Читать книгу: «Полное собрание впечатлений»

Художник А. Лебединский

© Александр Каневский, 2013.

Города, где я бывал. (Предисловие к первому изданию)

Я с детства любил географию. С широко распахнутыми глазами, восторженно слушал рассказы учителя о дремучих африканских джунглях, в которых затаились племена чернокожих пигмеев, о рождающихся прямо на глазах островах в океане, о мудро спланированных, архитектурно завершённых термитных городах в Австралии, о горячих гейзерах, пронзающих Камчатку…

Вместе с героями Жюля Верна я облетал Землю на воздушном шаре, а потом, ночами, в своих фантазиях, ставил себя на их место и проделывал это путешествие заново, в десятый и в сотый раз…

Герой одного из моих репортажей, сельский паренёк, взбирается на старую вишню и следит за пробегающими вдали поездами, мечтая о путешествиях. Так и я когда-то, взобравшись на дерево Детства, торопил время, чтобы можно было поскорей помчаться в дальние края и страны. В детстве время тянется медленно – я его подгонял, подгонял… Теперь оно мчится, всё убыстряя скорость, и я, уже взрослый, понимаю, что его не затормозить, потому спешу, спешу побольше успеть и увидеть.

Любовь к путешествиям вырвала меня из уютного кабинета, посадила за руль машины и заставила колесить по дорогам разных стран. Я побывал во многих городах, ближних и дальних, столичных и провинциальных. Каждый город имеет свое лицо, свой темперамент, и зависит это от людей, его населяющих. Коллективный характер города – это сумма характеров горожан. Лицо города – это мозаика из лиц его жителей. Город кажется чужим, пока там не появляются друзья. Вспоминая город, я вспоминаю лица друзей. Чем больше дружеских лиц, тем ближе и роднее город.

Я расскажу вам о городах, где я бывал. Я познакомлю вас с жителями этих городов, и, если они вам придутся по душе, вы тоже полюбите их, и каждый город из абстрактной географической единицы превратится в конкретное приветливое лицо и сразу станет знакомым, станет близким, станет своим.

Моя «Лада» – самая вместительная машина в мире. Я вас всех приглашаю: открывайте дверцу-обложку – и поехали…

Двадцать лет спустя. (Предисловие ко второму изданию)

Первое предисловие было написано приблизительно, двадцать лет тому назад. Книга вышла стотысячным тиражом и была быстро раскуплена. Я получал много писем от читателей, и от тех, кто прочитал книгу, и от тех, кто спрашивал, где её можно купить. Получаю до сих пор. Поэтому и решил переиздать этот сборник. Но уже в расширенном и дополненном варианте: ведь за эти годы я продолжал много ездить по уже знакомым и ещё незнакомым странам. Поэтому после каждой главы я буду рассказывать вам о своих новых впечатлениях двадцать лет спустя, о странах, о городах и о героях моих прошлых репортажей, с которыми мне удалось снова повидаться. Некоторые истории, эпизоды, зарисовки я уже публиковал в разных изданиях, а теперь собрал их все в этом сборнике.

Глава первая. Варшава и варшавяне

С утра без перерыва хлещет ливень, такой сильный, что, кажется, вот-вот смоет «дворники»: конец месяца – где-то не выполнили план по дождям, вот и штурмуют. Ничего, прорвёмся!

В придорожном ресторане нам подали рыбу-саблю, поджаренную вместе с ножнами. Ничего, разжуём!

Под Ровно инспектор ГАИ попросил подвезти до города какую-то старушку. Всю дорогу она нам сообщала страшные новости: впереди наводнение, и мост сорван, и все машины плавают… Если бы она работала главным паникёром города, то всегда получала бы прогрессивки. Но испортить нам настроение даже ей не удалось: мы едем в Варшаву, город, где у нас много друзей, нас ждут и нам рады.

Жена и дочь пели тонизирующие песни из репертуара Аллы Пугачёвой, я прибавлял газу, и машина весело неслась по паркету асфальта, отполированного щёткой дождя. Я знал, что всё будет хорошо: и ливень кончится, и солнце появится, и даже таможенные инспекторы встретят нас добрыми улыбками.

К вечеру дождь кончился. Выстиранное им небо сушилось на радуге. Подъезжая к Бресту, мы увидели мальчуганов, играющих с мячом. По мокрой траве катился яркий жёлтый сверкающий шар, похожий на солнце. Потом его подбили ногой, и он помчался, подгоняемый ветром. Перекати-Солнце.

В брестской гостинице «Интурист» милые приветливые администраторы, оборудованная стоянка для машин, хороший буфет, уютные номера… Вот только подушки огромные, как постаменты. Спать на них приходится полусидя, вернее, даже полустоя. Взгромоздиться на такую подушку, всё равно, что покорить Эльбрус.

Утром, перед самым отъездом, увидели толпу у киоска с сувенирами. Подошли и порадовались: замечательные изделия, с большим вкусом и выдумкой: раскрашенные лошадки, резные шкатулки, сундучки… Мы докупили большое количество сувениров к тому бессчётному количеству, которое везли. А несколько из них я купил для себя, чтобы поставить в кабине (как в анекдоте: «Себе, любимому!»).

Гофман, который живёт на крыше

Мы жили в самом центре Старого мяста (Старого города), на Рыночной площади, в новой квартире Ежи Гофмана, известного польского кинорежиссёра, фильмы которого «Гангстеры и филантропы», «Пан Володыевский», «Потоп», «Прокажённая» пользовались большим успехом в Советском Союзе.

У меня богатая фантазия, я могу себе представить всё, даже самое невероятное: неподвижный Терек или остановившийся в воздухе реактивный самолёт, но я не в силах вообразить Гофмана в спокойном состоянии. Он живёт на ходу, постоянно улетая, прилетая, уезжая, забегая… Даже разговаривая по телефону, бегает по квартире с аппаратом в руках. Для того чтобы поговорить с ним, бегаю рядом, беседуем короткими перебежками. Иногда звонит его жена Валя, которая сейчас за границей. Во время каждого междугороднего разговора она с любопытством спрашивает: «Кто у нас сейчас в гостях?», и Гофман называет ей новую фамилию. Он регулярно кого-то встречает, принимает, развлекает. Большинство гостей из Советского Союза – это не удивительно: он кончал ВГИК, жил четыре года в Москве, потом снимал фильмы на Украине – в СССР у него бесчисленное количество друзей. (До нас у него гостил Владимир Высоцкий).

Работает он очень быстро, в среднем снимает два фильма в год, плюс к этому ещё руководит объединением. У Гофмана большое количество наград: премии министра культуры, премии министра обороны (это как наши Государственные премии), номинации на «Оскара»…

Те считанные дни, вернее, часы, когда он дома, Гофман проводит время на кухне: обожает готовить и угощать блюдами собственного приготовления. Преимущество отдает русской кухне: блины, пироги… Причем, имеет свои рецепты, свои секреты. До сих пор с восторженным стоном вспоминаю его хрустящие деруны!..

Их квартира на последнем этаже, балкон выходит на крыши. Средневековые крыши, покрытые черепицей, на которых вырос лес телевизионных антенн. По красным крышам гуляют чёрные коты. Крыши, крыши, крыши… Где-то здесь живёт Карлсон. Я стоял на балконе и ждал его появления. Но вошел Гофман, и я понял, что он и есть Карлсон. Даже похож на него: приземистый, сдобный, круглолицый. Фортуна всю жизнь гладила его по голове и протерла большую уютную лысину, тоже, как у Карлсона. Очень они похожи. Только Карлсону подвижность придаёт пропеллер, а Гофману – его внутренняя атомная энергия, которую он использует в добрых и мирных целях.

Ода Старому Мясту

Все улицы Старого города сходятся на Рыночной площади. Рыночная площадь напоминает большой выставочный зал: на стенах домов развешаны картины молодых художников, предлагающих свои произведения. На эстраде студенческий ансамбль привлекает публику: поёт, танцует, разыгрывает музыкальные сценки. Ребята очень заразительно всё делают, и площадь им подпевает. В промежутках между номерами рекламируют картины, и теперь уж их обязательно покупают – ведь таким весёлым ребятам нельзя отказать.

Здесь удивительно уютно.

В центре площади – кафе под открытым небом и под тентами: плетёные столики и стульчики в бесчисленном количестве, всегда есть свободные места, чтобы присесть, выпить чашку кофе или охладиться мороженым. Между столиками ходит шарманщик, в пелерине, в цилиндре, с ярким попугаем. За двадцать злотых попугай вытащил мне моё счастье на польском языке: «Чекай доброй дроги» (жди хорошей дороги). Всё верно, только с опозданием: путешествие заканчивается.

К вечеру раздаётся стук подков, появляются кабриолеты, на них можно прокатиться по всему Старому городу (въезд машин сюда запрещён). На козлах – кучера в чёрном, нарядные, важные и гордые, как женихи.

Здесь много ресторанов и ресторанчиков, почти в каждом подъезде. В них всегда есть посетители. Один привлекает фирменным блюдом, в другом – поёт известная певица. В нашем подъезде помещался маленький ресторанчик с итальянской кухней. Запах пиццы и спагетти дразнил нас с самого утра. Очень хотелось туда попасть, но мешало гостеприимство наших друзей: мы всё время были куда-то приглашены. Пробегая мимо ресторанчика, торопясь на очередной приём, мы глотали слюнки – но не наедаться же перед обедом! А обратно возвращались сытыми. Когда же проголодаемся, надо снова спешить на ужин. И так все дни.

Однажды я сделал титаническое усилие, проснулся в шесть утра и вышел на улицу: хотелось походить по Рыночной площади, пока она безлюдна. Магазины ещё были закрыты. Плетёные стульчики в кафе дремали, склонив спинки на столики.

Двое дворников поливали брусчатку мостовой мыльной пеной и тёрли её щётками. Площадь пересекала красивая молодая женщина в вечернем туалете. Она шла медленно, пошатываясь, в помятом платье, не причёсанная, не накрашенная… Вчерашняя женщина.

Каждый раз, когда я хожу по Старому Мясту, меня переполняет радость и восхищение. Восхищение людьми, которые смогли поднять из руин и с такой любовью восстановить своё прошлое, вплоть до кирпичика, до медальона, до дверной ручки… Это великий подвиг, за который нельзя не поклониться!..

Первая сабля

Друг Ежи Гофмана – Юрек Беккер, писатель и журналист, который в дальнейшем стал и моим другом, был в Варшаве очень известной личностью: красивый, элегантный, остроумный, владеющий несколькими языками, он пользовался огромным успехом у женщин, его называли «Первая сабля Варшавы», о его бесконечных романах рассказывали легенды. Одну из них я сейчас перескажу.

В Польше был очень непопулярным один советский дипломат, который, ощущая себя «большим белым братом», был груб и бестактен – это унижало человеческое и национальное достоинство поляков. Жалобы в Москву не помогали. Тогда от него решено было избавиться другим путём: к Юреку обратились с просьбой соблазнить жену этого дипломата и, тем самым, его скомпрометировать. Это была просьба всей интеллигенции, это было чуть ли не государственное задание, и Юрек согласился.

Уже через месяц жена этого дипломата, как влюблённая кошка, бросалась к нему, где бы он не появлялся. На каком-то приёме, выпив лишнее, она подсела за его столик и оказывала ему недвусмысленные знаки внимания. Возмущённый дипломат, который это увидел, подскочил к столику, оттащил жену и что-то оскорбительное сказал Юреку, тот в ответ дал ему пощёчину, завязалась драка. Назавтра об этом написали все газеты, возник скандал, и дипломата отозвали. Вся Варшава ликовала, а Юрек стал национальным героем: когда он входил в какое-нибудь общественное заведение, мужчины аплодировали ему.

Несколько лет он работал специальным корреспондентом Польского радио в Москве. Однажды всех иностранных корреспондентов газет, радио и телевидения пригласили на открытие Братской ГЭС. Когда они собрались у выделенного им самолёта, Юрек случайно услышал разговор двух пилотов: они обсуждали какие-то подозрительные шумы в одном из двигателей. Второй пилот предложил задержать вылет и вызвать механиков для проверки. Но первый пилот отмахнулся:

– А! Ху с ним! Долетим! – и объявил посадку.

– Представляешь, моё состояние? – рассказывал Юрек. – Что делать? Поднять шум? Показать себя трусом и паникёром? А как докажешь – пилоты скажут, что мне это показалось!.. Короче, я сел вместе со всеми, и весь полёт напряжённо вслушивался в работу двигателей, покрываясь холодным потом от каждого толчка…

– Но ведь долетели? – спросил я.

– Долетели.

– Вот видишь, какая мощь заключается в Российском «ху с ним»? Возьми, к примеру, освоение космоса: «Давайте первыми запустим Спутник Земли. – Какой спутник? У нас жрать нечего, задница в заплатах! – А ху с ним, запустим!». И запустили?

– Запустили.

– То-то! Вам, иностранцам, никогда не понять великую силу Российского «ху с ним»!

И Юрек со мной согласился.

«Нет проблем!»

Я сейчас работаю над сценарием советско-болгарской кинокомедии. Один из её героев – администратор Одесской филармонии, король администраторов, словарный фонд которого, как он объясняет, на три слова меньше словарного запаса остального человечества: он не знает, что такое «нет», «нельзя», «невозможно». Так вот своего героя я писал с Ричарда Ожеховского.

Мы познакомились в Киеве, когда он был директором Декады польской литературы и искусства. Потом встречались в Варшаве. Я не знаю точно, как формулируется его должность, но знаю, что он в центре всех культурных мероприятий Варшавы, принимает делегации, устраивает выставки, встречает международных гастролёров. Не так давно он провожал пятьдесят японок, которые учились играть Шопена на родине великого композитора (кстати, это идея Ричарда). А потом он участвовал в событии, о котором говорил весь культурный мир. Вкратце перескажу эту историю.

В 1838 году Эжен Делакруа написал портрет Фредерика Шопена и Жорж Санд. После смерти художника портрет перешёл в другие руки и был разделён на два. Портрет Шопена остался в Париже и попал в Лувр, а портрет Жорж Санд перекочевал в Данию и обосновался в Копенгагене. И вот в Варшаве в ноябре 1979 года, более чем через сто лет, оба портрета снова встретились. На открытии этой выставки лучшие пианисты играли произведения Шопена… Одним из тех, кто задумал эту выставку и организовал её, был Ричард. Французский консул назвал его «Месье «Нет Проблем». Нет проблем! – единственная реакция Ричарда на любое задание. Для любого администратора Ричард Ожеховский – ходячая школа повышения квалификации. Он-то и был руководителем нашего культурного досуга в Варшаве. Как вы понимаете, для нас не было ничего невозможного.

Мы побывали в театре «Сирена» на спектакле «Великий Додек», о знаменитом польском актере Адольфе Дымше. (Исполнитель главной роли Богдан Лазука, прекрасный актёр с лицом Остапа Бендера, и очень гостеприимный: сразу предложил нам ключи от квартиры, где, наверное, и деньги лежат…)

Посмеялись на эстрадно-кабаретном представлении «Караван» в Театре на Торгувку…

Посмотрели пьесу Славомира Мрожека «Кравец», поставленную в театре Сполчесном…

И даже попали на спектакль «Опереттка» по пьесе Витольда Гамбровича, билеты на который были проданы на три месяца вперёд. («Ричард, а мы достанем билеты?» – «Нет проблем!»)

Не стану анализировать эти спектакли – они разные, они спорные. Единственно, что их объединяет, – это высокий уровень актёрского и режиссёрского мастерства и истинная, заразительная театральность. И ещё. В Варшаве театр начинается с плаката. Плакаты удивляют, восхищают, смешат, интригуют… Они зовут, они просто кричат: «Иди к нам!.. У нас интересно!» Искусство плаката – это трудное, но очень благодарное искусство, которым польские художники овладели в совершенстве.

«На закуску» Ричард повел нас в Торвар, на концерт модных вокально-инструментальных ансамблей. Торвар – это огромный Дворец спорта. В первом отделении выступали местные «Скальды», во втором – гастролёры, популярный ансамбль «Санто-Калифорния». После первого отделения долго болели уши: грохот стоял такой, что разговаривать друг с другом было невозможно, даже покупая лимонад, приходилось общаться с продавщицей при помощи жестов.

В середине первого отделения ударник разбил барабан – его поменяли. Рядом стояло ещё два запасных: очевидно, подобное не впервой, и музыканты проявили предусмотрительность.

Во втором отделении гастролёры играли чуть потише, но дымились в буквальном смысле: дымовая завеса входила в элемент оформления, её подсвечивали разноцветными прожекторами. (Теперь, кстати, это стало очень популярным и у нас). Было красиво, но все время хотелось позвонить в пожарную охрану.

Двадцать лет спустя…

В Старом Мясте стало ещё многолюдней: сегодня каждый турист стремится поскорей попасть в этот сказочный уголок города, каждый спешит запечатлеть себя на фоне памятника Сирены – покровительницы Варшавы, втайне надеясь, что она его тоже в трудную минуту защитит.

Здесь, на рыночной площади, как и прежде, художники выставляют свои картины, как и прежде, по воскресеньям проходят концерты, фестивали, как и прежде можно покататься на дрожках, правда, кучера уже не такие гордые и парадные, каждый стал простым и доступным, как Ленин, – явный результат наступления демократии.

Многочисленные кафе и «кафушки» ведут незаметное наступление на площадь, столики и стулья, как опытные солдаты, короткими перебежками, метр за метром, продвигаются вперёд, и постепенно заполоняют площадь.

И при всём этом многолюдье как-то совсем не шумно, что, честно говоря, даже удивляет, особенно меня, приехавшего с громкоголосого Ближнего Востока. А вот и объяснение: у входа плакат «Старувка просит тишины». Как приятно, что эту просьбу туристы исполняют.

* * *

С Ежи Гофманом последний раз я виделся в Москве. Встреча была недолгой, он был «пролётом», через пару часов уже должен был лететь куда-то дальше. (Гофман есть Гофман!).

– Давай по быстрому! – Я вытащил бутылку коньяка, но он решительно остановил меня:

– Не надо! А то будет, как в тот раз.

«Тот раз» случился, когда я ещё жил в Киеве. Они с Юреком Беккером неожиданно появились у нас в квартире под вечер.

– Почему не позвонили?

– Чтоб ты успел удрать? Ну, уж нет! Решили поставить перед фактом!

У Ежи был билет на ночной самолёт, а Юрек оставался у меня ночевать. Часа три мы старательно провожали Гофмана, потом, поддерживая под руки, свели его вниз, посадили в такси, вернулись и продолжали «провожать». Часа через полтора раздался звонок в дверь – это был Ежи:

– Я перепутал – мой самолёт давно улетел. Полечу утренним рейсом. – Он рассмеялся. – Есть повод продолжить проводы.

И мы продолжали до утра.

Гофман обладает огромным чувством юмора. Помню, как я хохотал, попав на просмотр его первого фильма, сатирической комедии «Гангстеры и филантропы». Затем он снял вестерн «Закон и кулак», ещё какой-то фильм и лишь после этого решился на то, о чём мечтал: начал работать над экранизацией исторической трилогии Генриха Сенкевича: «Огнём и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский». Эти книги отец присылал ему с фронта, присылал в Сибирь, куда во время войны советская власть сослала всю их семью. Причем, части трилогии приходили с конца – вначале третья часть, потом вторая, а первую цензура почему-то не пропустила. И снимал он потом тоже в обратном порядке: сперва – «Пан Володыевский», затем, через три года – «Потоп», и лишь через двадцать лет – «Огнём и мечом». Впромежутках Гофман снял много других фильмов, и художественных и документальных, получил кучу новых наград и премий. И перенёс большое горе: потерял жену Валю, красивую, умную и, как он сказал в каком-то интервью, «самую большую любовь всей моей жизни, которую мне подарила Украина». Она не была актрисой, но он успел отснять её в фильме «Ты должна жить!». Валя не откликнулась на этот призыв и в 1998 году ушла из жизни. Свою последующую, знаменитую картину «Огнём и мечом» Ежи посвятил ей – посвящение увековечено в титрах фильма.

Заканчивая эту книгу, я позвонил ему в Польшу. Поймал его в Мазурах, на даче, которую он давно купил и, в промежутках между съёмками, всё время перестраивал по своему вкусу.

– Давно не виделись. Прилетай!

– Увы, не могу, врачи летать запретили: чуток перенапрягся на последних фильмах.

– Ты имеешь в виду «Варшавскую битву»?

– Да. Но не только – перед ней я снял телефильм «Украина. Становление нации» – четыре года работал, очень напряжённо… Так что прилетай лучше ты, я ведь живу у озера, есть яхта, буду тебя катать.

– Сейчас не могу: должен завершить эту книгу.

– Вот, вот!.. Всегда у нас главное – работа, а остальное всё на потом, на потом!.. А помнишь, кажется, совсем недавно мы сидели и сетовали: как быстро прошла молодость…

– Помню. И я тебя утешу: старость тоже пройдёт.

* * *

С Юреком Беккером мы случайно встретились в Нью-Йорке, в редакции радиостанции «Свобода», где у нас с братом Леонидом брали интервью. Беседовали с нами по очереди, поэтому, пока расспрашивали брата, я бродил по коридору, читая таблички на дверях: «Украинская редакция», «Болгарская редакция», «Чехословацкая редакция»… Когда двери открывались, неслись удивлённые и приветственные возгласы: «Сашка?!», «Шурик?!», «Канева?!» – это были журналисты и переводчики, с которыми я не раз встречался в их странах, из которых они эмигрировали. Но самым приятным сюрпризом явилось появление Юрека Беккера из дверей польской редакции.

Оказалось, что во время антисемитской компании, прокатившейся по Польше¹ Беккер вынужден был покинуть страну, и обосновался в Чикаго. Там же он встретил свою теперешнюю жену Урсулу. Это было на каком-то приёме, где Юрек уже находился изрядно «подшофе». Приглашённых было много. Не найдя свободного стула, он сел на пол и продолжал смаковать коньяк. Проходящая мимо Урсула, не могла не обратить внимания на красивого и элегантного мужчину, сидящего на полу, и невольно приостановилась. Воспользовавшись этим, он успел произнести:

– За ночь с вами я бы отдал пять лет жизни.

– Я подумаю, – ответила она.

С этого и началось. Они стали встречаться, она ушла от мужа, они переехали в Нью-Йорк, зарегистрировали брак и в 2001-м году вместе вернулись в Варшаву. Сейчас Юрек работает международным обозревателем на Польском Радио и готовит регулярные передачи для Америки. С Урсулой они по сей день вместе.

– Она оказалась замечательной женой, преданной и заботливой, вытащила меня из инфаркта, выходила, поставила на ноги…

– А знаешь, кто она по профессии? – спросил Юрек и тут же с гордостью сообщил. – Инженер-механик по горным машинам!.. Представляешь?.. У меня были и актрисы, и художницы, и модельерши… – Помолчал и добавил. – Надо было сразу искать жену-механика!

Если верить его обещанию «за одну совместную ночь – пять лет жизни», то он уже давно долгожитель.

Глава вторая. Италия из окна автомобиля

Мы проехали полстраны, с юга на север, от Неаполя до Милана. За одиннадцать дней путешествия побывали в восьми городах, двух театрах, двух кинотеатрах, жили в шести гостиницах, обедали и ужинали в двенадцати ресторанах, посетили двадцать пять соборов и музеев и примерно столько же магазинов. Мы были наполнены впечатлениями, точнее, туго набиты ими, как кошельки после получения зарплаты, отпускных и премиальных одновременно. Впечатления переполняли нас, не вмещались, выпадали наружу. Они были ярки, пронзительны и, конечно, сумбурны. Поэтому я и назвал их – «Из окна автомобиля».

Борьба за покупателя

Италия живёт за счёт туристов. Поэтому – всё для них, всё продумано, из всего делаются деньги.

Можете не ходить по улицам, не знакомиться с архитектурой – в каждом городе продаются прекрасно изданные книги-проспекты с великолепными иллюстрациями. Можете ничего не фотографировать – везде и всюду вам предложат готовые цветные слайды. Можете не посещать музеев – в любом киоске продаются любые репродукции любых картин и фресок. Приобретя всё это, вы будете по возвращении домой поражать своих друзей объёмом увиденного, даже если вы все дни провалялись на морском пляже. А чтобы вам простилась эта невинная ложь, купите индульгенцию – она же явится ещё одним оригинальным сувениром.

В Италии много гостиниц и ресторанов, ещё больше магазинов. Каждый магазин старается всевозможными способами привлечь покупателя. Одни это делают с помощью рекламы: горящей, пульсирующей, двигающейся, крутящейся… В других действуют психологически: когда вы, расплачиваясь, отсчитываете деньги, продавец вдруг благородным жестом останавливает вашу руку с последней купюрой в пятьсот или даже в тысячу лир, отказываясь от них. Расчёт точен: каждый покупатель будет приятно удивлён и обязательно расскажет об этом своим друзьям, которые тоже захотят что-либо купить в этом магазине, чтобы получить от продавца «на чай».

Большое значение уделяется упаковке проданного товара. Магазины имеют фирменные кулёчки, пакеты с адресом магазина, красивые коробочки, цветные шпагаты… Я наблюдал, как один ювелир упаковывал проданные бусы. Он положил их в симпатичную коробочку. Потом завернул её в зелёную бархатную бумагу и заклеил липкой целлофановой лентой. Затем перетянул золотистым шпагатом и завязал бантик. Это выглядело очень красиво, но кончики бантика торчали, и продавец был недоволен. Он взял нож, протащил лезвие снизу вдоль кончиков, и они закрутились. Только после этого товар был вручен покупателю. Получив такую коробочку, вы обязательно покажете её друзьям, знакомым и тем самым сделаете рекламу магазину.

Есть десятки способов рекламы своего хозяйства.

Например, в Милане у нас был прощальный ужин в таверне «Старая гавань». Там всё удивляло с самого начала. Когда вы только спускались по деревянному трапу в декорированный сетями полуподвал, вас встречал вой корабельной сирены. Каждого посетителя… В центре зала стояла будка со штурвалом. Крутанув штурвал, вы заводили шарманку. Мы все были парадно одеты, мужчины при галстуках, женщины – в вечерних платьях: всё-таки прощальный ужин с руководителями принимающей нас фирмы. Но только мы расселись, выбежали официанты и на всех гостей надели детские фартучки и завязали их сзади. И это сразу создавало домашнюю обстановку.

Пепельницы на столах имели надпись: «Я украл эту пепельницу в таверне «Старая гавань»». Хозяин решил: раз уж туристы всё равно воруют на память сувениры, так пусть лучше сувенир станет рекламой. Такую «уворованную» пепельницу каждому из нас выдали на прощание.

В другом ресторане хозяин вручил всем женщинам на память по морской раковине.

В третьем – весь вечер играли три бродячих музыканта-неаполитанца, удивительно знакомых по неореалистическим фильмам и как будто выскочивших оттуда. Они обходили столики и в зависимости от национальности туристов исполняли соответствующие песни. Пели, мягко говоря, не очень, но старательно, что не выпевалось, то дотанцовывалось. За это им давали деньги, сигареты, конфеты… Очевидно, наши сигареты особенно понравились, потому что они лихо, чуть не вприсядку, исполнили три варианта «Катюши», пять вариантов «Калинки» и почему-то очень грустно, со слезами на глазах, пропели «Подмосковные вечера». По этому обширному репертуару можно было судить, что в Италии уже побывало немало советских туристов.

Рекламой является и качество обслуживания. Поэтому в гостиницах и ресторанах чисто, уютно, приветливо. Вам улыбаются, вам рады, вы – именно тот, кого здесь ждали всю жизнь. Есть рестораны, в которых вы проходите через кухню, и тогда повара приветствуют вас, выбивая ножами и ложками дробь по кастрюлям, подкидывая на сковородках шипящие бифштексы. Готовят вкусно. Мы по два раза в день ели спагетти, и они нам не надоедали – страдали только наши фигуры. Фрукты в корзинах, поданные на десерт, напоминали натюрморты, сошедшие с картин. В номерах стояли холодильнички, забитые вином, водкой, виски, пивом… Рядом лежала ручка и счёт: сам выписал, сам оплачиваешь.

Гостиниц и ресторанов много, магазинов ещё больше. Гостиницы и рестораны полупусты, в магазинах считанные посетители. Все продают – кто же покупает?

Спящая красавица

Нам повезло: рождество мы провели в Венеции; видели предпраздничные базары, слушали ночную мессу, наблюдали за гуляющими венецианцами и венецианками.

На площади Святого Марка, у Дворца дожей, молодые художники за двадцать минут могут нарисовать ваш портрет. Рисуют лихо, все удивительно похожи. Но не это главное – следите, чтобы автограф художника был разборчив: может, со временем автор станет знаменитым и ваш портрет резко подскочит в цене.

Венеция богата. Это богатство ощущаешь сразу, войдя в гостиницу: мебель, стоящая в нашей комнате, в любой другой стране считалась бы антикварной, а здесь это обычная обстановка обычного номера. На улицах дамы в норковых шубах, которые стоят здесь, как дорогие автомобили. Богатые соборы, магазины, рестораны. В соборе святого Марка я видел иконостас, в который вмонтировано 2600 (!) драгоценных камней: бриллианты, рубин, жемчуг… Не говоря уже о расписной эмали, которая может поспорить по стоимости с бриллиантами. Оценить этот иконостас практически невозможно.

В прошлом году Италию посетило 36 миллионов туристов² и, конечно, каждый из них побывал в Венеции. Город всегда пользовался популярностью, но теперь, когда всюду стали писать, что он погружается в воду и, быть может, годы его сочтены, интерес к нему особенно возрос.

И рядом с откровенным богатством – откровенная запущенность. Двери домов прогнили после периодических наводнений, сверху – тяжёлые засовы и замки, а внизу – дыры в почерневшем дереве. Отсыревшие стены, отвалившаяся штукатурка. Дома не ремонтируют – видно, не решили, стоит ли… Как квартиру, в которой не знают, будут ли жить дальше. В воздухе сырость и ожидание. Чего?.. В узеньких каналах неподвижная вода застыла чёрным холодцом. Почти все окна закрыты жалюзи и ставнями, и ночью и днём. Кажется, что там никто не живёт. За окнами постоянно сушится бельё, наверное, оно здесь никогда не просыхает. Гондолы – на привязи у подъездов, как собаки на цепи. Зато собаки бегают по городу без поводков – машин-то нет.

Улицы встречаются настолько узкие, что идёшь по ним, расталкивая дома, хочется повернуться боком. «В бедрах жмёт», – пожаловалась одна моя упитанная спутница. Много поворотов – легко заблудиться. Безлюдно даже днём. На таких улицах удобно было сводить счёты с недругами.

На площади Святого Марка, напротив Дворца дожей, два бронзовых молотобойца отбивают каждый час. Это необходимо, чтобы город знал о движении времени… Потому что, кажется – здесь оно остановилось. Покой, сытость, благополучие.

У итальянцев есть пословица: «Милан работает, Рим ест, Неаполь поёт, Венеция спит». Миллионы заморских принцев приезжают посмотреть на эту спящую красавицу, оставляя здесь доллары, фунты, иены… А она спит в своей водной оболочке, как в хрустальном гробу, подвешенная на четырехстах мостах, и медленно погружается в воду.

Побывав в Венеции, я побывал в сказке. В старинной сказке с грустным финалом, которого ещё нет, но который надвигается, и от этого становится особенно печально. Очень, очень хочется, чтоб сказка никогда не кончалась.

С грустью о чувстве юмора

Хозяин квартиры – человек лет сорока, симпатичный, гостеприимный, простой в общении. Он меня называет Саша, я его – Тони. Тони богат, он глава преуспевающей фирмы, совладелец ещё какого-то предприятия. Хорошая квартира в центре Рима, загородный дом, две машины. Ведем диалог с помощью его жены, которая прекрасно владеет русским языком.

Если в компании находится врач, говорят о болезнях и медицине, если в компании юморист, говорят о юморе и сатире. Тони любит и то и другое, интересуется. Я рассказываю о том, что у нас в каждой республике есть свой сатирический журнал и почти во всех газетах и журналах – постоянные отделы юмора. Рассказываю и о киножурнале «Фитиль». Тони завистливо вздыхает.

– А у нас перестали смеяться, – говорит он. – Исчез юмор.

Я протестую:

– Это у вас-то?.. И вы говорите это после таких фильмов, как «Полицейские и воры», «Журналист из Рима», «Чудовище», «Бум»?.. Мы считаем их эталонами настоящих комедий, смешных и умных!..

– Это было, было…

И Тони, жестикулируя, как один из персонажей перечисленных фильмов, убеждает меня, что в Италии уже нет весёлых комедий, нет смешных рассказов, повестей, карикатур. На газетных и журнальных страницах улыбка мелькает всё реже и реже.

– Но почему?

– Нам сейчас не до смеха.

И объясняет: политическая неустойчивость, забастовки, митинги, взрывы бомб…

– Молодёжь бунтует. По-старому жить не хотят, по-новому ещё не умеют. Да и не знают как, вот и мечутся…

Я вспоминаю свои первые впечатления от Италии: бельё за окнами и лозунги на стенах. Лозунги написаны краской, мелом, чернилами… Все-с восклицательными знаками. Большинство заканчиваются серпом и молотом, меньшинство – свастикой. И те и другие – рядом, на одной стене, иногда вперемежку. Уже по этому можно понять, как бурлят страсти. В аэропортах карабинеры с автоматами, овчарки, магнитные пропускники. Опасаясь провокаций экстремистов, досматривают, прощупывают. Я был в широкополой шляпе и, очевидно, напоминал мафиози, поэтому меня проверили миноискателем.

Бунт молодёжи проявляется не только в политических акциях, но и в уголовных. И в Риме, и в Неаполе было модное развлечение: вырывали у женщин сумки на ходу, проносясь мимо на мотоциклах.³

Работают парами: один ведёт мотоцикл, второй хватает добычу. У Тониной жены в этом году уже похитили сумку. А за день до моего визита угнали новую полугоночную машину. Ещё не нашли.

– В крайнем случае, получите страховку, – успокаиваю его я.

– Только часть стоимости, – отвечает он. – У нас автомобили полностью не страхуют.

Оказывается, в этом году, только в Риме, похищают 300–400 машин в сутки. Если их страховать на полную стоимость, страховые компании разорятся.

Недавно моих хозяев ограбили – проникли в квартиру через веранду. Сейчас все окна зарешёчены, а входная дверь сверху донизу обшита полосами стали. Перпендикулярно им – три стальных бруса-замка, которые с глухим звяканьем на четверть метра входят в стену. Захлопнув эту бронированную дверь, чувствуешь себя запертым в сейфе. Но, несмотря на эти запоры, хозяева всё равно не спокойны.

– Почему бы вам не провести сигнализацию в полицию? – спрашиваю я.

– Во-первых, это стоит целого состояния. А во-вторых, если мы это сделаем, то подтвердим, что у нас есть что воровать. Тогда точно ограбят! – отвечает Тони и смеётся.

Несмотря ни на что, чувство юмора у него сохранилось.

Кафе для одиноких

Маленькие столики – больших здесь не надо, сюда не приходят компаниями: это кафе, в котором собираются одинокие люди, в основном мужчины.

В углу – телевизор, у которого они проводят время. Наверное, у каждого дома есть свой голубой экран, но они приходят сюда, чтобы в этом совместном глазении почувствовать себя в коллективе, ощутить видимость общения.

Приходят сюда в основном те, кого жизнь хорошенько потрепала.

За соседний столик сел пожилой мужчина в когда-то, видимо, дорогом пальто, ныне уже немного лоснящемся. Потёртые брюки, стоптанные туфли – и то и другое хорошего качества. Шея обмотана стареньким шарфом, которого он так и не размотал, очевидно, под ним была ещё более старая рубашка.

Хозяин здесь знает всех своих клиентов, их ежедневно повторяющиеся заказы, поэтому он сразу поставил перед ним на стол чашечку кофе и стакан воды… Мужчина обаятельно улыбнулся, поблагодарил, перекинулся с хозяином несколькими словами, а когда тот отошёл, вытащил из кармана какой-то пакетик и стал его разворачивать, незаметно, под столом, точно так, как наши «умельцы» разливают в закусочных поллитра на троих. Оказавшись невольным свидетелем этого, я подумал, что передо мной наркоман, который сейчас бросит в воду что-то одурманивающее. Но когда пакетик был развернут, я увидел обыкновенный бутерброд. Мужчина разломил его, первую половину впихнул в рот, разжевал её, проглотил, запил глотком кофе и снова обаятельно улыбнулся хозяину. Я понял, что этот человек сейчас на мели, а брать бутерброд в кафе – дороговато. Поэтому он и принёс его с собой, но съел украдкой, сохраняя престиж и не теряя достоинства.

Было семь часов вечера. Кафе заполнялось посетителями. Хозяин здоровался с каждым и приносил на стол заказанное, в основном кофе и воду.

Потрясение шедеврами

Вся Италия показалась мне одним огромным музеем, разделённым на залы-города. Такое количество великих произведений искусства, что они невольно обесцениваются: пробегаешь мимо колоннады Бернини, потому что впереди – фрески Джотто, но и их смотришь на ходу – хочется ещё успеть к скульптуре Микеланджело. О многом читал, многое знакомо ещё по иллюстрациям в учебниках истории, видел много репродукций… Но всё равно, когда выходишь один на один с шедевром, он потрясает. У меня таких потрясений было много. О некоторых расскажу.

Возрожденная Помпея (итальянцы говорят – Помпей). Три пятых города раскопано и очищено от лавы и пепла. Мы ходили по древним воскресшим улицам часа три, но не обошли и половины. Я никогда не думал, что Помпея так велика. Только сейчас смог смутно представить себе тот объём работ, который потребовался для раскопок города. Это титанический труд и огромная любовь к своей истории плюс, конечно, и финансовый стимул: миллионы туристов, миллионы лир, миллионы прибылей.

В городе был высокий уровень цивилизации. Монолитная узорная мозаика мостовых, виллы патрициев с большими залами для пиршеств и маленькими уютными комнатами любви с эротическими картинками на стенах, для стимулирования… Просторные бани с мраморными бассейнами и системой парового отопления, только пар проходил не по трубам, а в стенах… Капитальные публичные дома – лупанарии, к которым вели многочисленные указатели в виде пенисов.

В городе больше всего бань и лупанариев, так что можно чётко представить, чем в основном занимались патриции. Всё восстановлено очень тщательно и бережно сохраняется: фрески, лепка, статуэтки и даже мумии людей, застигнутых извержением…

…Римский Пантеон, огромный, неуютный, холодный, и в нём Рафаэль, тёплый гений. От этого страшно и грустно. А тут ещё надпись на его могиле: «Пока он жил, прародительница природа боялась быть побеждённой. Когда он умер, она поняла, что ничто не вечно»…

…Ватиканский музей – это уникальное хранилище уникальной коллекции шедевров живописи и скульптуры. Анфилада залов, по-моему, бесконечна – мы так и не дошли до конца. Чтобы обойти весь музей и хотя бы кинуть взгляд на каждое произведение, потребуется не меньше недели, причём трудовой, напряжённой, без перерывов на обед. Гордость музея – Сикстинская капелла и «Страшный суд» Микеланджело. Это подавляет. Таблички призывают к тишине, но никто бы и так не разговаривал. Хочется посидеть, помолчать, раствориться. Здесь чувствуешь себя очень маленьким и очень великим. Маленьким – рядом с созданием гения, великим – из-за принадлежности к роду человеческому, представитель которого создал этот шедевр…

…Собор Санта Мария дель Фьоре напоминает изделие из слоновой кости. Хочется погладить, потрогать кружевную керамику и резьбу его стен. Мы приехали во Флоренцию вечером, по дороге в гостиницу остановились у собора, вышли и, зачарованные, смотрели на этот сказочный замок, подсвеченный прожекторами. Казалось, сейчас оттуда выйдет фея и скажет: «Добро пожаловать!» Но подошла гид и сказала: «Пора ужинать». Мы уехали, но назавтра ещё много раз крутились вокруг собора и любовались, любовались…

…В Академии изящных искусств, там же, во Флоренции, стоит мраморная скульптура Давида. Её высек Микеланджело, когда ему было 24 года. По ней можно изучать анатомию человека. Видна каждая мышца, каждая жилка, каждый сосудик просвечивает сквозь кожу. Обычно мраморные скульптуры – холодные. Эта – тёплая, живая. Итальянцы говорят, что скульптор вложил в неё свою душу и она до сих пор там…

…Театр Олимпико в городе Веченца – творение фантазии великого итальянского архитектора Андреа Палладио. Построен в 80-е годы XVI столетия. Уникальная архитектура – ничего похожего я никогда не видел.

Зрительный зал расположен амфитеатром. Его оформление – ниши, колонны, пилястры и скульптуры великих деятелей искусства и культуры. Всего восемьдесят фигур. Мы пришли, когда театр ремонтировался. Зал был пуст, но фигуры создавали ощущение заполненности. На сцене – постоянная декорация: улицы древнегреческого городка. Под эти декорации подбирается репертуар. Акустика превосходная: наш гид ходил по сцене и, не повышая голоса, рассказывал о театре – в любом уголке его было слышно одинаково хорошо. Искусственное небо и в зале, и на сцене создает воздушность и прозрачность, не верится, что это нарисовано. Удивительный театр! Посещение его, наверное, всегда праздник… Впрочем, в идеале так и должно быть, иначе зачем ходить в театр?..

О религии

Ватикан умён. И очень гибок в своих методах привлечения паствы в храмы. Ещё в Польше я наблюдал, как под Новый год в костёлах устанавливали нарядные ёлки и устраивали праздники для детей: пусть с малых лет привыкают к посещению храмов. Католическая церковь приглашала знаменитых гастролёров, очевидно, платила им немалые деньги, но это «стоило мессы», потому что тоже заманивало в обитель божию даже неверующих.

В Италию мы прилетели под Рождество. В это время во всех костёлах сооружают композиции, изображающие рождение Христа. Причём, это делается не самодеятельно, а профессионально: участвуют художники, декораторы, механики… Как сообщила нам наш гид, за лучшую работу премируют.

Я видел такую композицию в одном из венецианских костёлов. Честное слово, это было интересно: плыли облака, передвигались фигурки людей, выбегали куры, клевали корм, вылетали искры из-под молота кузнеца… А в центре, в хлеву, Дева Мария качала люльку с новорожденным Христом. У композиции все время толпился народ – и дети, и взрослые. Объясняли друг другу, где что, кто изображён – шёл своеобразный урок повторения Библии.

Началась месса. Хором дирижировал современный парень с патлами и бородкой. Казалось, он сейчас сбросит сутану и выдаст рок. Хор, конечно, пел что-то церковное, но несколько иной ритм, сегодняшняя оркестровка – и это уже современная мелодия и исполнение. Пастор произнес молитву, и к нему стали по очереди подниматься прихожане. Парень в джинсах, дама в вечернем, старушка в теплом платке… Каждый из них по очереди читал абзац из Библии и возвращался обратно. На их место выходили новые, продолжали чтение. При таком новшестве каждый становился не только слушателем, но и соучастником действа, тем самым стимулировалось особое отношение к происходящему.

Яркое освещение, богатые фрески, красивый ритуал, хоровое пение – всё это напоминало спектакль в красочных декорациях, с хорошей режиссурой, по выверенному веками сценарию. Спектакль пользовался успехом, и в этом немалая заслуга мудрых режиссёров, которые его постоянно осовременивают.

Впечатления, не вместившиеся в предыдущие главы

Итальянцы приветливы, общительны, темпераментны. Напоминают одесситов, смешанных с грузинами.

Мы гуляли по вечерним и ночным городам с картами в руках и визитками отелей в карманах. Не все умели ориентироваться по картам, приходилось обращаться за помощью к прохожим. Не было случая, чтобы нам не объяснили, не показали или даже не проводили. Незнание русского языка компенсировалось энергичной жестикуляцией. Я уверен, что, если с итальянцем случится беда, и ему ампутируют руки, он сразу онемеет.

Как я уже говорил, мы проехали полстраны. Дорога не показалась утомительной, потому что мы катили по ковровым дорожкам автострад, расстеленным от мотеля к мотелю, мимо баров и ресторанов, заправочных станций, автомастерских, магазинов запчастей. Я завистливо вздыхал: при таких автострадах машины могут быть долгожителями. Все путешествие нас сопровождала шестиногая собака, дышащая огнём, – эмблема компании «Аджип», снабжающая автострады бензином. Ей же принадлежат придорожные мотели, рестораны, магазины…

Заправок много и на автострадах, и в городах. В городах – через каждые три-четыре квартала краснеют, желтеют и белеют маленькие бензиновые колонки, как шампиньоны, пробившиеся сквозь асфальт.

В Риме бесконечный поток машин вьётся по узким улицам. Улицы без деревьев, потому что проезжая часть борется с тротуаром за каждый квадратный сантиметр. Днём машины ведут себя как пай-мальчики, вежливо пропуская пешеходов на всех перекрёстках. А по ночам выползают на тротуары, как тюлени на лед, но в отличие от тюленей не греются на солнце, а остывают в ночной прохладе. А утром – снова с рычанием прыгают на мостовую и бросаются догонять друг друга.

Как я уже говорил, итальянские водители очень вежливы – они всюду и всегда пропускают пешеходов. Стоит вам ступить на проезжую часть, даже не на перекрёстке, машины тормозят и ждут, пока вы перейдёте улицу. Я, наверное, минуты три вёл мимический диалог с миловидной сеньорой, которая, остановив «Фиат», уступала мне дорогу. Я жестами предлагал ей проехать, она улыбалась и отрицательно мотала головой: мол, только после вас. Я настаивал, она упиралась. Позади неё выстроилось стадо машин, водители которых терпеливо ждали, чем закончится наше состязание в галантности. Поняв, что ещё через две минуты я стану виновником грандиозной «пробки», прижав ладонь к сердцу, я поблагодарил сеньору и перебежал улицу. Она рванула с места, затем вдруг остановилась, высунулась из окна, послала мне воздушный поцелуй и помчалась вперёд, увлекая за собой застоявшееся стадо.

Запомнилось мне посещение кинотеатра в Риме. Билет на сеанс стоил две тысячи пятьсот лир. За эти деньги можно было купить приличную газовую зажигалку (справка для мужчин), пять пар колготок (справка для женщин), килограмм мяса (справка для гурманов). Кинотеатр богатый: прямо от входа – роскошное ковровое покрытие, на которое страшно ступать мокрыми ботинками; кресла, обитые бархатом; напитки на подносе, поданные официантом… И несмотря на всё это, зал был заполнен на одну треть. А шёл нашумевший, скандальный фильм «Мадам Клаудиа»!.. Сколько же зрителей бывает на обычном, рядовом фильме?.. Даже при таких дорогих билетах может не хватить на чистку ковра…

Во Флоренции один из мостов через реку Арно называется Понте Веккио. Здесь – центр ювелирной торговли, два сплошных ряда магазинов и магазинчиков. Изящнейшие изделия из серебра, золота, эмали, драгоценных камней. Не случайно этот мост называют «ад для мужчин, рай для женщин»…

Ну что ещё понравилось, запомнилось или вызвало удивление?..

Шумные базары на центральных улицах и площадях, которые к вечеру разъезжаются, разбираются, подметаются – и бесследно исчезают…

Много древних развалин, которые итальянцы бережно сохраняют. На мой взгляд, их слишком много: можно подумать, что гунны ещё не покинули Рим. А может, просто они нам чуток поднадоели, потому что нам их выдавали в большом количестве, по две-три развалины на трудодень…

Очень красиво оформлены витрины, особенно овощных магазинов: оранжевые апельсины, красные помидоры, жёлтые бананы… И вокруг море всевозможной зелени, свежей, помытой, аппетитной. Мы покупали, пробовали – вкусно!..

В Венеции катались на гондолах. Было весело и холодно…

Ездили по древней Аппиевой дороге. Трясло…

Бросали монеты в фонтаны Треви, чтобы опять когда-нибудь приехать в Италию. Бросали по всем правилам: повернувшись спиной к воде, левой рукой через правое плечо. Говорят, тогда обязательно сбудется. Ну что ж, подождем, проверим!..⁴

Итак, за одиннадцать дней мы проехали восемь городов. Я стремительно заглатывал впечатления, не имея возможности остановиться и оглянуться. Сейчас, перечитывая написанное, хочется поразмыслить и подвести итог.

Италия богата красотой. Она напоминает квартиру, где это богатство наживалось не одним, а многими поколениями: отцами, дедами, прадедами… Богато, красиво, нарядно, но почему-то возникает тревога, что эта квартира непрочна, что она может развалиться и развалят ее изнутри, её же собственные обитатели. За окнами – солнце, море, прекрасная природа, но там же, за окнами заливаются полицейские свистки. И вдруг вспоминаешь, что Италия, давшая миру Данте и Микеланджело, породила и Муссолини, стала родиной фашизма и первая приняла дозу смертоносных коричневых бактерий…

Но я гоню грустные мысли: ведь в этой солнечной стране много разумных и честных людей, энергичных и предприимчивых. Они сейчас всерьёз заняты спасением Венеции и уже много сделали для этого: укрепили фундаменты, забетонировали морское дно, построили плотины… Так если столько сил и энергии тратится для спасения одного города, то неужели итальянцы бросят в беде целую страну, свою родину?.. Я был там, я видел этих людей, и я убеждён: никогда!..

Двадцать лет спустя

Тогда, двадцать лет назад, я видел страну «снаружи», как обычный турист, естественно, восхищался её красотой, которой нельзя не восхищаться. Спустя двадцать лет я несколько раз не просто побывал в Италии, а пожил там в гостях у моих близких и это уже впечатления «изнутри».

* * *

В Италии две Италии: северная и южная. Северяне считают южан неотёсанными, малообразованными примитивами, породившими мафию и коррупцию, живущими на деньги, заработанные Севером. Южане взирают на северян как на полуавстрийцев, полуфранцузов, которым по счастливой случайности довелось родиться в такой благословенной стране, мол, эти бездельники купаются в деньгах, в поте лица заработанных южанами, которые вкалывают на их фабриках и заводах.

Различий между Севером и Югом много: и в климате, и в привычках, и в кухне, и даже в языке. Но есть и то, что сближает их и роднит:

Во-первых, ни там, ни там не признают никаких других языков, кроме итальянского. Такой «вездеход», как английский, тоже не в чести – даже не все адвокаты владеют им…

Во-вторых, отношение к семье. Итальянская семья обычно очень многочисленна. На крещеньях, свадьбах и похоронах собирается весь род, от мала до велика. Особенно, это колоритно на юге, который напомнил мне Кавказ, только с более ухоженными общественными туалетами. Итальянцы-южане, как я уже писал, похожи нагрузинов «с одесским наполнением», шумные, весёлые, темпераментные. За длинным столом – вся семья, независимо от занимаемого положения и финансового благополучия: и мэр, и шериф, и сборщик маслин и главный мафиозник – похоже на фрагмент из какого-нибудь прославленного итальянского фильма времён неореализма…

В Италию нужно посылать своих детей на стажировку, пусть видят, как здесь относятся к старшим, к папе, маме, дедушке, бабушке… Причём, это не «обязаловка» и не «показуха», а искренняя любовь, забота, внимание, почтительность, которые впитаны с раннего детства на примере поведения родителей и окружающих родственников…

Я наблюдал, как к бабушке, на кресле въехавшей в гостиную, сразу бросились все внуки, от пяти лет до шестнадцати, чтобы поприветствовать и спросить, как её здоровье и чего бы ей хотелось вкусненького.

* * *

Но, что более всего роднит и юг, и север – это прославленная сиеста, взлелеянная предыдущими поколениями, переданная по наследству, возведённая в культ, охраняемая от любых посягательств: ежедневно, от двенадцати до четырёх, все учреждения закрыты, и частные и государственные, и мастерские, и агентства, и магазины, и киоски… Только рестораны закрываются в полтретьего, но зато до половины восьмого…

Однажды я заехал в небольшой красавец-городок Тодди, и встретил там приятеля-москвича. Мы вместе бродили по холмистым улицам старого города, восхищались изысканностью старинных зданий. Устали, проголодались, решили перекусить, но… Два ближайших ресторана уже были закрыты, добрались до третьего, вошли. Хозяин приветливо улыбнулся и развёл руками:

– Я закрываю. Приходите в полвосьмого.

Мой приятель очень хотел есть. Это был банкир, богатый человек, опыт Московской жизни приучил его, что деньги сметают любые преграды.

– Я вам заплачу вдвойне.

Но на хозяина это не подействовало. Он снова обаятельно улыбнулся и объяснил:

– Семья ждёт. Приходите вечером, я вас вкусно накормлю.

– Я заплачу втройне! – чуть не взвыл голодный банкир.

Хозяин продолжал терпеливо улыбаться – так ведут себя с капризным ребёнком:

– Я же вам объяснил: меня ждёт семья. Приходите в семь тридцать…

Семья и отдых – это две святыни. Раньше я не знал страны, которая бы вся одновременно «уходила в отпуск». А теперь знаю: с первого августа по шестнадцатое в Италии всё закрыто, все отдыхают… Когда срочно понадобилось лекарство, мы объехали ближайшие аптеки – они были закрыты, нам сообщили, что есть дежурная аптека в Милане, пришлось туда ехать, километров двадцать.

* * *

Разогретая, избалованная страна. Шестьдесят миллионов туристов ежегодно посещают Италию и оставляют здесь миллиарды евро, долларов, иен и фунтов. Непривычный для нас ритм жизни, как при замедленной съёмке: а куда спешить?..

Интернет моей дочери ставили три месяца, сетки на окна – две недели… Мы заехали в авто ремонтную мастерскую заменить задние колодки в машине – услышали: «Оставьте на пять дней»

– Но ведь это работа – максимум, на полчаса. Сделайте, мы подождём.

– Сейчас нет времени. Будет время – заменим.

– Тогда зачем оставлять? Скажите, когда появится время, мы подъедем.

– Мы не знаем, когда появится. Оставляйте.

Как-то рядом с домом прорвало канализацию. Позвонили в мэрию, главному инженеру. Дня через три он появился, увидел, понюхал, вздохнул, согласился, что это очень нехорошо и… исчез навсегда.

Однажды случилось ЧП: утечка газа. Позвонили в аварийную службу. Мужской голос с досадой произнёс:

– Сегодня же суббота. Неужели нельзя подождать до понедельника?

– Мы же взорвёмся!

Это подействовало, приехал мастер, обнаружил протечку, но чинить не стал (суббота же!), просто перекрыл газ до понедельника, во всём доме. Была зима, холодно, дом отапливался газом.

– Мы замёрзнем!

– Я видел возле дома дрова – затопите камин, переночуйте в гостиной – всего две ночи.

Причём, всё это говорится не зло, не грубо, а очень вежливо, доброжелательно, с обаятельной улыбкой, так, что и разозлиться трудно.

В компьютерном центре, который уже третий месяц устанавливал дочери интернет, я присутствовал при таком диалоге:

– Когда, наконец, у меня будет интернет?

– Завтра.

– Я не могу работать – вы уже два месяца повторяете «завтра»!

– Так будет послезавтра. Такая красивая женщина! Перестаньте думать о работе – лучше попробуйте это замечательное вино! Уговорите её!.. – воззвал ко мне. – Такая красавица!

Он говорил очень искренне, но интернета пришлось ждать ещё месяц.

И в государственных учреждениях работой себя, мягко говоря, не перенапрягают. Даже в маленьких городках – большая бюрократия: получить ответ на письмо, попасть на приём – долготрудная задача. Однажды дочери, наконец, удалось договориться о встрече с заместительницей мэра, ей назначили время: девять утра. В без четверти дочь уже была в приёмной. Секретарша сообщила:

– Ушла десять минут тому назад.

– Но она же мне назначила на девять.

– Снег выпал, – сообщила секретарша и, удивлённая, что дочь не понимает, пояснила. – Снег в горах выпал… Лыжи.

Дело было осенью, в горах выпал первый снег – очевидно, это считалось уважительной причиной.

– Позвоните завтра.

Эту фразу можно поставить эпиграфом главы об Италии:

«Позвоните завтра»!.. И, действительно: зачем спешить? Страну всё равно все равно любят, она привлекает, в неё стремятся.

* * *

В Италии масса молдаван, словаков, румын… Но мне показалось, что больше всего украинцев. В основном, молодёжь. Приезжают на заработки, но и с затаенным намереньем укорениться здесь, устроить личную жизнь: мужчины – жениться, женщины – выйти замуж.

Как-то, будучи в Парме, я хотел повидать своего земляка-киевлянина, который уже год был здесь на заработках. Пытался выяснить его адрес. «Зачем? – удивился мой собеседник. – После семи приходите на круг – там все они собираются». Сперва я подумал, что он шутит, но, потом убедился: нет! Всё по правде. На центральной площади, вокруг фонтана, к вечеру собралось большое количество украинцев, делились новостями, сообщали друг другу об открывшихся вакансиях, решали наболевшие проблемы… Просто – сходка запорожских казаков, я всё ждал, что вот-вот услышу крики «Любо!.. Любо!..»

* * *

Мы проехали на машине через всю Италию, с севера на юг и обратно. Туда ехали по великолепным горным дорогам, сквозь километровые туннели, пронзающие Апеннины. Выскакивали на мосты, перекрывающие ущелья такой глубины, что казалось – мы не в машине, а в самолёте… Возвращались по прибрежной полосе, где небольшие городки лениво купают ноги в Адриатическом море. Между ними километры неосвоенного песчаного берега, здесь могли вырасти десятки привлекательных курортов, но их же надо строить… А сиеста? А снег в горах?.. Завтра, завтра!..

По дороге на юг заехали в Неаполь. Сразу бросилось в глаза количество красивых женщин, удивительно красивых, стройных, длинноногих, с тугими бюстами, которые рвутся на свободу из декольте. Правда, дочь отметила, что здесь и мужчины очень привлекательны. Оторвавшись от рассматривания женщин и переключив внимание на сильный пол, я вынужден был признать, что она права: невольно кажется, что навстречу шагают толпы Марчелло Мастроянни и Адриано Челентано.

Прославленный Неаполь утопает… Нет, не в зелени – в мусоре. Он накапливается неделями, а то и месяцами. Нам рассказали, что это давняя проблема города. Когда возникает опасность, что мусором покроет весь Везувий, мэрия вступает в переговоры с уборщиками (Откровенно мафиозная организация), платит им какие-то сумасшедшие деньги и мусор убирают… до следующего накопления. Это не простой мусор, а золотой, зачем же с ним бороться!

Сейчас, когда на страну надвинулся экономический кризис, Италия вынуждена предпринимать решительные меры, чтобы выстоять. Но не подумайте, что это поток переквалификаций или, не дай Бог, отмена сиесты. Нет, нет!.. Здесь, для начала, нашли более быстрые и результативные способы: резкое увеличение налогов и штрафов. Штрафуют всех и за всё, к кому только можно придраться: и водителей автомашин, и хозяев кафе, и владельцев собачьих питомников… Причём, суммы штрафов астрономические. Приведу пример. В Италии несколько видов мусорных ящиков: для органики, для бумаги, для пластика, для стекла… Так вот, за то, что мусор по ошибке выброшен не в надлежащий для него ящик, штраф десять тысяч евро (присредней зарплате полторы-две тысячи в месяц)!… Не знаю, может, штрафотерапия, и вправду, вытащит страну из кризиса?.. Подождём, увидим.

* * *

Перечитал последние пять страниц и почувствовал, что меня могут обвинить в предвзятости. Нет, нет, не надо – я люблю Италию! Просто возникли вопросы, на которые мне трудно ответить.

При явно замедленном ритме жизни и ленивом левантийском благодуший, по всей стране стелятся первоклассные шоссе, сквозь горы пробиты километровые туннели, через ущелья переброшены автомобильные и железнодорожные мосты… А современнейшие станки, мощные электростанции, популярные «Фиаты» и «Альфа Ромео»?.. А прославленная итальянская обувь, одежда, вина, оливковое масло, уникальный сыр «Пармезан»?.. А ежегодный многомиллионный поток туристов?.. Кто-то же всё это создаёт, выпускает, встречает, принимает, обслуживает…

Кто?.. Когда?.. Как?..

Загадка этой удивительной страны!

«Мы и заграница». (Привал между главами)

Во время своих путешествий за границей я неоднократно встречал группы наших туристов. Встреча с соотечественниками вдали от Родины – это радость, эмоции, воспоминания. Но не всегда. К великому сожалению, я часто испытывал чувство неловкости, наблюдая за поведением моих земляков. Прежде всего угнетала их скованность, какая-то настороженность, даже запуганность: сбивались в кучу, ходили парами, избегали контактов с окружающими. Корни такого поведения мне известны, я сам не раз проходил «инструктаж» и выслушивал ужасающие подробности о том, что может со мной произойти в чужом и опасном краю, вдали от родной профсоюзной организации. Нам рассказывали такие ужасы о жизни в той стране, куда нас отправляли, что хотелось тут же вскочить, удрать домой, в свою безопасную малогабаритную квартирку, запереться там на все замки и никуда не высовываться до выхода на пенсию.

И ещё меня всегда удивляло, как похожи друг на друга руководители групп из разных городов, даже из разных республик – их подбирали по одним и тем же качествам: очень бдительны и сурово-подозрительны, они не радовались путешествию, а выполняли тяжкую, изнурительную обязанность и изнуряли своих подопечных.

Глава о Варшаве вызвала воспоминания о моей первой зарубежной поездке в Польшу. Правда, о ней я уже рассказывал в своём автобиографическом романе «Смейся, паяц!», но не удержусь и расскажу ещё раз.

Первая «заграница»

Я жил тогда в Киеве. У меня наладились заочные контакты с польскими писателями, которые переводили мои рассказы и давно приглашали в Варшаву. Мне присылали официальные приглашения, но выехать самостоятельно тогда было невозможно – только «организовано, в коллективе». Я подал заявление в Союз Кинематографистов, и мне предложили присоединиться к профсоюзной делегации, которую формировало Общество Польско-Украинской дружбы. (Как потом выяснил, им, для процентов, нужен был один интеллигент и один еврей – я был очень удобен, будучи одновременно и интеллигентом и евреем).

Получив необходимую для любой поездки за границу «характеристику-рекомендацию» за подписью «треугольника» (Первого секретаря Союза, парторга и профорга), принёс её в Общество Дружбы (Было такое!) вместе с фотографиями и деньгами.

За день до поездки нас всех собрали и познакомили с руководителем группы. Её звали Маня Михайловна. Некрасивая, безвкусно одетая, она носила ядовито-зелёное пальто и пожарно-красную шапочку. При этом, её нижняя челюсть была намного активнее верхней – стремительно бросалась вперёд навстречу собеседнику, оскаливая зубы, что означало приветливую улыбку. На том же сборе были избраны староста, заместитель старосты, парторг, профорг, комсорг, физорг… Все члены группы получили ответственные нагрузки, без «должности» остались только двое: интеллигент и еврей, то есть, я.

Парторгом, по рекомендации «сверху», стал начальник цеха какого-то харьковского завода. Его партийная кличка была Павел Иванович. К пиджаку его была прикреплена звезда Героя Социалистического труда, но не крепко, потому что во время поездки он, снимая пиджак, перевешивал звезду на рубашку, а, снимая рубашку, цеплял её к майке. Подозреваю, что когда он шёл в душ, то цеплял эту награду к соску.

Павел Иванович тут же провёл политинформацию о происках международного империализма и воззвал к постоянной бдительности и строжайшей дисциплине. В поезде он обошёл все купе, как командир обходит окопы перед боем: открывал дверь, оглядывал накрытый столик с обязательной бутылкой водки, и спрашивал:

– Как самочувствие?

Ему хором отвечали «Прекрасное!» и наливали стакан водки. Он выпивал его и давал последнее наставление: «Своих еб-ть, полячек не трогать!». После этого, с чувством выполненного долга, входил в следующее купе, где выпивал очередной стакан и давал такое же указание. Причём, он это говорил и в присутствии женщин, тем самым, даря им перспективу.

В Варшаве, в гостинице, наш парторг требовал, чтобы на завтрак все шли вместе, парами. После ужина удерживал всю группу за столом и, когда вступал оркестр и посетители ресторана шли танцевать, озорно подмигивал:

– А ну, братцы, давайте их перекроем!

И громко затягивал «Из-за острова на стрежень…». Ему начинали подпевать. Танцующие парыудивлённо и недовольно оглядывались на певцов, а Павел Иванович истово дирижировал и похохатывал:

– Как мы их, а!?

Однажды он остановил меня в холле и погрозил пальцем:

– Я заметил, вы с нами не поёте! Отрываетесь от коллектива!

Я решил отшутиться:

– Мы ведь приехали крепить дружбу с поляками, а у меня – ни слуха, ни голоса, если я запою, дружба кончится.

Он на секунду напрягся, переваривая информацию, и, осенённый открытием, радостно подбодрил:

– Ничего! Можете петь – в общем хоре не разобрать!

Очень был недоволен тем, что каждый вечер я уходил то в театр, то в клуб, то просто в гости. Пытался не пускать, угрожал «отрицательной» характеристикой. Пришлось ему довольно жёстко объяснить, что я приехал знакомиться с польскими писателями, с польскими фильмами и спектаклями, а не с польской «Выборовой», на которую он тратил все обмененные ему деньги. Павел Иванович помрачнел, но угрозы прекратил. Только каждый раз, когда за мной заезжал кто-то из писателей, даже такие известные как Потемковский или Юрандот, он впивался в них пристальным рентгеновским взглядом, пытаясь разглядеть в каждом законспирированного агента ЦРУ.

В первый же день я позвонил Ежи Юрандоту, председателю Союза писателей Польши, и сообщил, что приехал. Он сказал, что через час ждёт меня угостиницы. «А как мы узнаем друг друга?» спросил я. Он ответил: «Будем держать в руках по свёрнутой газете, как два шпиона». В назначенное время я увидел у входа невысокого, седого человека, который сперва радостно помахал мне газетой, а потом, якобы спохватившись, поспешно спрятал газету и приложил палец к губам, как бы призывая к бдительности. Он сыграл это так достоверно, что я невольно расхохотался. Мы пожали друг другу руки, потом он обнял меня, чем несколько удивил: ведь я готовился к официальной встрече. А он вдруг спросил:

– Пан Саша, вас уже водили туда, где собираются самые красивые Варшавские бляди?

– Нет, – растерянно ответил я. Он возмутился:

– О чём думает Общество Польско-Украинской дружбы!.. Поехали!

Он привёз меня в ресторан гостиницы «Виктория», в котором, действительно, за столиками сидели очень эффектные женщины. И обнадёжил:

– Вечером их будет ещё больше.

Этот человек буквально с первых же минут нашего знакомство вдребезги разбил моё советское представление об обязательном ритуале официальных встреч.

В те годы Польский юмор стремительно заполонил страницы наших газет и журналов, польские юмористические рассказы читались и перечитывались, их цитировали, они звучали с эстрад и по радио. Имена Польских писателей-юмористов стали в СССР известными и популярными: Юрандот, Мрожек, Осенка, Потемковский, Лец, Гродзенска, Рутковска, Виницка…

– Пан Ежи, я привёз поклон и благодарность и вам, и вашим коллегам от всех моих друзей за ваше мастерство и талант – мы многому у вас научились и…

– Что вы, пан Саша! – прервал он меня. – Это мы вам должны нижайше поклониться! – Я удивлённо посмотрел на него. – Да, да! Поймите: у нас есть много дорог, по которым мы можем шагать без надзора, а у вас – одна-единственная разрешённая тропинка и вы умудряетесь на ней устраивать такие кульбиты!.. Это мы учимся у вас!..

Я вдруг подумал: а ведь он прав, и было приятно это слышать.

* * *

Сразу по приезде в Варшаву произошёл у меня конфликт с нашей «Красной шапочкой». Дело в том, что в Польше – культ собак, особенно много пуделей. У меня в то время тоже был пудель, поэтому каждого из них я встречал, как близкого родственника. В первый день приезда нас повели показывать Старо Място. На рыночной площади я увидел старичка с двумя чёрными пуделями, подошёл, стал их гладить. Старичок приветливо улыбнулся, что-то спросил, я хотел ответить, но вдруг услышал трубный глас Мани Михайловны:

– Товарищ Каневский! Вы приехали с делегацией Польско-Украинской дружбы, а здесь сообщают факты, очень важные для Польско-Украинской дружбы!

На этот крик обернулась не только вся наша группа, но и толпа на площади. Я сперва разозлился, но потом взял себя в руки и, продолжая гладить пуделей, спокойно ответил:

– Между прочим, я выполняю очень важную миссию для Польско-Украинской дружбы: я передаю польским собакам привет от украинских собак.

В нашей группе грохнул хохот, рассмеялись и рядом стоящие поляки. Щёки Мани Михайловны стали цвета её шапочки, и наш диалог на этом завершился. Больше она замечаний не делала – наоборот, стала выказывать своё подчёркнуто-дружеское расположение, для чего чаще показывала мне свою нижнюю челюсть.

На следующее утро Маня Михайловна попросила меня зайти к ней в номер, чтобы посоветоваться: предстояла встреча с обществом Польско-Украинской дружбы, и нужен был «совет интеллигента», какой им дарить подарок. (Для этой цели, перед отъездом, с нас собрали по пять рублей на покупку сувениров, Маня Михайловна их скупила и два неслабых шахтёра пёрли сундук с этими дарами). Когда она распахнула передо мной крышку сундука, у меня, как теперь говорят, «поехала крыша»: помимо бесчисленных Лениных, из металла, дерева и папье-маше, там лежала пара чугунных Богданов Хмельницких на чугунных конях. (Для тех, кто подзабыл: Богдан Хмельницкий в историю Польши вошёл как лютый враг государства, который совершал набеги, жёг дома и убивал их обитателей).

Когда моё первое ошеломление прошло, я спросил:

– Это всё… подарки полякам?

– Да! – гордо ответила Маня Михайловна. – Доставала по блату… Понимаете, Варшавское отделение – самое большое и важное, им нужен достойный подарок.

С каждым днём я всё больше и больше понимал, что нахожусь в паноптикуме, поэтому решил не тратить силы на переубеждение, а просто расслабиться и получить удовольствие.

– Раз это самое большое отделение, им нужен самый большой подарок, и самый весомый – Богдан Хмельницкий.

– Спасибо! Мы с Павлом Ивановичем тоже так решили, – и Маня Михайловна благодарно оскалила зубы.

Встреча наших и польских «дружелюбов» проходила в большом зале приёмов за длинным узким столом, на котором стояли вазы с сухариками и с печеньем. Потом подали и чашечки с кофе. Маня Михайловна решила сделать сюрприз хозяевам, поэтому чугунного Богдана вместе с лошадью шахтёры пронесли, завернутого в пергамент, и положили под стол у её ног.

Пока поляк-председатель произносил заключительный доклад о давней исторической дружбе двух народов, наша руководительница под столом разворачивала Богдана. Пергамент издавал странные звуки, пугающие оратора, и он прерывал свою речь. Тогда Маня Михайловн выглядывала из-под стола, приговаривая «Продолжайте! Продолжайте!», и посылала ему свою неотразимую улыбку, отчего поляк пугался ещё больше. Он торопливо завершил своё выступление, и тогда Маня Михайловна торжественно произнесла:

– А теперь разрешите в память о нашей дружбе преподнести вам сувенир с Украины.

Два шахтёра, с двух сторон стола, подставили под Богдана ладони, подняли его и понесли к председателю. Я внимательно следил за выражением его лица. Сперва он не понял и внимательно всматривался: кто это? Потом, узнав, впал в полушоковое состояние: глаза стали бессмысленными и даже дебильными, но он быстро пришёл в себя и вымученно улыбнулся:

– Спа-си-бо… Спа-си-бо… – и протянул руки, чтобы принять этот символ дружбы. Но он не учёл, что шахтёры полжизни проводят с отбойными молотками, которые весят по шестнадцать килограмм, поэтому они этого чугунного идола несли, как пёрышко. Не предвидя веса подарка, председатель подставил свои ладони, шахтёры убрали свои – и Богдан рухнул на стол, разбив вазы, блюдца, чашечки, то есть, завершив то, что он не успел доделать триста лет назад… Словом, встреча явно удалась!..

Во время всего путешествия Павел Иванович предоставил нашей руководительнице полную свободу «оргмероприятий», а сам занимался только идеологией: в каждом новом городе устраивал партсобрания, то закрытые, то открытые, и вся группа, вместо того, чтобы любоваться улицами, костёлами и витринами, битый час выслушивала дополнительные инструкции, где, когда и как вести себя, проявляя максимальную бдительность. Поскольку я не был членом партии, меня на закрытые собрания не звали, а вот открытых – избежать не удавалось. Об одном таком сборище расскажу.

Это было в Гданьске. Вечером, въехав в город, я восхищённо выглядывал из окна автобуса и мечтал поскорей забросить вещи в номер и пойти бродить по старинным улицам и переулкам. Но Павел Иванович призвал всех на партийное собрание, к сожалению, открытое – пришлось присутствовать. Парторг, напряжённый и собранный, произнёс:

– Товарищи! Завтра у нас встреча в Гданьском Обществе дружбы. Как я выяснил, в этом Обществе большинство – интеллигенты: писатели и артисты. Не секрет, что польские писатели не так прочно стоят на позициях социалистического реализма, как наши. Поэтому могут быть провокационные вопросы. Давайте вместе обсудим, как мы завтра сможем достойно нести знамя социалистического реализма!..

Все задумались. Потом кто-то неуверенно предложил:

– Скажем, что среди нас нет интеллигентов, и не будем ни на что отвечать.

– Поздно, – мрачно произнёс Павел Иванович, – в нашем списке указано, что с нами едет один писатель.

Все взгляды недовольно обратились в мою сторону. Я виновато втянул голову в плечи.

– На вас направят главный удар, – предупредил меня Павел Иванович. – Вы подумали, как вы будете нести знамя социалистического реализма?

Посмотрев в его проницательные, немигающие глаза, я вспомнил поговорку «Каков вопрос, таков ответ» и сообщил:

– Подумал. Я буду нести это знамя молча.

Сжал руками невидимое древко и поднял его над головой. Павел Иванович вздрогнул от неожиданного ответа, но мой верноподданнический жест его убедил.

– Ну что ж… – глубокомысленно произнес он. – Может, это и есть выход…

– Выход, выход! – успокоил его я, тем самым завершая обсуждение, и мы, как школьники после урока, радостно выбежали на улицу.

Назавтра эта «опасная» встреча состоялась.

За красиво накрытым столом мы пили чай, кофе. Во главе стола сидели Павел Иванович и молодая очаровательная актриса Гданьского театра (фамилию не запомнил). Она непринуждённо, как хорошая хозяйка, вела беседу. Потом поднялся Павел Иванович и произнёс речь, посвящённую борьбе за мир. Она вся состояла из набора проверенных и утверждённых цитат. Но очевидно, непринуждённость соседки по столу заразила докладчика, и он решил оригинально завершить своё шаблонное выступление, для чего взял в свою ладонь крохотную ручку актрисы и игриво произнес:

– Чем воевать, лучше дамам ручки целовать!

Но поцеловать не решился, а просто, по-товарищески прихлопнул её невесомую ладошку своей пудовой. Актриса скривилась от боли, затем профессионально улыбнулась, незаметно спрятала свою дружески избитую руку под стол и долго её там массировала. Конечно, ей уже было не до провокационных вопросов, поэтому встреча прошла на должной высоте…

Я надеялся, что у меня хватит чувства юмора и силы воли, чтобы пройти эти испытания тупостью и жлобством, до конца оставаться в роли ироничного наблюдателя и ни во что не вмешиваться. Но однажды я всё-таки не выдержал. Это было к концу поездки. У Павла Ивановича закончились деньги, не за что было покупать «Выборову» и от этого вынужденного воздержания он совершенно озверел: слетела маска «заботливого народного вожака», исчезла «Ленинская простота», он стал мрачен, груб и агрессивен. Однажды, придя на ужин, я увидел, чтомоя соседка по столу, ткачиха из Днепропетровска, славная, тихая женщина, сидит над своей тарелкой и горько плачет.

Я спросил, что за причина – она продолжала плакать. За неё ответила её более бойкая землячка, сидящая рядом:

– Она пожаловалась, что суп пересолен, а он (она указала на соседний столик, где ужинал наш парторг) как крикнет: «А ну, не выступай, дома и не такое жрёшь! Обнаглели за границей!».

За столиками наступила тишина. Павел Иванович, сидящий к нам спиной, не оглядываясь, продолжал есть.

– Молодец, Павел Иванович! – громко сказал я. – Если вы, Анна Петровна, после этого не выплеснули суп в его физиономию, значит, он поступил правильно. Продолжайте в том же духе, Павел Иванович, они стерпят!

Тишина стала кричащей – все ждали реакции парторга, но он продолжал хлебать суп, только было видно, как его спина напряглась.

Завтра, когда мы сели в поезд, он снова, как командир уже после боя, обходил все купе, но в наше не вошёл. Думаю, после этой поездки, его плохо скрываемая «любовь к интеллигентам» возросла и окрепла…

* * *

Рассказываю эту историю, а самому до сих пор совестно за участие в том «мероприятии», предназначенном для «укрепления дружбы». А ведь в группе были умные, хорошие люди, которых все это возмущало, но они не решались противостоять под угрозой «отрицательных» характеристик, которые навсегда перекрыли бы им дорогу за рубеж.

Меня всё время мучает вопрос: почему среди большого количества весёлых, мудрых, тактичных людей находят именно таких: скучных, малокультурных, узколобых «вожаков»? Неужели ещё не пришла пора понять, наконец, что престиж страны зависит не только от дальности полёта её ракет, но и от самоуважения всех граждан, от чувства собственного достоинства, которого заслуживает огромная, сильная держава!

Глава третья. Я догоняю лето

Рыжая Осень стала седой. Затосковала по Лету. А легкомысленное Лето, разбросав по тротуарам золотые визитки, куда-то умчалось в журавлиной упряжке. Куда? Почему оно каждый год бросает нас среди осенней распутицы? Куда улетает и где зимует Лето? Эти вопросы всегда волновали меня, а сейчас я твёрдо решил на них ответить… Вывел машину из гаража, протёр фары, залил в бак бензин. Потом раскрыл карту и стал прокладывать маршрут. Предвидя сложности с поездкой в Африку, я прочертил красную линию только до Ялты.

– Раз это будет рассказ о Лете – побольше теплого и радостного, – напутствовали меня друзья. Я пообещал.

Возвращение в весну

Кишинёв купался в зелени и жмурился под солнцем. Лето не ожидало, что я его так быстро настигну, и расположилось здесь надолго. Мне показалось, что время повернуло вспять, и я попал даже не в лето, а в весну.

«Чучундра», «Чебурашка» и «Топтыжка» – так называются три творческих объединения пионерской мульт-студии «Флоричика» («Цветочек»). Возраст участников – от шести до шестнадцати. Принимают всех желающих.

«Неспособных и неталантливых детей в природе не существует!» – заявляет руководительница студии Виктория Ивановна Барбэ. И показывает мультфильмы.

Старый и бедный, но очень добрый звездочёт подбирает упавшие в воду звёзды и поит их чаем с малиновым вареньем…

Девочка дружит с островом. Остров приближается к берегу и становится полуостровом, чтобы девочка могла приходить к нему в гости…

Взрывается атомная бомба. Чёрный гриб застилает экран. Появляются мальчик и девочка с лейками и поливают гриб – из него вырастают яркие цветы. И вот уже Земной Шар, украшенный цветами, в руках у детей…

А началось всё в 1967 году с первого наивного мультика, в котором камеру превратили в паровоз, вместо трубы поставили карандаш и кисточку и отправились на нём в страну Мультипликацию. Повела этот паровоз Виктория Ивановна Барбэ, по пути собирая награды и дипломы на всех фестивалях.

Студия вся в ярких плакатах и рисунках. Стена, увешанная призами и дипломами. Забавные куклы, которых очень хочется потрогать. Свечи собственного изготовления, которые зажигаются в дни праздников, премьер или в дни рождений. При их уютном свете пьют кофе с тортом, обсуждают, спорят, фантазируют…

«А если б троллейбус играл в футбол с ягнятами? А если б мы написали Деду Морозу письмо? А если б кораблик из газеты доплыл до океана?» Из этих фантазий рождаются сценарии и фильмы, которые опять обсуждают при свете таких же свечей.

«Хотите никогда в жизни не работать? – обращался американский писатель Рей Брэдбери к своим читателям. – Влюбитесь в то, что вы делаете!». И помогите влюбиться другим. Честное слово, в душе шевельнулась зависть: почему в моём детстве этого не было?..

Здесь нет диктата старших над младшими – каждый имеет право на свой «бенефис»: достигнув девятого класса, каждый снимает свой собственный фильм. «Нельзя подавлять фантазию ребенка, навязывая ему свою волю»– ещё одна из заповедей Барбэ.

Посещение «Флоричики» – это праздник, это встреча с детством, это и вправду возвращение в весну. Выходишь, обрызганный всеми цветами радуги.

Почему плакал месье Дельбар?

Благодатна молдавская земля! И богатыми урожаями, и крупными личностями. Такими, как директор совхоза «Нистру» Георгий Петрович Агение.

Гартмут Кеглер, ученый из Института фитопатологии Академии наук ГДР, написал об одном из достижений этого совхоза:

«Чудо, иначе не скажешь. Подобных сортов – не знаю. Полагаю, что на нашей старушке Земле вряд ли найдёшь ещё один такой же прекрасный питомник!»

А месье Дельбар, французский бизнесмен-садовод с мировым именем, когда увидел безвирусные саженцы в открытом грунте, не сдержался, заплакал. Такое впечатление произвело на него мастерство молдавских земледельцев.

Этот питомник единственный в стране. Возник он после решения Международного совещания вирусологов стран-членов СЭВ о создании в совхозе «Нистру» банка безвирусных сортов плодовых пород. Оказывается, поражённое вирусом дерево вылечить нельзя. Его надо срубить и сжечь. А новому саженцу нужно создать чуть ли не стерильные условия, уберечь от заражения вирусами, которые привносятся извне. Почему решили создать питомник в этом совхозе? Потому что Днестр здесь выписывает замысловатую излучину, создавая с трех сторон водную преграду для вирусов. Четвертая сторона тоже защищена – лесом. Правда, источником заражения могли быть и плодовые деревья в личных приусадебных хозяйствах. Но их, по общему решению, вырубили и выкорчевали. Подготовили полную стерильность, как перед серьёзной операцией. И она удалась.

В этом совхозе такие урожаи, как будто у них не бывает зимы – постоянное лето. Это и привлекло меня сюда.

Задача совхоза – обеспечить Молдавию и южные зоны садоводства страны безвирусными саженцами. В коллекционном саду совхоза сейчас уже более двухсот пород.

В совхозе мощная научно-производственная лаборатория. Комплекс зелёного черенкования поражает даже неспециалиста своими размерами, обилием стекла и света. Есть и лаборатория меристемного размножения – что это такое, сейчас объясню (пишу, захлебываясь от уважения к самому себе: как я овладел терминологией!).

Общеизвестно, что земляника размножается при помощи усиков. Совхоз выращивает в год до пяти миллионов кустов земляники. Какой труд надо затратить, какую иметь армию садоводов, чтобы получить это море ягод вегетативным способом! А при методе меристемного размножения затрачивается труд всего нескольких лаборантов. С помощью микроскопа и тонких пинцетов они извлекают из зеленой розетки почечки (так называемые точки роста) и помещают их в пробирки с питательной средой. Точка оживает, пускает корешок, листочки. Потом этот крохотный зародыш пересаживают в другую питательную среду, и он продолжает расти до тех пор, пока не созреет для высадки. Меристемным способом с одного куста можно получить столько зародышей, что их хватит на целую плантацию. И вирус не проникает, потому что все происходит в стерильной обстановке.

Самая тонкая и важная операция в садоводстве – это прививка. Её нельзя механизировать – только руками! Заниматься ею могут не все: пожилому рабочему трудно – руки уже не так проворны. Поэтому главный упор директор делает на молодых. В средней школе села Нижние Жоры создали нечто вроде факультета по питомниководству. Ведущие специалисты совхоза проводят здесь уроки агротехники и механизации. Окончил школу – специалист. Практика – прямо на плантациях. Младшеклассники – в подсобниках: очищают и протирают штамбики подвоев, старшеклассники производят прививки. Детям хорошо платят. Раньше не платили. («Это страшно! С детства приучали к мысли, что трудиться невыгодно!») Иногда зарабатывают они больше, чем родители, потому что нормы у детей уменьшены вдвое. («Теперь они поняли: поработаешь – заработаешь!»). Платят и учителям, как бригадирам. Заинтересованность возросла, стала общей. Выполнение резко подскочило. А в конце сезона на общешкольном собрании директор собственноручно вручает премии особо старательным.

– Человека надо заинтересовать! – это главный девиз Георгия Петровича Агение. – Но не обещаниями, а рублём. По обещаниям мы уже давно перевыполнили все планы. Пора перестать бороться за качество – надо его давать!..

Уникальный совхоз – уникальный директор. Никогда не кричит на рабочих. Не злопамятен: наказал и забыл, и больше об этом не напоминает. Ходит на все школьные выпускные вечера, на все совхозные свадьбы и юбилеи. Никогда не приглашает студентов на уборку, требует справляться самим. («Они же нас не зовут сдавать за них экзамены!») Работал звеньевым, бригадиром, закончил сельхозинститут за три года, да ещё с отличием! Защитил диссертацию, написал две книги. Приезжает в Кишинев на все театральные премьеры, любит оперу, не пропускает эстрадных концертов. Феноменальная память: через месяц после назначения директором знал каждого в лицо, помнил фамилию и имя-отчество. А их в совхозе – четыре тысячи шестьсот человек. Не любит колеблющихся и нерешительных. Приближает к себе рвущихся вперёд, опережающих события, активно поощряет их энергию, а затем активно хлебает из-за них неприятности. («Кто не бежит, тот не спотыкается!»)

Ценит юмор. Встретил как-то рабочего, который тащил на себе мешок капусты, выкопанной на совхозном огороде. Столкнулись нос к носу, отпираться было бессмысленно.

– Знаешь ли ты, что каждый кочан стоит один рубль? – спокойно спросил директор.

– Знаю, – ответил похититель, – но дешевле не нашёл.

Агение рассмеялся, велел оплатить украденное, но наказывать не стал.

Среди его друзей много известных актёров, писателей, музыкантов. Он сам талантлив, поэтому уважает и ценит талант в любой другой профессии. Не терпит грубиянов и сквернословов. Мат прощает только в шахматах. Шахматы обожает – в каждого играющего вцепляется мёртвой хваткой и тащит к шахматной доске. По-детски радуется своему выигрышу и так же по-детски переживает неудачу. Требует реванша до тех пор, пока обессиленный противник не сползает на пол. Односельчане уверены, что, если бы он не был директором совхоза, стал бы чемпионом мира.

Давно мечтает о Дворце культуры, в котором могли бы собраться если не все, то хотя бы молодёжь. Молодых парней и девушек в совхозе – до семисот. Собрание провести негде. Есть старенький клуб человек на… сто. Стыдно? Конечно! Строительство современного Дворца культуры стоит миллион рублей. Денег у совхоза – на десять дворцов. Но не могут – нельзя, не в плане. А в план никак не вставляют. «Мир хижинам, война дворцам»? Устарело! Уже давно хижинам объявлена война, но это тоже, если в плане… Только недавно разрешили строить новое село: дома со всеми удобствами, асфальт, освещение… А в старом – до сих пор дороги не заасфальтированы, в дожди – грязь по колено. («Хоть открывай грязелечебницу!») А дорога от райцентра до совхоза? Это – естественный сепаратор: грузи на машины молоко – привезёшь масло. Пока я доехал до совхоза, во мне все внутренности несколько раз перемешались, почки поменялись местами с гландами. («А мы можем заплатить за строительство даже автострады!.. Нам нужен и парк машин, и спецшкола, и Дом быта, и общежитие… У нас на всё это есть деньги… Но вручить их некому. А самим строить тоже не разрешают!..») Его вечно куда-то вызывают: семинары, совещания, указания. В совхозе специалисты высокого класса: главный инженер, главный агроном, главный строитель… Кандидаты наук, учёные и практики. Кто лучше их знает своё хозяйство? Кто, как не они сами, должны планировать и давать перспективу лет на десять – пятнадцать вперёд!.. Но нет! Постоянно «спускаются указания», как сеять, как сохранять технику, как повышать рентабельность производства… Сколько потеряно трудодней – ведь специалисты не на своих рабочих местах, а по кабинетам на совещаниях!.. Семьдесят процентов доходов отбирают.

Говорят: хозяйство на хозрасчете. Какой же это хозрасчет? Чем больше прибыль, тем меньше процент фонда материального поощрения, социально-культурного развития, расширения хозяйства. («Бухгалтер просит уменьшить прибыль, потому что, чем больше получишь, тем больше заберут».) Вот и выходит, что выгодно быть средним и убыточным. Дашь больше плана, его тут же увеличат, не дашь – уменьшат. Выгодно не давать.

Итак, подведу итог.

Хозяйство уникальное. Успехи бесспорны. Директор – личность. Помощники – опытные профессионалы, учёные. Почему же вопреки всем законам логики хозяйство, которое лидирует, процветает и даёт всё возрастающий доход, испытывает «режим неблагоприятствования»? Почему вопреки зову времени – знакомая, изъеденная молью тенденция к усредненности Середняков продолжают тянуть за уши, забывая, что при этом у них никогда не вырастут крылья, а только растянутся уши.

Будь моя воля, я бы отделы кадров переименовал в «отделы поиска талантов», потому что сегодня всё решают не «проверенные» кадры, а талантливые.

Такое хозяйство, как «Нистру», должно стать действительно ориентиром. Надо дать ему «зелёную улицу» во всём: в планировании, в поощрениях, в заработках – это сразу станет экономическим и нравственным уроком для нерадивых и успокоенных. Сильно отстанут? Убеждён, не надолго. Люди не захотят жить по-старому, видя пример реальных сегодняшних возможностей. И полетят со своих мест недальновидные руководящие середняки, и выдвинутся талантливые личности. Может, именно это кое-кого и пугает: ведь талантом труднее управлять, чем посредственностью. А может, и не надо им управлять – он сам управится. Надо поверить в него, доверить ему и помогать, подбадривать, поддерживать в самых дерзких, незапрограммированных начинаниях. И тогда такие результаты, как в хозяйстве «Нистру», перестанут быть редкостью!

Свидание на улице «Каберне»

Леонид Иванович Голембовский, как добрый гном, водил меня по своему подземелью и на ходу колдовал. Я поёживался: постоянная температура в Криковских подвалах – плюс одиннадцать. Это идеально для хранения вина, но не идеально для меня, одетого в легкий плащ. Но Леонид Иванович привык – он работает двадцать пять лет в этом подземном городе. Улица «Фетяска», улица «Каберне», улица «Сильванер». Пузатые цистерны с крутыми боками стоят в своих стойлах, как большие белые коровы. К ним, как телята, подкатывают требовательные грузовики. Возвращаются, наполненные, довольно пофыркивая. Над ними, вдоль галерей, прозрачными артериями тянутся стеклянные трубки, по ним течёт красное вино. Вот уж действительно кровь земли.

Передо мной с десяток этикеток прославленных молдавских вин: «Каберне», «Фетяска», «Сильванер», «Молдавская роза»… Рассматриваю их и вспоминаю беседу с Леонидом Ивановичем Голембовским после посещения Криковских подвалов.

– Как вы, винодел, восприняли Указ о борьбе с алкоголизмом?

– Голосую за него обеими руками – он необходим и своевременен, но… У нас ведь многое, самое разумное, осуществляют по принципу маятника: сперва все кричат «Давай, давай!» и качают подальше влево. Потом, когда видно, что переборщили, приходит новое указание, и все дружно начинают толкать маятник вправо… И только спустя какое-то время стрелка, наконец, останавливается на отметке «верно». Но до этого успевают наломать немало дров.

– Расскажите, как было у вас?

– Сперва маленькое отступление. Вино – это деньги. Чем раньше соберешь виноград и чем его больше, тем лучше для производства. Вот и гнали и план, и вал в ущерб качеству. Любой мало-мальски грамотный земледелец-винодел знает, что сначала полагается собрать яблоки, помидоры, перец – то, что боится холодов. И лишь потом – виноград, он от заморозков не страдает. А именно его собирали в первую очередь, чтобы пораньше отрапортовать. Фрукты и овощи замерзали, а виноград был ещё недозрелым, 12–13 % сахаристости, а положено минимум 16. Вот и приходилось добавлять такое количество сахара, что он исчезал в магазинах. Но получали благодарности, премии, а об ущербе помалкивали. Только экспортировать стали меньше – качество-то страдало…

– А после Указа?

– Стали в другую сторону перегибать, вплоть до вопиющей глупости. Креплёные вина отправляли на биологический корм скоту, пытались даже марочные туда же. Лошади стали пить, как люди. За что скотину спаивать? Она-то не виновата, что умное дело дуракам поручено. Стали выкорчёвывать технические сорта винограда: мол, вместо них посадим столовые. Это же дикость и невежество! У нас в Молдавии любой пионер знает: хочешь столовый сорт, привей его к техническому – через два года начнет плодоносить. А если заново сажать – только через пять-шесть лет… В наших Криковских подвалах дегустацию коллекционных вин прекратили. Даже дубовый дегустационный стол, сделанный по спецзаказу, на куски разобрали. А на дверь повесили такой огромный замок, что дверь чуть не отвалилась…

Увидев, что он разволновался, даже полез в карман за валидолом, я попытался прервать разговор, но Леонида Ивановича уже было не остановить:

– …Нельзя так, нельзя! Если бы был верующим, сказал: великий грех!.. Виноделие-древнейшая отрасль производства. Молдавия всегда славилась своими виноделами, от прадедов к правнукам переходили секреты мастерства. Потомственный винодел – как потомственный краснодеревщик, мастер высочайшего класса. Эти люди – государственное достояние. Прервёшь цепочку – потеряешь уровень. А ведь стали уходить из отрасли, не могли видеть этого надругательства. Ещё бы пару лет такого «усердия» – разбазарили бы всех специалистов.

– А как сейчас?

– К счастью, маятник, наконец, остановился. Перестали выкорчевывать виноград, скотина отвыкает от выпивки, даже дубовый стол в дегустационном зале опять собрали и пускают туда важных гостей и иностранных туристов. Слава Богу, наше винохранилище уже не закроют, а то ведь были и такие намерения. Наконец-то, до многих дошло: вино не виновато, что люди не знают меры. Оно для радости, а не для горя. Надо проводить акции с народом, а не с вином. Разве, чтоб отучить обжору переедать, уничтожают весь хлеб и мясо?!.

Слушая его, даже у меня сердце разболелось. «Принцип маятника». Сколько глупостей, сколько вреда скрыто за этой, увы, точной формулировкой!.. Кукуруза, верноподданно посеянная чуть ли ни на вечной мерзлоте; липовые отчеты о «догонянии Америки», показательные планы, которые ничего не показывали, кроме «показухи»…

Я, как и Леонид Иванович Голембовский, атеист, но как часто хочется поднять глаза к небу и воскликнуть: «Господи! Спаси нас от неистребимого племени старателно-верноподанных идиотов!»…

…Мы проходим через соседнее хозяйство, цех шампанских вин.

– Портится погода, – бросает Леонид Иванович.

– Где? – не понимаю я.

– Наверху. Вот мой барометр. – Он указывает на бутылку шампанского. – Когда наверху солнечно, вино прозрачно, когда пасмурно – мутнеет.

…Подземный барометр не обманул. Воспользовавшись моим отсутствием, Лето опять удрало. Погода переменилась.

– Лето достать теперь можно только в Одессе, – изрёк мой сосед по гостинице.

И я поехал в Одессу.

Ах, Одесса!

От Кишинёва до Одессы – недалеко. Через два часа близость к морю уже ощущалась: шланги на бензоколонках были завязаны морскими узлами. Начался пригород. Я притормозил у телефонной будки, чтобы позвонить в гостиницу.

– Прошу вас! – галантно придержал дверь маленький старичок.

Хищник-автомат сразу проглотил мою двухкопеечную монету, но соединения не дал.

– А у меня целых три монеты сожрал! – охотно сообщил старичок.

Я возмутился.

– Почему же вы мне не сказали, что он неисправен?

Старичок весело засмеялся:

– Могу я за свои пропавшие шесть копеек посмотреть, как у вас пропадают две?

И я понял, что это уже Одесса.

Но Лето покинуло город, было сыро и ветрено, ветер срывал с прохожих скальпы. Из-за каждой тучи на зазевавшегося пешехода набрасывался насморк. Дымились чугунные урны – крематории опавших листьев. Наступило то межсезонное время, когда зимние шапки уже исчезли, а плавки ещё не завезли.

Я высунулся из окна машины и спросил у прохожих, как проехать к гостинице.

– Слушайте сюда! – К машине ринулся старичок с авоськой. – Езжайте направо, до третьего перекрёстка, потом…

– Он вас чем-то обидел? – перебила старичка вопросом пышная дама, указывая на меня.

– Нет, что вы!

– Зачем же вы ему мстите?.. Зачем даёте самый неудобный маршрут? – Она уперлась бюстом в машину. – Молодой человек, вам надо как раз наоборот: поверните налево…

– Эй, друг! – подскочил какой-то морячок. – Забудь все, что тебе сказали, – езжай прямо и прямо…

– Ему надо только направо, – запротестовал старичок.

– Направо ему надо будет, если он решит грабить банк!..

Спор разгорался. На меня уже никто не обращал внимания. Я тихонько отъехал и оглянулся: толпа на тротуаре увеличивалась – мой вопрос вызвал эмоциональный взрыв всего квартала.

Удивительный город Одесса! Здесь улыбаются даже памятники, а остротами здесь обмениваются, как сигаретами. Сюда, как в Клондайк за золотом, приезжают добывать юмор. Причём его не приходится собирать по крупицам – прямо на улицах спотыкаешься о самородки.

Зайдя в парикмахерскую подстричься, я услышал, как мастер спросил у сидящего в кресле клиента:

– Вас подушить?

Тот мгновенно отреагировал:

– Духами или руками?

Здесь даже дети – это не просто дети, это одесские дети. Вспоминаю сценку подсмотренную в одном из дворов. Две девочки лепили песочные бабки. Потом старшая предложила младшей:

– Давай играть в телевизор.

– Давай, – охотно согласилась та. – Я буду телевизор, ты меня включай, а я стану дергаться.

Она вытянула руки по швам и замерла в ожидании. Старшая приблизилась к ней и сзади крутанула пальцами, прищёлкнув. Младшая продолжала стоять без движения.

– Я уже включила, – сообщила старшая, – почему ты не дергаешься?

– Я нагреваюсь.

Медициной установлено, что у каждого одессита в крови наряду с гемоглобином содержится большой процент юмора. Поэтому весёлый праздник «Юморина» мог родиться только в Одессе!

Биография «Юморины»

В Одессе говорят: талант, как деньги: если есть – так есть, если нет – так нет.

Талант одесской команды КВН образца 70-х годов был общепризнан. По чьему-то указанию «сверху» кавээновский экран погас. Но команда оставалась. Был опыт, накопленный во время весёлых баталий, ещё не распался сложившийся авторский коллектив, а капитаны Валерий Хаит и Юрий Макаров были переполнены взрывной, искромётной энергией. Тогда и возникла идея создать Праздник Веселья, приуроченный к первому апреля – Дню Смеха и дню рождения Николая Васильевича Гоголя.

Инициаторами стали оба капитана, авторская группа во главе с журналистом Семёном Лившиным, режиссер Олег Сташкевич и художник Аркадий Цыкун. (Он и придумал ставшую впоследствии популярной эмблему «Веселого морячка».)

Со своими предложениями они пришли в горсовет. Люди, встретившие их, были заняты всякими серьёзными делами, но у них был талант подхватывать хорошие идеи. А если талант есть, так он есть… и так далее (смотрите начало). Предложение было принято. Праздник решили назвать «Юмориной» – по аналогии с уже существующими «Киномориной» и «Фотомориной» (фестивалем и выставкой, посвященными морю).

И новый праздник стал расти и развиваться. На первой же «Юморине» 1973 года Газовый переулок переименовали в улицу Ильфа и Петрова и провели первый автопробег старых автомобилей на приз «Антилопы-гну». Лучшим лозунгом был признан такой: «Одессит, стой! Подумай: все ли ты сделал для появления в городе миллионного жителя?..».

«Юморина-74» собрала уже довольно много гостей: представителей газет и журналов, радио и телевидения. Прибыла и делегация из Габрово. Все гости единодушно отметили успех молодёжного карнавального шествия, автопробега старых машин, весёлых концертов и остроумных конкурсов.

«Юморина-75» прибавила к этим мероприятиям и шуточный заплыв одесских «моржей», и заключительный театрализованный праздник на стадионе «Черноморец», собравший рекордное число зрителей – 43 тысячи. Там проводились финиши автопробега и шествия: концерт московских, киевских, литовских и одесских мастеров эстрады; комический футбол между командами «Черноморец» и сборной одесских театров; эстафета памяти М. С. Паниковского – победитель получил живого гуся Прохора. Было много забавных зрительских конкурсов. Например, женщина, предъявившая фотографию любимой свекрови, могла тут же получить стиральную машину. (Для справки: приз никто так и не получил.)

Во всех рабочих клубах и дворцах культуры прошли концерты, вечера смеха; в Доме актера – выставка карикатур и конкурс юмористических рисунков; во Дворце студентов – премьера самодеятельного театра весёлых и находчивых «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

«Юморина-76» – это ещё и торжественное открытие у памятника Дюку Ришелье, который по этому случаю надел на себя спасательный круг, и праздник улицы Ильфа и Петрова, и выставка детских рисунков на асфальте, и «Кино-юморина» – показ старых и новых кинокомедий, мультфильмов, «Фитилей», «Ералашей», и виртуозное вождение «Запорожца», съехавшего вниз по Потёмкинской лестнице…

Уже из перечисленного выше видно, как «Весёлый морячок» завоевывал всё большую аудиторию, вовлекая в фестиваль смеха всё больше и больше участников. В 1975–1976 годах под его напором дрогнула и одесская промышленность. Появились майонез, пиво, минеральная вода, кошельки, платочки, шапочки с эмблемами «Юморины». В коробках с конфетами и сигаретами, в книгах и даже в пачках лотерейных билетов можно было обнаружить цветные картинки с юмористическими рисунками…

Итак, «Юморина» стремительно выросла из коротких самодеятельных штанишек. Нужны были штатные работники и специальные ассигнования, которые бы немедленно окупились: продажа билетов на концерты, проспектов, сувениров… А если б ещё шире и разумней использовать выступления популярных гостей! Но… Опять «но»!..

Эти непредвиденные заботы напугали отцов города. И потом, к чему такое скопление юмористов, сатириков, комедиантов – как бы чего не случилось! Как этого избежать? Очень просто, старым проверенным способом: «Не пущать!». И «Юморину» закрыли. И умер весёлый новорождённый праздник, и разлетелись крупицы остроумия, выдумки, шутки, афоризмы, так и не собранные воедино. А как была бы популярна такая книга! (С улыбкой вспоминаю ещё один из лозунгов, который выкрикивал инспектор Одесского ГАИ: «Водитель, помни: пешеход быстро соображает, но медленно бегает!») И как нужен такой истинно народный праздник, подтверждающий оптимизм и здоровье народа! И где ж ему быть, как не в этом городе, напоённом солнцем и смехом.

Ведь юмор, как море: если есть – так есть, а если нет – так приезжайте в Одессу!

Сервиз на шестьсот персон

Александр Моисеевич Белый, по профессии электромеханик, через всю жизнь пронёс одну, но пламенную страсть: ездил по стране, собирал русский фарфор. На это уходили зарплата, отпускные, премиальные. По отзывам специалистов, его коллекция уникальна. Она насчитывала четыреста двадцать ценнейших экспонатов, начиная с фарфора Гарднера (XVIII век). Всё это богатство размещалось в одной комнате одесской квартиры. Последние десять лет Александр Моисеевич боролся с городом, пытаясь подарить ему свою коллекцию. Город-герой Одесса выстояла и от подарка отбилась. А Ильичёвск его принял, и здесь открылся Музей русского фарфора. Директором назначен Александр Белый. Он и его жена, художница Евгения Борисовна Зильберт, оставили квартиру в Одессе и переехали в Ильичёвск, живут при музее.

Белый сильно хромает: на лестнице поскользнулся, а в руках была ваза. Катился по ступенькам, держа вазу на вытянутых руках. Вазу спас, а ногу поломал. Оправдывается:

– Это же первая половина XIX века, голубая эмаль. (Помните Брэдбери: «Хотите всю жизнь не работать – влюбитесь»)…

Неохота уезжать от этих удивительных людей – одесситов, но… Надо отрабатывать командировку!.. Вперёд в Крым, через Херсон!

Готовый фельетон

В Херсоне, я остановился в гостинице «Киев» и прожил там двое суток. Вспоминаю об этом, поёживаясь.

Швейцар смотрел на всех враждебно и подозрительно, как на пока ещё неразоблачённых шпионов. Лифт работал так, что хотелось встать ночью и перерезать ему тросы: я три раза застревал в этом висячем гробу. Горничные перекрикивались из конца в конец коридора, как гренадеры, заблудившиеся в лесу. В буфетах было грязно, в номерах – пыльно. В голову пришло перефразированное название известного фильма: «Никто не хотел убирать».

И ещё!

Архитекторы запроектировали вход из вестибюля в ресторан для удобства проживающих. (Такие входы есть во всех нормальных отелях.) Так вот, эта дверь в гостинице была заперта навечно. Ресторан был замурован, как гробница… Словом, это был готовый фельетон – только бери и записывай, что тогда я и сделал…

Двадцать лет спустя:

Прошло несколько лет и детская студия «Флоричика» под руководством Виктории Барбе стала творческим подразделением киностудии «Молдова-Филм». Во всех фильмах «Флоричики» Виктория Барбэ выступала как художественный руководитель, режиссёр и сценарист (иногда совместно с мужем, Иосифом Барбэ). Множество мультфильмов, родившихся в этом подразделении, получали почётные международные награды. Параллельно Виктория Ивановна являлась и президентом Центра детского анимационного творчества «Флоричика». В 2001 году, в Токио, она получила заслуженный всей её жизнью приз: «За выдающиеся успехи в эстетическом и нравственном воспитании детей средствами кино»… И снова Брэдбэри: «Хотите никогда не работать – влюбитесь в то, что вы делаете!»

После появления на страницах газеты моего очерка о совхозе «Нистру» и о его директоре, в редакцию сразу же стали приходить письма от коллег Агение, возмущённых тем, что я написал о нём, а не о них, и перечисляли всё его «пороки». Потом пришло письмо из какого-то руководящего органа, недовольного, что с ними «не посоветовались», мол, у нас есть более «рекомендованные» кандидатуры. И тогда я точно понял, что Агение – воистину, Личность, потому что, к большому сожалению, величину личности можно всегда определить по количеству завистников и недоброжелателей.

* * *

Криковское хранилище ранее охранялось, как военная база. С приходом перестройки поняли, чтополитика открытых дверей может приносить предприятию дополнительную прибыль – и распахнулись двери, и подземелье заполнилось многочисленными гостями, делегациями и туристами. Здесь главное – не заблудиться, как это когда-то случилось с Юрием Гагариным – прошло много времени, пока его отыскали. Рассказывали, что он потом оправдывался: «Мне было проще оторваться от Земли, чем выйти из Криковского лабиринта»… (Помните «Собрание на винзаводе», у Жванецкого: «Артисты, приглашённые нами на Первое мая, до сих пор не ушли, третий день ищем»)… И это не мудрено: сто двадцать километров подземных улиц!.. Поэтому экскурсанты путешествуют только с сопровождающими. Можно пешком, а можно на автомобиле, с остановками на развилках, чтобы продегустировать несколько фирменных сортов вин. Помимо дегустации, можно ещё увезти оттуда сувенир: пару бутылок шампанского в подарочной упаковке.

В 2002 году Криковские подвалы были признаны национальным достоянием страны, поэтому ни продаже, ни приватизации не подлежат, разрешается только арендовать ячейку для хранения собственных вин, и многие олигархи используют эту возможность.

Помимо вин своего винзавода, в Криковских подвалах собрана Национальная коллекция вин всей Молдовы и хранятся вина со всего мира, один миллион двести тысяч экземпляров. Там есть и просто старые вина Европы из известных французских, итальянских, испанских винодельческих хозяйств, и совершенно уникальные раритеты с необыкновенной историей.

Основу «европейской коллекции» составила так называемая «коллекция Геринга». Толстый гурман Геринг разбирался в винах, был поклонником бордо, и не только: в его погребе были найдены элитные мозельские, рейнские, бургундские, португальские портвейны и другие вина, датированные первой половиной 20-го века, всего 10 тысяч бутылок.

Но самый знаменитый экспонат Криковской коллекции – это бутылка красного пасхального иерусалимского вина, произведенного в Палестине в 1902 году, в небольшой еврейской общине. Эту знаменитую бутылку, хранящуюся под стеклянным колпаком, пытались выкупить у дирекции винохранилища за сто тысяч долларов, пытались многократно, но безуспешно.

* * *

Каждый раз, приезжая в Одессу, к великой своей радости убеждаюсь, что разговоры, мол, «истинных одесситов уже не осталось, не та уже Одесса, не та», абсолютно не соответствуют действительности: та Одесса, та!.. И доказательством этого служит возродившаяся и процветающая «Юморина».

Когда-то открытие праздника начиналось с разрезания ленточки у входа на Потёмкинскую лестницу. Сегодня традицией стало начинать Юморину в Саду Скульптур открытием очередного памятника герою или символу «Южной Пальмиры». Начало этому Саду Скульптур много лет назад положил памятник Рабиновичу – герою одесских анекдотов. Позже там были увековечены экипаж «Антилопы-гну», Ильф и Петров, Михаил Жванецкий, Владимир Высоцкий, Костя-моряк и многие другие выдающиеся люди и литературные персонажи. А поскольку у одесситов ещё немало своих земляков и любимых героев, которых нужно сохранить для будущих поколений – поэтому Саду Скульптур расти ещё и расти.

С каждым годом «Юморина» обогащается новыми придумками и находками:

Международный фестиваль клоунов – «Комедиада» с участием лучших комиков и мимов Польши, России, Бельгии, Нидерландов, Израиля, Германии, США, Франции и Украины…

Колонны рок-фестиваля во главе с «живой» электрогитарой…

Юморина для детей под названием «Юморинка»…

Парад невест во главе с громадной девицей из папье-маше…

Выставка карикатур, на которой представлены работы художников со всего мира…

Выставка советского плаката…

Карнавал на Приморском бульваре и там же «Ди-джей-парад» и гала-концерт звезд эстрады. (Над сценами установлены огромные экраны, и наблюдать выступления можно и рядом и в сотне метров от них)…

Различные конкурсы, концерты, шоу и «чисто одесские аттракционы», к примеру, Чемпионат анекдотов и Фестиваль борща – на Греческой и Соборной площадях, а на прославленной Дерибасовской – Всеукраинский конкурс по поеданию традиционного одесского блюда – фаршированной рыбы. Участники этого состязания должны, на скорость, съесть полтора килограмма рыбы, приготовленной по самому популярному еврейскому рецепту. Победитель получает в качестве приза поездку в США на уже Всемирный чемпионат по поеданию фаршированной рыбы…

И в десять вечера – финальный праздничный фейерверк…

И, представьте себе, во всём этом «безобразии» участвует и мэр города, и депутаты, и журналисты, и актёры, и ревизоры, и милиция…

Повторяю: юмор, как море: если есть, так есть, а если нет – приезжайте в Одессу!

* * *

До конца своих дней Александр Моисеевич Белый, почётный гражданин города, был бессменным директором этого музея. Он потратил все силы на то, чтобы музей, который родился в трёхкомнатной квартире, в подвале, приспособленном под экспозицию, стал уникальным и всемирно известным. Благодаря дополнительным дарениям при жизни и завещанным после смерти, сегодня музейное собрание хранит восемьсот предметов из его коллекции.

За время существования музея его посетили тысячи ильичёвцев и гостей города. О музее писали не только в украинских, но и в центральных газетах СССР и в других странах. Ильичёвский музей стал одним из первых в стране музеев личных коллекций. Собрание фарфора такой художественной ценности – большая редкость. Оно уникально. Только бесконечно увлечённый коллекционер, способный подчинить свою жизнь любимому делу, мог создать такой музей.

После смерти Белого, его жена, Евгения Борисовна Зильберт, подхватила эстафету и продолжила его благородное дело. По её завещанию музею перешли в дар и антикварная мебель семьи, и библиотека, и картины самой художницы.

Ильичёвскому музею абсолютно заслуженно присвоено имя его создателя – Александра Моисеевича Белого.

* * *

И снова Херсон, но я уже в другой гостинице – «Затерянный мир». С опаской вхожу в вестибюль, потом в номер, потом в ресторан – и на лице появляется довольная улыбка: чисто, приятно, уютно. Дежурный не бросился на меня, а дружелюбно поприветствовал. В номере было убрано, в ванной так чисто, что хотелось тут же, не раздеваясь, встать под душ. Горничные не аукались, а тихо, бесшумно убирали. Теперь уже вспомнилось ещё одно классическое название: «Убирающий лебедь»… Вообще, за эти двадцать лет в гостиницах Украины произошли разительные перемены, и в Киеве, и в Одессе, и в Харькове…

В Харькове я остановился в небольшой гостинице, которая называлась «Чичиков». В уютном номере, у кровати на тумбочке лежала книжка в тёмном переплёте, подумал: библия. Подошёл, взял в руки – Гоголь, «Мёртвые души». Приятный сюрприз!

Через три дня, покидая гостиницу, внизу в вестибюле искренне поблагодарил дежурных:

– Молодцы! Вы это хорошо придумали – давно собирался перечитать Гоголя.

Они довольны, улыбаются.

– Мы рады, что вам понравилось. Вы её взяли с собой?

– Что вы! Я не выношу из номера чужие вещи.

– Но это же специально для наших гостей, на память!

Один из дежурных помчался в мой бывший номер, вернулся и вручил мне книжку. Сейчас она стоит у меня на полке и напоминает об этой уютной и гостеприимной гостинице…

И ещё, не могу не отметить: во всех гостиницах хорошие разнообразные завтраки, «шведский стол» на любой вкус. И при этом, всюду официанты предлагали: «Не хотите ли каши?» – сказался наплыв иностранцев, среди которых много англичан.

Я не удивлюсь, если очень скоро, ставя перед посетителем тарелку с кашей, официанты будут произносить традиционное: «Овсянка, сэр!».

* * *

С великой радостью как писатель и с нескрываемой грустью как автомобилист, сообщаю, что вскоре после моего репортажа въезд в Ялту иногородним машинам был запрещен.

Больше того: в Крыму сейчас создана антитабачная ассоциация, которая пытается осуществить проект «Крым без табачного дыма». Она формирует общественное мнение за здоровый образ жизни и добивается запрета на курение в кафе, барах, ресторанах, но…

На одной из заправок я заскочил в маленькое кафе и спросил у официанта, что он делает, если посетитель берет сигарету. Он ответил:

– Подхожу и строго предупреждаю: «У нас не курят».

– А если все же он продолжает курить?

– Тогда ставлю ему на стол пепельницу.

Животные-горожане. (Привал между главами)

Как часто, колеся по нашим дорогам, я притормаживаю и объезжаю сбитые машинами бездыханные собачьи тела. Часто, очень часто.

А дороги у нас длинные, тысячи и тысячи километров, – вот и пересчитайте, сколько это будет собако-смертей! А на дорогах Польши, Чехословакии, Германии не встретишь собачьих трупов. Почему так? Неужели у них нет бездомных животных?..

– Нет, – ответил мне на этот вопрос Йорг. – Собаки и кошки у нас очень ценятся. Если хотят сделать дорогой подарок, дарят щенка или котёнка.

– И у вас никогда не было бродячих собак?

– Были. После войны. Расплодились и одичали. Некоторые даже на людей бросались.

– Как же вы решили эту проблему? Уничтожали?.. Йорг посмотрел на меня с нескрываемой укоризной за такое предположение. И рассказал, что бездомным собакам и кошкам подкидывали пищу с лекарствами, прерывающими беременность, – они не размножались и через несколько лет исчезли: часть из них стали домашними, остальные умерли естественной смертью… Я вспомнил наши будки, набитые по-детски плачущими четвероногими, вздохнул и перевёл разговор. Это было тогда, в Берлине. А сейчас, на привале, я хочу вернуться к этой наболевшей теме: как мы относимся к братьям нашим меньшим, как им живётся в наших больших и малых, переполненных проблемами городах?..

Вспоминаю, как сколько-то лет назад по очередному указанию «сверху» лошади «изгонялись» из нашего сельского хозяйства, и колхозники, не имея душевных сил везти их на мясокомбинаты, выпускали лошадей на волю. Они забредали в города. Их и тут полагалось ловить и отвозить по назначению, но многие горожане, особенно школьники, скрывали четвероногих бродяг в зданиях, приготовленных под снос, в полуразвалившихся сараях. Устраивали им навесы в пригородных лесах и рощах.

Одна старушка из деревни, работающая дворником, несколько недель вместе с ребятней прятала забредшего в Киев старого гнедого беглеца. Днём он скрывался в тесной каморке мусоросборника, куда буквально втискивался, а к ночи его выводили погулять. Пока он дышал воздухом, старушка подставляла под мусоропровод контейнеры, вытаскивала их, затем «конспиратора» снова заводили в эту импровизированную конюшню. В город конь вошёл – кожа да кости, а спустя несколько недель округлился на вкусном угощении, которым его потчевали почти все жильцы девятиэтажного дома. Когда он отъелся, отдохнул и даже помолодел, пришли руководящие дяди из домоуправления и увели гнедого под плач детворы и причитания старушки.

А как было бы здорово, если бы эти, доработавшие до старости, умницы-лошадки доживали свой век на пришкольных участках, радуя детей своим присутствием, пробуждая любовь к природе, доброту и человечность. Да, да, именно человечность, потому что первый кусок хлеба, отданный животному, – это первый шаг ребенка к великому званию: Человек. Не случайно фашисты, готовя в командах «гитлерюгенд» будущих палачей, заставляли каждого сначала вырастить кролика, апотом собственноручно его умертвить, понимая, что убийство животного – первый шаг к убийству человека.

В одном киносценарии я нафантазировал город моей мечты, где по улицам, не обижая друг друга, прогуливаются люди и животные: студенты, зебры, мамаши с детьми, косули, пенсионеры, павлины, военные, утки с выводками утят. А по мостовым скачут на лошадях инженеры с рейсшинами на боку. На троллейбусной остановке кого-то поджидает верблюд, нагруженный авоськами. По балконам, увитым диким виноградом, как по лианам, прыгают обезьяны. Поливальные машины разбрызгивают по бульварам каскады зерна, к которому слетаются воробьи, синицы, щеглы, попугаи. У киосков с мороженым в очереди стоят пионеры и пингвины…

Да, пока это – наивная фантазия. Но я верю: когда мы перестанем покорять природу, а начнем её уважать, любить и мирно сосуществовать с ней, когда поймем, что наши меньшие братья – не двоюродные, а родные, тогда такая утопия может стать реальностью. Ведь есть уже заповедные леса, заповедные горы, заповедные пустыни – почему же не быть и заповедным городам? Животные и сейчас живут с нами рядом, но не на равных – без прав и охранных грамот, отданные не только нашей доброте, но и нашей жестокости и равнодушию. А ведь животные в городе – это целый пласт жизни: судьбы, характеры, драмы и трагедии. Я знаю много историй о наших четвероногих и крылатых согражданах – несколько из них сейчас расскажу.

У меня был кот, старый, потертый, потрёпанный. Его звали Виля. Всю свою жизнь он провёл накрышах и чердаках в окружении мурлыкающих поклонниц и шипящих соперников. Он умел драться, был весь в шрамах, с оторванным ухом. Однажды я наблюдал, как он эффектно, по-мушкетерски, раскидал трёх своих противников.

Проведя бурную неделю драк и любви, он возвращался домой, дня два отлеживался на кухне и снова мчался на поиски приключений. С годами он обрюзг, обленился и уже большую часть времени проводил на кухне. Он вообще уже не бегал бы на чердак, но ему приходилось поддерживать прежнюю репутацию. Когда на чёрном ходу раздавалось нежное призывное мяуканье, Виля прикрывал голову лапой и делал вид, что не слышит… Если нежные призывы не прекращались и кот видел, что я за ним наблюдаю, он нехотя вставал, потягивался и тоскливо направлялся к двери.

Он был бы счастлив, если б я не открыл ему или хотя бы стал его отговаривать. Но я всегда завидовал его успеху, поэтому безжалостно распахивал перед ним дверь – и он вынужден был влипать в очередную амурную историю. Я назвал кота Вилей в честь моего школьного приятеля, которого он очень напоминал и в период своей бурной молодости и тогда, когда оба они донжуанствовали уже по инерции.

Погиб мой кот красиво, по-мужски: местные коты, которым надоело его лидерство, объединились и устроили ему засаду. Виля дрался, как Д'Артаньян: половину из них раскидал и изувечил, но силы были не равны, его смертельно покусали. На последнем издыхании он добрался до пятого этажа и испустил дух под нашей дверью.

Мы с сыном похоронили его за гаражами и на его могиле посадили маленький тополёк, который вскоре вырос и устремился к небу.

С тех пор прошло много лет. Но когда я сейчас слышу за окнами кошачьи вопли, я понимаю, что это кошки уже новых поколений оплакивают Вилю, мужественного рыцаря и отважного любовника, оплакивают качества, которые сегодня так редки, увы, не только в кошачьем мире.

Когда Виля жил у нас, дочь была ещё очень маленькой, я водил ее в садик на соседнюю улицу. Этим садиком много лет заведовала старая, опытная Клавдия Михайловна. Она обожала детей и была беспощадна с подчинёнными. Её хриплый голос всё время кого-нибудь распекал.

Летом садик выехал на загородную дачу. Там, на хоздворе, прогуливались несколько индюшек во главе с важным руководящим индюком. Он считал себя здесь самым главным и следил за порядком.

Когда Клавдия Михайловна стала распекать кого-то из воспитательниц, индюк бросился к ней, стал напротив, надулся и заорал, стараясь её перекричать: «Балды-балды-балды!..» Клавдия Михайловна прибавила голос, чтобы «перекрыть» индюка, но он в свою очередь забалдычил ещё громче. Заведующая прервала свою нотацию, поскольку её воспитательный эффект был явно сорван, и стала гоняться за критиканом. Он от неё удрал, но, как писал Михаил Зощенко об одном из своих героев, «затаил хамство». Стоило Клавдии Михайловне повысить голос, индюк из любого конца двора стремглав мчался к ней и передразнивал её своим пронзительным «балды-балды». Кончилось это трагически для индюка: Клавдия Михайловна приказала его зарезать. Но кричать на воспитательниц с тех пор перестала. Так непокорный индюк хотя и посмертно, но добился педагогической победы!..

И ещё одна трогательная история.

В квартире жила старая глухая пуделица и маленький волнистый попугай, который знал много слов и довольно внятно их произносил, складывая из них фразы. Он обожал пуделицу, садился к ней на спину, расчёсывал клювом шерсть и, не уставая, говорил ей нежные, ласковые, прекрасные слова:

– Моя дорогая… Моя любимая… Моя самая хорошая…

А она лежала, закрыв глаза, в старческой дрёме и ничего не слышала.

Я наблюдал эту умилительную сцену с великой грустью: как обидно, что самые добрые, самые нужные слова нам говорят, когда мы их уже не слышим!

Эту историю я вспомнил не случайно: мы сейчас очень много и горячо вещаем о нашей любви к природе – дай бог, чтоб она нас ещё успела услышать!

Недавно из подмосковного леса в город забежал лосёнок. Он мчался по улицам, а за ним неслась толпа, люди кричали и размахивали руками, очевидно, от удивления, от радости, от восторга.

Одни отставали, подключались новые, бежали следом, как эстафету, передавая его друг другу. На одной из улиц загнанный лосёнок рухнул замертво… Никто не хотел его убить. Над ним стояли в раскаянии, жалели, кто-то даже плакал. Никто не хотел, но загнали до смерти.

Этот случай может стать эпиграфом к рассказу о нашем отношении к природе: не хотим, не специально, не по злому умыслу – но губим, губим, губим. И летят под колеса нашей урбанизации тёплые, преданные тела. Сколько легенд о собачьей верности передаются из поколения в поколение, в скольких песнях воспеты беззаветная собачья храбрость и преданность человеку!..

Так почему же столько бездомных псов слоняются по нашим улицам?..

Почему столько собачьих трупов на наших дорогах?!

Поляки говорят: «Неправда, что любовь нельзя купить за деньги, – купите собаку!» И хочется крикнуть на всю страну: кому не нужна эта любовь – не покупайте!

А купив, не выгоняйте из дому пинком под зад!

А если ваши пути пересекутся – притормозите, не сбивайте их колесами машин!..

Потому что при виде этих бездыханных собачьих тел польская поговорка начинает звучать зловещё: «Неправда, что любовь нельзя убить, – убейте собаку!»

Глава четвёртая. Трое в одной машине без собаки

Мы едем в Германию: я, жена Майя и дочка Маша.

У въезда в Брест нас остановил какой-то паренёк:

– Подвези!.. Во Дворец бракосочетания!.. Скорей!.. Опаздываю!

– Расписываться?

– Нет, забрать заявление!

Я спешил в таможню, я не мог его подвезти. Меня до сих пор мучает совесть: наверное, ему всё-таки пришлось жениться.

Слева от дороги промелькнул пруд, над ним кружилось огромное количество чаек-рыболовов. На берегу стоял автобус с тремя красными звёздочками на борту. Моя дочь в детстве была уверена, что звёзды на автобусе означают количество сбитых пешеходов.

Заполненная декларация, таможенные формальности – и мы пересекаем границу с Польшей.

Первая улыбка: «Деревня под названием «Кукурики»». Появилось много велосипедистов и велосипедисток. Ездят в любом возрасте и в любом весе. Впереди оказалась дама таких габаритов, что не обгонишь: дорога перекрыта.

Навстречу грустная лошадь везла побитый «Фиат». Грустный владелец грустно выглядывал из кабины.

Дорогу перебежал рыжий пёс. Я привстал от удивления: «Опять!» Я на трассе шел с максимальной скоростью, а этот Рыжик, как бы издеваясь над техникой, уже дважды перебегал мне дорогу – под Ровно и под Ковелем. Как он умудрялся обгонять машину?! Почему его не штрафовали за превышение скорости?.. Наверное, у него есть связи в ГАИ…

Когда проезжаешь большие и маленькие польские города, обращаешь внимание на количество цветов. Цветочные магазины, киоски, продавщицы с букетами и букетиками. Хлеб и молоко продаются с семи часов утра, а цветы – с половины седьмого. Когда-то в одном из юмористических рассказов я изобразил идиллическую картинку – как мужчины по утрам, перед работой, стоят в очереди за цветами, а те, у кого не хватает на целый букет, скидываются на троих…

Проезжая Польшу, я понял, что был недалёк от истины.

Дорогие мои дороги!

Дороги в Германии – предмет моей зависти как автомобилиста: гладкие, широкие, ухоженные – мчись через всю страну по бетонному монолиту без единого пересечения… Покрытие чистое, обочины подметены, трава причёсана – будто перед вами бежит уборщица с мокрой тряпкой и веником. Через каждые двадцать – тридцать километров – места отдыха, стоянки для машин… Но особенная благодарность – за указатели. Их миллион. О каждом повороте они вас предупреждают трижды, четырежды, а иногда и по пять раз. Даже такой рассеянный и невнимательный водитель, как я, вынужден заметить предупреждение и свернуть там, где надо.

Мимо проносятся мотоциклисты в ярких шлемах и комбинезонах – жёлтых, красных, оранжевых, похожие на космонавтов – кажется, что вот-вот взлетят. Часто обгоняю огромные рефрижераторы из России, сигналю и радуюсь, получив ответное приветствие. Дочь подсмеивается над моей вдруг проснувшейся сентиментальностью, а я продолжаю сигналить.

Я мчусь по этим прекрасным дорогам с огромным удовольствием и благодарностью за заботу обо мне, автомобилисте. Хочется соблюдать все правила, быть удивительно дисциплинированным, аккуратным, примерным, чтобы ни в коем случае не огорчать местную автоинспекцию!

Как надо парковаться

Берлин утопает в сирени. А по этому сиреневому морю, как белые паруса, проплывают белые лошади, запряженные в белые фаэтоны, а на козлах – кучера во всем белом и в белых цилиндрах – свадьбы!..

Коринтштрассе, улица, где живут мои друзья Йорг и Людмила, – небольшая, её, нет на плане Берлина. Спрашиваю у встречных. Молодая пара, грузившая в машину дачные принадлежности, меняет свой маршрут и указывает дорогу. И хотя это не близко – довозят нас до самого дома. Это первая встреча с приветливостью берлинцев. В дальнейшем я постоянно испытывал на себе их вежливость и доброжелательность. Стоило мне спросить у кого-нибудь дорогу, как сразу собиралась толпа, и с одесским темпераментом каждый указывал самый краткий путь – чертили планы, дарили карту с проложенным маршрутом. А однажды какой-то пожилой мужчина просто подсел к нам и, как лоцман, провёл машину к месту назначения. Правда, я проявил встречную галантность и отвёз его обратно. Уверенный, что уж теперь-то я знаю дорогу, он со спокойной совестью откланялся. Я же после двойного путешествия окончательно запутался и, если бы не жена, до сих пор бы ещё петлял по улицам Берлина.

Дело в том, что я очень рассеян, ещё с детства. Когда мама просила принести из кухни чайник, я притаскивал ей табуретку. О моей рассеянности среди моих друзей ходили легенды, которые произрастали из жизненных ситуаций. К примеру, об одной из них поведаю.

Как-то, приехав отдыхать в Пярну с женой и с дочкой, и сняв там квартиру, я пошёл на междугороднюю станцию, чтобы позвонить маме (Увы, тогда ещё не было мобильников, а квартира была без телефона). Пока дожидался разговора, стемнело. Прохожих было мало. Спросил у одного, у второго, как пройти на улицу Кингисеппа – оба неприветливо буркнули «Не знаю» (Там не очень любили приезжих из России). Я разозлился и решил: не буду унижаться, возьму такси, назову адрес, и меня привезут. Полчаса бродил по городу, искал стоянку такси, ещё полчаса простоял в очереди.

Когда я сел в машину и назвал адрес, пожилой водитель обернулся и спросил «Вы это серьёзно?» Я ответил утвердительно. Тогда он проехал метров пятьдесят, свернул за угол, остановился и сообщил: «Вы прибыли» – оказалось, всё это время я простоял рядом со своим домом… Комментарии излишни, правда?.. Поэтому, отправляя меня в заграничную командировку на машине, заместитель редактора газеты «Советская Культура» Дмитрий Мамлеев настаивал, чтобы я ехал с моей женой Майей. Объяснял так: «Мне репортаж о Берлине нужен к двадцатому числу а без Майи ты вместо Германии попадёшь в Австралию!»…

И, поверьте, он был не так уж неправ.

Должен ли мужчина стряпать?

В Германию нельзя приезжать с женой – она сразу начинает требовать особо внимательного отношения к себе, потому что здесь муж ежедневно приносит домой цветы, ни с того ни с сего (на мой взгляд) говорит жене комплименты, бережно поддерживает её на улице, нежно целует даже в общественных местах (где прославленная немецкая сдержанность?!).

Семья – это главное. В субботу и воскресенье мужчина отключает дома телефон и целиком посвящает себя семье. Воскресные развлечения и отдых коллективно обсуждаются и планируются заранее: театры, музеи, зоопарк, выставки, прогулки…

Пишу, а самого мучает совесть: вспоминаю, как мало времени я посвящаю своей маленькой дочери («И жене, и жене!» – добавила жена, прочитав эти строки). Я или в отъезде, или заканчиваю срочную работу, или теряю время на одном из бесконечных худсоветов.

– Подари мне свою фотографию, – в прошлом году попросила дочь, – чтоб я знала, что у меня есть папа.

Смеясь, я достал большое фото, надписал: «Это папа» и поставил под стекло в книжном шкафу у неё в комнате. Фотография до сих пор стоит вместо живого папы… Но это – лирическое отступление. Продолжаю свой репортаж дальше.

…Вместе готовят воскресный праздничный обед, и муж помогает жене варить, печь, жарить. На мой взгляд, это уже просто вредный обычай, потому что мужчина постепенно привыкает возиться на кухне. Например, Йорг полюбил стряпать, он просто священнодействовал с кастрюлями. У него есть десятки кулинарных книг и сотни всевозможных приправ и специй. Бесконечно добрый человек, он, не задумываясь, может подарить самую дорогую вещь, отдать свою самую любимую одежду, но вот этими приправами он безумно дорожит и трясется над ними, как скупой рыцарь над сокровищами. Когда на прощание он сунул мне в руку какую-то адскую присыпку, от которой глаза немедленно выскакивают из орбит, Людмила была потрясена этой высшей формой проявления его любви к нам.

Воскресный обед – это ритуал, это священнодействие: лучшая посуда, красивые салфетки, горящие свечи, музыка… Йорг тщеславен, он любит, чтобы блюда, приготовленные им, все хором хвалили и говорили ему комплименты. Этим пользуется его дочка Ирэна, когда не хочет есть (а есть она никогда не хочет). Девятилетняя хитрюга выдаёт целый монолог о том, какое потрясающее жаркое приготовил папа, как оно ей нравится, в каком она восторге от его вкуса и запаха, и как ей безумно обидно, что именно сегодня она сыта и не может получить удовольствие от этой восхитительной пищи, которую только её папочка умеет так великолепно готовить!.. Растроганный Йорг после этого уже не настаивает, чтобы она ела.

Ещё одно лирическое отступление, которым я и закончу эту главу.

Йорг разбил, опрокинул моё представление о «типичном» немецком характере, которое я составил по книгам и кинофильмам. В нём полностью отсутствуют рационализм и сдержанность. Он – эмоциональный, озорной, увлекающийся человек. Утончённое чувство юмора, безукоризненный вкус, обаятельная непосредственность. О его патологической доброте я восторженно всем рассказываю.

Есть пословица: «Бог парует». Наверное, это правда. Людмила тоже безгранично добра. Круглый год у них гостят по неделям, а то и по месяцам родственники, друзья, приятели, друзья приятелей и приятели друзей. Они принимают всех душевно и искренне, угощают, развлекают, одаривают. Оба безалаберно-непрактичны, без «житейской хватки». Много работают, хорошо зарабатывают (Йорг – режиссер Берлинского телевидения, автор и постановщик киносериалов, Людмила – референт Центрального Дома работников искусств, диктор телевидения, актриса кино и эстрады), но сбережений не имеют – всё уходит на гостей, на приёмы, на «образ жизни»…

Удивительно нежны друг с другом – вечные молодожёны, ведущие себя, как влюблённые подростки.

Моя подруга Ирэна…

В Берлине нашу комнату украшали два маленьких флага – СССР и ГДР. Между ними стоял глобус, увенчанный золотой короной, под ним сидел Олимпийский Мишка – это Ирэна подготовила нам встречу. Когда мы вошли, она сыграла марш на флейте.

Ирэна – удивительное существо, которым я не перестаю восхищаться. В ней одновременно уживаются озорная обезьянка и умудрённый жизнью философ. В свои девять лет она совершенно самостоятельна. Сама с вечера готовит себе платье, бельё, носочки. Сама ездит и в школу, которая находится довольно далеко от дома, и на тренировки. Ходит в магазин, покупает продукты, сдаёт посуду. В школу прибегает на полчаса раньше положенного, для чего Людмиле приходится вставать, чтобы проводить её, не в шесть утра, а в половине шестого. Людмила ворчит, а Ирэна оправдывается:

– Понимаешь, мутти, целых полчаса я одна во всей школе, я и техничка. Мы открываем все двери, кормим рыбок. Это лучшие минуты моей жизни!

Я был там. Это прекрасная школа. Группа продлённого дня имеет целый блок из нескольких комнат, в которых дети – полновластные хозяева: сами убирают везде, вплоть до туалетов. Развесили коврики собственного изготовления, картинки, керамику. Сами делают кукол-марионеток и ставят спектакли по собственным сценариям. Выращивают растения, разводят рыб в аквариумах, играют на флейтах. Кто хочет, занимается приготовлением уроков, кто устал, спит. Воспитательница – сама как девчонка, не поучает, не заставляет, а играет с ними, причём, очень искренне, заразительно, как старшая подруга, а может, даже и как младшая.

Ирэна – великая трагедийная «актриса». Если на Йорга не действуют её лесть и комплименты, то перед каждым обедом разыгрываются спектакли, которым бы позавидовали Эсхил, Софокл и Эврипид, вместе взятые. То у неё начинаются страшные рези в животе – она заламывает руки, корчится, катается по полу… То у неё вдруг, за секунду до еды, появляется на руке синяк, от которого она вот сейчас, сию минуту, немедленно умрёт… То у неё «защёлкивается» челюсть, и она не может жевать – так и сидит весь обед с раскрытым ртом, проявляя удивительную силу воли. (Я попробовал тоже так посидеть, но больше минуты не выдержал.)

В школе она учит французский язык, дома изучает вьетнамский – сама, по собственной инициативе. В её комнате висит карта Вьетнама. У неё есть соломенная вьетнамская шляпа, которой она очень дорожит.

Любимый её персонаж – грустный клоун, его изображения висят на всех стенах. Помадой и белилами она рисует на своём лице гримасу и разыгрывает перед нами целые пантомимы. Когда она узнала, что я тоже люблю грустных клоунов, я стал её другом на всю жизнь.

Однажды я заболел и три дня валялся в постели. Каждый день она приносила мне цветы, купленные на деньги из своей копилки. Потом нарисовала меня в клоунском колпаке и подарила с надписью: «Саша, пожалюста, виздорови». Согласитесь, что после такой просьбы продолжать болеть было бы просто свинством, и я немедленно выздоровел.

…И остальные дети

В Германии любят детей и заботятся о них, но не сюсюкают, назойливо не опекают, а относятся с уважением и доверием. Дети самостоятельно, без надзора гуляют по улицам, даже малыши. Я видел однажды мальчугана, который прогуливался с соской в зубах, но один, без взрослых. Детей не кутают, а закаляют: летом, даже в прохладную погоду, они ходят в трусиках и майках, купаются в фонтанах (это разрешено), бегают под дождём без зонтиков. Кушать не заставляют – что хочет, то и ест. Поэтому многие дети настолько (по нашим представлениям) худы, что это привело бы в ужас большинство наших мам. Встают очень рано, в шесть утра, но рано и ложатся. Немцы считают, что ранний сон – здоровье. Вечером, без пяти минут семь, на экранах телевизоров появляется симпатичный гном, рассказывает короткую сказку и «посыпает» детям глазки песком, чтобы скорей уснули.

Разумная, продуманная забота о детях видна во всём. Для яслей выпускают специальные шестиместные коляски, в которых малышей удобно вывозить на прогулку. Игрушки приучают детей к трудовым процессам: игрушечная швейная машинка строчит, стиральная – стирает, а на маленькой сковородке можно пожарить маленькую яичницу.

Одежда у детей яркая, веселая и, главное, модная, что воспитывает вкус. Тридцатилетняя мама и пятилетняя дочка гуляют в одинаково длинных и узких юбках… У немцев есть обычай: когда ребёнок вырастает, его вещи дарят другому ребёнку, которому они подходят; продать нельзя, выбросить – тоже: хочешь, чтобы твой сын или дочь росли здоровыми, их вещи и игрушки надо дарить.

В больших детских магазинах, да и в любых центральных универмагах, внизу есть гардероб, где вы можете оставить коляску с ребёнком, а чтобы не перепутали, гардеробщица выдаёт вам номерок, как на пальто. Она же и покачивает малышей, пока мамы делают покупки.

Ну, а теперь отдельный рассказ о Берлинском дворце пионеров. Это действительно Дворец – огромное современное здание посреди леса. Во дворе – большой открытый бассейн, внутри – ещё два. Спортивный зал, театральный зал, мастерские. Зал Космонавтики, где ребята играют в макетах «Союза» и «Востока». Настоящие тренажёры, на которых мальчишки проверяют себя. Настоящий пульт управления, с телеустановками, тоже настоящими. На каждом этаже бары, с низкими стойками, столиками, стульчиками – здесь можно пообедать, выпить соку или поесть мороженого…

В субботу и воскресенье кружки не работают, занятий нет. Дворец принадлежит детям: плавай, рисуй, лепи, репетируй – сам, без педагогов. В эти дни взрослых не видно, только у бассейна прогуливается тренер, но не вмешивается ни во что, не делает никаких замечаний – за пловцами наблюдают дежурные мальчишки лет по двенадцать-тринадцать. Два раза в месяц – родительский день. Вместе с папами и мамами дети плавают, прыгают, играют в баскетбол, рисуют картины, катаются по детской железной дороге, которая окольцовывает дворец, вместе обедают.

В день, когда мы там были, команды юных акробаток, гимнастов и каратистов в огромном фойе демонстрировали свое искусство. Маленькие зрители им аплодировали, маленькие поклонницы вручали букеты цветов будущим чемпионам.

Со смешанным чувством покидал я этот дворец: было радостно, что сказочная Страна Детства существует, и было грустно, что меня туда уже никогда не примут.

Воскресная прогулка

В Берлине много дроздов. Город заполнен птицами, с четырёх утра они поют и звенят, как маленькие будильники. Поэтому мы проснулись рано, не дали Йоргу превращать завтрак в ритуальное пиршество (такие завтраки обычно заканчиваются к обеду), быстро собрались и поехали колесить по городу.

На Клостерштрассе стоит здание Верховного суда. Рядом с ним маленькое кафе, называется «Последняя инстанция». Мы вошли попить кофе. Йорг указал на большую толстую книгу с металлической обложкой, висящую на цепи над стойкой.

– Что это?

– Летопись. О завсегдатае этого кафе, самом большом пьянице и гуляке.

– О, я хочу посмотреть!

Йорг стал просить, чтобы мне разрешили раскрыть эту книгу. Бармен милостиво кивнул. Я бросился к стойке, с нетерпением откинул тяжелую обложку и… увидел своё изображение – книга состояла из зеркала, и каждый любопытный становился героем летописи…

Потом мы пили пиво в пивной «Петух Густав». Полюбовавшись рисунками на стенах, которые изображали важных петухов, кумушек-наседок и всякие куриные страсти, направились в Музей марки Бранденбурга.

Музей построен в начале двадцатого столетия по образцу средневекового замка и посвящён истории и культуре Берлина. Это очень большой музей – в нём сорок два выставочных помещения, огромное собрание художественных сокровищ, от готики до современности.

В зале механических музыкальных инструментов нам демонстрировали полифон с металлической пластинкой диаметром в один метр, шарманку-карусель, играющие часы. Музыка трогательная, наивная, сентиментальная… Я все ждал, что в танце появится Гретхен. Но вошел Йорг и увёл нас в зал фарфоровых и фаянсовых изделий. Здесь собрана уникальная коллекция поразительной красоты: вазы, фигурки, тарелки. Есть королевский фаянсовый умывальник с таким количеством вензелей и узоров, что просто святотатством было смывать в него грязь, даже королевскую.

В этом музее у нас вызвала особый интерес небольшая скульптура женщины, несущей на плечах здоровенного детину. Йорг объяснил, что здесь отражена история: когда-то жены спасли своих раненых мужей, унеся их от врагов. Но Людмила заявила, что скульптура очень современна, это про сегодняшних мужчин, которые сидят на шеях у своих жён. Её поддержали моя жена, моя дочь и даже Ирэна. Видя, что мы остались в меньшинстве, Йорг пообещал показать другую скульптуру – где женщина стоит на пьедестале из поверженных мужчин. Наши дамы притихли, мы мирно закончили осмотр и направились к главной цели своего путешествия – Дому-музею Брехта.

Вообще-то по воскресеньям он закрыт, но нам любезно разрешили его осмотреть. Мы были одни, не торопились, не бегали за экскурсоводом, а медленно ходили по комнатам, как будто пришли в гости к Брехту.

Дом расположен недалеко от театра, рядом с кладбищем, из окна рабочего кабинета видны памятники и густая тихая зелень – Брехта это успокаивало. Говорят, что дом хранит облик своего хозяина – мы в этом ещё раз убедились. Здесь жил человек огромного трудолюбия, поэт и мыслитель, причём, очень скромный. Простая обстановка, удобная для работы: книжные шкафы, несколько бюро, письменный стол. Белые стены, крашеные полы, на окнах нет штор, чтобы было больше света. Книги, книги, книги – три тысячи пятьсот экземпляров. На стенах – страшные африканские маски, Брехт увлекался ими. Об одной из них даже написал стихотворение «Как трудно быть злым». Я стоял у этой маски Злого и думал, насколько она неестественна здесь, в этом доме, где все пропитано доброй простотой и где жил удивительно щедрый человек.

Подвал в доме Брехта – это малюсенький ресторан на пять-шесть столиков. Он очень популярен: чтобы попасть сюда, надо записываться за несколько дней. Освещают подвал лампы-софиты, на стенах – эскизы декораций, фотографии Брехта, его семьи, соратников. Меню, в виде театральных программок, предлагает вам блюда, которые Елена Вайгель готовила своему мужу. Она была не только известной актрисой, но и великим кулинаром, поэтому блюд очень много, каждое имеет варианты приготовления, они идут под номерами: например, «Бульон № 4», «Бульон № 8» и так далее. Мы съели несколько «цифр» и убедились, что они очень вкусные, а «Паштет № 12» так понравился нашему прославленному кулинару Йоргу, что он пошёл на кухню и переписал рецепт…

Художник Рольф Хэндлер

Ступив во двор его дома, сразу понимаешь, что здесь живёт художник: каменные скульптуры, неочищенные от глины, словно только добытые из кургана; металлическая решётка забора начинается почему-то в середине двора и через пять метров обрывается; телега, въехавшая во двор, из которой навсегда выпрягли лошадь, зато на оглобле поселилась деревянная птичка; мини-пруд, заросший камышом, в нём плавают лилии и квакают лягушки… На окнах греются несколько кошек из глины, из дерева. Кошки прогуливаются по дому. Их изображения на картинах, на тарелках, на гобеленах… Когда-то здесь жил и сибирский кот Васька, подарок из России, но недолго: его убил какой-то охотник, никогда не видавший таких пушистых котов, – он решил, что это какой-то диковинный зверь.

– А собак вы не любите? – спрашиваю я.

– Собак держат властные люди, привыкшие командовать и подавлять, – отвечает Рольф. – А кошки у тех, кто уважает чужое мнение, ведь кошкой повелевать труднее, чем собакой.

– Теперь я понимаю, почему ты так любишь собак! – шепнула мне жена.

Подчеркнуто не расслышав эту реплику, вхожу в дом, рассматриваю картины – они мне очень нравятся. Сюжеты разные, много портретов, пейзажей – в каждом настроение художника: тревога, грусть, ожидание…

– Не могу писать слишком мажорно. Грустная картина меня поддерживает в жизни, заставляет думать, работать, стремиться.

– У вас был трудный путь? – спрашивает моя жена.

Внешне он очень похож на Достоевского. Глаза добрые, усталые. Когда-то его не признавали, не давали ходу, били критическими дубинками. Но он выстоял, окреп, стал популярен. Сейчас много выставок, много заказов, на каждую картину есть покупатель, даже на ту, которая только задумана… Но он продаёт свои работы редко, неохотно.

– Это мои дети, хочу, чтобы они оставались со мной.

– У вас был трудный путь? – повторяет свой вопрос моя жена.

– К счастью, да, – отвечает он.