалите, либо просто отвалите! Чё вам надо‑то от меня?» — кипело у меня внутри, и, пожав плечами, я ответил:

— Не знаю.

— А там чё? — Шиша кивнул на пакет.

— Продукты… — ответил я.

— Ты вафлёр?

— Нет.

— Ну‑к, покаж.

Седой подскочил, выхватил из моих рук пакет и заглянул внутрь.

— У‑у, хлеб, молоко, яйца… — простонал он и, подняв взгляд на Шишу, повернулся ко мне. — А сиги где?

— Нету.

— Ну, так сбегай.

Я опустил глаза.

— Подожди… — сказал Смирный и, отодвинув Седого в сторону, подошёл ко мне. Он обнял меня за шею и усмехнулся: — Слушай, будь другом, сходи до Ушана, спроси, где Суслик живёт. Он же по-любому знает.

— Ладно, — ответил я и потянулся за пакетом.

Я хотел уйти и больше не возвращаться.

— Э‑э, не‑е, — усмехнулся Седой и убрал пакет за спину. — Это пока здесь побудет. Ушастого позовёшь — заберёшь.

— Пойдём, я с тобой схожу? — вдруг предложил Смирный.

Я понимал, что если сейчас Смирный пойдёт со мной, то мне придётся подставить Женьку, а если откажусь — мне кирдык.

Мне это всё изрядно поднадоело, и я сделал свой выбор. «Да и фиг с ним! Может, быстрее всё это закончится», — уже с безразличием подумал я и ответил:

— Да никуда я не пойду!

У меня во рту вмиг пересохло, и уже больше я ничего не мог сказать. Я попытался сглотнуть, но у меня будто ком застрял в горле.

— Оп‑па! Нихера себе! Это кто там заблеял? Ты там чё, пока трясся, яйца высрал, что ли? — загоготал Шиша и повернулся к Седому. — Ну‑ка, верни‑ка ему пакет.

Седой размахнулся и ударил пакетом об пол в беседке, разбив бутылку с молоком и яйца.

— Ой, упало, — жалобно простонал он и протянул пакет мне. — На, вот… Омлет тебе.

Я его взял и, заглянув внутрь, увидел на дне пакета месиво. Я поморщился и поднял взгляд на Шишу, когда он, внезапно подобрев, усмехнулся:

— Слышь? А ты Джимми знаешь?

— Нет.

— Ну как же? Пидарасик тут один ходит, жопастый такой, с Радуевой ещё пляшет, — добавил Смирный.

— Блин, пацаны, я вообще не понимаю, о ком вы… — ответил я.

Я тогда действительно не понимал, что они говорили о Генке, так как был уверен, что он занимается борьбой, а не танцами.

— Пойдёшь к нам? — вдруг предложил Шиша.

— Куда? — спросил я.

— Сгибать верблюда! Ты тупой, что ли?! Ты чё, моё терпение‑то испытываешь?! — снова вспылил он, но тут же остыл. — В бригаду к нам пойдёшь?

— Чё делать?

— Лошков местных чмырить будем, на базаре бабок крышевать.

Не знаю, что тогда на меня нашло: то ли я потерял страх, то ли просто не удержал язык за зубами. Я ухмыльнулся и кивнул на Седого со Смирным:

— Вместо этих, что ли, шестерить?

«Блин! Нафига я это сказал?», — я даже не успел подумать, как Седой подпрыгнул и, вцепившись руками за балку крыши, пнул меня в лицо. Я бросил в него пакетом, но ко мне подскочил Смирный и стал хлестать меня по лицу размашистыми боковыми ударами. Я рухнул на песок, и меня запинали.

Я прижался спиной к беседке и, поджав колени к груди, закрывался руками. Меня били куда придётся. Когда били сверху, то попадали по рёбрам и почкам, так же я пропускал удары и по лицу.

— Всё‑всё, хватит! — смеялся Шиша. — А то щас соседи мусоров вызовут.

Он подошёл ко мне, склонился и, убрав руки от лица, вполголоса сказал:

— Слышь, чепуха? С тебя десятка.

— За что? — прохрипел я.

— За развлечение и наше потраченное время. Не принесёшь, через неделю двадцатку будешь должен. Понял?!

Я покивал. Следом подошёл Смирный и тоже склонился:

— И это… Суслика с Ушаном увидишь, им тоже передай, что они нам по десятке с рыла торчат, — усмехнулся он и пнул меня под дых. Я тут же загнулся и застонал.

Отморозки ушли. Дождавшись, когда они скроются за углом нашего дома, я поднялся и сел на скамейку в беседке.

Из подъезда выбежал Женька и, подкравшись ко мне сзади, выкрикнул:

— Здорова?!

Я вздрогнул и обернулся. Женька засмеялся и протянул мне руку.

Я тяжело вздохнул и пожал её:

— Здорова.

— За что они тебя? — Женька зашёл в беседку и сел на скамейку напротив меня.

Я шлёпнул себя ладонью по лбу, будто что-то вспомнил:

— Бли-и-ин, забыл спросить. Побегу догоню, спрошу, — и, приподнявшись, сел обратно.

Женька снова захохотал.

— Ты чё выбежал-то? — спросил я.

— Стреляли, — хмыкнул он и тут же сменил тон. — Да смотрю с балкона — тебя окучивают…

— И чё? Тоже захотел? — перебил его я.

— Помочь хотел.

— Они и без тебя справились, — ответил я и кивнул на выход из беседки. — Щас бы вместе тут валялись.

— Зато не скучно, — хохотнул он. — Да ты заколебал! Хорош дуться. Я-то тут причём?

— Да я и не дуюсь. Чё вышел-то?

— Говорю же, помочь.

— Ты не успел. — Я задумчиво посмотрел в сторону магазина и, вновь взглянув на Женьку, спросил: — Есть курить?

Он достал из кармана пачку сигарет с зажигалкой и подал мне. Мы закурили, и Женька кивнул на пакет:

— Это твоё?

— Уже нет.

— Так… Чё у нас тут? — Он его поднял, заглянул внутрь и, сдерживая рвотные позывы, отвернулся. — Фу, бля.

— Это эти шакалы себе парашу готовили, а жрать не стали, — усмехнулся я.

— Уроды, — рявкнул Женька и строго посмотрел на меня. — Я же тебе говорил? А ты — надо подумать, надо подумать. Вот, теперь сиди и думай.

— Да если бы не тот мент… — простонал я и опустил взгляд. — На счётчик ещё поставили.

— За что?

— Да фиг знает. За то, что развлекали меня.

— Да пошли они…

Я докурил, бросил окурок на деревянный пол в беседке и растоптал его.

— Ладно. Пойду я домой, — сказал я и, кряхтя, поднялся со скамейки. — Мне ещё от бати получать.

— А от бати-то за что? — спросил Женька.

— За продукты. Немного не донёс.

Он встал следом, и мы пошли к нашему подъезду.

— Ты уроки-то сделал? — спросил я.

— Ага…

— Дашь списать?

Женька кивнул и, достав из кармана тысячу рублей, протянул мне:

— У меня косарь есть. Хватит?

Я кивнул. Он развернул меня в сторону магазина и продолжил:

— Пошли, купим тебе продуктов.

— Я отдам потом, — сказал я.

— Да не надо ничё… пожру потом у тебя, — усмехнулся Женька.

Пока мы шли до магазина, Женька пытался меня рассмешить, рассказывая пошлые анекдоты. А я шёл и думал: «Как же хорошо, что у меня есть такой друг».

Мы сходили в магазин, купили продуктов и пачку сигарет. Потом поднялись к Женьке за тетрадями, и пошли ко мне, чтобы я смог переписать домашнее задание.

В прихожей нас уже встречал мой отец. Он вышел из кухни и остановился в дверях:

— Тебя только за смертью посылать, — сказал батя, когда я прятал побитое лицо за Женькиной спиной.

— Здорова, дядь Толь, — поздоровался Женька.

— Здорова, Женька. Чё-т последнее время тебя не видно было.

Я повернулся к отцу, и он увидел мои свежие побои.

— Ох, ё… — протянул батя и, усмехнувшись, повернулся к Женьке. — Это ты, что ли, его так?

— Да не… поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся — гипс, — смеялся тот.

— Ты чё, реально за смертью ходил, что ли?

— Ага… — ответил я.

Протискиваясь между дверным косяком и отцом, из кухни вышла моя мать.

— Здрасьте, тёть Света, — снова поздоровался Женька.

— Здравствуй, Женя. — Она посмотрела на меня. — Кто его так?

— Да, неместные… — отмахнулся он.

Я разулся, отдал отцу пакет с продуктами, подошёл к зеркалу и посмотрел в отражение. Отец с Женькой всё не могли уняться и подшучивали надо мной.

— За жратву дрались, что ли? — спросил батя.

— Ага, — смеялся Женька. — С бешеными шакалами.

Разувшись, Женька пошёл в мою комнату, и я проследовал за ним.

В комнате я сел за стол и разложил перед собой тетради, а Женька уселся рядом на край кровати.

Прав был Женька: ситуацию нужно было менять кардинально. Но надежда, что всё пройдёт само собой, меня не покидала. Я не находил решения и не знал, как мне поступить. Какой путь мне выбрать? К ментам идти — стрёмно; изувечить отморозков — посадят. Да и смогу ли я вообще это сделать? Оставалось только терпеть и ждать. Меня будто наказывали за то, в чём я не был виноват.

«Почему люди так жестоки? — спрашивал я себя. — Для чего самоутверждаться, причиняя кому‑то боль и унижая? Это неправильно и несправедливо».

Я хотел оградиться от жестокости и жить спокойно. Но, похоже, спокойно жить в этом мире мне было непозволительно.

14 Батарейка

После знакомства со Шмелём у нас образовалась весёлая компания из четырёх парней, и мы начали отжигать.

У отца Шмеля всегда было что выпить, причём «элитное пойло». Он приторговывал спиртным.

Когда родителей Шмеля не было дома, мы заваливались к нему в гости и устраивали дегустацию «аристократических залежей». Посчитать, сколько бутылок исчезло, дядя Гоша всё равно бы не смог, так как после первой им выпитой «пол-литры», счёт был плюс-минус один-два литра. Ну и, соответственно, если у Шмелёвского батяни было что выпить, то и мы были при «горючке».

Мы много не пили, — так, для веселья. Но иногда бывало так, что мы теряли над собой контроль и упивались вусмерть. Из-за этого возникали скандалы между нашими родителями, но через некоторое время всё успокаивалось, и наши посиделки происходили вновь.

Иногда мы сидели у Шмеля в гостях, даже когда его родители находились дома. В такие моменты грандиозных попоек мы не допускали, но для настроения по маленькой пропустить могли.

Из музыки у Шмеля был в основном русский рок: «Кино», «ДДТ», «Наутилус», «Гражданская оборона», «Сектор газа» и многое другое. Мы притаскивали к нему магнитофоны и, переписывая кассеты, делали сборники. Это Шмель подсадил нас с Женькой на рок-музыку.

На письменном столе Шмеля стояла тарелка с подсохшим нарезанным хлебом и заветренной ливерухой, открытая банка консервов «Кильки в томатном соусе» и гранёный стакан. Под столом пряталась початая бутылка портвейна.

Развалившись в кресле, храпел пьяный Генка. Он спал с запрокинутой головой и открытым ртом. Шмель сидел на стуле, повернувшись спиной к столу, Женька — на подоконнике, а я развалился на диване, поджав одну ногу под себя.

Мы слушали музыку, курили в окно, планировали, чем будем заниматься после окончания школы. Под ногами тёрся кот Барсик, а мы подкармливали его килькой и ливерухой.

Шмель очень любил Барсика. На предыдущем месте жительства кот привык гулять на улице. А когда Шмель переехал, то забрал его с собой.

Барсик частенько выпрыгивал из окна второго этажа и прятался в траве. Иногда он перебегал дорогу и гулял в саду на территории медицинского центра.

Шмель посмотрел на отрывной календарь и прищурил глаз.

— Сегодня же четверг? — спросил он, поглядывая на нас с Женькой.

Мы пожали плечами.

Приподнявшись со стула, Шмель оторвал лист календаря и увидел дату: «Четверг, двадцать второе апреля, тысяча девятьсот девяносто третий год». Под датой текст: «День рождения вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина».

— У дедушки Ленина сёдня днюха, а мы без повода сидим, — сказал Шмель. — Щас Барсика в пионеры принимать будем.

Мы с Женькой ехидно переглянулись, когда Шмель с серьёзным лицом начал искать аудиокассету в органайзере, раскидывая подкассетники по столу.

Женька спрыгнул на пол, взял на руки кота и вернулся на подоконник.

— О, нашёл! — вскрикнул Шмель и показал нам кассету. Он вставил её в магнитофон и нажал кнопку воспроизведения.

На полной громкости из колонок началось ритмичное вступление песни «И вновь продолжается бой» в исполнении Иосифа Кобзона.

Шмель вскинул «рокерскую козу» вверх, быстро достал из шкафчика письменного стола свой пионерский галстук и отрезал от него небольшой уголок.

От громкой музыки в кресле заворочался Генка. Проснувшись, он кряхтел, морщился и потирал лицо руками.

— Заслушаешься же… — возмущённо прохрипел он. — Уверните немного!

Шмель убавил громкость.

— О, Промокашка проснулся! — вскрикнул Женька и, взглянув на Генку, засмеялся. — Доброе утро?!

— А вы чё не ложитесь? — спросил тот и с недоумением посмотрел на нас.

Мы захохотали.

— Место встречи изменить нельзя! — выкрикнул я.

— Так, тихо! — скомандовал Шмель и вновь сделал серьёзное лицо. Он вытянулся по струнке, как на параде, и отдал пионерский салют.

— Сегодня, в честь сто двадцать третьей годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ленина, принимаем Барсика в ряды пионеров! — отчеканил Шмель.

Он подошёл к Женьке строевым шагом и повязал коту пионерский галстук. Женька посмотрел на Барсика и усмехнулся.

Шмель это сделал не ради шутки, а чтобы кота было легче найти в траве, когда тот сбегал.

В последнее время мы стали замечать, что Генка как-то странно себя вёл. Он был задумчивым. Казалось, его будто что-то терзало, но он боялся нам об этом рассказать.

Генка поднялся из кресла, подошёл к окну и, достав из пачки сигарету, закурил. Шмель посмотрел на него и спросил:

— Ты как?

— Нормально, — ответил Генка и, тяжело вздохнув, повернулся к своему другу.

Тот протянул ему стакан с портвейном:

— Бухнёшь?

Генка затянулся и, немного помолчав, выдохнул:

— А вот если бы меня опустили, вы бы со мной общались?

Мы с Женькой округлили глаза.

— Фу! Ты дурак, что ли? — поморщился Шмель и поставил стакан на стол. — У тебя чё, чё-то случилось?

— Да нет, — ответил Генка. — Просто спросил.

— Чё вообще за вопросы?

Мы с Женькой переглянулись. В комнате повисло напряжение.

— Да просто… — ответил Генка. — Так общались бы или нет?

Шмель отвёл задумчивый взгляд и, потерев затылок, начал:

— Понимаешь, Генча…

— Понятно, — перебил его Генка и отвернулся к окну.

Шмель подошёл к нему и вновь спросил:

— У тебя всё нормально?

— Да.

— Тебя случайно ни это?..

— Да нет, конечно! Чё, охренел? — усмехнулся Генка. — Просто спросил.

Он затянулся, затушил окурок в пепельнице и, повернувшись к столу, опустошил стакан.

На столе лежали полуторавольтовые батарейки в виде бочонков. Генка кивнул на них и спросил:

— Чё ты их вытащил?

— Так сели… — ответил Шмель.

— Я возьму одну?

— Да хоть все забери! На фига они тебе?

— В фонарике одной не хватает. — ответил Генка.

Он взял батарейку, приложил палец к её торцу и кончиком языка лизнул с другой стороны.

— Вроде нормальная ещё, — сказал он и сунул батарейку в карман брюк.

Мы с Женькой смотрели на Генку со Шмелём и боялись вмешаться в их разговор.

— Вы чё? — Генка посмотрел на нас и рассмеялся. — Да расслабьтесь. Я просто спросил.

15 Прозвище

Почему мы Мишку прозвали Шмелём? — Это вообще отдельная история.

Мы сидели у него в комнате и страдали от безделья. Говорить особо было не о чем. Шмель сидел за столом и перебирал магнитофонные кассеты. Фоном тихо играла музыка.

Генка сидел на подоконнике и перематывал аудиокассету, крутя её на карандаше. Женька стоял рядом с Генкой и курил в окно. А я развалился в кресле и, стараясь не порвать, отковыривал этикетку от пустой бутылки из-под «Бренди».

— Миха, — сказал Женька и повернулся к Шмелю. — А почему у тебя до сих пор клички нет?

— Я тебе чё, собака, что ли? — возмутился тот.

— Ну, у всех же панков есть, а у тебя нет. Паук, например, или Кабан.

— Это прозвища.

— А, да? — усмехнулся Женька. — А какая разница?

— Большая. Один гребёт, другой дразнится.

Генка перемотал кассету и положил её на край стола. Из-под ремня брюк он достал дневник и открыл в нём чистую страницу.

Мы с Женькой стали накидывать варианты для прозвища нашего необычного друга, а Генка взял карандаш и стал их записывать.

— Майкл Миллер, — сказал Женька, переведя имя и фамилию Шмеля на английский язык.

Генка записал.

— Ага… Майкл Джексон, нах! — фыркнул Шмель и отвернулся. — Идите в жопу! Херню какую-то придумали.

— Не, слишком длинное, — сказал Генка. — Надо что-то короткое и со смыслом.

— Можно просто Миллер, — предложил я.

— А чё не Мюллер? — Шмель с возмущением посмотрел на нас и вышел из комнаты.

Мы ехидно переглянулись, и Генка с тщательной разборчивостью написал крупным шрифтом: «МИШКА МЕЛЬНИКОВ».

— Сократить надо, — сказал он.

— Через обрезание, — добавил я.

Шмель забежал в комнату и начал выхватывать у Генки дневник.

— Вам чё, заняться нечем?! — кричал он. — Дай сюда!

Женька обхватил Шмеля и повалил его на пол. Они боролись, дурачились и смеялись, пока мы с Генкой вычёркивали слоги из имени и фамилии.

— …ШКА МЕЛЬНИК…, — прочитал я вслух.

Женька уложил Шмеля на лопатки, сел на него сверху, удерживая коленями, и посмотрел на нас:

— Не, фигня какая-то. Сокращайте ещё.

Пытаясь вырваться, Шмель кричал и матерился, но Женька, навалившись всей тушей, держал его крепко. Генка вычеркнул последние слоги из имени и фамилии и показал нам.

— …Ш… МЕЛЬ… — прочитал я и взглянул на Женьку. — Шмель!

Тот ослабил хватку. Шмель вырвался и с недовольным видом сел за стол.

— Кабан, уселся же. Я чуть не навалил, — буркнул он и повернулся к нам. — Какое сёдня число?

— А ты чё, по определённым числам серешь? — смеялся Женька. — Двадцать шестое… Терпи, до конца месяца немного осталось.

Мы все заржали.

Шмель оторвал листки календаря до двадцать шестого апреля и замер, округлив глаза:

— Офигеть! — прошептал он, глядя на листок. — Пацаны, тут это…

Женька подошёл к Шмелю и уставился на календарь. Следом подошёл Генка и тоже замер. Мне стало любопытно: что они там такого увидели? Я подскочил из кресла и, растолкав парней, взглянул на лист календаря. Там дата и надпись: «Понедельник, двадцать шестое апреля, тысяча девятьсот девяносто третий год. День шмеля. В народе принято считать, что в этот день из своих гнёзд вылетают шмели».

Шмель взял стакан с портвейном и залпом опустошил его.

В тот вечер мы с парнями договорились, что каждый год в этот день мы будем праздновать «День Шмеля».

Как бы мы ни увлекались алкоголем, но гормоны брали своё, и тема обсуждения девчонок для нас была в приоритете и всегда актуальна.

До какого-то момента всё так и было: пьянки, гулянки, Шмель и его коронная фраза: «Секс, алкашка и панк-рок!»

Я тогда ещё не понимал, что обрёл настоящих друзей. Мы были разные, но это никак не мешало нашей дружбе. Мне нравилась наша компания, несмотря на то, что между нами иногда возникали стычки.

16 Спор

В середине апреля установились жаркие дни, и в наш город пришла долгожданная весна.

Девчонки сменили свои громоздкие пуховики на лёгкую одежду. Тонкие кофточки и короткие юбчонки привлекали внимание подростков, вызывая у них бурю эмоций. Гормоны играли и выплёскивались наружу в виде пошлых комплиментов. Девчонки гуляли по улицам: яркие, сексуальные и желанные — одна краше другой.

Отучившись в первую смену, школьники шли домой, а кто-то ещё только шёл на занятия — во вторую.

У Полины уже занятия закончились, и она отправилась домой. Выйдя на крыльцо, она увидела Генку. Он подходил к школьному двору, и, помахав рукой, она пошла ему навстречу.

В это время, прячась за крыльцом, отморозки раскуривали забитый марихуаной косяк. Шиша, Смирный и Седой уже год как не учились, но школа их не отпускала. Скорее всего, это они не хотели её отпускать. Почти каждый день они тусовались около школы.

Отморозки похотливо заглядывали под юбки девчонкам, которые спускались по ступеням крыльца.

— Ух, жопа! Орех! — скрипя зубами, вполголоса прорычал Шиша и передал косяк Седому, когда увидел Полинку.

Седой выдвинул нижнюю челюсть вперёд, затянулся и прокряхтел:

— Ага. Как бы вдул!

— Кого б ты там вдул?! — ухмыльнулся Смирный и забрал у Седого папиросу, толкнув его в плечо:

— Вдувалка-то хоть выросла?

Шиша со Смирным часто подкалывали Седого на фоне его сексуальной озабоченности. Но Шиша считал, что только он имеет право прикалываться над Седым, будто он был его личной игрушкой, которой играть было дозволено только ему.

Седому эти издёвки не нравились, он злился на своих корешей, грубил им и вступал в перепалки. Но сделать ничего не мог, да и не посмел бы, так как силы явно были не равны.

Чувствуя поддержку, Седой с недовольством покосился на Смирного, когда Шиша язвительно прищурился и спросил:

— А ты типа не вдул бы?

— Вдул бы… — с ухмылкой ответил Смирный и протянул Шише косяк. — Чё нет-то?

— А чё тогда не вдуешь? — спросил тот и затянулся.

Смирный задумался, и Шиша выдохнул дым ему в лицо:

— Чё, очко? Слабо?

Смирный нравился многим девчонкам. У него уже были отношения, и даже поговаривали, что это были очень близкие отношения. Но Полина, — она не такая, как все его шалашовки — завсегдатаи кожно-венерологического диспансера. Он это понимал, от чего и засомневался. Но гордыня и самоуверенность развеяли все его сомнения.

— Да в лёгкую! — ответил Смирный и, отняв у Шиши косяк, добавил: — Как два пальца обоссать!

Шиша хмыкнул и злорадно оскалился:

— Может, зарубимся?

— На косарь!

— Э-э не-е… нихера, — Шиша протянул руку. — Давай на сотку?!

— До конца лета?! — согласился Смирный и пожал её.

Шиша повернулся к Седому:

— Ну-ка, Сединка, разбей-ка.

Тот с опаской посмотрел на Смирного и разбил спор.

Полина с Генкой встретились посреди школьного двора, она радостно улыбалась, а ему было не до веселья. Школа его угнетала, тем более он уже опаздывал на первый урок.

— Привет, — сказал он и тяжело вздохнул. — Отучилась?

— Ага, привет… — ответила Полина и расцвела в улыбке.

— Когда уже это закончится?

— Иди, учись, — рассмеялась она и толкнула Генку в плечо, — всего месяц остался.

Полина махнула ему на прощание и ушла. А он тяжело вздохнул и, проводив её взглядом, направился к школьному крыльцу.

17 Шантаж

Смирный вынул изо рта папиросу и закашлялся.

— На-ка, добей… — прокряхтел он, отдав косяк Седому.

Заметив Генку, Смирный повернулся к нему и выкрикнул:

— Э, жопастый, иди-ка сюда.

— Чё? — Генка обернулся и остановился.

— А нихера и лука мешок! — вмешался Шиша. — Иди сюда, баран!

Смирный с Седым загоготали, и Генка подошёл.

— О-о, танцуля наша, звёздочка жопастенькая пришла! — заголосил Смирный. — Как дела на танцплощадке?

Седой заблеял, как баран.

— Ну, чё, спляшешь нам? — спросил Шиша. — Порадуй нормальных пацанов.

Генка презрительно посмотрел на отморозков.

После того, как Генку с Полиной показали по местному телевиденью, отморозки стали его подкалывать, но не так сильно, чтобы бросать из-за этого танцы.

— Чё ты бычишь, сучка?! — спросил Смирный.

Генка развернулся и пошёл вверх по ступеням.

— Ты чё, чертила? Тебя никто не отпускал, — забасил Шиша. — Танцуй давай!

— Не буду, — ответил Генка и остановился.

К нему подскочил Седой, схватил за ворот пиджака и, замахнувшись, фыркнул:

— Чу, сука?! Танцуй, тебе сказали!

— Я только в паре танцую и под музыку, — ответил Генка и отвёл взгляд.

— Ну, вон, Ваньку и возьми в пару, — загоготал Шиша и повернулся к Седому. — Видел по телеку, как они с Радуевой отжигали? По-любому сбегал, передёрнул.

— Ага, ещё не известно, на кого из них, — продолжил Смирный и тоже загоготал.

— Чё, охренели? — возмутился Седой.

— Да чё ты, Седовласка? Потанцуй с красавчиком, — толкнув Седого в плечо, ехидничал Шиша.

— Какой к херам красавчик? Это Джимми, обезьяна грёбаная! — рявкнул тот и, повернувшись к Генке, начал его трясти. — Танцуй, Джимми! Танцуй, я сказал!

Генка начал неуверенно двигаться в танце, будто в паре с воображаемой партнёршей. Седой оскалился и повернулся к друзьям, — те заржали.

— Всё-всё, хватит, мы поняли, — гоготал Смирный и пнул Генку под зад. — Иди отсюда, дура жопастая.

— Ты это… завязывай очком крутить, не по-пацански это, — добавил Шиша. — Ещё раз увидим, вообще обоссым.

Генка развернулся и пошёл в школу.

— Джимми, стоять! — провожая его взглядом, скомандовал Смирный.

Генка замер у входа. Страх и злость взяли над ним верх. Его всего трясло — он не мог себя контролировать, когда Смирный подбежал к нему.

— Пойдём, побазарим? — сказал он и, потянув Генку за ворот пиджака, отвёл в сторону от центрального входа. — Чё у тебя с Радуевой?

— Н-ничего, — ответил Генка, — т-танцую с-с ней.

Смирный ехидно прищурился:

— Не, ну серьёзно. Шпёхаешь её?

— Нет.

— Короче… давай добазаримся? Я хочу к ней подкатить, но мне нужна твоя помощь.

Генка натужно усмехнулся:

— Как я тебе помогу-то? За ноги, что ли, её подержу?

— Не, давай так? Ты временно бросишь танцевать, а я попробую подкатить и пообещаю, что ты вернёшься. Типа помогу ей тебя вернуть. И всё, ты возвращаешься плясать, а я с ней мучу. Тебе ништяк, и мне…

Генка с недоверием посмотрел на Смирного и пробурчал:

— Что-то так себе план.

Тот понял, что Генка не хочет ему помогать. Но так как на кону было сто тысяч рублей, Смирный решил дожать парня.

— Да чё ты? Нормально всё будет, — уговаривал его Смирный. — Или ты против? Слышал, чё Шиша сказал? Не веришь?

Генка испуганно посмотрел на Шишу, и тот ему ехидно подмигнул. Генка вздрогнул.

— Прикинь?.. она моя тёлка, а ты её кореш, — продолжил Смирный. — Да вас потом вообще тут никто трогать не будет. Будете дальше себе жопами крутить.

Страх, ревность, боль и вина сплелись в один комок, застрявший у Генки в горле.

— М-можно я п-подумаю? — хриплым голосом пробормотал он.

Смирный усмехнулся:

— Не-а. У тебя нет выбора. Ты можешь прямо щас встать на колени и отсосать мне.

Генку затрясло ещё сильнее.

— Ну, чё? — спросил Смирный. — Надумал?

Генка пожал плечами. Смирный схватил его за шиворот и поволок вниз по ступеням.

— Щас за щеку возьмёшь, быстро надумаешь, — бормотал он.

— Ладно-ладно… — согласился Генка и поджал ноги. — Хорошо, я ей скажу.

Смирный отпустил его и прищурился.

— Ну, вот видишь, что значит, хер к носу преподнести? — Он хлопнул Генку по плечу и усмехнулся: — Иди, после школы ещё побазарим.

Тот поднялся, отряхнул брюки и пошёл на урок.

Генка не хотел, чтобы Полина узнала об этом разговоре. Он боялся упасть в её глазах. Она ему нравилась, и, возможно, он хотел бы с ней встречаться. Но их отношения сразу ограничились дружескими. Полина не видела Генку своим парнем, он для неё был, как двоюродный брат.

18 Мастер спорта

Генка не знал, как поступить, и придумал план. Он решил ничего не говорить Полине, а пойти к Эвелине и сообщить ей о своём уходе из танцев. Ему было легче всё сказать тренерше, чтобы уже она поставила в известность его партнёршу.

На следующий день Генка пришёл в школу искусств и сообщил Эвелине Георгиевне, что уходит из танцев по личным причинам. На нём лица не было, и тренерша это заметила.

— С чего вдруг такое решение? — Эвелина с прищуром посмотрела на Генку, когда он сидел напротив.

— Я в этом году в районное училище поступаю. Не буду же я туда-сюда мотаться.

— Не смеши! Плохой из тебя актёр. Я же не дура. Не можешь ты так просто танцы бросить.

Генка с грустью склонил голову.

— Мне-то можешь рассказать, что случилось? — спросила Эвелина и заглянула ему в глаза.

У Генки навернулись слёзы.

— Ген, ну, ты чего? Давай, ты до сентября подумаешь? У нас всё равно сейчас каникулы.

— Я не вернусь! — ответил Генка и вытер глаза рукой. — Я не буду больше танцевать. Надоело!

— Так, давай мне тут не выделывайся! Я даю тебе время подумать. А сейчас иди, пока я тебя не стукнула! И Радуеву мне там позови, — прикрикнула она. — Мужик он… нюни мне тут распустил.

Генка поднялся и вышел из кабинета.

На самом деле Генка не хотел никуда уходить. Он просто оттягивал время, в надежде, что что-то изменится.

Полина с подругами стояла у окна в конце коридора. Она увидела, как из тренерской комнаты вышел Генка и обернулся.

— Полин, зайди. — Он кивнул на дверь и, развернувшись, направился к выходу.

Полинка удивлённо посмотрела на девчонок и вполголоса произнесла:

— Не поняла… что за фигня?

Они ничего не ответили, а только недоумённо пожали плечами.

Полина быстрым шагом подошла к тренерской комнате и, приоткрыв дверь, заглянула внутрь. Тренерша сидела за столом и с тоской смотрела в окно.

— Эвелина Георгиевна, звали? Можно?.. — спросила Полина.

— Да, заходи, только дверь прикрой. — Тренерша тяжело вздохнула.

Полинка посмотрела на её руки и увидела в них тонкую длинную сигарету.

— Вы курите? — спросила она.

— Закуришь тут с вами, — смутилась Эвелина и, сломав сигарету пополам, выбросила в мусорную корзину под столом.

Полинка неуверенно мялась у двери и не решалась подойти к столу.

— А что случилось-то? — спросила она.

— Это ты мне ответь: что у вас случилось? — Эвелина строго посмотрела на Полинку.

— С кем? — недоумевала та.

— С Шабалиным.

— Ничего. Всё хорошо.

— Получается, что не всё.

— Вы мне можете прямо сказать, что произошло?

Эвелина отвернулась к окну: она не могла смотреть Полине в глаза. Ей тоже не доставляло удовольствия говорить, что их пара распалась.

— Он уходить собрался, — сказала Эвелина и, пересилив себя, посмотрела на Полину.

Та растерялась и не знала, что сказать. Она не ожидала такого разговора, ведь всё шло хорошо. Её губы задрожали.

— В смысле? К-как? К-куда уходить? Вы же обещали.

Эвелина вновь отвернулась.

— Надоело, говорит, — ответила она и с новой строгостью посмотрела на Полинку. — Вы там в своём уме?! У вас Москва… «Мастер спорта» на носу!

— А я-то тут причём? Я от вас только узнала. — Полинка подошла к столу и села на стул напротив.

Эвелина открыла ящик стола и начала шарить по нему глазами, будто пыталась там что-то отыскать.

— Я ему дала время подумать до сентября. Может, вернётся ещё. Переволновался или устал. Так что… как-то так.

— Я с ним поговорю, — сказала Полина.

Эвелина достала из стола пачку сигарет и бросила на Полинку строгий взгляд:

— Как хотите, а чтобы первого сентября оба были здесь!

Полинка усмехнулась:

— Что мне, переспать с ним, что ли?

— Ну, нет, конечно. Не знаю, переубеди. Влюби его в себя, что ли. Заставь ревновать. Придумай что-нибудь. Но чтобы первого были тут, как штык!

С лица Полинки спала улыбка, и она опустила взгляд:

— Честно, я не знаю, что вам ответить.

— Так. Давай, ты потом об этом подумаешь. А сейчас иди, готовься к экзаменам. Экзамены сдашь и приходи. Вместе что-нибудь придумаем.

Полинка встала со стула, подошла к входной двери и, открыв её, увидела Настю с Викой. Девчонки не пытались подслушать разговор, а стояли в стороне и ждали Полинку.

Полина обернулась и тихо произнесла:

— До свидания, Эвелина Георгиевна.

Тренерша с грустью смотрела Полинке вслед, будто прощалась с ней навсегда.

— До свидания, Полина, — прошептала она и, заметив за дверью девчонок, сорвалась: — А вы что тут встали?! Заняться нечем?! А ну-ка, быстро к экзаменам готовиться!

Полина вышла из тренерской и, закрыв за собой дверь, направилась по коридору к выходу. Девчонки пошли за ней.

— Ну, чё там? — поинтересовалась Настя.

— Да, похоже, всё… — с грустью ответила Полина.

Вика семенила на тонких шпильках за подругами и пыталась втиснуться между ними.

— Что всё-то? — спросила она.

— Генка с паркета уходит.

— В смысле? — возмутилась Настя. — А ты как?

— Не знаю, — вздохнула Полина. — Он мне вообще ничего не сказал.

Девчонки вышли из школы и, остановившись на крыльце, встали кружком.

— А давайте его отпинаем? — предложила Настя.

— Вот щас вообще не до смеха. — Полина отвела взгляд.

— А я на полном серьёзе. Отпинаем его, может, извилина на место встанет.

— Лёшка тоже уходил, — продолжила Вика. — Так через две недели на коленях приполз.

Девчонки спустились с крыльца, и пошли провожать Полину на автобусную остановку.

Полина повернулась к Вике и хихикнула:

— Ты его тоже отпинала, что ли?

— Нет. Я с его другом начала встречаться.

— Ну, как вариант… — Полина задумалась.

— Чикаешься с ним? — спросила Настя и прищурилась.

Глаза у Вики забегали, и Настя с Полинкой рассмеялись.

— Ну, у нас всё серьёзно, — ответила Вика.

— Да не буду я ни с кем спать ради Генки! — пропищала Полинка.

— Да никто тебя и не спросит, — смеялась Вика. — Буду — не буду… Влюбишься, тогда и поговорим.

— Вот когда влюблюсь, тогда и… Да отвали ты! — взвизгнула Полинка, толкнув её в плечо. — Извращенки!

Округлив глаза, Настя посмотрела на неё и спросила:

— У тебя чё, ещё не было, что ли?

Полинка смущённо отвернулась.

— Офигеть! — удивилась Вика. — А мы-то думали, ты зажигалочка.

Подруги захохотали, а Полинка недовольно фыркнула и, вырвавшись вперёд, ускорила шаг. Вика и Настя бросились за ней.

Девчонки шли по тротуару центральной улицы города, дурачились и смеялись. Подруги старались поднять Полинке настроение пошлыми шутками, отвлечь её и как-то поддержать.

Внешне Полина выглядела беззаботной и весёлой, но под этой маской скрывались её истинные переживания: на кону стояло высокое спортивное звание «Мастер спорта».

Вика с Настей проводили Полину до остановки, и она уехала на автобусе.

19 Батя

— Ты нафига им сказал-то? — не отрываясь, спросил я Женьку, когда сидел за столом и переписывал домашнее задание из его тетради.

Женька сидел рядом со мной на краю кровати и, облокотившись на стол, подпирал голову рукой.

Он кивнул на мою побитую морду и спросил:

— Ты думаешь, не понятно было?

— И чё щас?

— Да фиг знает. Может, ещё раз попробуем вечерком до «Лесхоза» прогуляться? — предложил он. — Вон, ещё Шмеля с Генкой позовём.

Женьку всё ещё не отпускала идея втихушку изувечить отморозков. Он был прав, но я не мог решиться. Я боялся.

— Они сказали, что тебя со Шмелём тоже на бабки ставят, — сказал я.

— Да хер им! — ответил Женька. — Обрыбятся!

В комнату вошёл мой отец. Он прикрыл дверь, взял стул, развернул его спинкой вперёд и, усевшись напротив нас, сложил руки перед собой:

— Чё, парни, проблемы? — спросил батя.

Я замолчал и уткнулся в тетрадь. Женька опустил взгляд.

— Ну, чё молчите-то? — продолжил батя. — Всё делается с вашего молчаливого согласия. Ничего не хотите мне рассказать? Я ведь тоже когда-то был молодым. Знаете, как мы в детдоме махались? Кровища рекой. И заступиться некому.

— А воспитатели? — спросил Женька.

— Да им насрать. Чужие дети никому не нужны. Ещё и добавят. — Отец немного помолчал. — Ну, чё, будете рассказывать, нет?

— Да чё рассказывать-то? Вон, Саню на счётчик поставили.

— Кто ещё? — усмехнулся батя.

— Да уроды одни, — ответил Женька.

Отец повернулся ко мне:

— Занимал, что ли?

— Нет.

— А что тогда?

— Так, просто. Сказали, должен.

Отец задумчиво посмотрел, будто тестировал меня и ждал правильного ответа.

— Что думаешь делать? — спросил он.

Я повернулся к нему:

— Ну, ты же тут советы пришёл раздавать. Я не знаю, как мне поступить.

— Ну, во-первых, бабки не отдавать. А то потом будут доить вас, как коз.

— Тогда будут бить, как баранов, — продолжил я.

— А вы чё, драться, что ли, не умеете?

— Умеем, — ответил Женька, не поднимая взгляда. Он повернулся к моей тетради и ткнул в неё пальцем. — Вот тут ещё подчеркни.

— Понятно… — ответил отец. — Боитесь, значит.

Батя понял, что мы уже повзрослели, и наши проблемы уже не выглядели детскими. Тогда он решил заняться нашим воспитанием и рассказал историю из своей юности, когда он был воспитанником детского дома.

20 Детдом

В детском доме царил беспредел. Парни постарше сбивались в небольшие группы и пытались доминировать над теми, кто послабее. Если кто-то оказывал сопротивление, то его избивали толпой, и были случаи, что даже насиловали.

Мой отец оказался тем, кто не был согласен с таким режимом, на тот момент ему было пятнадцать лет.

Одним вечером его захотели сломить и подмять под себя. После отбоя, когда все воспитатели разошлись, а воспитанники уже легли спать, отца окружила группа беспредельщиков во главе с неким Коляном — самым отбитым отморозком в детском доме.

Отец лежал на кровати в расположении, укрывшись одеялом, когда услышал шорохи между пролётами.

Расположение или как его ещё называли «Располага», представляло собой большое помещение с множеством двухъярусных кроватей и узкими проходами между ними.

Отец резво скатился с кровати на пол и юркнул под неё. Беспредельщики не ожидали такого поворота и начали заглядывать под кровати, ища моего отца. Он выскочил и побежал по продолу, пытаясь выйти из окружения.

Отца заметил один из прихвостней Коляна.

— Вон он! — выкрикнул тот.

Отморозки толпой ломанулись за отцом и зажали его в углу у окна.

Проходы между кроватями были такими узкими, что между ними мог протиснуться только один человек.

На подоконнике стоял цветок в глиняном горшке, а на полу рядом с кроватями стояла пара кирзовых сапог. Отец склонился, схватил сапог и ударил им одного из беспредельщиков, взял глиняный горшок и разбил его об голову Коляна. Тот зашатался, его ноги подкосились.

Отец схватил Коляна за шею и, немного придушив, приставил к его горлу острый осколок разбитого горшка:

— Ну, чё, пидоры? — прорычал он. — Кто следующий?

Осколок впился под кожу, и из раны начала сочиться кровь. Все насторожились. «Всё-всё, Толян, мы поняли…» — послышалось из толпы.

Отец понимал, что если он сейчас отпустит Коляна, то его просто запинают до смерти.

— Подойдёте ко мне ещё — я этот осколок первому попавшемуся в глаз воткну! — сказал он. — Всем ясно?!

— Да-да, Толян, мы поняли, — простонал кто-то из парней.

— С этого дня всё будет по-моему! Всё! Власть переменилась.

Отец увидел в глазах прихвостней Коляна страх и решил поставить жирную точку в их взаимоотношениях.

— А чтобы вам, блядям, было ещё яснее… — Отец вцепился зубами в ухо Коляна и, рванув, отгрыз кусок.

Колян завизжал на всю располагу, а отец плюнул огрызком в толпу и ослабил хватку.

Колян схватился за окровавленное ухо и рухнул на пол. Корчась от боли, он дёргал ногами и, истекая кровью, дико орал.

Толпа расступилась, и отец ушёл, зажав в руке осколок цветочного горшка.

Опасаясь возмездия, батя не спал всю ночь. Но к нему так никто и не подошёл.

На следующий день перед отцом уже лебезили и пресмыкались бывшие соратники Коляна. Слух о смене власти быстро распространился по всему детскому дому. Отца стали уважать и даже, приходя за советом, прислушивались к его мнению.

Мы с Женькой слушали историю отца с открытыми ртами и выпученными глазами. Закончив свой рассказ, батя улыбнулся, и его лицо покрылось морщинками.

«Какой же он уже старый», — подумал я.

На тот момент моему отцу было, как сейчас мне, под пятьдесят, и я даже не допускал мысли, что буквально через несколько лет его не станет.

В тот вечер отец решил научить нас с Женькой драться. Он подвесил в моей комнате боксёрскую грушу и где-то раздобыл две пары боксёрских перчаток.

Вечерами мы ходили в сад на территории медицинского центра, и там, на поляне окружённой молодыми яблонями отец нас тренировал. Он учил нас, как правильно бить и обороняться, объяснял, как сделать так, чтобы удары были жёсткими и хлёсткими.

21 Шпион

Во время очередной посиделки у нас закончились сигареты, и мы с Генкой решили сходить на базар — наш местный микрорынок, который крышевал Шиша. Ну как тоже крышевал? Он тупо разводил торгашей на бабки.

Чтобы попасть на базар, нужно было пройти через двор, где жили близняшки. Проходя мимо их дома, мы заметили Паука. Он жил над Беловыми на втором этаже, и его кухонное окно как раз было над подъездом.

Поставив перед собой штатив с микрофоном и взяв в руки электрогитару, Паук в одних трусах стоял на крыше подъезда, как на сцене.

— О, Паук, — усмехнулся Генка. — Щас чё-то будет.

С Пауком я тогда ещё не был знаком. Слышал, что панки устраивали тусовки на квартирах, но я там никогда не был.

— Чё за Паук? — поинтересовался я.

— Серёга Пучков, — ответил Генка. — Его в армию хотят забрать, вот он и косит.

На балконе Паука были выставлены большие концертные колонки. Он взял микрофон и поднёс к губам. «Доброе утро, соседи!» — раздалось из колонок на всю улицу.

Из соседних окон посыпался отборный мат. В ответ Паук дёрнул струну и, потянув за машинку, начал перебирать аккорды. Из колонок послышалось протяжное пение электрогитары.

Соседям не особо нравились концерты панка, и они постоянно вызывали милицию.

Паук развернулся к окну, нажал кнопку на магнитофоне, и на всю улицу заиграла музыка — песня «Вселенская большая любовь» группы «Гражданская оборона». Он подыгрывал на гитаре и подпевал в микрофон.

Мы с Генкой остановились, чтобы посмотреть, и буквально на второй минуте представления у подъезда остановился милицейский «Уазик».

— О, цветомузыка подъехала, — засмеялся я.

Из «Уазика» выпрыгнули четыре милиционера, и двое из них забежали в подъезд. Третий попытался залезть по балкону на крышу, но сорвался и свалился на газон. Мы с Генкой смотрели и ржали над происходящим, видя, как четвёртый милиционер пританцовывал под музыку около машины.

Паук заметил милицию и закончил выступление. Он закинул штатив с гитарой в окно и скрылся в квартире, закрыв за собой створки.

Я повернулся к Генке и усмехнулся:

— Это чё щас было?

— Концерт по заявкам, — смеялся он. — Видишь, фанаты за автографом побежали?

Мы с Генкой ещё немного постояли и пошли на базар.

В то время на нашем микрорынке можно было купить всё что угодно, начиная от жвачек и заканчивая палёным алкоголем.

Народу на базаре было не так много, чтобы можно было затеряться в толпе.

Мы прошли между торговыми рядами, и Генка остановился у ларька с сигаретами, а я подошёл к соседнему прилавку.

Заметив меня, Седой ехидно оскалился. Он и Смирный стояли у автобусной остановки.

— О, смотри, должничок, — сказал Седой, толкнув Смирного локтем. — Нас, наверное, ищет. Бабки принёс и не знает, кому отдать.

— Пойдём, поможем, — поддержал его тот. — А то потом скажет: «Я приносил, а вас не было».

Отморозки подошли ко мне сзади, и Смирный склонился над моим ухом.

— Здравствуйте?! — крикнул он.

У меня в ухе зазвенело. Я попытался прорваться, но Седой схватил меня за рукав:

— Стоять, Казбек, глаза в разбег! — язвил он. — Куда это мы так спешим?

Я вновь попытался вырваться, но Смирный успокоил меня кулаком по лицу. Я закрылся руками и присел на корточки. Сквозь пальцы я заметил, как Генка испуганно посмотрел на меня, схватил сигареты с прилавка и скрылся за ларьком. Смирный и Седой подняли меня под руки и увели за остановку. Никто из прохожих даже не попытался вмешаться, будто ничего не произошло, — обычный рядовой день девяностых.

Я стоял спиной к остановке в окружении двух отморозков, когда Смирный усмехнулся:

— Ну, чё, принёс?

— Нет у меня денег, — ответил я.

— А меня это дерёт?!

Рёв мотора мимо проезжающего автобуса заглушил последнее слово, и я пожал плечами.

— Да ты охренел, что ли?! — выкрикнул Смирный.

Я только успел прикрыться руками, как он нанёс мне несколько ударов, но защиту пробить не смог. «Значит, не зря прошли тренировки», — подумал я, но ответить на удары не осмелился.

Седой сделал мне подсечку. Я упал и прижался спиной к остановочному комплексу, снова закрывшись руками. Седой хотел меня пнуть, но, схватив за плечо, Смирный его остановил.

— Погоди-ка, — сказал он и склонился ко мне. — Не очкуй, мы тебя не тронем, но с сегодняшнего дня ты мне двадцатку торчишь. Через неделю не принесёшь — тебе кабзда.

Я смотрел на Смирного испуганным взглядом и ни слова не мог сказать.

— Всё, вали отсюда, — сказал он.

Я поднялся с земли и убежал.

— Думаешь, принесёт? — глядя мне вслед, ухмыльнулся Седой.

— Куда он нахер денется? Не принесёт — пусть умножает на два, — ответил Смирный. — Это в его же интересах.

— Так он и сорокет не принесёт.

— К лету сотка натикает… — Смирный кивнул в мою сторону. — Я этого чмошника порву.

— Зря ты на Радуеву поспорил, — поморщился Седой. — Придётся отдать эту сотку.

Смирный покосился на своего кореша и усмехнулся:

— Когда я её трахну, то сразу себе «Ямаху» возьму. Считай, одним выстрелом двух зайцев…

Седой заржал.

По дороге к дому я стрельнул у прохожего сигарету. Подойдя к подъезду, я сел на скамейку и закурил. Следом подошёл Генка и сел рядом.

— Спасибо тебе, друган, — сказал я и торжественно протянул ему руку.

Пожимая её, Генка с недоумением посмотрел на меня и спросил:

— А за что?

— В следующий раз буду знать, с кем пошёл.

— Ладно… — выдохнул Генка и опустил виноватый взгляд. — Короче, они меня чмырят.

— Меня тоже… и чё? — хмыкнул я. — Я бы тебя не кинул.

Мы вернулись к Шмелю и продолжили наши посиделки.

Парням я тогда ничего не рассказал, но для себя сделал вывод, что Генке доверять не стоит.

Скоро я пойму, что ошибался насчёт Генки, когда прочитаю запись в его дневнике от этого числа. Но это произойдёт гораздо позднее.

Когда Смирный с Седым меня щемили, Генка обошёл вокруг микрорынка спрятался в остановке и сел на скамейку. А когда я убежал, он остался там и слышал всё, о чём они разговаривали.

***

Все результаты наших с Женькой тренировок отец тестировал на себе.

Одним вечером мы вернулись с тренировки и сели на скамейку в сквере.

— Через неделю спарринг, — сказал батя и повернулся к нам с Женькой. — Главное, запомните: вы вместе. Бьют одного — впрягается другой. С двумя сложнее справиться. А самое главное, в любой ситуации нужно оставаться человеком.

Я до сих пор благодарен отцу за своё воспитание.

Батя поднялся и пошёл домой, а мы остались сидеть и провожали его взглядом.

— Я тоже хочу, чтобы у меня был папка, — глядя вслед моему отцу, простонал Женька, и по его щекам покатились слёзы. Он закрыл лицо ладонями и заплакал.

Я пододвинулся к своему другу и легонько его обнял. У меня никогда не было брата, но я так сильно хотел, чтобы он у меня был.

Батя не был идеальным родителем: он любил выпить, но при этом никогда на меня не забивал и воспитывал, как умел.

22 Радуевы

Два года назад, перед развалом СССР, Полина вместе с родителями переехала из Одинцово (Московской области) в наш город. Дядя Андрей, так я называл Полинкиного отца, получил новую должность и был направлен на наш оборонный завод в качестве военного представителя. Они жили в соседнем доме через двор от нашего.

Полина была из интеллигентной семьи. Её мама, тётя Вера, — так она представилась в момент нашего знакомства, — работала психологом в детской больнице имени Красного Креста.

У тёти Веры был какой‑то особый дар: она словно сканировала людей — улавливала малейшие изменения в настроении, замечала фальшь и мгновенно понимала, когда кто‑то говорил неправду. Полина это знала и никогда её не обманывала.

Сама Полина была очень развитой для своего возраста — даже слишком. Она очень много читала и обладала высоким интеллектом.

Когда Настя с Викой проводили Полину, она вернулась домой и, зайдя в квартиру, увидела родителей. Они стояли в прихожей и уже её встречали.

Тётя Вера сразу заметила, что дочь выглядит расстроенной, и осторожно начала:

— Привет, ребёнок. Ты что такая хмурая?

Полинка рухнула на пол, закрыла лицо руками и зарыдала. Дядя Андрей бросился к ней и вскрикнул:

— Что случилось? Обидел кто?

Полина не могла остановиться. Дыхание отца участилось, он сжал кулаки и, будто вернувшись в прошлое, машинально потянулся к поясу, где висел пистолет. Он стремительно вышел на кухню, вернулся с табуретом, подставил его под антресоль и достал оттуда наградной ПМ.

— Ну, всё, — прошептал он и, отбросив кобуру в сторону, взвёл затвор пистолета.

Дядя Андрей прошёл Афган. Обычно он был сдержан и спокоен. Но когда дело касалось Полинки, и если бы её действительно кто‑то обидел, его уже было бы не остановить. В посёлке многие знали, что ради дочери подполковник Радуев был способен на всё. Он очень сильно её любил. Полинка была для него смыслом жизни, и на все её шалости он просто закрывал глаза.

Тётя Вера положила руку на плечо мужа и прошептала:

— Ну, ты успокойся. Совсем уже, что ли?

Тот опустил взгляд, выдохнул, спрятал пистолет за спину и снова склонился над дочерью:

— Говори, кто, — строго сказал он.

Тётя Вера понимала, что мужа нужно как-то успокоить. Она ждала ответа от Полинки и про себя молилась: «Только бы никто ничего не натворил, только бы всё было хорошо». Она хотела сначала всё выяснить, чтобы не принимать поспешных решений.

Тётя Вера присела и, осторожно поглаживая дочь по волосам, участливо прошептала:

— Тише, тише. Давай спокойно. Кто тебя обидел?

— Генка из танцев ушёл, — всхлипывала Полинка и, размазывая тушь по лицу, подняла взгляд на мать. — Зачем вы меня сюда привезли? Я домой хочу.

Дядя Андрей сел на табурет и выдохнул:

— Не пугай так больше. — В его голосе прозвучало облегчение.

Тётя Вера обняла дочь и тихо спросила:

— Ну, ты чего? Не плачь. Хочешь, я с ним поговорю? Может, он ещё передумает.

— Нет. Я домой хочу, в Москву.

— Через полтора года уедешь. Окончишь школу и уедешь.

— А сейчас‑то мне что делать? — Полина подняла взгляд на мать.

— Ну как мы тебя отпустим? Будем потом переживать. Мы тут, а ты там… одна. — Обнимая Полинку, тётя Вера повернулась к мужу.

Тот сидел, глядя в одну точку, будто ещё не до конца пришёл в себя.

— Андрей, — сказала тётя Вера.

Он поднял на неё взгляд.

— Убирай, — кивнув на пистолет, продолжила она. — И вообще, прибери его, а то валяется где попало.

Полинка посмотрела на отца. Он согласно покивал и разрядил пистолет. Затем вновь встал на табурет и убрал оружие на место.

Тётя Вера помогла дочери подняться и увела её в комнату.

Тогда Полина решила прислушаться к совету подруг и попытаться любой ценой влиться в компанию Генки.

Часть 2

1 Первый день в мечтах о ней

После знакомства с Полиной я практически не спал всю ночь. Я хотел, чтобы поскорей наступило завтра, и снова её увидеть. Я пытался заснуть, но у меня не получалось. Я ворочался, вставал попить воды. Меня трясло. Казалось, что я схожу с ума. Я был готов прямо сейчас одеться и бежать к ней.

Своими шорохами я разбудил родителей.

Щурясь от яркого света, на кухню вышла моя мама и спросила:

— Ты чего не спишь-то?

— Не знаю, — ответил я и присел на табурет. — Чё-то не спится.

— Взрослеешь. Да ещё, наверное, перед экзаменами волнуешься?

— Ага… — иронично ответил я.

Экзамены на тот момент меня интересовали меньше всего.

Мать развела мне настойку каких-то капель. Я её выпил и ушёл спать.

Казалось, что не прошло и минуты, как я услышал голос матери: «Саша, вставай, а то в школу опоздаешь». Она собиралась на работу и будила меня.

— Встал?! — спросила мама.

— Да встал, встал, — ответил я и перевернулся на другой бок.

— Где ты встал-то?! — она заглянула в комнату.

— Всё, встаю.

Она вышла, и я услышал, как захлопнулась входная дверь.

«Ну, наконец-то», — прошептал я и, подскочив с кровати, увидел на трусах мокрое пятно. «Обоссался, что ли? — подумал я. — Чё-т не похоже». Я оттопырил резинку и заглянул внутрь. «Блин-блин-блин! Чёрт! Чё за херня?! — чуть не плача, вполголоса стонал я. — Сука! Потравил нас Шмель».

Я с ужасом оглядывался по сторонам, не зная за что схватиться, после чего убежал в ванную.

Все новшества, которые происходили с моим организмом, вызывали у меня страх. Бывало такое, что мать, как специально, не выходила из комнаты. Мне было стыдно подняться с кровати из-за утренней эрекции или из-за поллюций, и я ждал, когда она уйдёт. Мне было неудобно спрашивать об этом у отца. Да и вообще, всё, что касалось полового развития, спрашивать у родителей оставалось под запретом. Но у меня был друг, который явно в этом разбирался больше, чем я. По крайней мере, мне так казалось.

Всё утро меня не покидала мысль: «Где и когда я смогу увидеть Полину». Я прокручивал в голове планы, как мы все соберёмся и пойдём к ней. «Нет, я сейчас пойду к Генке и спрошу, в какой квартире она живёт, — думал я. — И что я ей скажу? Да блин, чё делать-то? Ещё на консультацию к одиннадцати». Меня разрывало на части от желания увидеть Полину снова, но как это сделать, я не имел представления.

И тут из открытой форточки послышалось то самое вчерашнее цоканье каблуков Полины. Оно, словно музыка, будоражило и в то же время успокаивало меня.

Я рванул к окну и, не жалея пальцев, отдёрнул присохшие к краске шпингалеты. Распахнув створки, я высунул голову на улицу.

Полина шла по асфальтированной тропинке нашего сквера, и, когда она поравнялась со мной, я тут же выкрикнул:

— Привет!

Вздрогнув, Полина остановилась, бросила на меня холодный взгляд и, схватившись за грудь, выдохнула:

— Ху-у! Ты что так пугаешь? Ты бы ещё чем-нибудь кинул в меня.

Чувствуя себя виноватым, я потерял дар речи и больше ничего не мог сказать. Я повернулся к Шмелю, когда из соседнего окна показалась его взъерошенная голова.

— Привет, Полечка! — смеялся он. — Хочешь, я в тебя чем-нибудь кину? Я бросаю тебе под ноги своё сердце!

Полина оттаяла.

— Привет, Миша, — ответила она и заулыбалась.

Во мне тут же закипела ревность, будто на раскалённый лист металла плеснули водой. Она мелкими шариками каталась у меня перед глазами и собиралась в большой кипящий сгусток.

— Здорова, Миха?! — сказал я, пытаясь переключить внимание Шмеля на себя.

— Привет, Петя. — Он бросил на меня беглый взгляд и, ухмыльнувшись, вновь повернулся к Полинке.

Я понял, что Шмель не особо был рад встрече со мной, и заметил, что он превратился из добродушного парня в изворотливого конкурента. «Ладно», — подумал я и посмотрел на Полину.

Она смотрела то на меня, то на Шмеля и, поняв, что сейчас начнётся борьба за самку, загадочно улыбнулась.

— Ты куда пошла? — поинтересовался я.

— Да вон, в школу на консультацию. У нас экзамены скоро.

Полина переходила из десятого класса в одиннадцатый и готовилась к итоговым экзаменам.

— Долго ты там будешь? — вмешался Шмель.

— Не знаю, может…

— Тебе ко скольки? — перебил я.

— К девяти.

Полина вновь взглянула на Шмеля, когда он начал:

— Подождёшь, я…?

Шмель не успел договорить, как я снова его перебил:

— Пойдёшь потом гулять?

Стараясь переключить внимание Полины на себя, мы засыпали её вопросами, а она разрывалась между нами, не успевая на них отвечать.

— Посмотрим. Может, пойду, — ответила Полина и посмотрела на меня. — Сколько сейчас время?

Я покосился на Шмеля и мысленно усмехнулся: «Ха! Выкуси, членистоногий!» — с важным видом победителя я взглянул на наручные часы и вернулся к Полине.

— Без пятнадцати девять, — отчитался я.

— У-у-у! Я уже опаздываю. Ладно, видно будет, — отмахнулась она и быстрым шагом пошла в сторону школы.

Мы ещё какое-то время смотрели Полине вслед, пока она не скрылась за углом соседнего дома.

— Есть курить? — вдруг спросил Шмель, повернувшись ко мне.

— Щас посмотрю, — пробурчал я и спрыгнул с подоконника на пол.

Я сбегал на кухню, стащил у отца открытую пачку «Родопи», вернулся и протянул Шмелю сигарету. Он её подкурил и, не спеша, начал потягивать. Я сел на подоконник, тоже закурил и, высунувшись в окно, уточнил:

— Нравится Полинка?

— Да… — кивнул Шмель. — Она клёвая.

— Замутил бы с ней?

— Ха! Спрашиваешь. Конечно! Только она не даст, таких отличники трахают.

Почему-то эта фраза въелась мне в память и, как впившаяся заноза, мешала представлять нас с Полинкой вместе.

Я не мог успокоиться и всё доканывал Шмеля, пытаясь узнать, что он думает о Полине.

— А чё тогда она к нам в гости пошла? — спросил я.

— Явно не за этим, — усмехнулся он. — Ты посмотри правде в глаза. Где мы и где она? Она по-любому с каким-нибудь бандюганом встречается. Тебе потом за неё голову отвинтят.

— Я думаю, ты нас недооцениваешь. Ты пессимист.

— Сам ты писи… — Шмель задумчиво потёр пальцами лоб и бросил на меня уверенный взгляд. — Иди нахер, короче. Не светит тебе там ничего. Ладно, пошёл я тоже в школу. У нас тоже сегодня консультация. Сказали к десяти. — Он сделал последнюю затяжку, выбросил окурок и скрылся в комнате.

Я тоже выкинул бычок и закрыл створки.

«Пойду-ка я с ним, — подумал я, — а то мало ли…».

— Подожди, я с тобой! — крикнул я, надеясь, что Шмель меня услышит.

В ответ из-за стены донеслось: «Давай быстрей!»

И хотя мне в школу нужно было прийти к одиннадцати, я начал быстро собираться. Налив в кружку чая, я в спешке сделал бутерброд и, запихнув его целиком себе в рот, запил большими глотками.

В то утро мы со Шмелём о Полине больше не разговаривали.

***

На фонарных столбах вдоль дороги развевались всё ещё не убранные с майских праздников красные флажки.

Мы шли в школу через сад медицинского центра. Аромат цветущих яблонь затуманивал разум и наполнял его романтикой. Всеми мыслями я был с Полиной и представлял, как мы, держась за руки, гуляем среди цветущих яблонь.

По пути Шмель курил одну сигарету за другой, стреляя их у меня. Я думаю, что его мысли тоже были далеко не об экзаменах, потому что, пока мы шли, то практически не разговаривали. На все мои вопросы об учёбе он отвечал обрывисто и с неохотой.

Зайдя в школьный двор, среди учеников мы разглядели Женьку с Генкой. Они сидели на перилах крыльца, и, подходя к ним, я усмехнулся:

— А вы чё тут трётесь?

Увидев меня, Женька заулыбался:

— То же, что и вы! На консультацию пришли, — ответил он и кивнул на Генку. — Я с утра за сигами пошёл, вон их с Полинкой встретил. Решил с ними пойти. Вот, теперь сидим, ждём.

— Ну, у этих-то понятно, через пятнадцать минут уже начнётся, — сказал я. — А мы-то чё делать будем?

— Да вон, посидим, покурим, — Женька кивнул в сторону ворот школьного двора.

Меня не отпускали ревнивые мысли: «Чё они кружат вокруг неё?»

Мы пожали друг другу руки, и Генка со Шмелём зашли в школу, а я и Женька пошли в сад медицинского центра.

***

Женька мне что-то рассказывал, когда мы курили на скамейке, но я его не слышал. Я был не с ним, а в каком-то другом мире, где были только я и Полина. От одной мысли о ней в моей груди всё сжималось. Мне хотелось просто прикоснуться к ней. «Какие же они у неё красивые», — думал я, когда мысленно гладил её шелковистые пряди, вкушая сказочный аромат духов.

Внезапно я увидел перед собой Женькину руку.

— Ты меня слышишь, нет? — спросил он, махая мне перед лицом. — Ты чё воткнул-то?

Я тяжело вздохнул. Аромат цветущих яблонь всё ещё витал в воздухе, но теперь он смешивался с горьковатым запахом сигаретного дыма.

— Ты сёдня какой-то тормозной, — продолжил Женька.

— Да фиг знает, — ответил я, стараясь сосредоточиться на его лице.

— С тобой всё нормально?

— Да травонулся, похоже, — с осторожностью признался я. — Ночью из меня чё-то вытекло.

Женька не сдержался и рассмеялся:

— Обоссался, что ли?

Но мне было не до смеха, и я недовольно поморщился:

— Да не, как сопли, — тихо ответил я.

Женька заржал ещё громче, и его смех с эхом раскатился по саду. Мои щёки налились кровью.

— Может, поллюции? — вполголоса спросил Женька, настороженно оглядываясь по сторонам.

— А это ещё чё такое? — я испуганно посмотрел на него.

— Офигеть ты отсталый. — Женька склонился ближе, понизив голос почти до шёпота: — Ты удава не душишь, что ли?

Я с недоумением смотрел на своего друга, и меня переполняло чувство стыда.

— В смысле? — спросил я.

— В коромысле! — вскрикнул он и вновь склонился к моему уху. — Ты когда последний раз дрочил?

О чём спросил Женька, мне было стыдно обсуждать даже с ним. Но он всегда говорил, что онанизмом занимаются все, даже безрукие. А тот, кто говорит, что этим не занимается, то он дрочит, пока не займёт руки чем-нибудь другим. Я всегда смеялся над его пошлыми шутками, хотя в каком-то смысле он был прав.

— Да я… ты чё?! Да я никогда! — брызжа слюной, оправдывался я. — Я вообще никогда не дрочил!

Я почувствовал, как мои уши загорели, и на нас стали оборачиваться прохожие.

— Ладно-ладно. Верю, — ухмыльнулся Женька и, глядя на меня, заржал как конь.

— Да пошёл ты… — я отвернулся.

Женька затих и спустя какое-то время ткнул меня локтем в бок.

— Да ладно. Чё ты? — спросил он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ну, неспроста же ты ночью приплыл?

— Как увидел вчера её, у меня земля из-под ног ушла, — сказал я и, взяв со скамейки пачку сигарет, вновь закурил.

Где‑то вдалеке слышались беззаботные голоса учеников начальных классов, спешащих домой из школы.

— Офигеть! Полинка, что ли? — удивился Женька. Его лицо вдруг стало серьёзным. — Так ты?..

Я покивал и выпустил сигаретный дым, наблюдая, как он растворяется в воздухе. Женька тоже закурил, задумчиво глядя вдаль.

— А как же все проблемы из-за баб? — спросил он.

Я пожал плечами и, тяжело вздохнув, ответил:

— От таких слов, волосы дыбом встают.

— Ага, — участливо продолжил Женька. — На ладошках.

Для меня это уже не звучало так смешно, как раньше. Я был влюблён и понимал, что чувствовал мой друг, когда говорил о своей Натали.

Мы докурили и пошли в школу. Женька засмеялся и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Учи уроки! Вечером затвор передёрнешь, полегчает. Верная рука — друг индейца!

Я усмехнулся и вновь посмурнел.

— Шмелю она тоже нравится, — сказал я.

— А ты как хотел?! Полинка офигенная! Если бы не Натали, я, может, тоже попробовал бы с ней замутить.

Я с возмущением посмотрел на Женьку.

— Да ладно-ладно, шучу я! — усмехнулся он.

Зайдя в школу, мы отправились в наш класс. По дороге я всё время ловил себя на мысли, что ищу Полину глазами, пытаясь разглядеть её в толпе школьников: «Она где‑то здесь, в здании. Ну где же ты?»

***

У Полины занятия закончились раньше, и она, не дождавшись нас, ушла домой. Мы освободились около четырёх часов.

Весь оставшийся вечер мы с парнями просидели в сквере, обсуждая выпускные экзамены и праздник. Полина к нам так и не пришла.

К восьми часам солнце клонилось к закату и медленно скрывалось за крышей медицинского центра. Подул прохладный ветер, и мы решили пройтись.

Мы поднялись со скамеек и пошли в сторону дома, где жила Полина. «Может, узнаю, где она живёт, если пойдём к ней», — подумал я.

В какой квартире она жила, знал только Генка. Но он почему-то не захотел идти с нами и свернул к девятиэтажке.

— Всем пока, — сказал Генка и махнул рукой.

— Стоять! — скомандовал Шмель и усмехнулся. — Ты куда это?..

Генка обернулся:

— Чё надо?

— Да ничё! Ты один знаешь, где она живёт, — сказал Женька.

— Могу квартиру сказать.

Шмель схватил Генку за плечо и слегка подопнул его под зад:

— Иди, давай! Позовёшь — и можешь валить, куда хочешь.

Мы зашли в подъезд, дошли до площадки между этажами и остановились, а Генка поднялся на четвёртый этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открыла Полинкина мать. Они с Полиной очень были похожи, и мне показалось, что это она. Я махнул ей рукой и улыбнулся.

— Тихо ты! — шепнул Женька и толкнул меня локтем в бок. — Это её мать.

И я отвернулся к окну.

— Здрасьте, тёть Вера, — сказал Генка и расплылся в улыбке. — А Полина дома?

— Здравствуй, Геночка! Что-то ты к нам последнее время не заходишь. Случилось что-то?

Улыбка спала с его лица, и, немного помявшись, он пробубнил:

— К экзаменам готовлюсь.

Тётя Вера пристально посмотрела ему в глаза:

— А Полина сказала, что ты ногу подвернул и пока не занимаешься.

И хотя Полина ничего такого ей не говорила, Генка кивнул и отвёл взгляд. Мать заметила тревогу в его глазах, будто он хотел что-то сказать, но не мог решиться.

— Понятно, — прищурившись, сказала она. — Сейчас я её позову.

Тётя Вера скрылась в квартире, немного прикрыв дверь.

Полина вышла через несколько секунд и спустилась к нам. Она была в коротком ситцевом халатике и комнатных тапочках на босу ногу. Её роскошные волосы были собраны в пучок, только несколько беспорядочных прядей свисали вокруг копны и щекотали тонкую шею. В моей груди снова всё сжалось.

— Привет, — усмехнулась она, — вы чего припёрлись-то?

Но в своих мечтах я слышал: «Привет, Саша. Ты почему так долго не приходил?»

— Ну, ты же не пришла… — ответил я и улыбнулся.

— Пошли гулять? — перебил меня Женька.

— В понедельник уже экзамены. Некогда мне. Готовлюсь.

— У нас тоже с понедельника экзамены, — вмешался Шмель.

— Ну вот, идите и готовьтесь! — Полина развернулась и пошла домой.

А я провожал её взглядом, рассматривая стройные босые ноги.

Попрощавшись с Полиной, мы вернулись в сквер. Там на скамейках уже сидела компания Паука.

Когда стемнело, на фонарных столбах с гулом загорелись огни ночного освещения.

Панки пели под гитару песню группы «Гражданская оборона» — «Всё идёт по плану». Когда мы подходили, Шмель вырвался вперёд, вскинул «рокерскую козу» вверх и выкрикнул: «Панки, хой!» «И всё идёт по плану!» — пропел он.

Пока мы сидели в сквере, я обратил внимание, что мимо несколько раз проезжал мотоцикл, за рулём которого сидел Шиша. Смирный и Седой пристально всматривались в толпу, будто кого-то искали. Я не боялся, что они к нам подъедут, но дискомфорт испытывал.

Отморозки не давали прохода Пауку из-за его внешнего вида. Ирокез, косуха в заклёпках, узкие драные джинсы и берцы смотрелись очень стильно, но только не в нашем городе, а тем более не в нашем посёлке. беспредельщики из компании Шиши, возомнившие себя криминальными авторитетами, вылавливали панков поодиночке, избивали их, портили одежду и состригали им волосы. Но когда неформалы собирались в группу, претензий по поводу внешнего вида ни у кого не возникало, — боялись получить отпор.

Паук оказался добродушным парнем, он не кривлялся и не гнул пальцы, пытаясь показаться крутым. Он и без этого был крут, но не стремился это подчеркнуть или как-то выделить.

Рядом с Пауком всё время находилась Олеська. Она приходилась сестрой его другу и была старше Паука на четыре года. Из-за разницы в возрасте её брат был против их отношений, что привело к разрыву дружбы.

Немного посидев с компанией панков, мы покурили. Шмель поорал с ними песни, и, попрощавшись, мы разошлись по домам.

Настроение у меня тогда было ни к чёрту. Я хотел побыть с Полиной чуть подольше, а ещё лучше — остаться с ней наедине. Просто молча посидеть с ней на скамейке и подержать её за руку.

Полина не приходила к нам, пока не сдала экзамены, и я её не видел до Женькиного дня рождения.

2 В день рождения

В конце мая Женька праздновал свой день рождения, и вся наша компания собралась у него дома. Даже Наташка пришла его поздравить, несмотря на их недавнюю ссору.

Мы сидели в гостиной за накрытым столом. Как вдруг над входной дверью раздался звонок, и виновник торжества ушёл, чтобы встретить гостей.

Когда Женька возвратился, следом за ним зашёл Генка, а в дверях остановилась Полина. Казалось, что она старалась привлечь к себе внимание и оделась очень вызывающе, даже провокационно. Её образ больше напоминал девушку с обложки журнала «Playboy». На ней были короткие джинсовые шорты с драными краями, белый облегающий топик, подчёркивающий точёную фигуру, а туфли на высоком каблуке делали её ноги ещё стройнее и придавали ей сексапильности.

Я был очень рад её увидеть. В моей голове будто что-то перевернулось, а в груди снова всё сжалось.

Повернувшись к Полине, мы все замерли, даже Наташка открыла рот от удивления. Только Генка, привыкший к откровенным нарядам девчонок, не обращал внимания и уминал салаты, приготовленные Женькиной матерью.

— Извини, я без подарка, — сказала Женьке Полина. — Не знала, что у тебя день рождения.

— Это от нас двоих! — продолжил я, протягивая ему коробку с подарком.

— То, что ты пришла, уже подарок, — игнорируя меня, ответил он.

Полина подошла к Женьке и поцеловала его в щёку, оставив след от ярко-красной помады. Я с ревностью посмотрел на них и повернулся к Наташке. Она, как волчица, исподлобья смотрела на Полинку и, казалось, что вот-вот вспыхнет. Полина подмигнула Женьке и села рядом со мной. А я тешил себя надеждами, что она целенаправленно выбрала это место.

— Я тебе потом что-нибудь подарю, — сказала Полина.

Женька подскочил, открыл дверцу мебельной стенки и стал что-то там усердно искать.

— А чего тянуть-то? Можешь и сейчас подарить, — повернувшись к нам, усмехнулся он.

Я недовольно посмотрел на своего друга. Мне показалось, что он опять придумал какую-нибудь пошлую шутку и хочет предложить Полине что-то непристойное, но он достал из стенки фотоаппарат и показал нам:

— Давайте фоткаться?

Наташка фыркнула и, поднявшись из-за стола, ушла на балкон.

В гостиной начался ажиотаж. Мы по очереди начали фотографироваться с Полинкой, она была нарасхват. Мы дурачились и шутили, смеялись и корчили рожи, принимали различные позы, фотографируя друг друга. Все тридцать шесть кадров мы заполнили своими снимками за считанные минуты. После чего Женька убрал фотоаппарат и ушёл на балкон.

Наташка сидела одна и грустила. Женька закурил, сел рядом с ней и спросил:

— А ты чё фотографироваться не осталась?

— С кем, с ней, что ли? — кивнув на балконную дверь, возмутилась она и посмотрела на Женьку. — Жень, чё происходит-то?

— Ничего. Могла бы со мной сфоткаться.

Наташка всем видом показывала своё недовольство присутствием Полины.

— Пришла, всем свою жопу показала. Чё она в трусах-то не пришла?!

— Ну, так иди, да спроси, — смеялся Женька.

— Чё ты ржёшь?! Выбирай, либо я, либо она.

— Ну, я тебя выбираю, я с тобой уже давно знаком. — Он вновь засмеялся.

Наташка злобно посмотрела на него:

— Так, иди и выгони её. Чё ты сидишь-то?

Женька сделал серьёзное лицо:

— Не буду я никого выгонять.

— Что? Значит всё? — Она опустила взгляд и насупилась.

— Что всё-то? — переспросил он.

— Расстаёмся?

— Ты хочешь расстаться?

— Нет.

— Так и я не хочу, — сказал Женька

— Тогда иди и выгони, — настаивала Наташка.

— Я тебе ещё раз говорю: я никого выгонять не буду.

— Тогда нам лучше расстаться.

Женька хмыкнул, повернулся к выходу с балкона и толкнул дверь.

— Ты больше знаешь, что для меня лучше, — сказал он и зашёл в квартиру.

Наташка выбежала следом за Женькой, а мы с недоумением смотрели, как они фыркают друг на друга.

Женька подошёл к куче с подарками, взял коробку, которую ему подарила Наташка, и начал её открывать.

— Подожди,— вполголоса сказала она, — потом откроешь.

— А чё там? — Женька обернулся.

— То, что ты сегодня успешно просрал, — усмехнулась Наташка. — Вот все уйдут, и посмотришь.

Она ушла в прихожую, а Женька убрал подарок на подоконник и вышел вслед за ней.

— Чё, значит, всё? — спросил он.

Наташка торопливо обувалась и не смотрела на Женьку.

— Да, всё! — Она кивнула в сторону гостиной. — Вон, скажи своей чернобурке спасибо.

Не прощаясь с нами, Наташка вышла за дверь и нажала кнопку вызова лифта. Женька вернулся к нам, и мы продолжили праздновать.

Весь оставшийся вечер Женька был без настроения. Он часто выходил на балкон под предлогом покурить.

С балкона хорошо просматривалось Натальино окно, в которое Женька пристально смотрел.

Наташкин подарок Женька так и не открыл. Коробка долгое время стояла на подоконнике, а я с безумным любопытством упрашивал своего друга её распаковать.

3 В теории

В отсутствии Полины мы часто о ней вспоминали, и у меня возникали вспышки ревности, когда я замечал, что она нравится не только мне. Мне было страшно представить, что её парнем станет кто-то другой, особенно если этот кто-то будет из нашей компании. Тогда я стал придумывать, как признаться ей в своих чувствах, но все мои планы казались мне глупыми. Мне хотелось подойти и высказать всё, что я испытываю к ней, но очень сильно боялся быть отверженным. При виде её я терял дар речи, и всё, что хотел ей сказать, как будто стиралось из памяти.

Сидя за письменным столом в своей комнате, я пытался подготовиться к завтрашнему экзамену по биологии, но в голове ничего не откладывалось. На ум ничего, кроме чувств к Полине, не шло.

Я помню, что тогда, прежде чем войти, отец впервые постучал в мою дверь. Он зашёл, остановился рядом и, обратив внимание на моё подавленное состояние, склонился над столом.

— Что-то случилось? — спросил батя.

Я тяжело вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю, — ответил я. — С чего начать?

— Ну уж начни с чего-нибудь. Там по ходу разберёмся. Смотри, выход есть всегда.

Я смутился и отвёл взгляд в сторону.

Отец уже догадывался, о чём будет речь, когда увидел мои рисунки. Я по памяти рисовал портреты Полины.

Закрывая глаза, я вспоминал черты её лица и с лёгкостью отображал их карандашом на листке бумаги.

Отец взял в руки тетрадь и начал её листать.

— Она? — спросил он, указав на портрет.

В ответ я лишь молча кивнул.

Батя видел Полину в день нашего знакомства, когда она стояла под окном, и Генка позвал её в гости. Потягивая сигарету и насмехаясь над нашим мастерством пикапа, отец стоял на балконе и наблюдал за происходящим.

— Так это же она стояла под окном неделю назад, — сказал он. — Любишь её?

Я вновь тяжело вздохнул и кивнул.

— Да-а… за такую придётся побороться, — сказал он и задумчиво потёр затылок. Он немного помолчал и решил меня подколоть. — Сразу скажу, шансы у тебя невелики.

— Спасибо, папа, за поддержку, — ответил я и, закрыв лицо руками, уткнулся в стол.

Батя засмеялся и, притихнув, кинулся меня жалеть:

— Ну, ты чего? Это же проще простого. Хочешь, я тебе помогу?

— Как ты мне поможешь? — спросил я и кивнул в угол комнаты. — Ещё одну грушу подвесишь?

— Ну, это ты зря, — усмехнулся отец. — Неделя…

По молодости он был тем ещё «Казановой» и в шутливой форме кадрил девчонок, потому что не планировал с ними длительные отношения.

— Чё неделя? — переспросил я.

— Семь дней — и она твоя, — ответил батя.

— Как?

— А вот так! Если будешь делать, как я скажу, то уже через семь дней она будет с тобой.

— Да ну тебя. — Я отвернулся.

Батя щёлкнул ногтем большого пальца об зуб и серьёзно сказал:

— Слово пацана! Век воли не видать!

Я довольно улыбнулся, когда отец потрепал меня по волосам и радостно воскликнул:

— Совсем большой стал! — и немного помолчав, добавил: — Надо с тобой ещё кое о чём поговорить.

Я догадался, о чём хочет поговорить со мной отец, и, поморщившись, сказал:

— Чё-т стрёмно как-то.

Он сделал серьёзное лицо, затем прищурился и, жестикулируя пальцами, протяжно так сказал:

— Ну-у, ты, конечно, и сам можешь во всём разобраться, годам так к тридцати…

— А это обязательно?

— Если тебе на разок, то нет. А если действительно любишь и хочешь быть с ней, то обязательно. — Отец присел рядом со мной. — Дай мне листок и карандаш.

Я достал подточенный карандаш и пододвинул к отцу свою тетрадь, в которой рисовал портреты.

Батя попытался изобразить обнажённую женщину, но совсем не умел рисовать. Мне казалось, что так уродливо нарисовать женское тело нужно ещё постараться. Я отобрал у отца тетрадь и быстро сделал лёгкий набросок. Отец, прищурив взгляд и прикусив нижнюю губу, смотрел, как я вывожу контуры женской груди с торчащими вверх сосками.

— Красиво, — с безразличием хмыкнул он и вернул тетрадь в прежнее положение.

Батя обозначал зоны на теле женщины и подробно рассказывал, как доставить удовольствие своей партнёрше. Я ощущал неловкость, так как с соседнего листка на меня укоризненно смотрела Полинка. Но я всё равно старался усвоить теорию, периодически отвлекаясь на мысли о ней.

На секунду мне показалось, что отец и сам смущается, рассказывая о женских эрогенных зонах. Местами он отшучивался и называл интимные места завуалированными словами, тыча карандашом в рисунок.

— А теперь непосредственно к её удовольствию, — вдруг сказал батя.

Я с возмущением взглянул на него и спросил:

— В смысле? А щас тогда чё было?

— Подготовка, так сказать. Прелюдия.

— А без неё никак, что ли?

— Ну, вот останешься в комнате один, поплюёшь на ладошку и без неё справишься. Не подмажешь — не поедешь. Продолжать?

Я кивнул.

«Нет! Ну кто так рисует?!» — думал я. Во мне умирал перфекционист, когда я смотрел на художество отца. Он перевернул тетрадный лист и на чистой стороне нарисовал ромб. Батя разделил его по вертикали двумя волнистыми линиями, а в верхнем углу вывел небольшой кружок.

Я недовольно поморщился, но отец продолжил мне объяснять, как, что и куда. С соседнего листа на меня с ехидной улыбкой смотрела Полинка, и я отвлёкся от темы.

При встрече с Полиной я всё делал, как учил меня отец. Ненавязчиво делал ей комплименты, срывал для неё полевые цветы или сламывал цветущие ветки деревьев.

Неделя пролетела незаметно, и последний её день приближался к концу, а результата так и не было. Чего я достиг — так это всего лишь благодарных улыбок Полины и недоумённых взглядов парней.

Почти всегда мы гуляли всей компанией. Ходили по тропинкам, вымощенным силикатной плиткой, которые извивались между деревьями и кустарниками сада на территории медицинского центра. Иногда сидели на скамейках, болтали, шутили и смеялись. А у меня закипали мозги от того, что в голове кружились фразы отца: «Старайся как бы невзначай прикоснуться к ней. Всё должно выглядеть случайностью, без задней мысли. Не вздумай давить на неё, но всегда нужно оказаться рядом с ней, чтобы вовремя подать руку или подставить плечо».

Я всегда пытался находиться рядом с Полиной, чтобы изредка, как бы невзначай, коснуться её.

Когда мы сидели на скамейке, в тот момент Полина сидела между мной и Шмелём, она болтала с парнями, что-то рассказывала и смеялась. Она оперлась рукой о скамейку рядом с моим бедром, и я положил свою ладонь поверх её.

Покосившись на Полину, я увидел, что она сдерживала улыбку, но не смотрела на меня. Она даже не смутилась, а только слегка растопырила пальцы под моей ладонью, словно приглашала меня. Я взял её за руку и скрестил наши пальцы в замок. Голова у меня закружилась, в глазах потемнело, в груди снова всё сжалось, и сердце забилось так сильно, будто пыталось проломить грудину. На душе стало так хорошо и легко, и я прижал её руку к своему колену.

Я бросил взгляд на Женьку. Он смотрел на нас и загадочно улыбался.

После этого случая, когда мы шли рядом, я всегда старался взять Полину за руку, и она никогда не возражала. Но в отношения это не перерастало.

Одним вечером Шмеля с нами не было, и мы вчетвером сидели в сквере за домом. Уже начало темнеть, и Полине нужно было возвращаться домой. Естественно, её необходимо было проводить.

Ранее мы с Женькой договорились, что будем слегка пинать по ноге, подавая знак, когда кому-то из нас нужно будет остаться с кем-нибудь наедине.

Я пнул Женьку. Он встал и, протянув мне руку, сказал:

— Ладно, пойду-ка я домой.

Я поднял на него взгляд и с недоумением спросил:

— А чё так?

— Да мать просила пораньше прийти.

Пожав нам с Генкой руки и попрощавшись с Полиной, он ушёл.

А у меня в голове звучал голос отца: «Когда ты останешься с ней наедине, знай: это не ты так захотел, это она так решила. Случайностей не бывает. Это твой шанс. Признайся ей! Зассышь — прибавляй ещё неделю. Не бойся, при, как танк напролом. Выскажи всё, что ты чувствуешь. Искра уже есть, раздуй огонь. Она ждёт!»

На скамейке мы остались втроём. Генка совсем не торопился уходить. Он хотел проводить Полину до дому и рассказать, почему ушёл из танцев.

А мне нужно было остаться с Полиной наедине, чтобы признаться ей в своих чувствах. Я протянул Генке руку и сказал:

— Мне у Полины кое-что спросить надо. Можешь нас оставить?

— Я тебе чё, мешаю, что ли? Спрашивай.

— Короче, один знакомый просил кое-что спросить, но он не хочет, чтобы ещё кто-то об этом знал.

Полина сидела между нами и улыбалась. Она уже догадывалась, к чему всё идёт. Генка вздохнул и, поднявшись со скамейки, обернулся:

— Чё, тогда сам Полинку проводишь?

— Придётся, — ответил я. — Чё делать-то?

Полина стягивала улыбку, еле сдерживая смех. Будто поправляя волосы, она прикрыла лицо рукой. Генка протянул мне руку:

— Ну что тогда, пока?

Я пожал её, и Генка повернулся к Полинке:

— Пока, Поль…

— Пока, Гена, — ответила она.

Генка ушёл, и мы остались вдвоём.

Я чувствовал, как кровь внутри меня закипала. Мышцы становились словно ватные. Тело отказывалось мне подчиняться.

Меня терзали желание и сомнение. Мне хотелось напрямую признаться, но я боялся, что она меня отвергнет, и тогда все мои старания — псу под хвост.

— Ну, что конкретно твоего знакомого интересует? — вдруг спросила Полина.

Я посмотрел на свои руки и заметил, как дрожат пальцы.

— Короче, — начал я. — Ему одна девушка нравится, и он не знает, что ей сказать.

Полина рассмеялась, и в моей голове пронеслась мысль: «Какую же херню я несу!» Мои щёки приобрели малиновый оттенок.

Поднявшись со скамейки, Полина повернулась ко мне и кивнула в сторону своего дома:

— Пойдём. По пути всё расскажешь.

Я тоже поднялся. Она взяла меня под руку, и мы пошли по тропинке сквера. То, что она первая ко мне прикоснулась, меня немного обнадёжило.

— Так пусть прямо и скажет, что она ему нравится, — сказала она.

— Ну, он боится. Понимаешь? Ну, блин. А вдруг она ему откажет?

— Так он точно не узнает, откажет она или нет.

По дороге Полинка косилась на меня и следила за моей реакцией. Когда мы подходили к её подъезду, я думал, как подольше затянуть разговор, чтобы ещё немного побыть с ней. «А вдруг, она меня в гости пригласит?» — подумал я и спросил:

— Можно я тебя до квартиры провожу?

— Ну, проводи… — усмехнулась она и зашла в подъезд.

Поднимаясь по подъездной лестнице, я всё не унимался и пытал Полинку своими дурацкими расспросами, не решаясь признаться ей в своих чувствах. Мы приближались к третьему этажу.

— Так чё ему передать-то? — спросил я.

— Ну, скажи, чтобы не боялся и признался ей. Зачем ему тратить время, когда можно узнать всё сразу?

Мы уже поднялись на четвёртый этаж, и у меня онемел язык. Полина нажала кнопку звонка, и я, тяжело вздохнув, подумал: «Пусть идёт. Потом когда-нибудь признаюсь».

Дверь открыла Полинкина мать и, увидев меня, игриво воскликнула:

— Ой! Тебя сегодня провожают? — она кивнула на меня. — Мальчик твой?

Я улыбнулся, но не мог даже поздороваться. Я прижал свой язык к нёбу так сильно, что уже его не чувствовал.

— Да нет, знакомый, — ответила Полинка. — Вот, проводить вызвался.

Мать отошла от двери, и Полина переступила порог.

— Ты мне нъавишься, — выдавил я резиновым языком.

— Так, мам, подожди, тут прогресс: наш знакомый заговорил, — усмехнулась она и вернулась на площадку.

Полинкина мать стояла в прихожей и с ухмылкой смотрела на нас. А у меня было такое ощущение, что меня сейчас парализует. Мне показалось, что я сказал что-то непристойное в её адрес, когда она с какой-то строгостью сказала:

— Ну-ка, повтори.

Я вновь замялся, и Полина разочарованно посмотрела на меня:

— Я так и думала, — вполголоса сказала она, — послышалось.

«Тебе не послышалось! — пронеслось в моей голове. — Я люблю тебя!»

— Ты мне нравишься, — отчётливо повторил я. — Будешь со мной ходить?

Полинка прищурилась и улыбнулась:

— Даже не знаю, что и ответить. Так неожиданно. А можно мне подумать?

Я неуверенно кивнул. Она явно издевалась. Мне было видно, что её мать смотрела на нас и еле сдерживала смех.

— Как хоть мальчика-то зовут? — спросила мать.