Читать книгу: «Ведунья»

Пролог

Вместо эпиграфа

Варвара Григорьевна Войницкая уходила тяжело, по-северному – долго, словно река в половодье никак не могла войти в берега. Три дня и три ночи металась в жару, хватала Марину за руку сухой, горячей ладонью и шептала что-то неразборчивое – то ли молитвы, то ли наговоры, то ли просто бред.

А на исходе третьей ночи вдруг открыла глаза ясные, совсем не больные, села на постели – и Марина ахнула: перед ней сидела не старуха, измученная хворью, а прежняя бабушка, какая была еще год назад – статная, властная, с тяжелым взглядом из-под седых бровей.

– Слушай меня, девка, – голос звучал негромко, но каждое слово вколачивалось в память, как гвозди в сухую доску. – За мной скоро придут. Не те, в белых халатах, а другие. Ты их не бойся. Они добрые.

Марина хотела перекреститься, но рука не поднялась.

– Там, за окном, – бабушка кивнула в сторону темного стекла, за которым едва брезжил рассвет, – монастырь. Наши монахини. Они тебя знают, ты их с детства боялась. А они за тобой приглядывали. За правым плечом всегда стояли. Помни это.

Бабушка перевела дух, и Марина вдруг поняла, что та говорит не с ней – говорит сквозь нее, кому-то другому, невидимому, кто наполнял комнату холодом и тишиной.

– Прости меня, Господи, что учу не тому, – бабушка перекрестилась сама, но как-то странно, не по-православному, словно двумя перстами. – Но род не прервется. В сундуке, под образами, книга. Там вся наша сила. Там жизнь моя и моей бабки, и ее бабки. Бери, когда меня зароют. И помни: не для зла, а для добра. Для людей.

Она легла на подушку, повернулась лицом к стене и добавила совсем тихо, почти беззвучно:

– А если для себя… сама знаешь.

Утром Варвары Григорьевны не стало.

Глава 1 Дар древних знаний

Сорок дней после похорон пролетели как один – серый, тягучий, наполненный запахом ладана и сырой земли.

Марина почти не выходила из дома. Соседи заходили редко – кто из уважения к покойной, кто из любопытства, но все как один качали головами, глядя на молодую женщину в черном платке: «Сиротинушка, одна теперь, ни матери, ни отца, одна бабушка была – и та ушла».

Александра Васильевна, жившая через стенку, принесла кутьи и, поджав губы, оглядела комнату цепким взглядом.

– Ты это, Марина, если что – заходи. Не брезгуй. Вдруг помощь какая нужна будет.

Помощь Марине была не нужна. Внутри нее, глубоко под слоем горя, уже начинало разгораться что-то другое. То, что бабушка называла «стержнем».

На сороковой день, когда поминальный обед закончился и последние гости, шаркая ногами, разбрелись по домам, Марина осталась одна.

В доме пахло пустотой.

Она подошла к красному углу, где под старыми образами в медных окладах стоял бабушкин сундук – тяжелый, кованый, обитый почерневшим железом. Марина помнила его с детства. Бабушка никогда не позволяла в него заглядывать.

– Туда нельзя, – говорила строго. – Не время.

Марина опустилась на колени перед сундуком. Руки дрожали, но не от страха. От чего-то другого. От предчувствия.

Замок щелкнул с первого раза – ключ бабушка отдала сама, за день до смерти, вложила в ладонь вместе с последним вздохом: «На, держи. Там все».

Крышка тяжело поддалась, пахнуло старым деревом, сухими травами и еще чем-то – сладковатым, пряным, тревожным.

Сверху лежали бабушкины платки – темные, шерстяные, будничные. Под ними – расшитое цветными нитками льняное полотенце, вытертое до дыр. А под полотенцем – она.

Книга.

Точнее, это была не книга в привычном понимании. Это была стопа тетрадей, перетянутая сыромятным ремешком, – старых, новых, в коленкоровых переплетах и просто сшитых нитками листов. Самая верхняя тетрадь была знакомая: в такой бабушка записывала рецепты настоек, когда Марина еще училась в школе.

Но под ней лежало другое.

Марина развязала ремешок, и тетради рассыпались по полу веером – желтые, рассохшиеся, исписанные разными почерками. Самые старые были на плотной бумаге, с ятями и твердыми знаками, и пахли особенно сильно – ладаном и воском.

Она подняла одну, раскрыла наугад и прочла:

«Аще который муж не люб жене, али жена не люб мужу, возьми воды из трех колодцев, да наговори на ту воду слова сии тайные при ущербной луне…»

Дальше шли слова – странные, певучие, незнакомые, но отчего-то ложившиеся на язык сами собой, будто Марина знала их всю жизнь.

«Откуда ты, тоска, пришла – туда и пойди. Из белого тела, из ретивого сердца, из ясных очей…»

Она захлопнула тетрадь, и сердце забилось часто-часто, как птица в силках.

Это было оно. То, о чем бабушка никогда не говорила вслух, но что витало в воздухе всю ее жизнь. Сила.

Марина перебирала тетради, и перед ней разворачивалась история рода – не та, что рассказывают за столом, а другая, тайная.

Вот почерк корявый, полупечатный – видно, рука нетвердая, старушечья: «Снять порчу с коровы, ежели хозяин сглазил по злобе». Вот другой, изящный, с завитушками: «Наговор на любовь вечную. Делать только в полнолуние и только по большой нужде, ибо сила великая, может обернуться». Вот совсем древние листы, рассыпающиеся от ветхости, с вязью, которую едва можно разобрать.

И везде – имена. Прасковья, Акулина, Федосья, Варвара.

Ее бабушка. Ее прабабка. И дальше, вглубь веков.

Марина сидела на полу среди разбросанных тетрадей, и странное чувство охватывало ее. Горе уходило, таяло, как утренний туман над рекой. Вместо него приходило другое – жгучее, холодное, ясное.

Она вспомнила все сразу.

Как отец уходил из дома – молча, не обернувшись, мать бежала за ним по грязной дороге, а бабушка держала маленькую Марину за руку и шептала: «Не гляди, дочка, не гляди. Их Бог накажет. Не за то накажет, что уходят, а за то, что бросают».

Как в школе дразнили: «Маринка-бабкина подпевала, Маринка-травница». Как парни, что сначала заглядывались на зеленые глаза да длинную русую косу, потом шарахались, прослышав, чья она внучка.

Как любил один, жениться обещал, а потом женился на другой – городской, с достатком, с квартирой.

Как предавали подруги, за глаза шептались, а в глаза улыбались – боялись.

«Злые и коварные люди», – пронеслось в голове.

Марина поднялась с пола, подошла к окну.

За окном темнели руины монастыря – черные зубцы стен на фоне северного неба, выщербленные купола, в которых когда-то, говорят, жили монахини. Бабушка говорила: они не ушли, они там остались. Смотреть. Ждать. Беречь.

Марина всегда их боялась. А теперь вдруг посмотрела на руины и не почувствовала страха. Только холодное, спокойное любопытство.

– Ну что, – сказала она вслух, сама не зная, к кому обращается – то ли к бабушке, то ли к тем, за окном, то ли к себе самой. – Я теперь за главную.

Она вернулась к тетрадям, собрала их в стопку, перетянула ремешком.

Руки больше не дрожали.

В груди разгоралось то самое – облегчение пополам со злостью. Бабушка ушла, но оставила ей колдовство. Теперь у нее есть сила. Теперь она не одна. Теперь она сама может решать, кому помогать, а кому – нет. Кого лечить, а кого – обойти стороной.

Кто достоин добра, а кто…

Марина осеклась.

«Не для зла, а для добра. Для людей», – всплыл бабушкин голос.

– Для людей, – повторила Марина вслух и сама себе не поверила.

Она подошла к зеркалу в тяжелой деревянной раме, посмотрела на свое отражение: высокая, статная, зеленые глаза горят в полумраке, длинные волосы распущены по плечам, губы сжаты в тонкую линию.

Красивая. Молодая. Сильная.

И теперь – не просто девушка из провинциального городка, брошенная родителями, обманутая женихом, осмеянная подругами.

Теперь она – хранительница.

Теперь она – ведунья.

– Бабушка, – прошептала Марина, глядя на свое отражение, но видя за ним другое лицо – строгое, седое, любимое, – я обещаю тебе. Я буду служить людям. Я буду применять силу только во благо. Я не подведу тебя.

Слова дались легко. Слишком легко.

И только когда она легла спать в эту ночь – впервые за сорок дней одна в пустом доме, – ей показалось, что кто-то тихо вздохнул за правым плечом.

То ли ветер в старых печных трубах.

То ли те, из монастыря.

То ли сама бабушка пришла проверить, крепко ли внучка держит слово.

Глава 2 Первый успех

В то утро Марина проснулась рано – затемно, когда северное небо за окном еще не думало светлеть, а только наливалось густой синевой, предрассветной и тревожной.

Она лежала на бабушкиной кровати – высокой, с периной и горой подушек, на которой Варвара Григорьевна всегда спала полусидя, – и слушала тишину. Дом молчал по-новому. Раньше в этой тишине всегда присутствовало что-то еще: бабушкино дыхание, бабушкины шаги, бабушкино покашливание. Теперь тишина была абсолютной, и в этой абсолютности чудилось что-то враждебное.

За правым плечом было пусто.

Марина резко села, откинула одеяло и босиком прошлепала к сундуку. Тетради лежали на месте, перетянутые ремешком. Она вытащила наугад одну – ту самую, верхнюю, с ятями и твердыми знаками, – и раскрыла где попало.

«От лихоманки-трясовицы, от огневицы и от родимца. Взять травы зверобой, да травы тысячелистник, да цвет липы, да корень девясила, смешать в равных долях, настоять на кипятке в печи, дать больному испить до зари. А наговаривать так: "Выйди, хвороба, из белого тела, из красной крови, из ретивого сердца. Поди на леса темные, на болота зыбучие, там тебе место, там тебе жилье"».

Марина перечитала дважды, потом трижды. Слова ложились на язык сами собой, будто она всегда их знала, только забыла, а сейчас вспомнила.

За окном начало светать.

Первый пациент появился через три дня.

Это была старуха из соседней деревни – Марина знала ее в лицо, но имени не помнила. Бабка Кузьминична, кажется. Она приехала на попутной телеге, долго охала, кряхтела, крестилась на пороге, прежде чем войти.

– Варвара-то Григорьевна, царствие ей небесное, – запричитала старуха, усаживаясь на табурет и разматывая платок, – она меня, милая, от всего лечила. И от поясницы, и от сердца, и от сглазу. А теперь вот… – она всхлипнула и утерла глаза кончиком платка. – Ты-то, говорят, осталась заместо нее. Может, и ты можешь? А то в больнице наши не верят, таблетки одни пихают, а они не помогают.

Марина смотрела на старуху и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на испуг. Она никого еще не лечила сама. При бабушке только подавала, только слушала, только запоминала.

– Что болит-то, бабушка? – спросила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

– Всё, милая, всё болит. Нутро печет, поясницу ломит, сплю плохо, сны страшные снятся. А внучка моя, младшенькая, совсем извелась – плачет ночами, ест плохо, худенькая стала, как тростиночка. В больнице сказали – нервы, а какие у дитя нервы? Ей пятый год всего.

– Внучку привезла?

– Да где там, – старуха махнула рукой. – Дочка не пустила. Говорит, к бабке Варваре еще можно, а к молодой – нечего дите таскать, мало ли что.

Марина стиснула зубы. Молодая. Неопытная. Не та.

Злость кольнула под ребрами – острая, быстрая.

– А сама пришла, значит, – сказала она вслух. – Рискнула.

– Так я старая, – старуха развела руками. – Мне терять нечего. Помрешь – туда и дорога. А дите жалко.

Марина вздохнула, подошла к полкам, где бабушка держала травы. Собрала в уме все, что помнила: зверобой – от хвори, пустырник – от беспокойства, ромашку – для желудка, мяту – для сна. Добавила несколько сухих ягод шиповника, подумала и положила щепотку чабреца – бабушка говорила, чабрец чистит кровь.

– Вот, – она завернула травы в бумажный кулек, перевязала ниткой. – Заваривать вечером, пить маленькими глотками перед сном. Внучке – по ложечке, если не уснет. Придешь через неделю, расскажешь.

Старуха взяла кулек дрожащими руками, долго рассматривала, потом подняла глаза на Марину.

– А деньги сколько?

– Нисколько, – отрезала Марина. – Бабушка никогда не брала за первый раз. И я не возьму.

Старуха всплакнула, полезла целоваться, но Марина отстранилась – не любила телесных нежностей, особенно от чужих. Проводила до порога, закрыла дверь и прислонилась к косяку лбом.

Руки дрожали.

Она не знала, поможет ли. Она не знала, правильно ли собрала травы. Она не знала, те ли слова наговорила про себя, пока заваривала.

Но внутри, глубоко-глубоко, билось что-то живое, горячее – будто там, за правым плечом, кто-то одобрительно кивнул.

Старуха пришла ровно через неделю.

Марина узнала ее еще из окна – бабка Кузьминична шла бодро, не ковыляла, как в прошлый раз, а почти летела, размахивая авоськой.

– Помогло! – закричала она еще с порога, вваливаясь в сени. – Милая ты моя, золотко, помогло! У меня поясницу как рукой сняло, сплю теперь как убитая, и нутро успокоилось. А внучка! Внучка моя, Катенька, третью ночь спит спокойно, кушать стала, румянец появился! Дочка-то моя теперь сама просится, говорит, мама, своди меня к той женщине, может, и мне чего даст, голова у меня, говорит, болит, замучилась совсем.

Марина слушала и чувствовала, как по телу разливается тепло. Не то, от которого слабеют, а другое – горячее, сильное, наполняющее.

– Заходи, бабушка, – сказала она, отступая вглубь дома. – Чаю попьем. Расскажешь подробно.

За чаем старуха выложила на стол гостинцы – банку меда, десяток яиц, шматок сала в марле, домашнего печенья в кульке.

– Это тебе, милая, от души. Не побрезгуй. Я хоть и бедная, а отблагодарить должна.

Марина хотела отказаться, но вспомнила бабушку: «От чистого сердца бери, не отказывай. Отказ обиднее подачки».

– Спасибо, бабушка.

Старуха ушла, унося с собой еще один кулек – на этот раз для дочки, от головной боли. И обещала привести соседку, у которой «кожей ноги пошли, вся деревня знает, а врачи только плечами пожимают».

К концу второго месяца Марина сбилась со счета, скольких людей приняла.

Шли и шли. Сначала старухи из окрестных деревень, которым бабка Варвара помогала годами. Потом потянулись те, кто раньше сторонился, – молодые матери с детьми, мужики с больными спинами, женщины с «женскими» хворями, о которых вслух не говорят. Потом пришли и те, кого принято называть «городскими» – учительница из райцентра, библиотекарша, даже жена самого начальника милиции, полковника.

Жена начальника милиции, Надежда Петровна, женщина грузная, важная, с укладкой и перстнями на пальцах, приехала на черной «Волге» с шофером. Долго мялась у калитки, оглядывала дом с пренебрежением, но вошла.

У нее болело сердце.

Марина дала настойку пустырника с боярышником, добавила туда несколько капель бабушкиной «сердечной» настойки – рецепт из тетради, где почерк был самый старый, еще прабабкин – и велела пить по двадцать капель утром и вечером.

Через неделю шофер привез благодарственное письмо и коробку конфет.

Марина конфеты съела, а письмо спрятала под образа. Пусть лежит. Для истории.

К лету про Марину знали все.

Очередь выстраивалась у калитки с раннего утра. Кто-то приезжал на автобусах из соседних городов, кто-то шел пешком за десятки километров. Деньги теперь брала – не много, по совести, но брала. Бабушка говорила: «За так сила не держится, уходит сквозь пальцы. Плата нужна, хоть копейка, но своя. Чтобы человек цену знал».

Марина завела тетрадочку – записывала имена, болезни, рецепты, исход. Тетрадочка быстро исписалась, пришлось заводить вторую, потом третью.

Дом ожил.

Впервые после бабушкиной смерти Марина почувствовала: здесь снова есть жизнь. Пахнет травами, вареньем, хлебом. В печи гудит огонь. В сенях сохнут веники и пучки. По вечерам она сидит за столом, перебирает тетради, учит новые наговоры, записывает свои – те, что приходят сами, когда работаешь с больным.

Она купила новое платье – легкое, ситцевое, в цветочек, очень ей к лицу. Потом еще одно – попроще, для дома. Потом туфли – импортные, на каблуке, таких в их городке ни у кого не было. Александра Васильевна, соседка, увидела туфли на веревке, где Марина их сушила после дождя, и целый час стояла у забора, рассматривая, завистливо поджав губы.

– Ишь ты, – бормотала она себе под нос, но так, чтобы Марина слышала, – зажила наша Мариночка. Туфли ей уже импортные подавай. А с чего, интересно? С каких таких доходов?

Марина не отвечала. Только усмехалась про себя и уходила в дом.

Там, в доме, за образами, в бабушкином сундуке, лежали деньги. Не много, но для нее – целое состояние. Столько она в руках никогда не держала.

Вечерами, перед сном, она пересчитывала их – хрустящие, новенькие, пахнущие типографской краской. Раскладывала на столе веером, перебирала, гладила пальцами.

И каждый раз, когда она это делала, ей казалось, что за правым плечом кто-то тихо вздыхает.

То ли ветер.

То ли те, из монастыря.

То ли бабушка смотрит и молчит.

Но Марина отмахивалась от этого чувства. Она же помогает людям? Помогает. Она же берет не много? Не много. Она же не отказывает никому? Почти никому.

Почти.

Потому что были и те, кому она отказывала. Те, у кого не было денег совсем. Те, кто приходил с такими болезнями, на которые уходило бы слишком много времени. Те, кто просто не нравился ей с первого взгляда.

– Приходите завтра, – говорила она таким. – Сегодня много народу.

И они уходили.

А Марина закрывала дверь и возвращалась к своим тетрадям, к своим деньгам, к своей новой жизни.

И ни разу не оглянулась на правое плечо.