Читать книгу: «Санёк»

САНЕК

– Лисичка… Как она до окна-то достает? Она даже больше, чем собака, что ли?

На морозном стекле отпечаталась лапка лесной жительницы. Шершавый подоконник старой краской впился в голые локти, лоб занемел от мерзлого стекла: забравшись с коленками на стул, Санек недоверчиво разглядывал темное влажное пятнышко на стекле.

Скоро скользнут, наконец, за окном тени, скрипнет калитка, и загремят по крыльцу ноги, обколачивая валенки от снега, – это вернутся из гостей мама с папой и дядя Арнольд с тетей Аллой. Снова всем станет хорошо и спокойно. Будет как всегда. Как вчера.

Вчера был Новый Год. Проснувшись утром, Санек нашел под елкой на кусках ваты настоящий подарок в прозрачном хрустящем пакете: повязанный голубой ленточкой, – через него проглядывали глянцевые фантики шоколадных конфет, печенье в хрустящей обертке и большое красное яблоко; сверху желтели два мандаринчика. Потянув за атласный кончик, он аккуратно освободил ленточку, сложил и убрал под подушку. Из пакета дыхнуло вкусным и веселым праздником; сунув лицо в хрустящий целлулоид, он погрузился в эти запахи, угадывая и различая волнующие ароматы.

– Ну что, все проспал? Эх ты! Вот только что лисичка была! – из кухни вышел отец в широких брюках и белой майке. Он лоснился свежевыбритыми щеками, через плечо висело вафельное полотенце. – Гляди, постучалась лапой в окно, спросила тебя и побежала дальше подарки разносить. Тебе вот оставила.

Санек никогда не видел живых лисичек, лишь помнил картинку из книжки, где та под большой елкой сидит, а на елке – ворона. Папка говорит, что на рыбалке всегда ее встречает. Лисичка спрашивает: «Как там маленький Саша, не балуется? Хорошо себя ведет? Передай ему гостинец». Папка приносит черствую корочку хлеба с солью и маслом, погнутую морозом, и этот заскорузлый кусочек был ему вкусней и желанней белого московского батона. Папа шофер, у него зеленый бортовой ЗиЛ, – он ездит в Москву в командировку и привозит оттуда белые булки.

– Бабушка Мотя! Отрежь мне кусочек белого батона с маслом!

В соседней комнате живет папин брат Арнольд с женой и дочкой, маленькой Маринкой. Недавно к ним издалека приехала бабушка, чтоб няньчиться, пока все на работе, и заняла его место на печке. А Саньку отправили в большую комнату, где за занавеской папа с мамой спали.

Через приоткрытую дверь баба Матрена мельтешила спицами, укачав Маринку: «Тише ты! У тебя подарок есть. Или уже кончился? – «Не, еще осталось маленько, я берегу. Ну, баб Моть, отрежь! И сахаром мне посыпь!»

Если честно, то подарок сильно похудел, остались леденцы и красное липкое яблоко в сладких крошках от печенья, и еще конфета, самая большая и главная – «Мишка на Севере». Когда он ее съест, то фантик сложит, как будто она целая, и повесит на елку.

Батон с сахаром тоже вкусный; когда он мягкий, – его и без сахара можно есть. Саньке всегда достается загорелая горбушка: папка громко бибикает с улицы, заходит в комнату с командировочной сумкой, достает из нее хрустящий батон и отламывает Саньке краюху: «Держи! Прямо из Москвы тебе!»

На узенькой кухне Санек стоит за спиной бабы Моти, пританцовывает на носках, заглядывая поверх стола, наблюдает, как та режет батон: «Потолще мне режь! Или тогда два давай!». «Шел бы ты спать. Чего удумал на ночь глядя? Два ему…» – ворчит бабушка. «Не, я маму с папой буду ждать».

Мерцает за окном фонарь у «Чайной», почти напротив их дома. Здесь дорога разделяется, оставляя свободный клинышек перед высоким дощатым забором. На клинышке папа машину ставит, когда на обед приезжает или из Москвы. «Город Конаков, улица Лиговка, дом сто двадцать три», – мама заставила его выучить наизусть, «чтоб не потерялся». Не отрываясь, он вглядывается за поворот улицы, за границу света от желтого фонаря: там низенькие дома придавлены сугробами, узкие окна тлеют угольками от папироски. Санек бережно, губами подхватывая крупинки сахара, надкусывает кружок батона. Масло мягко тает во рту.

Наш Тузик не достал бы до окна, даже встав на задние лапы! Но сейчас под окном снега много намело, – или достал бы? Санек вспомнил своего веселого пса, его дружеское повизгивание и теплый шершавый язык. Это было еще в Серове, на Урале. Он вдруг испугался, что забыл тот старый адрес, которому его учила мама. Тузика помнил, детский садик свой помнил, старый длинный дом с двумя крылечками, – взрослые называли его «барак». «Где ты живешь, Саша?» «В городе Серове…» А дальше – никак не вспоминалось. Даже жевать перестал. «На Бойне», – радостно нашелся с ответом, – запасной адрес слышал от взрослых. И успокоился.

Это такое место за оврагом на краю города, по дороге на аэродром, – два длинных барака: один наш, другой – Сидинкиных, – у них на лужайке распласталась шкура медведя с головой и страшными злыми глазами. Этот медведь иногда снится Саньке: молча тот идет к нему с недобрым взглядом исподлобья – злой и хитрый, и нигде ты от него не спрячешься, всюду тебя найдет. Припомнив этот страх, Санек обернулся, оглядел комнату и, не обнаружив там следящих за ним глаз, коротко вздохнул.

Дедушка Юлиус, у которого под крылечком жил Тузик, делал самые вкусные бутерброды. Завидев Саньку из окна, он выходил на крыльцо и бормотал сипло: «Саша! Хочеш исть хлеп? – дедушка плохо говорил по-русски, еще и задыхался. – Какой твой будет севодня? Пот сол или сукер?» «Под соль» – означало хлеб с подсолнечным маслом и солью, «Пот сукер» – такой же кружок хлеба, только кропленый сверху водичкой и посыпанный сахаром. Хлеб в Серове был только серый, некрасивый, клеился к зубам и набивался в десны. Но Саньке чаще доставалась горбушка, где корочка была подсохшей и хрустящей, и не липла во рту. Дедушка выносил «хлеп под сол», садился на лавочку и закладывал ногу на ногу; Санек тут же залезал на приготовленные ему «качели», получал краюху в растопыренные пальцы, другой рукой хватался за дедову коленку и с восторгом подлетал на его ноге под отчаянный лай Тузика. А дедушка, когда был в «особом настроении», в такт «качелям», задыхаясь, сквозь слезы заводил озорную песенку, похожую на смешную тарабарщину.

Было весело; выбегала на крыльцо бабушка Поля в фартуке и мокрой тряпкой замахивалась на деда: «Вана лолл, пусти его, он крошка давится». «Ята минд рахуле, вана кяру», – отвечал дед меж словами песенки. Они шутили, переругиваясь на своем языке. Санек знал, что «Вана лолл» и «Вана кяру» – это ругательства не обидные: «старый дурак», «старая телега», – их можно говорить. Он уже знал такие словечки, за которые в садике сразу же в угол ставят, которыми только пьяные дядьки ругаются.

Когда все собирались за столом и пили крепкое вино, дедушка заводил сипло: «Шумел калмыч, терефия сакнулиса». Санек однажды спросил у отца: «Калмыч» – это вино»? Папка рассмеялся: «Шумел камыш, деревья гнулись. А ночка темная была». Это русская песня, не эстонская».

«Улица Каквинская», – вдруг Санек вспомнил серовский адрес. Однажды он с мамой возвращался домой из садика по этой улице, – был ему в тот день День рождения, и мама одной рукой держала его, а в другой несла новый трехколесный велосипед, весь еще обмотанный серой бумагой. Дорога была длинной, и они весело разговаривали. Переходя овраг перед Бойней, вдруг с ветки близко и громко крикнула ворона: «Каррр!» Санек остановился и тут же передразнил: «Каррр!», чем сильно ту напугал. С того дня любое слово с буквой «р» он произносил с гордостью и удовольствием.

Потом они с мамой долго ехали на поезде, а папка встречал их в Москве на вокзале; и еще они по ямам тряслись на зеленом грузовике, добираясь в «Конаков», и стали жить в этом доме на улице Лиговка. Потом приехали дядя Арнольд с женой, папка привез большое радио с пластинками, и стало очень шумно и весело. Радио «Рекорд» поставили на самое видное место – на желтом комоде у окна, – и накрыли его вышитой салфеткой.

Санек провел пальцами по светлому ряду звонких костяных клавиш, по косой надписи на тканевом фасаде, коснулся больших и важных ручек. Очень захотелось включить и поискать сквозь шумы, мяуканье и свист ту волшебную, слышанную однажды музыку, растрогавшую его до слез. Снова волнующе запахло бы разогретыми лампами, и он позабыл бы обо всем на свете. Санек посмотрел в сторону комнаты со спящей Маринкой и снова вздохнул.

А вчера был Новый Год! Ему разрешили ставить в проигрыватель пластинки! Вот было здорово! Санек сам выбирал из стопки черный диск, ловил дырочкой в середке торчащий пенек на резиновом круге, нажимал рычажок и аккуратно, как папа учил, опускал белую шею гуся с иголкой на край крутящегося черного озера. Пошипев и щелкнув, радио вздыхало первыми звуками, и это было волшебно. Родители с гостями громко разговаривали, чокались, смеялись за столом, а Санек, свесив ноги, счастливо восседал на старом комоде рядом со своим теплым другом.

«Санек, давай «Кукарачу»! – выкрикивал кто-то из гостей. Санек расплывался в улыбке, отставлял стакан с компотом на холодный подоконник, отряхивал ладошки от крошек и вытаскивал из стопки нужный конверт, – он их быстро выучил. На первых тактах народ, гремя стульями и табуретами, выбирался из-за стола и принимался очень смешно танцевать.

– Громче, Санек, сделай громче!

Санек добавлял помаленьку, подкручивая ручку. Почему-то ему жалко было растрачивать на гостей всей полной громкости, хотелось сэкономить, чтоб побольше осталось «про запас».

– Сашка, ставь нашу, «Мама йо кэро» ставь! – кричал папка, обнимая маму. Тут Санек крутил громкость почти до конца, – Для папки не жалко. Почему это наша мама – «Кэро»?

Запотели оконные стекла, поползли по ним капли, оставляя кривые дорожки, открыли дверь на крыльцо. Гости утомились, вышли из-за стола, разбрелись, – кто-то гулял на улице, и оттуда доносился смех.

Санек почти убрал громкость, нажал на клавишу с самого края и взялся за любимый костяной барашек. Незнакомая речь, хлопушки, музыка… Писк, свист, длинные пиу-пиу, снова музыка, отрывки радостной речи… И вдруг так сердечно и задушевно запела молодая женщина, – о чем-то таком родном ему, хорошем и близком запела, что у Саньки вдруг выкатились слезы, и он стыдливо убрал глаза к окну.

Поздно уже. Папа, мама, – где они? Пришли бы скорее. Тогда можно залезть под одеяло и уснуть. Завтра нам с мамой на работу: разбудит рано, – растают сладкие грезы, – и будет холодно, сыро и сонно. Укутает в шубу, посадит на санки и узкими тропинками в глубоком снегу потащит за веревочку в радиоузел, оглядываясь под редкими фонарями окраинных улиц, чтоб не опрокинулся Санек.

Когда еще тепло было, Саньку водили в садик. Не совсем садик, – просто в одном доме – недалеко, по нашей улице, – пожилая женщина собирала у себя детей, пока родители на работе. Дети играли, гуляли, кушали, вечером их забирали по домам.

Там был такой вредный мальчишка: ничего не знает, а говорит! Говорит, что самолет летит быстрее ракеты. Санек-то знает, что ракета быстрее, – ему мама рассказывала про космос, про ракеты, и про Юрия Гагарина! Мальчишка обиделся, стал злым и кинул в Саньку игрушку. Санек запустил в ответ деревянный кубик и попал острым углом мальчишке возле глаза. У того кровь пошла, он упал на пол, стал дрыгать ногами и кричать, что ему больно.

Саньку поставили в угол у дверей. Прибежала мама мальчишки, громко ругалась, махала руками, а потом увела того в больницу.

Санькина мама, когда пришла за ним с работы, строго и молча выслушала все, что ей наябедничали, и повела домой, дергая за рукав. Дома сказала, что он не должен быть хулиганом, что чуть не выбил мальчику глаз, что в этот садик его больше не возьмут, и она теперь не знает, куда его деть и с кем оставить. Санек надулся обидой и вымолвил исподлобья: «Он первый в меня кинулся. Мам, ведь правда, – ракета быстрее самолета?»

Каменный дом с гулкими высокими потолками и широченной лестницей на второй этаж – это «радиоузел», мамина работа. Правильно было бы называть «коммутатор», но Санек не любил этого слова: если «радио» ласкало слух и обещало много интересного, то «коммутатор» представлялся строгим начальником, от которого Санька должен был прятаться под окном.

В большой комнате было очень тепло, пахло нагретыми лампами; в высоких черных шкафах весело перемигивались цветные огоньки, громко стрекотали «кузнечики».

Три молодые женщины в наушниках быстро перетыкали провода с медными наконечниками и так же весело переговаривались: «Алло! Соединяю». «Занято, ждите». «Приняла, запрашиваю».

В углу у окна было потайное место, не видное от входной двери начальнику-«Коммутатору». Санек забирался туда со стулом и надевал такие же, как у всех, черные наушники; ему включали радио «Маяк», и он, слушая и мурлыча под нос, играл на подоконнике во всякие непонятные железные штучки, коих в радиоузле было много.

Еще он карандашом усердно выписывал на бумагу разные буквы из газеты. Буквы выбирал большие и жирные из заголовков, иногда – красные, праздничные. Нарисует несколько и бежит к маме: «А это какая буква? А эта?» Так и научился читать. После, уже в первом классе школы, обнаружилась проблема такого педагогического метода: хорошо читал он слова из печатных букв, а прописные путал или вовсе пропускал.

Если начальник уезжал на весь день, то Санек мог прогуляться по гулким коридорам, зайти на Почту на первом этаже и в магазинчик напротив: мама давала ему 10 копеек, и он покупал кубик «Кофе с молоком». Растворять кофе в кипятке никто не собирался, – кубик на сухую, медленно выгрызался всеми зубами по очереди, и кофейные крошки блаженно таяли во рту. И музыка лилась из наушников, и куда-то в снежной мгле спешили люди за окном, пробираясь меж сугробов.

Незаметно пролетал день, и снова по темным улицам мама тащила санки домой, оглядываясь под желтыми фонарями, не потерялся ли Санек.

Второй бутерброд давно закончился, захотелось горячего чаю. «Спросить бабу Мотю? – он посмотрел на закрытую дверь в комнату с Маринкой. – Вот мама сразу дала бы, а баб Мотя только ругаться будет».

Санек решил посмотреть, вдруг чайник еще не остыл, – он и сам бы тогда налил, он умеет. И сахар остался стоять в вазочке на столе! У него получится! Он сполз со стула и тихонько, чтоб не скрипели половицы, через комнату прокрался в кухню.

И остановился вдруг, забыв, зачем пришел: за кухонным окошком, выходившим к соседнему дому, вовсю полыхал огонь. Пламя! Огонь двигался, раскачивался в замерзшем окне, а когда что-то треснуло, то заискрился в морозных узорах. Санек понял, что так не должно быть, что это беда, что нужно срочно погасить огонь! Спичками баловаться нельзя! Кто-то не послушал, и вот..!

«Баб Моть!» – Санек тронул ее за рукав. Та с закрытыми глазами сидела на стуле, уронив вязание на колени. – «Баб Моть! Там огонь!» – потряс он ее настойчивее. Путаясь в тапочках, она бросилась за Саньком на кухню.

– Боже мой! Пожар! Пожар!!! – завопила во весь голос. – Соседи горят!

– Одевай скорее валенки, шапку, пальто. Да, без штанов!

Заплакала разбуженная Маринка.

С красными отблесками на лицах суматошно бегали в темноте и громко кричали люди. Тащили, выносили из огня узлы, мешки, стулья. Приехала пожарная машина, уперлась в забор светом белых фар. С крыши горящего дома лилась в огонь вода от таявшего снега, поднимая облака густого пара. С нашей крыши с грохотом скатился огромный сугроб, сразу погасив половину пламени.