Читать книгу: «Некромант»

Глава 1 Чарнвудский лес

День угасал, и вместе с ним угасала последняя надежда на хорошую погоду. Артур Мейсон вышел из города, когда колокола на башне Святой Анны уже отбивали вечерню, а булыжники мостовой блестели от измороси, похожей на пот, выступивший на лбу умирающего. Он ускорил шаг, сам не зная почему. Весь день его грызла какая-то смутная тревога, которую он списывал на усталость и неудачную сделку: аптекарь заломил несусветную цену за селитру, а библиотекарь, у которого он надеялся переписать недостающую страницу трактата, вовсе не явился на службу, сказавшись больным. В итоге Артур возвращался домой с пустой сумой, но с тяжестью на сердце, которая была куда увесистее любого груза. У городских ворот он остановился и бросил взгляд назад. Бирмингем курился трубами, гудел, ворчал, переливался огнями — чужой, равнодушный мир, в котором он всегда чувствовал себя гостем, а не жителем. Настоящая его жизнь лежала впереди, за полосой Чарнвудского леса, в маленькой деревушке под названием Кроуторн, где ждал его сын Эдвард и ветхий дом на окраине. Где его ждала Она — книга, спрятанная в сундуке под половицей у очага. Он не знал, что книга больше не ждёт его. Он не знал, что, пока он торговался и мерил шагами пыльные библиотечные залы, беда уже просочилась в его жилище, как сырость просачивается в плохо сложенную могилу. Артур поправил воротник плаща и шагнул под сень леса.

Чарнвудский лес был стар. Те, кто жили в этих краях, верили — или делали вид, что верят, — будто в его чащобах до сих пор обитают духи, которых не изгнали ни христианские молитвы, ни топоры дровосеков. Здесь росли дубы, помнившие ещё римские легионы; тисы, чьи стволы были толщиной с башню; грабы, сплетавшие ветви так плотно, что даже в полдень под ними царил зеленоватый полумрак. Земля была устлана мхом, папоротником и гниющими стволами упавших деревьев, которые медленно, десятилетиями, возвращались в почву. Воздух пах прелью, грибами и чем-то сладковатым — так пахнет запустение. Тропа, ведущая к Кроуторну, была узкой, извилистой, вся в корнях и рытвинах. Днём по ней ещё можно было пройти без труда, но с наступлением сумерек она превращалась в полосу препятствий. Артур знал здесь каждый камень, каждый поворот — он исходил эту дорогу сотни раз, то направляясь в город за припасами, то возвращаясь домой с очередным фолиантом под мышкой. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня лес казался ему чужим. Настороженным. Словно деревья прислушивались к его шагам, затаив дыхание. Он шёл, и эхо его шагов разносилось между стволами, множась и искажаясь. Ветви цеплялись за плащ с необычайной настойчивостью. Где-то в глубине чащи ухнула сова и тут же смолкла, будто ей зажали клюв. Туман, поднявшийся из низин, стелился над землёй, доходя до колен, и в этом тумане очертания знакомых предметов становились зыбкими, неверными. Вот здесь, у трухлявого пня, они с Эдвардом прошлым летом собирали опята. Вот тут мальчик упал и рассадил коленку, и Артур нёс его на руках до самого дома, нашёптывая глупые утешения. Воспоминания эти, обычно тёплые, сегодня отдавались в груди глухой болью.

«Что со мной? — подумал он, останавливаясь перевести дух. — Почему я боюсь?». Ответа не было. Только лес шумел в вышине, перебирая голыми ветвями, словно старик — чётками. Артур ускорил шаг. До деревни оставалось не больше мили.

Пока Артур месил грязь лесной тропы, в Кроуторне разворачивались события, которые должны были решить его судьбу. Всё началось с того, что старая Марта не могла уснуть. С тех пор как её сын Томми умер от лихорадки — было это два месяца назад, вскоре после Михайлова дня, — старуха потеряла покой. Днём она ещё кое-как держалась, выполняя нехитрую работу по дому, но ночью, когда тишина обволакивала деревню, в её голову лезли мысли — чёрные, липкие, отравленные горем. Ей казалось, что Томми зовёт её. Что он не умер, а только уснул и никак не может проснуться. Что нужно лишь найти способ — и он вернётся. В тот вечер она сидела у окна, кутаясь в шаль, и смотрела на дом Артура Мейсона, стоявший на отшибе, у самой кромки леса. Дом был старый, приземистый, с покосившейся трубой и просевшей крышей. Артур жил в нём уже много лет — сначала с женой, которая умерла при родах, произведя на свет мальчика; потом один, с сыном и книгами. Марта никогда не доверяла этому человеку. Слишком тихий. Слишком учёный. Слишком много времени проводит за чтением фолиантов, от которых, как она слышала краем уха, пахнет серой и тленом. И вот теперь, когда её Томми лежал в земле, а этот выродок всё ещё ходил по земле, — что-то в душе старухи надломилось окончательно.

Она видела, как утром Артур ушёл в город. Видела, как он запер дверь и спрятал ключ под камнем у порога. И тогда, движимая не то любопытством, не то ненавистью, не то тем особым чутьём, какое бывает у людей, ослеплённых горем, она решилась. Дверь поддалась легко. Внутри было темно и пахло сухими травами, старым воском и ещё чем-то — тонким, металлическим, как запах крови. Марта, шаря руками по стенам, пробралась к очагу. Она знала, что прячут в таких домах, — сама когда-то, в молодости, прятала от мужа монеты и любовные письма. Половица у очага отошла без труда, явив взору старый дубовый сундук, обитый железными полосами. Замок был хлипким — простой засов, который поддался под натиском кочерги с одного удара. И тогда она увидела Её. Книга была огромной — в две ладони шириной и в локоть длиной. Переплёт из потемневшей свиной кожи, грубой, шершавой на ощупь. Медные застёжки, позеленевшие от времени, но всё ещё крепкие. Страницы — толстые, пергаментные, желтоватые, испещрённые письменами, от одного вида которых у Марты перехватило дыхание. Она не умела читать, но она знала буквы, и эти буквы были не латинскими. Они были угловатыми, колючими, похожими на паучьи лапы. Красные круги, чёрные диаграммы, имена, вписанные киноварью, — имена, которых не найти в Библии.

— Господи Иисусе... — выдохнула старуха, роняя книгу на пол.

Страницы раскрылись, и из них, как показалось Марте, вырвался слабый, едва уловимый запах — не тлена, нет, но чего-то холодного, как сквозняк из склепа. Она отшатнулась, перекрестилась, но глаз от книги отвести не могла. В её сознании, искажённом горем и суевериями, мгновенно сложилась картина: вот он, ответ. Вот почему её Томми умер. Этот человек, этот проклятый книгочей, призывал духов, и духи забрали её сына. Может быть, он даже поднимал мёртвых. Может быть, он хотел поднять и Томми, но что-то пошло не так, и мальчик погиб окончательно. А может быть — и эта мысль обожгла её сильнее всего, — может быть, он сам наслал смерть на её дитя, чтобы испытать свою дьявольскую силу?

Она не помнила, как выбежала из дома. Не помнила, как бежала по размытой улице к кузнице, где ещё горел огонь. Помнила только лицо кузнеца Томаса, озарённое пламенем горна, и его голос, низкий, рокочущий:

— Ты что, Марта? На тебе лица нет.

— Там... у него... — она задыхалась, хватаясь за грудь. — Книга! Дьявольская книга! Я нашла! Он некромант, Томас! Он смерть призывал! Моего Томми... это он! Кузнец отложил молот и вытер руки о фартук. Лицо его, и без того неласковое, стало каменным.

— Покажи.

Они вернулись в дом Артура вдвоём — Томас, Марта и ещё несколько человек, которых старуха успела всполошить по дороге. Мельник Генри, тощий и нервный, прихвативший с собой дубину. Фермер Джон, молчаливый здоровяк с вечно хмурым лицом. Старый пастух Саймон, приковылявший на своих больных ногах, — скорее из любопытства, чем из праведного гнева. И Питер со своей беременной женой. Всякий, кто ещё не спал, собрался у дома на отшибе, и толпа эта, даже насчитывая всего семь человек, казалась огромной в узком пространстве единственной деревенской улицы. Книгу вынесли на свет факелов. Томас взял её двумя пальцами, брезгливо, и раскрыл посередине. Он не был грамотным, но он видел символы и круги, и этого было довольно. Глухой, утробный ропот прошёл по толпе.

— Дьявольщина, — выдохнул мельник, пятясь.

— Это точно она, — прошамкала Марта. — Говорила я вам! Говорила!

— Что будем делать? — спросил фермер Джон, поудобнее перехватывая цеп, с которым пришёл.

Томас закрыл книгу и поднял глаза на собравшихся. В свете факелов его лицо, покрытое оспинами и сажей, казалось лицом ветхозаветного пророка.

— Ждать его, — сказал он глухо. — Он вернётся из города сегодня к ночи. И тогда — суд.

— Суд? — визгливо переспросила Марта. — Какой суд? Тащить его на виселицу, и дело с концом!

— Суд, — повторил кузнец с нажимом. — По закону. Чтобы никто потом не сказал, что мы самосуд учинили. Позовите священника.

За священником послали мальчишку — сына мельника, единственного, кого не взяли с собой к дому Артура. Преподобный Блэквуд явился через четверть часа, заспанный и недовольный. Это был тучный человек с одутловатым лицом и маленькими, бегающими глазками. Ряса его была засалена, дыхание отдавало элем, но сан свой он носил с важностью, какая бывает только у людей, не уверенных в собственном авторитете. Он выслушал сбивчивый рассказ Марты, осмотрел книгу (держа её на вытянутых руках, словно ядовитую змею) и побледнел.

— Это... — он осёкся, прокашлялся. — Это действительно запрещённые тексты. Гримуар. Некромантия. — Он перелистнул страницу, и глаза его расширились. — Здесь формулы вызова... Господи, помилуй...

— Вы видите, святой отец? — торжествующе вскричала Марта. — Я же говорила!

Блэквуд захлопнул книгу и прижал её к груди. В его душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, как священник, он должен был испытывать ужас и отвращение. С другой — как человек, давно утративший веру в чудеса, он ощутил странный, жгучий интерес. Эта книга стоила денег. Она стоила власти. Если слухи о том, что в ней заключено, верны хотя бы на четверть... Но он не подал виду.

— Это тяжкий грех, — изрёк он наставительно, пряча книгу под рясу. — Я сохраню улику до суда. А вы, дети мои, дождитесь виновного. Мы разберёмся по закону.

— По закону так по закону, — кивнул Томас. — Вяжите верёвку. И готовьте костёр.

Артур вышел из леса, когда луна уже взошла — тонкий, словно надрез бритвы, серп, висящий низко над горизонтом. Деревня открылась ему с холма, россыпью тёмных домов, и первое, что он заметил, были огни. Слишком много огней для такого позднего часа. Факелы, сбившиеся в стаю у старого вяза. Их свет колебался, метался, отбрасывая на стены домов пляшущие тени. Сердце Артура пропустило удар. Он остановился, вглядываясь. Что-то случилось. Пожар? Нет, дыма не было, только свет. Праздник? Но какой праздник в будний день, ночью, в деревне, где отродясь не праздновали ничего, кроме Рождества и Пасхи? И тут он увидел верёвку. Она свисала с толстой ветви вяза, и на конце её была петля, чётко вырисовывающаяся на фоне огня.

Ноги сами понесли его вниз по склону, быстрее, чем он мог соображать. Плащ развевался за спиной, грязь летела из-под сапог. Он бежал, спотыкаясь, хватаясь за изгороди, и в голове его стучала одна мысль: «Эдвард. Где Эдвард?».

Толпа ждала его у входа в деревню. Факелы шипели, роняя капли горячей смолы в грязь. Лица, выхваченные из тьмы колеблющимся светом, были лицами людей, которых он знал годами. Томас-кузнец, держащий в одной руке молот, а в другой — свёрнутые в кольцо верёвки. Фермер Джон с цепом. Мельник Генри, нервно перебирающий пальцами. Старая Марта, чьё лицо было белее мела. Ещё несколько мужчин и женщин — все, кто жил в этом крошечном, забытом Богом и людьми уголке. Их было чуть больше десятка — почти все взрослые души Кроуторна. Артур остановился, тяжело дыша.

— Что здесь происходит? — спросил он, хотя уже знал ответ. Знал по тому, как они смотрели на него. По тому, как Марта указывала на него скрюченным, дрожащим пальцем.

— Вот он, — проскрежетала старуха. — Некромант. Смертоубийца.

— Что? — Артур перевёл взгляд на Томаса, ища в его лице хоть проблеск разума. — Томас, объясни мне...

— Твоя книга, Мейсон, — перебил его кузнец. Голос его звучал глухо, как звук заступа по крышке гроба. — Мы нашли её. В твоём доме. Под половицей.

Кровь отхлынула от лица Артура. Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Это не то, что вы думаете, — выдавил он наконец. — Это... это наука. Древние трактаты. Я не причинил никому вреда!

— Наука?! — взвизгнула Марта. — Ты вызывал духов! Ты хотел поднять моего Томми из могилы! Ты осквернил погост!

— Я никогда не ходил на кладбище! — голос Артура сорвался. — Клянусь вам! Я только читал! Я изучал теорию...

— Теорию? — преподобный Блэквуд выступил вперёд, держа книгу в руках. В свете факелов его лицо лоснилось от пота. — Артур Мейсон, эта книга содержит формулы вызова нечистых духов. Она запрещена Церковью, запрещена законом и запрещена Богом. Ты признаёшь, что она принадлежит тебе?

Артур смотрел на книгу — на её потемневшую кожу, медные застёжки, страницы, испещрённые его собственными пометками, — и молчал. Отрицать было бессмысленно. Они уже всё решили.

— Она моя, — сказал он тихо. — Но я не колдун. Я учёный. Я искал знание, а не силу. Я никому не сделал зла.

— Ты лжёшь! — закричала Марта. — С тех пор как ты поселился здесь, наша деревня гниёт! Сначала мой Томми, потом овцы у Джона пали, потом у Генри мельницу заклинило... Это всё ты! Ты проклял нас!

Толпа зароптала, задвигалась, смыкая ряды. Артур попятился, но сзади уже стояли люди — он был окружён.

— Послушайте, — он пытался говорить спокойно, хотя голос дрожал. — Я понимаю ваш гнев. Но книга — это просто книга. Бумага и чернила. В ней нет магии. Я могу доказать...

— Доказать? — перебил Томас, делая шаг вперёд. — Ты будешь доказывать на Суде Господнем, Мейсон. А здесь и сейчас — суд человеческий. Кто за то, чтобы признать этого человека виновным в колдовстве и осквернении земли?

Взметнулись руки — почти все. Только старый пастух Саймон колебался, да стоявшая с краю беременная женщина не подняли руки. Но их голоса ничего не решали.

— Повесить! — выкрикнул мельник.

— Повесить! — подхватили остальные.

Артур бросился вперёд, не к Томасу, а к священнику. Он схватил Блэквуда за рукав рясы, заглядывая в его бегающие глаза.

— Святой отец! Вы же человек Божий! Скажите им! Скажите, что нельзя убивать без суда! Что это грех!

Блэквуд отдёрнул руку. Лицо его исказилось — не от гнева, а от страха.

— Ты сам навлёк на себя этот грех, сын мой, — пробормотал он, отводя взгляд. — Церковь не может защищать некроманта.

— Тогда защитите хотя бы мальчика! — в отчаянии крикнул Артур. — Эдварда! Он ни в чём не виновен!

При имени мальчика толпа на мгновение притихла. Кое-кто переглянулся. Но старая Марта снова взвилась, как гарпия:

— Яблоко от яблони! Щенок вырастет таким же колдуном! Его тоже надо...

— Замолчи, женщина, — оборвал её Томас, но голос его был не таким уверенным, как прежде. — С мальчишкой разберёмся позже. Сначала — отец.

Артура схватили. Двое дюжих мужчин — Джон-фермер и Генри-мельник — вывернули ему руки за спину. Он не сопротивлялся — силы были неравны. Он только смотрел на окна собственного дома, тёмные и безмолвные, и шептал:

— Эдвард... Господи, сохрани Эдварда...

Его подвели к вязу. Верёвка уже свисала, ожидая своей жертвы. Томас собственноручно затянул петлю на шее Артура — грубую, пеньковую, колючую. Артур вздрогнул, когда волокна коснулись кожи.

— Есть ли у тебя последнее слово? — спросил кузнец.

Артур обвёл взглядом толпу. Их лица, ещё недавно знакомые и даже приветливые, теперь были искажены страхом и ненавистью. Он видел Марту, дрожащую от торжества. Видел Блэквуда, прячущего глаза и книгу. Видел молодую вдову, которая беззвучно плакала, закрыв лицо руками. И он не чувствовал к ним ненависти. Только усталость. Бесконечную, чёрную усталость.

— Я не колдун, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я только искал истину. И, видит Бог, я нашёл бы её, если бы мне дали время. — Он помолчал. — Позаботьтесь о моём сыне. Если в вас осталось хоть что-то человеческое — позаботьтесь о нём. Томас дёрнул за верёвку.

Тело Артура взмыло вверх. Верёвка натянулась, врезаясь в горло, и он захрипел, забился, ноги его заскребли воздух в поисках опоры, которой не было. Толпа ахнула — кто-то отшатнулся, кто-то, напротив, подался вперёд, заворожённый зрелищем. Марта не отводила глаз, её губы шептали молитву — или проклятие. Священник отвернулся, прижимая книгу к груди.

Агония длилась недолго. Спустя минуту, показавшуюся вечностью, тело Артура обмякло и закачалось на ветру — чёрный силуэт на фоне факелов. Он был мёртв.

Несколько мгновений стояла тишина, нарушаемая только шипением огня и всхлипами молодой вдовы. А потом толпа, ещё не насытившая свою ярость, повернула к дому на отшибе.

— Мальчишка! — закричал кто-то. — Где мальчишка?

Эдвард проснулся от криков. Он спал в своей кроватке — узкой деревянной лежанке, придвинутой к стене, — и ему снился луг, полный одуванчиков. Потом сон разбился, как глиняный горшок, упавший с полки, и мальчик открыл глаза в темноте. Снаружи доносились голоса — громкие, злые, не похожие на те, что он слышал днём. Он сел, прижимая к груди тряпичную куклу — единственную игрушку, подаренную отцом, — и стал прислушиваться.

— Где мальчишка? — голос был чужим, хриплым.

— В доме. Я видел, как он спал, когда мы уходили.

— Тащите его.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались тени, озарённые багровым светом факелов. Эдвард зажмурился от яркого света, вжимаясь в угол кровати. Он не понимал, что происходит. Где папа? Почему эти люди здесь? Почему они такие злые?

— Вот он, — сказал кто-то, и грубая рука схватила мальчика за плечо.

Эдвард закричал — тонко, пронзительно, как кричат дети, разбуженные кошмаром. Он звал отца. Он вырывался, но его держали крепко.

— Папа! Па-па!

Его выволокли на улицу. Холодная грязь обожгла босые ступни. Вокруг мелькали лица, искажённые пламенем, — лица людей, которых он знал. Дядя Томас, который когда-то качал его на колене. Тётя Марта, которая давала ему сладкие коренья. Дядя Генри, который научил его свистеть. Теперь они смотрели на него, как на чужого. Как на врага. И тогда он увидел вяз. Увидел то, что качалось на его ветви. Крик застрял в горле. Разум отказывался понимать происходящее, но какой-то древний, звериный инстинкт уже всё понял. Папа больше не спустится. Папа больше не возьмёт его на руки.

— На нём печать! — завизжала Марта, указывая на мальчика. — Глядите! Он не плачет! Он проклят, как и его отец!

Эдвард действительно не плакал. Он просто смотрел — широко раскрытыми, невидящими глазами, — и молчал.

— Повесить и его, — предложил кто-то неуверенно. — Чтобы не мучился.

— Нет! — голос священника перекрыл ропот толпы. Блэквуд вышел вперёд, всё ещё прижимая книгу к груди. — Довольно крови. Одно убийство вы уже совершили — не берите на душу второе, невинное.

— Но отец...

— Отец заплатил за свой грех, — перебил священник, и голос его дрожал, но в нём появилась какая-то новая, неожиданная твёрдость. — Мальчишка изгоняется. Пусть лес его судит. Если Господь сохранит невинного — выживет. Если нет — на то воля Божья, а не наша.

Толпа колебалась. Томас, хмуро глядя на ребёнка, молчал. Наконец он сплюнул в грязь и кивнул:

— Пусть идёт. Но чтобы духу его здесь не было. Если вернётся — пеняйте на себя.

Священник, всё ещё держа книгу одной рукой, другой рукой отцепил от пояса маленький деревянный крестик и сунул его в ладошку Эдварда.

— Иди, мальчик. — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то похожее на жалость. — И не оглядывайся.

Эдвард стоял посреди улицы, босой, в одной ночной рубашке, прижимая к груди тряпичную куклу и крестик. Он не понимал, куда идти. Он не понимал, почему его выгоняют. Но он понял главное — его папы больше нет. И дом, который был его миром, больше не принадлежит ему. Он сделал шаг. Второй. Толпа расступилась, образовав коридор, ведущий к лесу. Холодная грязь чавкала под его ступнями. Ветер трепал его светлые, спутанные волосы.

— Беги, щенок, — бросил кто-то ему вслед.

Эдвард не побежал. Он пошёл — медленно, неуверенно, но не оглядываясь. У самой кромки леса он всё-таки остановился. Обернулся. Его глаза нашли чёрный силуэт, качающийся под вязом. Нашли книгу в руках священника — ту самую, которую папа иногда читал по вечерам, шевеля губами и водя пальцем по страницам. Нашли лица людей, которые ещё вчера улыбались ему, а сегодня убили его мир. А потом он повернулся и шагнул во тьму. Лес сомкнулся за ним, словно занавес склепа.

Преподобный Блэквуд спустился в церковный подвал той же ночью, когда последние факелы погасли и деревня, измученная свершённым, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Подвал был низким, холодным, пахнущим плесенью и старыми свечами. В углу, за старым алтарным камнем, стоял дубовый сундук, обитый железными полосами, — ровесник самой церкви, если не старше. Блэквуд отпер его ключом, который носил на поясе, и бережно, почти благоговейно, уложил книгу внутрь. Но прежде чем закрыть крышку, он помедлил. Его пальцы скользнули по страницам — по угловатым символам, красным кругам, именам, написанным киноварью. Он не мог читать эти письмена. Но он чувствовал силу, исходящую от них, — ту же силу, что заставила его сегодня утром, когда он впервые увидел книгу, испытать не только ужас, но и странное, постыдное возбуждение. «Здесь заключено знание, — подумал он. — Знание, за которое люди отдавали жизнь».

Он знал, что должен сжечь книгу. Это было бы правильно. Это было бы по-христиански. Но он не мог. Что-то держало его руку. Может быть, страх, что пепел развеется по ветру и осядет на полях. А может быть — и он не признавался себе в этом, — может быть, жадность. Жадность до тайны.Он захлопнул крышку и запер замок. Ключ остался у него на поясе — тяжёлый, холодный, как напоминание о грехе, который он только что совершил, и о том, который ещё совершит.

Выходя из церкви, он бросил взгляд в сторону леса. Где-то там, в кромешной тьме, брёл мальчик. Блэквуд перекрестился и прошептал молитву — но не за упокой души Артура, а за спасение своей собственной.

Эдвард шёл. Лес обступил его со всех сторон — чёрный, шумный, полный невидимых звуков. Ветви хлестали его по лицу, корни цеплялись за ноги, холод пробирал до костей. Он не знал, куда идёт. Он не знал, выживет ли. Но он знал одно: назад пути нет. И он шёл, прижимая к груди куклу и крестик, — маленькая фигурка, поглощённая тьмой. Где-то далеко позади, на ветру, всё ещё покачивалось тело его отца. А где-то под землёй, в дубовом сундуке, обитом железом, покоилась книга. И её страницы, словно предчувствуя долгую разлуку, едва слышно шелестели в темноте. Они дождутся. У них есть время. Время — это всё, что у них осталось.

Глава 2 Возвращение

Дождь лил третий день кряду — не тот очищающий ливень, что приходит с грозой и уходит через час, но мелкая, пронизывающая морось, сочащаяся с низкого, свинцового неба, словно влага из грязной повязки. Он пропитал всё: мох на камнях, шерсть овец, сбившихся в кучу на дальнем склоне, древесину изгородей и, казалось, сами кости тех, кто имел несчастье оказаться под открытым небом. Дороги — если эти размытые колеи можно было назвать дорогами — превратились в русла жидкой грязи, в которой вязли колёса редких телег и копыта лошадей, оставляя глубокие, тут же наполняющиеся мутной водой раны.

Эдвард шёл, подняв воротник видавшего виды дорожного плаща, и думал о том, что ноги его промокли с самого утра, а желудок пуст вторые сутки. Плащ, когда-то добротный, тёмно-синего сукна, теперь выцвел до неопределённого серого и протёрся на плечах, обнажая нити основы. Под ним угадывалась фигура человека, привыкшего к долгим переходам: широкие плечи, но поджарое тело, без лишней плоти, — тело, которое знало голод и умело его терпеть. Лицо, обветренное и загорелое до смуглоты, казалось старше своих лет. Ему шёл двадцать первый год, но в глубоких складках у рта и в тенях под глазами читалась усталость, какой не бывает у юношей. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, — смотрели внимательно и настороженно, как у человека, привыкшего ждать удара из темноты. Волосы, слишком длинные и нечёсаные, спадали на лоб неровными прядями, намокая под дождём и прилипая к вискам, отчего он то и дело отбрасывал их нетерпеливым жестом.

Он не планировал сворачивать с тракта на Бирмингем. Но сначала мост через реку Тейм оказался размыт весенним паводком — опоры подгнили ещё прошлой зимой, а чинить их было некому, потому что деревни по берегам стояли полузаброшенными. Пришлось идти вброд, теряя время и силы, а после — случайная попутная телега, гружённая торфом, подобрала его у развилки и довезла до поворота, которого на его потрёпанной карте не значилось. Возница, угрюмый старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба, высадил его со словами: «Тут Кроуторн, парень. Дальше не еду. Если нужен ночлег — ступай в деревню, только не жди, что тебе там обрадуются. Там чужаков не любят».

Эдвард спрыгнул с телеги в грязь и проводил взглядом удаляющуюся повозку. Кроуторн. Название это ничего не говорило его рассудку — просто слово, такое же, как сотни других названий, встреченных им на дорогах. И всё же где-то глубоко внутри, под слоем лет и сознательного безразличия ко всему, что не касалось выживания, что-то слабо шевельнулось — смутное, неоформленное, похожее на движение воды в глубине замёрзшего пруда. Он отбросил это чувство, даже не заметив его толком, и вошёл в лес.

Лес этот был стар — старше любого из ныне живущих людей, старше церквей и замков, старше даже памяти о римлянах, что когда-то прокладывали здесь свои дороги. Деревья стояли, как колонны разрушенного языческого храма, вознося к небу чёрные, искривлённые ветви, с которых ещё не до конца облетела листва. Дубы и грабы, вязы и тисы — они росли так плотно, что создавали над головой сплошной полог, сквозь который даже дневной свет просачивался с трудом, превращаясь в зеленоватые, дрожащие тени на замшелой земле. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахами прелой листвы, грибов и чего-то ещё — сладковатого, трудноуловимого, похожего на запах старых книг и ладана, смешанный с холодом камня. Тропа под ногами петляла, словно змея, уползающая в подлесок. Эдвард шёл по ней, и чем дальше углублялся в чащу, тем сильнее становилось в нём то необъяснимое, глухое беспокойство, которое он пытался игнорировать. Он не узнавал этого леса — и в то же время лес, казалось, знал его. Ветви цеплялись за рукава с настойчивостью, граничащей с намерением. Папоротники, ещё не пожухлые, но уже тронутые осенней желтизной, расступались перед ним слишком охотно, словно давая дорогу старому знакомому. Где-то вдалеке стучал дятел, и стук этот отдавался в висках ритмичной болью, вызывая непонятное, почти забытое чувство — будто он слышал этот стук прежде, очень давно, при других обстоятельствах.

Эдвард остановился перевести дух и огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался лабиринт стволов и теней. Туман, поднявшийся из низин, стелился между корнями, доходя до колена, и в этом тумане всё казалось неверным, смещённым. Он вдруг поймал себя на мысли, что идёт слишком уверенно для человека, никогда здесь не бывавшего. Ноги сами выбирали путь — у корявого вяза налево, мимо трухлявого пня, через овраг, где журчит невидимый ручей. Он не знал этого маршрута. И в то же время знал. Это было странно, неправильно, и он отогнал эту мысль, списав всё на инстинкт и опыт бродячей жизни.

Внезапно ветвь старого граба зацепилась за его плечо и с треском разодрала и без того ветхую ткань плаща. Эдвард чертыхнулся, отдёргивая рукав, и замер. Прямо перед ним, выступая из тумана, как немой укор, стоял старый вяз. Вернее, то, что от него осталось, — кривой, обугленный пень, обросший мхом и оплетённый плющом. Дерево было мёртвым уже много лет, но что-то в его очертаниях заставило Эдварда замедлить шаг. Сердце пропустило удар, затем забилось быстрее, нагоняя упущенное. Перед глазами, заслонив реальность, на долю мгновения мелькнуло что-то — смазанное, искажённое, словно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем. Тени. Огонь. Смутное ощущение ужаса, которое пришло и ушло, не оставив после себя ничего, кроме холодной испарины на лбу.

Эдвард моргнул, и видение исчезло. Он стоял один, под дождём, глядя на обгорелый пень. Что это было? Усталость? Голод? Он провёл ладонью по лицу, стирая влагу — дождевую или пот, кто разберёт, — и заставил себя идти дальше. «Просто лес, — сказал он себе мысленно. — Просто старый пень. Ничего больше». Но шаг его стал быстрее, почти нервным, и он не оглядывался, пока лес не расступился.

Деревня открылась ему внезапно — словно кто-то раздвинул занавес. Кроуторн лежал в неглубокой долине, сжатый со всех сторон лесистыми холмами, словно драгоценность в оправе — но драгоценность эта была тусклой и потускневшей от времени. Эдвард ожидал увидеть обычную деревню: с дюжинами домов, с рыночной площадью, с гулом голосов. Но здесь было иначе. Он насчитал едва ли полтора десятка строений — приземистых, сложенных из грубого серого камня, с крышами из потемневшей от времени соломы. Никакой площади не было — только расширяющаяся у колодца улица, размытая до состояния густого месива, в котором перемешались грязь, солома и конский навоз. Из труб вился дым — не густой, но слабый, жиденький, какой бывает в домах, где экономят топливо. Пахло кислым торфом, мокрой овчиной и чем-то ещё — едким, металлическим, — что Эдвард не мог определить, но что вызывало в нём безотчётное, глухое отторжение.

Церковь стояла на возвышении, в самом центре деревни, — массивное здание из того же серого камня, с покосившимся шпилем, увенчанным железным крестом, проржавевшим до бурого цвета. Вокруг церкви теснились могильные камни — иные покосившиеся, иные ушедшие в землю по самую верхушку, — и все они густо поросли тёмно-зелёным мхом. Это было единственное место, которое выглядело здесь значительным, — и при этом самым мрачным. Эдвард вошёл в единственную улицу, и тишина, встретившая его, была особенной — не мирной, но гнетущей, словно деревня затаила дыхание при виде чужака. Он заметил несколько фигур, мелькнувших в окнах, — тени, тут же отпрянувшие от стёкол. Ставни на большинстве домов были прикрыты, двери плотно притворены. Здесь жило, по его прикидкам, не больше десятка-полутора душ — крошечное поселение, затерянное в глуши, о котором внешний мир, вероятно, давно забыл. Только скрип вывески на постоялом дворе — грубо намалёванный дуб и полустёртая надпись «Королевский дуб» — нарушал молчание, да откуда-то издалека доносился ритмичный, глухой стук молота по наковальне.

Он стоял посреди улицы, чувствуя, как дождь стекает по лицу, по шее, за воротник, и не мог отделаться от странного, сосущего чувства под ложечкой. Оно не было страхом — скорее, смутным узнаванием, какое бывает, когда видишь во сне место, в котором никогда не был, а потом, годы спустя, находишь его наяву. Но Эдвард не верил в такие вещи. Он верил в голод, в холод, в тяжёлую работу и в монету, заработанную честно. Этого было достаточно. Этого всегда было достаточно.

— Эй, путник! — голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты заблудился или ищешь кого?

Эдвард обернулся. На него, уперев руки в бока, смотрел мужчина лет шестидесяти, широкоплечий, с могучей грудью и руками, перевитыми узлами мышц, несмотря на возраст. Кузнец — это было ясно с первого взгляда: кожаный фартук, прожжённый в десятке мест, покрытый сажей и окалиной; лицо, изрытое морщинами, но крепкое, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых читалась не злоба, но врождённая, как у сторожевого пса, подозрительность ко всему чужому. Седые волосы его были коротко острижены, а на правой руке, сжимавшей молот, виднелся старый шрам, пересекавший костяшки пальцев.

Эдвард не знал этого человека. Но где-то на границе сознания, в той области, где живут забытые сны и детские страхи, что-то дрогнуло. Он отмахнулся от этого чувства, как от назойливой мухи.

— Проездом я, — ответил он охрипшим от долгого молчания голосом. — Мост размыло. Ищу ночлег и горячую пищу. Заплачу работой или монетой.

Кузнец оглядел чужака с головы до ног, медленно, оценивающе. Взгляд его задержался на стоптанных сапогах, на протёртом плаще, на мозолистых руках путника. Мозоли эти говорили о привычке к труду, и это слегка смягчило хмурое выражение лица старика.

— Работа найдётся, — буркнул он наконец, сплюнув в грязь. — Кузнечное дело знаешь?

— Довелось, — коротко ответил Эдвард.

И это было правдой. За те годы, что он провёл в скитаниях, он перепробовал многое: был батраком на фермах, грузчиком в порту, чистил конюшни и месил глину на кирпичном заводе. Но дольше всего он задержался у старого кузнеца в Нортгемптоне — угрюмого вдовца, который взял беспризорного мальчишку в ученики и не бил его чаще необходимого. Там он научился обращаться с металлом, чувствовать его — когда железо становится податливым, а когда хрупким, когда по нему нужно бить сильно, а когда лишь гладить молотом. Эти навыки не раз спасали его от голодной смерти. Томас, так звали кузнеца, хмыкнул и кивнул в сторону кузницы — приземистой каменной постройки с покосившейся трубой, из которой валил густой чёрный дым:

— Тогда пошли. Там и покормим, и на сеновале заночуешь, если работа спорится.

Они двинулись по улице — кузнец впереди, широко шагая и не оглядываясь; Эдвард за ним, стараясь не поскользнуться в грязи и одновременно оглядывая деревню. Дома, мимо которых они проходили, были старыми — много старше, чем можно было ожидать от такой глуши. Каменная кладка, почерневшая от времени, говорила о постройке вековой давности, если не старше. Кое-где на стенах виднелись выцветшие следы фресок — остатки изображений святых или гербов, почти полностью стёртых дождями и десятилетиями. У одного из домов, привалившись к стене, сидела старуха — сгорбленная, сморщенная, закутанная в чёрную шаль, несмотря на дневное время. Она подняла голову при их приближении, и Эдвард встретился с ней взглядом. Глаза у старухи были белёсые, подёрнутые катарактой, но, несмотря на слепоту, она смотрела прямо на него — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Эдварда пробежал холодок по спине. Старуха не сказала ни слова, только губы её беззвучно зашевелились, то ли в молитве, то ли в проклятии. Эдвард отвёл глаза и ускорил шаг, нагоняя кузнеца.

— Кто это? — спросил он, понизив голос.

— Старая Марта, — буркнул Томас, не оборачиваясь. — Не обращай внимания. Она безобидная. Почти.

Больше он ничего не добавил, а Эдвард не стал расспрашивать.

Кузница встретила их жаром и грохотом. Горн дышал огнём, мехи вздыхали, как живое существо, и в этом жаре, после холода и сырости леса, было что-то почти целительное. Эдвард сбросил плащ, повесил его на крюк у двери и остался в простой холщовой рубахе, закатав рукава до локтей. Томас снова оглядел его — теперь уже с одобрением, заметив жилистые руки и старые шрамы от ожогов, знакомые любому, кто работал с металлом.

— Лемехи куй, — сказал он, указывая на груду железных заготовок в углу. — Два плуга. И подковы — три дюжины. Управишься до темноты — ужин и ночлег. Нет — проваливай.

Эдвард кивнул и взялся за молот. Он работал молча, погружённый в монотонный, успокаивающий ритм. Молот поднимался и опускался, железо звенело, рассыпая снопы оранжевых искр, и каждая искра гасла, не долетев до пола. Жар от горна обжигал лицо, пот стекал по лбу, заливая глаза, но в этой работе было что-то медитативное, позволявшее не думать. Не думать о том, что он здесь делает. Не думать о старухе с белёсыми глазами. Не думать о странном чувстве, которое охватывало его всякий раз, когда он смотрел в сторону церкви.

Томас работал рядом, искоса поглядывая на нового подмастерье. Парень был умелым — этого не отнять. Молот держал правильно, не сжимал рукоять слишком сильно, бил точно и размеренно, не тратя лишних сил. Где-то он этому научился, и хорошо научился. И всё же было в нём что-то такое... неправильное. Не то чтобы он выглядел опасным. Но он был чужим. Слишком тихим, слишком сосредоточенным, слишком внимательным. И глаза — тёмные, глубокие, как омут, — смотрели так, будто видели то, чего не видели другие.

В полдень дверь кузницы отворилась, впуская полосу серого дневного света и порыв влажного ветра. Эдвард поднял голову и замер. В дверях стояла девушка.

Она была невысока, но держалась с той естественной грацией, какая бывает у тех, кто вырос среди полей и холмов, а не в душных городских стенах. Волосы её, цвета тёмного мёда с золотистым отливом, выбивались из-под белого чепца непослушными прядями, обрамляя лицо, которое даже в этом скудном освещении казалось удивительно живым. Глаза — серые, как грозовое небо над морем, — смотрели с любопытством, но без дерзости, а на щеках, тронутых лёгким румянцем, играли ямочки, когда она улыбалась. Одета она была просто — в тёмно-зелёное шерстяное платье, поверх которого был повязан белый передник, — но простота эта лишь подчёркивала её юность и свежесть. В руках она держала корзину, прикрытую чистым полотенцем, из-под которого выглядывал край хлебной краюхи и горлышко кувшина с молоком.

Эдвард смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него — что-то давно замёрзшее, спавшее летаргическим сном, — слабо шевельнулось. Он не мог бы объяснить этого чувства. Она была просто девушкой. Но в том, как она стояла в дверях, освещённая сзади тусклым дневным светом, в том, как она улыбалась, в том, как она перевела взгляд с кузнеца на него — во всём этом было что-то, от чего его сердце, привыкшее к одиночеству, забилось чуть быстрее.

— Дядюшка Томас, — сказала она мягким, певучим голосом, в котором слышался местный выговор, тягучий и округлый, — я принесла вам хлеба и сыру. Матушка сказала, вы с утра не ели. Она беспокоится, что вы опять работаете на пустой желудок.

Томас, не отрываясь от наковальни, проворчал что-то неразборчивое — не то благодарность, не то упрёк. Девушка, очевидно привыкшая к его манерам, только улыбнулась. Она шагнула внутрь, и тут её взгляд упал на Эдварда.

— О! — она слегка покраснела, прижимая корзину к груди, словно щит. — Простите, я не знала, что у вас гость.

— Это не гость, племянница, а работник на сегодня, — буркнул кузнец, наконец откладывая молот. — Звать его... э-э... — он запнулся, сообразив, что так и не спросил имени чужака.

— Эдвард, — сказал тот хрипловатым голосом, слегка поклонившись. — Благодарю за хлеб, мисс.

— Мисс Элизабет, — поправила она с улыбкой. — Но все здесь зовут меня просто Бет. И вы зовите, если останетесь.

Она протянула ему краюху хлеба и кусок сыра, завёрнутый в чистую тряпицу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Эдвард почувствовал тепло её кожи — мягкой, несмотря на крестьянский труд, — и по его руке словно пробежал электрический разряд. Он вздрогнул — едва заметно, но она, кажется, заметила, потому что её румянец стал чуть ярче. Она быстро отдёрнула руку и опустила глаза.

— Благодарю, Бет, — сказал он тихо, и звук её имени на его губах прозвучал как-то особенно бережно.

Их глаза встретились — и время словно замедлило ход. Элизабет смотрела на этого незнакомца. В его лице было что-то, что тревожило и притягивало одновременно. Не красота — черты его были слишком резкими, измождёнными, чтобы назвать их красивыми. Но в тёмных глазах читалась глубина, которой она не видела ни у кого из деревенских, — словно он носил в себе историю, которой ни с кем не делился. Ей вдруг захотелось узнать эту историю. И вместе с тем ей стало немного страшно от этого желания.

— Ты, стало быть, издалека? — спросила она, замешкавшись у двери, хотя дядя уже снова взялся за молот.

— Издалека, — ответил Эдвард, и это был самый короткий ответ, какой он мог дать, не солгав.

— И куда путь держишь?

— В Бирмингем, — он помедлил. — Пока что.

Она кивнула, словно поняла что-то, чего он не говорил.

— Ну, удачи тебе, Эдвард, — сказала она и повернулась к двери. Но у самого порога она оглянулась и добавила: — Если останешься до вечера, я принесу ещё хлеба. Ты, похоже, давно не ел досыта. И ушла, оставив после себя лёгкий запах лаванды и свежего хлеба, который ещё несколько минут висел в воздухе, смешиваясь с запахом угля и раскалённого металла. Эдвард проводил её взглядом, чувствуя, как что-то давно забытое — что-то, что он не мог назвать, — медленно, неуверенно пробуждается в груди.

— Хорошая девушка, — сказал Томас, не то обращаясь к Эдварду, не то к самому себе. — Сирота. Отец умер, когда ей было пять. Мать — моя сестра — одна её растит. Здесь, кроме нас, и людей-то почти не осталось. Десяток душ, не больше. Ты на неё не заглядывайся, парень. Не пара она бродяге.

Эдвард ничего не ответил. Он взялся за молот и продолжил работу, но мысли его теперь витали далеко от наковальни.

Вечер опускался на Кроуторн медленно, словно нехотя. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось затянутым тучами, и сумерки сгущались раньше обычного. Эдвард закончил работу, когда последний отблеск дня погас за холмами. Руки его гудели от усталости, спина ныла, но это была хорошая, честная усталость — знакомая и почти приятная. Кузнец осмотрел его работу, хмыкнул одобрительно и, как обещал, выделил ему место на сеновале — узкую лежанку в углу, пахнущую сухим сеном и мышами, но сухую и тёплую.

— Утром продолжим, — сказал он на прощанье. — Если хочешь остаться на пару дней — работы много. Других кузнецов в округе нет, так что заказы копятся.

Эдвард кивнул. У него не было причин торопиться в Бирмингем. Что его там ждало? Случайные заработки, грязные ночлежки, одиночество. Здесь же, в этой мрачной, неприветливой деревушке, где жило не больше полутора десятков душ, его держало что-то, чему он не мог дать названия. Может быть, просто усталость от дороги. А может быть, что-то иное — смутное, как полусон, что-то связанное с запахом, тянущимся от церкви, и с серыми глазами девушки, которая обещала принести ещё хлеба.

Он лёг на сено, укрылся плащом и закрыл глаза. Но сон не шёл. Слишком тихо было вокруг — не той тишиной, какая бывает в полях, где всегда есть какой-то звук: ветер, сверчки, далёкий лай собак. Здесь тишина была иной — плотной, густой, как вода на дне колодца, и такой же холодной. И в этой тишине он начал различать звуки. Шаги. Кто-то ходил по улице — медленно, тяжело, волоча ноги. Шаги приближались к амбару, замирали на мгновение, затем удалялись. Так повторялось снова и снова, с ритмичностью маятника. Эдвард лежал, затаив дыхание, и вслушивался. Кто мог бродить по деревне в такой час? В такой маленькой деревне, где все друг друга знают? Караульный? Но кто поставит караульного в этой глуши, где красть нечего, а чужаки не забредают годами? Лунатик? Или кто-то, кому, как и ему, не спалось этой ночью? Шаги затихли. И тогда он услышал другой звук — шёпот. Не голоса — шёпот страниц. Словно кто-то листал огромную книгу, медленно, задумчиво переворачивая тяжёлые пергаментные листы. Звук доносился со стороны церкви, и он был таким явственным, что Эдвард сел на лежанке, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами. Сон? Нет, он не спал. Он был уверен в этом. Звук повторился — сухой шелест, похожий на вздох. И вместе с ним пришёл запах — тот самый, что он чувствовал днём: запах старой кожи, плесени и ладана, смешанный с чем-то металлическим, похожим на запах старых монет. Запах этот тянулся от церкви, просачиваясь сквозь щели в стенах амбара, и, казалось, звал его — не словами, но настойчивым, почти гипнотическим притяжением. Эдвард встал, накинул плащ и вышел наружу.

Ночь была беззвёздной, луна скрывалась за тучами, но каким-то чудом света хватало, чтобы различать очертания домов и деревьев. Туман снова поднялся из низин — он клубился над землёй, доходя до пояса, и в этом тумане всё казалось призрачным, колеблющимся, ненастоящим. Эдвард медленно двинулся к церкви, сам не понимая, зачем. Какая-то сила тянула его туда — не приказывая, но настойчиво предлагая, как предлагает рука старого друга, с которым ты давно не виделся.

Церковь выросла перед ним из тумана, словно чёрный корабль из волн. Массивная, приземистая, с узкими окнами, похожими на бойницы. Дверь была заперта — тяжёлый железный засов, покрытый ржавчиной, — но сбоку, почти у самой земли, виднелось подвальное окошко, зарешечённое и наполовину ушедшее в землю. Именно оттуда, из этой тёмной щели, тянулся запах, который он чувствовал. Именно оттуда доносился шёпот, который не мог быть ничем иным, кроме как игрой воображения. Эдвард опустился на колени перед окошком и заглянул внутрь. Темнота — кромешная, абсолютная, какую не рассеивает даже самый острый взгляд. Но в этой темноте что-то двигалось — не человек, не зверь, а что-то иное. Тени, чёрные на чёрном, скользили внутри, переплетаясь и распадаясь, и на мгновение ему показалось, что он видит очертания предмета — большого, прямоугольного, лежащего на полу. Сундук? Или алтарь?

И вдруг — тишина. Шёпот прекратился. Запах исчез, словно его отрезало ножом. Эдвард замер, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме собственного дыхания, участившегося и ставшего поверхностным. Он простоял так несколько минут, а затем медленно поднялся с колен, чувствуя, как холод от мокрой земли пропитал ткань его штанов до самых костей.

Что это было? Галлюцинация, порождённая усталостью? Или что-то, чего он не мог объяснить, во что не мог поверить? Эдвард не верил в сверхъестественное. Он верил в то, что можно потрогать руками. Но сейчас, стоя перед церковью, он не мог отделаться от ощущения, что его коснулось что-то, что лежит за пределами его понимания.

— Эдвард? — голос, прозвучавший за спиной, был реальным, живым, и принадлежал не призраку.

Он резко обернулся. У ворот погоста стояла Элизабет. Она была закутана в тёмную шаль, поверх ночной рубашки, и в слабом свете, который неведомо откуда пробивался сквозь разрыв в тучах, казалась бледной и встревоженной. Волосы её, распущенные на ночь, спадали на плечи золотистой волной, и в этом призрачном полумраке она выглядела не просто красивой — неземной, словно дух, вышедший из леса проверить, не заблудился ли путник.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она тихо, подходя ближе. — Я увидела свет... то есть, мне показалось... Я не могла уснуть и увидела, как ты вышел из амбара. Я испугалась. Подумала, вдруг тебе плохо, вдруг ты болен...

Он смотрел на неё и не знал, что ответить. Лгать не хотелось — ей особенно. Но как сказать правду? «Меня что-то позвало сюда, какой-то запах, какой-то шёпот»? Она сочтёт его безумцем. Или, хуже того, расскажет дяде, и его выгонят из деревни, прежде чем он успеет понять, что всё это значит.

— Я просто не мог уснуть, — сказал он наконец. — Решил прогуляться. Здесь... спокойно.

— На кладбище? — в её голосе прозвучала грустная ирония, уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Ты странный человек, Эдвард.

— Знаю, — он позволил себе ответную улыбку, такую же слабую.

Она стояла перед ним, кутаясь в шаль, и смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Ей было страшно — он видел это по её глазам, по тому, как она покусывала нижнюю губу. Но не его она боялась. Чего-то другого.

— Ты почувствовал это, да? — внезапно спросила она совсем тихо, почти шёпотом, и слова её заставили его замереть. — Этот запах... оттуда, из подвала. Я тоже иногда чувствую. По ночам особенно. Старый священник, преподобный Блэквуд, говорит, что это сырость и плесень, что там старые книги гниют. Но я знаю — это не просто сырость. Там что-то спрятано. Что-то, что принадлежало человеку, который умер очень давно, ещё до моего рождения. Его убили здесь.

Эдвард слушал, не перебивая. Голос её доносился до него словно сквозь толщу воды.

— Расскажи мне, — попросил он, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — Что ты знаешь?

Элизабет вздохнула и оглянулась, словно боясь, что их подслушивают. Но вокруг были только могилы и деревья, и ни одна живая душа не бродила по деревне в этот час — в деревне, где душ-то всего ничего.

— Я знаю только то, что старухи шепчутся на посиделках, — начала она быстро и сбивчиво, словно боясь, что не успеет высказаться. — Мужчина. Он жил здесь, на окраине, в доме, который уже давно заброшен. Говорили, он был учёным, читал странные книги, знал вещи, которых простым людям знать не положено. Кто-то сказал — колдун. Кто-то — некромант, будто бы он с мёртвыми разговаривал. Правда это или нет, никто уже не помнит. Но его убили. Прямо там, у старого вяза. — Она указала рукой в сторону околицы, туда, где Эдвард днём видел обугленный пень. — А книгу его священник спрятал в подвале, сказал, что нельзя её жечь, что от этого беда будет. И с тех пор она там. Я иногда думаю — может, из-за неё в деревне всё так плохо? Может, она проклята?

Она замолчала, переводя дыхание. Эдвард слушал, и каждое её слово отдавалось в нём странным, болезненным эхом — словно колокол звонил где-то далеко, и звук этот долетал до него, проходя сквозь толщу лет. Он не помнил этой истории. Не помнил ни мужчины, ни книги, ни старого вяза. Но что-то внутри него — что-то глубже памяти, глубже сознания — откликалось на эти слова с мучительной, необъяснимой остротой.

— А мальчик? — спросил он тихо, сам не зная, почему задаёт этот вопрос. — У этого человека был сын. Что с ним стало?

Элизабет опустила глаза, и в этом жесте было столько печали, что у Эдварда сжалось сердце.

— Говорят, его изгнали в лес, — сказала она. — В ту же ночь. Его больше никто не видел. — Она подняла взгляд на Эдварда, и в этом взгляде читалась глубокая, искренняя скорбь. — Мой отец... он тоже был там. В ту ночь. Он никогда не говорил мне об этом — да он вообще мало говорил, — но мать рассказывала, что после этого он пил, не просыхая, год за годом, пока не умер. Он не поднимал руку на того человека, но он стоял и смотрел. И это его убило — не сразу, но убило.

Эдвард молчал. В висках у него стучало, перед глазами плыл туман, но не тот, что клубился над землёй, а внутренний, застилающий мысли. Он попытался представить себе этого мальчика — босого, испуганного, уходящего в темноту, — и не смог. Что-то мешало ему, какая-то стена в сознании, которую он сам выстроил когда-то давно, с кирпичами забвения и раствором воли.

— Мне жаль, — прошептал он, не зная, что ещё сказать.

— Мне тоже, — ответила она. — За всех нас.

Они стояли среди могил, под светом луны, которая наконец выплыла из-за туч, залив кладбище серебристым сиянием. И в этом свете Эдвард увидел слёзы на её щеках — беззвучные, светлые, как капли дождя. Он протянул руку и, сам не зная зачем, коснулся её лица, стирая влагу большим пальцем. Она не отстранилась. Напротив, она на мгновение прикрыла глаза, словно принимая это прикосновение как что-то, чего давно ждала.

— Я провожу тебя до дома, — сказал он. — Уже поздно.

Она кивнула, и они медленно пошли прочь от церкви, мимо покосившихся надгробий, мимо старого тиса, чьи ветви чернели на фоне неба, как скелет гигантской руки. У дверей её дома — маленького, но ухоженного, с горшком сухой лаванды на окне, — она остановилась и повернулась к нему.

— Ты завтра уйдёшь? — спросила она, и в её голосе Эдварду почудилось что-то похожее на надежду, тщательно скрываемую за простотой тона.

Он задумался. У него не было причин оставаться. И не было причин уходить.

— Нет, — ответил он, и это слово прозвучало как обещание, которое он сам ещё не до конца понимал. — Я останусь.

Она улыбнулась — робкой, неуверенной улыбкой, — и скрылась за дверью. Эдвард остался стоять на улице, глядя на закрытую дверь. В его сердце, впервые за долгие годы, боролись два чувства: глухое, смутное беспокойство, связанное с этой деревней, и неожиданное, тёплое чувство к девушке, которую он знал всего один день.

Он повернулся и пошёл обратно к амбару. Проходя мимо церкви, он замедлил шаг. Окно подвала всё так же чернело, но теперь от него не доносилось ни звука, ни запаха. Церковь молчала, храня свою тайну. Эдвард постоял мгновение, вглядываясь в темноту, и пошёл дальше. Он не знал, что в подвале, в дубовом сундуке, обитом железными полосами, покоится книга. Книга, которую он когда-то видел — в другой жизни, которую он забыл. Книга, которая ждала его шестнадцать лет. И этой ночью она снова зашелестела страницами — едва слышно, словно вздохнув с облегчением. Наследник вернулся. Даже если он сам об этом ещё не знал.

Глава 3 Бессонница

Сеновал встретил его привычным запахом сухой травы и мышей, но Эдвард не мог заставить себя лечь. Он стоял у входа, привалившись плечом к дверному косяку, и смотрел на спящую деревню. Луна снова скрылась за тучами, погрузив Кроуторн в кромешную тьму, и только слабый, дрожащий огонёк в окне дома кузнеца говорил о том, что в этом мире ещё есть живые. Огонёк погас, пока он смотрел. Томас лёг спать.

Эдвард вернулся в свой угол, сбросил плащ и сел на сено, обхватив колени руками. Тело ныло от усталости — долгий переход, полдня у наковальни, ночной променад на кладбище, — но мозг, предательски бодрый, отказывался отключаться. Мысли крутились в голове, как белка в колесе, натыкаясь на одни и те же вопросы без ответов. Что это за место? Почему его тянет к церкви? Что за запах, от которого у него перехватывает дыхание и немеют пальцы? И кто — или что — шелестело страницами в подвале, где, по словам Элизабет, лежит книга, спрятанная много лет назад?

Он потёр виски. Усталость и голод, вот и всё. Слишком долго был в дороге. Слишком мало ел. Мозг играет с ним шутки, рождая галлюцинации из теней и сквозняков. Запах? Старые церкви всегда пахнут плесенью и ладаном. Шёпот страниц? Ветер в щелях, мыши под половицами, игра воображения, распалённого дурацкими историями о колдунах и проклятиях. Никакой мистики. Только физиология.

Он повторял это про себя снова и снова, но легче не становилось. Что-то в этой деревне было не так — он чувствовал это кожей, костями, каким-то древним, звериным чутьём, которое выработалось за годы скитаний и которое никогда его не подводило. Так он чувствовал опасность на пустынных трактах, где за каждым поворотом могла ждать засада. Так он чувствовал приближение грозы за много часов до того, как небо темнело. И сейчас это чутьё кричало ему: здесь что-то есть. Здесь что-то не так. Уходи или разберись. Он не ушёл. И это пугало его больше всего.

Эдвард лёг на спину, закинув руки за голову, и уставился в тёмный потолок, где смутно угадывались балки, покрытые паутиной. Спать. Нужно просто спать. Завтра он решит, оставаться ли здесь на неделю, на месяц, или уйти на рассвете, пока никто не проснулся. Завтра он подумает об Элизабет, о её серых глазах, о том, как дрогнул её голос, когда она рассказывала историю о казнённом человеке и изгнанном мальчике. Завтра.

Но сон не шёл. Вместо него пришли воспоминания — те, что он обычно гнал от себя, но которые в бессонные ночи возвращались с неумолимостью прилива.

Он не помнил своего детства. Вернее, помнил, но как-то странно: обрывками, фрагментами, лишёнными начала. Самое раннее, что сохранила его память, — это холод. Холод, пронизывающий до костей, такой, от которого не спасает никакая одежда. Босые ноги на мёрзлой земле. Грязь, забивающаяся под ногти. И чувство — не страх, нет, страх пришёл позже, — а глухое, всепоглощающее одиночество. Где это было? В каком городе? В каком году? Он не знал. Он помнил только, что шёл. Шёл по какой-то дороге, потом по другой, потом по третьей. Просил милостыню у церквей, ночевал под мостами, крал еду с лотков, пока однажды не нарвался на торговку, которая вместо того, чтобы позвать стражу, дала ему краюху хлеба и сказала: «Иди в Нортгемптон, мальчик. Там есть работа на кирпичных заводах. Пропадёшь здесь — а там, глядишь, и выживешь». Он пошёл в Нортгемптон. Ему было тогда, должно быть, лет восемь или девять — он и сам не знал точно своего возраста. Кирпичный завод встретил его дымом, грохотом и запахом обожжённой глины. Работа была каторжной: месить глину ногами, таскать поддоны с сырыми кирпичами, чистить печи. Платили гроши, били часто, кормили скудно. Но он выжил. Он всегда выживал.

Он помнил лицо мастера — красное, одутловатое, с лопнувшими сосудами на носу. Помнил его хриплый смех и тяжёлую руку. Помнил других мальчишек, таких же беспризорных, как он сам, — некоторых из них он позже встретил на городском кладбище для бедных. Помнил, как однажды зимой заболел лихорадкой, и мастер, решив, что он не выживет, просто выбросил его на улицу, чтобы не тратиться на похороны. Он выжил и в тот раз — отлежался в какой-то канаве, дрожа в ознобе, и через неделю снова стоял у ворот завода, прося взять его обратно. Мастер, изумлённый его живучестью, взял.

Так прошло несколько лет. Потом кирпичный завод закрылся, и он пошёл дальше. Был грузчиком в порту, где таскал тюки с шерстью и бочонки с ромом. Был пастухом на ферме у старого скряги, который платил сыром и ночлегом в хлеву. Был рассыльным у адвоката — эта работа кончилась, когда он однажды прочёл вслух вывеску на двери, и адвокат понял, что мальчишка грамотен. «Где ты научился читать?» — спросил он подозрительно. Эдвард не ответил, потому что сам не знал. Буквы просто были в его голове — как ходьба, как дыхание, как умение завязывать узлы. Он не помнил, кто его учил. Может быть, никто. Может быть, он просто всегда умел. А потом был кузнец.

Старый Мартин из Нортгемптона — угрюмый вдовец с перебитым носом и глазами, выцветшими от жара горна. Он взял Эдварда в ученики не из жалости — ему нужен был подмастерье, который будет работать за еду и не задавать вопросов. Эдвард подходил идеально. Он не задавал вопросов. Он просто работал — с утра до ночи, раздувая мехи, таская уголь, обтачивая заготовки. Мартин бил его, но не чаще, чем требовалось для науки, и со временем в этом битье появилось что-то похожее на уважение. Старик научил его главному: чувствовать металл. Понимать, когда железо податливо, а когда хрупко. Слышать, как меняется звон под ударами молота. Видеть цвет окалины и знать, что он означает. «Металл не врёт, парень, — говорил Мартин, попыхивая трубкой. — Он либо поддаётся, либо ломается. Люди, конечно, посложнее будут. Но если научишься понимать железо, может, и людей со временем поймёшь».

Эдвард прожил у Мартина почти четыре года. Он бы и остался дольше — может быть, навсегда, — но старик умер. Просто не проснулся однажды утром, и всё. Эдвард похоронил его за свой счёт, продав пару подков, и ушёл. С тех пор он снова скитался.

Он помнил лица. Десятки, сотни лиц — равнодушных, злобных, изредка добрых. Помнил города, где его гнали прочь, и деревни, где давали ночлег. Помнил холодные ночи под открытым небом и редкие моменты тепла у чужого очага. И через все эти годы, через все эти лица и места проходила одна неизменная нить: он был один. У него не было корней. Не было прошлого. Был только сегодняшний день и, возможно, завтрашний.

И вот теперь — эта деревня. Кроуторн. Горстка домов, затерянная в лесах, с полудюжиной жителей. Что его здесь держит? Работа? Работу он мог найти где угодно. Ночлег? Не в первый раз ему ночевать под дождём. Элизабет? Он едва знал её. Видел дважды. Говорил с ней, быть может, четверть часа в общей сложности. И всё же, когда он вспоминал её лицо, её голос, её странный рассказ о казнённом некроманте, — что-то внутри него откликалось, чего он не мог понять.

Он перевернулся на бок, сминая сено. История, которую она рассказала, не шла у него из головы. Мужчина, которого убили за книгу. Мальчик, которого изгнали в лес. Он пытался представить себе этого мальчика: босого, в одной рубашке, уходящего в тёмный лес. Пытался — и не мог. Что-то мешало ему, какая-то невидимая преграда в сознании. Всякий раз, когда он пытался вообразить эту картину, перед глазами вставала мутная пелена, и в висках начинало стучать.

Он сел и обхватил голову руками. Довольно. Хватит мыслей. Он просто устал. Слишком долго был в пути. Слишком много работал. Слишком мало спал. Вот и всё. Утром он проснётся, и всё это — запахи, шёпоты, странные чувства — покажется ему дурным сном. Но где-то в глубине души он знал, что это не так. Знал — и боялся этого знания.

Ночь тянулась бесконечно. Эдвард то забывался поверхностной, тревожной дрёмой, то снова открывал глаза, вслушиваясь в тишину. Шаги, которые он слышал раньше, не повторялись. Шёпот страниц стих. Даже ветер унялся, и мир за стенами амбара замер в неподвижности, словно затаил дыхание.

Он снова лёг и закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картины прошлого. Вся его жизнь, собранная из обрывков и случайностей, не имевшая ни начала, ни конца. И теперь — эта деревня, в которой он оказался по чистой случайности. Или нет? Что, если случайности не существует? Что, если его привело сюда что-то, чего он не понимает.

Он отбросил эту мысль. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Нужно просто дожить до утра.

За окном занимался рассвет. Сначала тьма стала чуть менее плотной, серой. Потом проступили очертания балок под потолком, тюков сена, его собственных сапог, брошенных у входа. Где-то далеко, на краю деревни, закукарекал петух — хрипло, неуверенно, словно сам не до конца верил в наступление нового дня. За ним проснулись собаки. Заскрипели двери, зазвучали первые голоса — пока ещё сонные, ворчливые.

Он не спал ни минуты, но чувствовал странную, почти лихорадочную ясность. Он принял решение. Он останется в Кроуторне — на неделю, на две, на столько, сколько потребуется. Будет работать у Томаса, платить за ночлег и еду. И будет наблюдать. Слушать. Задавать вопросы — осторожно, не привлекая внимания. Он узнает, что скрывает эта деревня. И узнает, почему его сюда привело.

И ещё — он снова увидит Элизабет. Эта мысль, мелькнувшая где-то на краю сознания, заставила его улыбнуться — слабой, неуверенной улыбкой, какой он не улыбался уже много лет.

Глава 4 В кругу теней

Рассвет пробивался сквозь щели амбара робкими, серыми полосами, похожими на разводы золы. Эдвард лежал на сене, закинув руки за голову, и смотрел, как эти полосы медленно, неумолимо светлеют, выхватывая из тьмы детали его временного жилища: балки под потолком, покрытые паутиной; тюки сена, сложенные у дальней стены; его собственные сапоги, брошенные у входа и всё ещё мокрые после ночной прогулки на кладбище. Он не спал. Почти не спал — так, забывался поверхностной дрёмой, из которой его то и дело выдёргивали обрывки мыслей и звуков. Петух на дальнем дворе кричал уже дважды, и с каждым криком тьма за стенами амбара становилась чуть менее плотной. Наконец он сел, провёл ладонями по лицу, стирая остатки бессонной ночи. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, во рту стоял металлический привкус усталости. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и хруст суставов эхом разнёсся по пустому амбару. Нужно было вставать. Работа не ждала.

Снаружи уже слышались звуки просыпающейся деревни — пока ещё приглушённые, сонные: скрип двери, стук деревянных башмаков по утоптанной грязи, чей-то кашель, сухой и надсадный. Где-то далеко, на выгоне, блеяли овцы. Эдвард натянул сапоги, ещё влажные изнутри, накинул плащ и вышел в серое, туманное утро.

Деревня встретила его привычной уже картиной: горстка приземистых домов, сгрудившихся вокруг церкви, как овцы вокруг пастуха в грозу. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось затянутым низкими, свинцовыми тучами, обещавшими новую морось к полудню. Туман, поднявшийся из низин, стелился над землёй, доходя до колена, и в нём очертания предметов казались зыбкими, неверными. Пахло мокрой землёй, дымом из труб и чем-то кислым — запахом торфа, которым здесь топили печи.

Кузница уже дышала. Из трубы валил густой, чёрный дым, и в его клубах чувствовался жар — тот особенный, сухой жар, который бывает только у хорошо разогретого горна. Эдвард направился туда, перепрыгивая через лужи и уворачиваясь от капель, срывающихся с соломенных крыш. У дверей кузницы он на мгновение задержался, вдыхая знакомый запах угля и раскалённого металла. Этот запах был ему родным — едва ли не единственным, что оставался неизменным во всех его скитаниях.

Томас уже работал. Старый кузнец стоял у наковальни, склонившись над заготовкой, и молот его поднимался и опускался с ритмичностью маятника. В свете горна его лицо, изрытое морщинами и покрытое сажей, казалось высеченным из камня — таким же грубым и незыблемым. Он не обернулся на звук шагов, только хмыкнул, давая понять, что заметил приход подмастерья.

— Не спится? — буркнул он, не отрываясь от работы.

— Привычка, — коротко ответил Эдвард, вешая плащ на крюк у двери.

— Хорошая привычка для работника, — Томас отложил молот, вытер руки о кожаный фартук и наконец повернулся к Эдварду. Маленькие, глубоко посаженные глаза его смотрели оценивающе, но без вчерашней подозрительности. — Позавтракаешь — и за работу. Хлеб на верстаке, сыр там же. Вода в ведре у двери. Эдвард кивнул и подошёл к верстаку. Хлеб был чёрствым, сыр — крошащимся и острым на вкус, но ему было всё равно. Он ел стоя, быстро, запивая холодной водой, и чувствовал, как с каждым глотком усталость отступает, сменяясь привычной, почти приятной готовностью к работе. Кузница гудела, дышала, жила своей жизнью, и в этом гуле было что-то успокаивающее — что-то, чего ему не хватало в долгих переходах по пустым дорогам.

— Сегодня работы много, — сказал Томас, когда Эдвард доел. — Старый Саймон заказал ободья для телеги — его совсем развалились, еле дотащил до кузницы. Фермер Джон просил подковать кобылу. Мельник Генри ждёт лемех — тот, что ты вчера начал. Плюс обычное: гвозди, петли, пара топоров на заточку.

— Ясно, — Эдвард взялся за молот.

Они работали бок о бок, и в этом совместном труде было что-то почти ритуальное. Томас не говорил лишнего — он вообще был не из тех, кто тратит слова попусту, — но его молчание не было враждебным. Он присматривался к Эдварду, это чувствовалось, но присматривался с интересом, а не с подозрением. Парень был умелым — кузнец признал это ещё вчера. Но сегодня он замечал и другие вещи: как Эдвард обращается с инструментом, как бережёт рукоять молота, как смазывает петли, прежде чем вешать новую дверную створку. Это были мелочи, но в ремесле мелочи решали всё. Тот, кто бережёт инструмент, бережёт и работу. Тот, кто смазывает петли, думает не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем. Томас это ценил.

— Где учился? — спросил он вдруг, когда Эдвард, закончив с лемехом, взялся за ободья для телеги Саймона.

Эдвард помедлил с ответом. Он не привык рассказывать о себе — слишком много лет он был один, и слова, обращённые к другим, стали для него чем-то вроде редкой монеты, которую не тратят по пустякам. Но Томас спрашивал не из праздного любопытства. Это был вопрос мастера к мастеру.

— В Нортгемптоне, — ответил он наконец. — У одного кузнеца. Звали его Мартин.

— Мартин? — Томас нахмурился, что-то припоминая. — Не тот ли, что держал кузницу у Восточных ворот? Высокий, с перебитым носом?

Эдвард удивлённо поднял глаза:

— Вы знали его?

— Знал, — Томас усмехнулся краешком рта — скупо, но почти тепло. — Давно, ещё когда я был моложе. Он приезжал в наши края, искал заказы. Мы выпили вместе пару раз. Хороший был кузнец. И человек хороший.

— Хороший, — согласился Эдвард. — Он меня и научил всему. Взял с улицы, дал работу, обучил ремеслу. — Он помолчал. — Умер несколько лет назад. Просто не проснулся однажды утром.

Томас кивнул, и в этом кивке было что-то похожее на уважение — не к Эдварду даже, а к памяти старого Мартина. После этого разговор стал чуть легче. Томас уже не просто отдавал распоряжения, но иногда комментировал работу, давал советы — мелкие, но говорившие о том, что он признал в чужеземце ровню. Эдвард, в свою очередь, слушал внимательно и не перечил, даже когда старый кузнец был не совсем прав. Он знал цену хорошему наставнику. Утро шло своим чередом. Лемех был готов, ободья для телеги почти закончены. В кузнице стоял ровный, успокаивающий гул: вздохи мехов, звон металла, шипение окалины, падающей в воду. Запахи угля, раскалённого железа и пота смешивались в густой, почти осязаемый воздух, и Эдвард, работая, чувствовал, как напряжение последних дней — нет, последних лет — понемногу отпускает его.

Он не думал сейчас о церкви, о странном запахе, о шёпоте страниц, который слышал ночью. Не думал о деревне, в которой оказался по случайности — или нет. Не думал даже об Элизабет. Вернее, старался не думать. Но когда дверь кузницы отворилась и на пороге появилась знакомая фигура с корзиной в руках, он понял, что ждал этого появления всё утро.

— Доброе утро, дядюшка, — раздался мягкий, певучий голос.

Элизабет вошла, и вместе с ней в кузницу словно просочился солнечный свет, хотя солнца на небе не было и в помине. Она была одета, как и вчера, просто: тёмно-зелёное шерстяное платье, белый передник, чепец, из-под которого выбивались непослушные пряди волос цвета тёмного мёда. В руках она держала ту же корзину, прикрытую чистым полотенцем, но сегодня в ней, помимо хлеба и сыра, виднелся ещё и глиняный кувшинчик — вероятно, с молоком или сидром.

— Доброе, Бет, — отозвался Томас, откладывая молот. — Ты сегодня рано.

— Матушка велела отнести вам горячего, пока вы не начали работу, — она перевела взгляд на Эдварда и едва заметно улыбнулась. — И вам, Эдвард. Вы, кажется, ночевали здесь? Надеюсь, на сеновале было не слишком холодно.

— Терпимо, — ответил он, вытирая руки о штаны. — Благодарю за заботу.

Она поставила корзину на верстак и принялась раскладывать еду. Движения её были точными, но в них не было суетливости — только спокойная, уверенная грация, свойственная людям, привыкшим к работе. Эдвард наблюдал за ней краем глаза, делая вид, что занят инструментом, и замечал мелочи: как она поправляет выбившуюся прядь, как хмурится, когда сыр крошится под ножом, как её губы беззвучно шевелятся, когда она считает куски хлеба. Эти мелочи почему-то казались ему важными — как детали хорошей работы, которые замечает только тот, кто сам умеет работать руками.

— Вы сегодня выглядите лучше, чем вчера, — заметила она, не поднимая глаз. — Вчера вы были совсем бледный.

— Дорога была долгой, — ответил Эдвард. — И дождь.

— Да, дождь у нас такой, — она вздохнула. — Льёт и льёт, третий день. Матушка говорит, это к поздней осени.

— А по мне — обычная английская погода, — усмехнулся Томас, беря свою долю хлеба. — Спасибо, племянница. Передай матери, что к вечеру зайду проверить, как у вас крыша.

Элизабет кивнула и снова повернулась к Эдварду:

— А вы, стало быть, остаётесь у нас на какое-то время?

— Похоже на то, — ответил он. — Работы много. Дядя ваш не прогоняет пока.

Томас хмыкнул, что можно было расценить как подтверждение.

— Это хорошо, — сказала Элизабет тихо и тут же добавила, чуть быстрее, чем нужно: — Для дядюшки хорошо. Ему нужен помощник. С тех пор как Генри сломал ногу, он всё один да один.

Она взяла пустую корзину и направилась к двери, но у порога задержалась. Обернулась. Их взгляды встретились — на мгновение дольше, чем требовали приличия. Эдвард почувствовал, как что-то дрогнуло в груди — что-то давно забытое, похороненное под годами одиночества.

— Я ещё зайду, — сказала она. — К обеду. Если вы, конечно, будете здесь.

— Буду, — ответил он.

Она улыбнулась и вышла, и в кузнице словно стало темнее. Томас, дожёвывая хлеб, покосился на Эдварда:

— Ты на неё не заглядывайся, парень.

— Я и не заглядываюсь, — ответил Эдвард, берясь за молот.

— Ну-ну, — буркнул кузнец, но в его голосе не было угрозы. Скорее, усталое смирение человека, который понимает, что некоторые вещи всё равно произойдут, сколько ни предупреждай.

Работа продолжилась. Утро перетекало в день незаметно, как вода перетекает из одной чаши в другую. Эдвард ковал, обтачивал, закалял, и с каждым ударом молота Кроуторн становился для него чуть менее чужим. Он ещё не думал о нём как о доме — до этого было далеко. Но он уже не думал о нём как о случайной остановке на пути в никуда.

В полдень Томас объявил перерыв. Они сели на грубую скамью у входа в кузницу, и старый кузнец, закурив трубку, кивнул в сторону деревни:

— Ты, я вижу, парень неглупый. И руки у тебя правильные. Если хочешь — оставайся до весны. Работа найдётся. Плачу, конечно, не по-городскому, но крыша над головой и еда — это гарантированно.

Эдвард задумался. Он не планировал задерживаться нигде надолго. Но что-то в этом предложении отозвалось в нём теплом — тем теплом, которого он не чувствовал с тех пор, как старый Мартин впервые дал ему ночлег в своей кузнице.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай, — кивнул Томас и выпустил клуб дыма в серое небо. — Только недолго. Мне ответ нужен до воскресенья.

Эдвард смотрел на деревню, на дома, сгрудившиеся вокруг церкви, на мокрые крыши, на тощие струйки дыма, поднимающиеся к небу, на старый вяз у околицы — вернее, на то, что от него осталось: кривой, обугленный пень, обросший мхом. Он смотрел и чувствовал, что ответ уже известен. Просто он ещё не готов произнести его вслух.

После полудня Томас отправил Эдварда за водой.

— Ведро у двери, колодец у церкви, — буркнул кузнец, не отрываясь от работы. — И не задерживайся. Ободья для Саймона ещё не готовы, а он, старый чёрт, обещал зайти до вечера.

Эдвард взял ведро и вышел из кузницы. Дневной свет, хоть и скудный, после полумрака горна ударил по глазам, заставив прищуриться. Улица была пустынна — только куры копошились в грязи у дома мельника, да где-то вдалеке блеяли овцы. Тишина стояла глубокая, ватная, какая бывает только в маленьких деревнях, где каждый звук слышен за полмили.

Он шёл не спеша, разминая затёкшие плечи. Работа у наковальни разогнала кровь, усталость от бессонной ночи отступила, и теперь он чувствовал себя почти хорошо — настолько, насколько может чувствовать себя человек, привыкший к постоянному напряжению дороги, когда этого напряжения вдруг не стало. Деревня вокруг него жила своей медленной, сонной жизнью: в доме фермера Джона хлопнула ставня, у постоялого двора кто-то пилил дрова — ритмичный, скрипучий звук разносился по всей улице, — а из трубы дома старой Марты вился жиденький, сизый дымок.

Колодец стоял на небольшой площади перед церковью — старый, сложенный из того же серого камня, что и все постройки в Кроуторне. Ворот был деревянный, отполированный до блеска сотнями ладоней, верёвка — пеньковая, ещё крепкая, но уже потемневшая от времени. Рядом, на каменном корыте для скота, сидел человек.

Эдвард узнал его не сразу. Вчера он видел этого старика мельком, в толпе у кузницы, но тогда не запомнил лица — только сгорбленную фигуру и седую голову. Теперь же, подойдя ближе, он разглядел его как следует.

Старый пастух Саймон был именно таким, каким и должен быть пастух, проживший всю жизнь среди холмов и овец: невысокий, кряжистый, с узловатыми руками, которые, казалось, были вырезаны из корней старого дуба. Лицо его, изрезанное морщинами, напоминало карту неведомой страны — глубокие складки у рта, тонкие, как паутина, линии вокруг глаз, бугры скул, обтянутых пергаментной кожей. мехнулся. Старик поднял голову на звук шагов и прищурился, вглядываясь в приближающегося чужака. Глаза у него были выцветшие, водянисто-голубые, как зимнее небо перед снегопадом, но взгляд — цепкий, несмотря на возраст.

— А, подмастерье Томаса, — прошамкал он, кивая. — Я тебя вчера видел. Ты, стало быть, за воду пришёл?

— За водой, — подтвердил Эдвард, опуская ведро на край колодца. — Добрый день, мастер Саймон.

— «Мастер», — старик хрипло рассмеялся, обнажая редкие зубы. — Давно меня так не называли. Обычно кличут просто «старый Саймон» или, за глаза, «этот полоумный с овцами». — Он покачал головой. — Ты, я вижу, вежливый парень. Откуда такой?

— Из разных мест, — уклончиво ответил Эдвард, берясь за ворот колодца.

— «Из разных мест», — передразнил Саймон беззлобно. — Нынче все из разных мест. Раньше люди рождались, жили и помирали в одной деревне, а теперь — как перекати-поле. Ветер дует, и они катятся. — Он вздохнул. — Может, оно и к лучшему. Может, и нет. Кто ж знает.

Эдвард крутил ворот, слушая, как цепь со скрипом опускается в тёмную глубину. Ведро глухо ударилось о воду, и он начал поднимать его — медленно, чувствуя тяжесть.

— Ты, парень, на одного человека похож, — вдруг сказал Саймон.

Руки Эдварда на мгновение замерли на вороте. Он продолжил крутить, но что-то в нём напряглось.

— На кого же?

— Да на одного... — старик наморщил лоб, припоминая. — Жил здесь когда-то. Давно. Очень давно. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль, за церковную ограду, где туман всё ещё стелился над землёй. — Только тот помер. Давно помер.

Эдвард вытащил ведро, поставил его на край колодца и повернулся к старику. Лицо его было спокойным, но внутри шевельнулось что-то — смутное, похожее на эхо, долетевшее со дна глубокого ущелья.

— И что это был за человек?

— А кто ж его знает? — Саймон пожал плечами. — Я уж и не помню толком. Память — она как это ведро: то полное, то пустое. Сегодня помню, завтра — нет. — Он почесал затылок. — Кажется, учёный был. Книги читал. А может, и не учёный. Может, мне просто кажется.

Одна из овец — та самая Белянка — ткнулась мордой в бок старика, требуя внимания. Саймон рассеянно погладил её по голове.

— Хорошая девочка, — пробормотал он. — Вот ей всё равно, кто на кого похож. Лишь бы трава была да вода. — Он снова поднял глаза на Эдварда. — Ты не бери в голову, парень. Старики любят болтать. Может, ты и не похож ни на кого. Может, мне просто мерещится.

Эдвард кивнул, но странное чувство не уходило. Он нагнулся, чтобы поднять ведро, и тут старик заговорил снова — на этот раз тише, словно обращаясь не к Эдварду, а к самому себе:

— Давно это было. Очень давно. Деревня тогда другая была. Народу больше. Дети бегали. — Он вздохнул. — А теперь — что? Десяток душ, и все старые. Молодые уехали, кто в город, кто на войну. Одна Бет осталась, и та... Он осёкся, словно вспомнив, что говорит с чужаком. Потом махнул рукой:

— Ладно. Что было, то прошло.

Эдвард, сам не зная зачем, спросил:

— А почему деревня опустела?

Саймон долго молчал. Он смотрел на своих овец, но взгляд его был отсутствующим, обращённым внутрь, в прошлое, которого Эдвард не знал.

— По-разному говорят, — ответил он наконец. — Кто говорит — земля плохая, урожаи скудные. Кто говорит — проклятие. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я в проклятия не верю. Я в овец верю. Овцы — они простые. У них нет проклятий. Только волки и глисты.

Он поднялся, опираясь на палку, которую Эдвард только сейчас заметил, — кривую, отполированную временем, с набалдашником в виде головы барана. Овцы засуетились, сбиваясь в кучу.

— Ну, мне пора, — сказал Саймон. — Надо гнать этих красавиц на выгон, пока дождь снова не зарядил. — Он сделал шаг, потом остановился и обернулся. — Передай Томасу, что ободья мне нужны до субботы. Телега совсем развалилась, а на ней сено возить.

— Передам, — кивнул Эдвард.

Старик уже повернулся уходить, но вдруг добавил, не оборачиваясь:

— Ты, парень, если хочешь совет — не задавай здесь много вопросов. Люди у нас... нервные. Особенно когда речь заходит о старых временах. — Он покосился на церковь, чья тень накрывала половину площади. — Особенно здесь.

И ушёл, постукивая палкой по утоптанной земле, а за ним, блея и толкаясь, потянулись овцы. Эдвард проводил его взглядом, чувствуя, как внутри него растёт странное, тревожное чувство. Сначала Марта со своим бормотанием. Теперь Саймон с намёками на человека, на которого он якобы похож, и на вопросы, которые здесь лучше не задавать. Что-то в этой деревне было не так — он знал это с первого шага, но теперь его подозрения начинали обретать форму, пусть ещё и смутную.

Он поднял ведро и уже повернулся, чтобы идти обратно в кузницу, как вдруг заметил движение у церковной ограды. На мгновение ему показалось, что там кто-то стоит — тёмная фигура, неподвижная, словно высеченная из камня. Но когда он пригляделся, там никого не было. Только туман, колышущийся над могильными камнями, да старый тис, чьи ветви чернели на фоне серого неба.

Эдвард тряхнул головой и пошёл к кузнице. Вода в ведре плескалась, переливаясь через край, но он не замечал этого. Мысли его были заняты другим.

У входа в кузницу он снова увидел Элизабет. Она стояла, прислонившись к косяку, и разговаривала с дядей. При виде Эдварда она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него что-то переворачивалось внутри.

— А я как раз о вас спрашивала, — сказала она. — Дядюшка говорит, вы из Нортгемптона.

— Не совсем, — ответил Эдвард, ставя ведро у двери. — Просто жил там какое-то время.

— И как там? Говорят, большой город. С собором.

— Собор есть, — кивнул он. — Красивый. Шпиль высокий, весь из светлого камня. В солнечный день видно за несколько миль.

— Я никогда не видела собора, — сказала Элизабет тихо, и в её голосе прозвучала такая тоска, что у Эдварда сжалось сердце.

— Может быть, когда-нибудь увидите, — сказал он.

Она улыбнулась, но в улыбке этой была грусть — та, что свойственна людям, которые знают, что их мечты, скорее всего, никогда не сбудутся.

— Может быть, — повторила она и, попрощавшись, ушла.

Эдвард проводил её взглядом, затем взял ведро и вошёл в кузницу. Томас, стоя у горна, искоса посмотрел на него:

— Долго ты ходил.

— Со старым Саймоном разговорился.

Томас хмыкнул:

— Он у нас болтливый. Особенно когда овцы рядом. — Он помолчал, потом добавил: — Ты на него внимания не обращай. Он старый, иногда заговаривается.

Эдвард ничего не ответил. Он взялся за молот и вернулся к работе, но мысли его были далеко — там, у колодца, где старый пастух говорил о человеке, на которого он якобы похож, и о вопросах, которые здесь лучше не задавать.

Вечер подкрался незаметно. Когда работа была закончена и Томас отпустил его, Эдвард не пошёл сразу на сеновал. Он стоял у дверей кузницы, глядя на закат — тусклый, размытый, едва пробивающийся сквозь тучи, — и думал о том, что эта деревня, казавшаяся поначалу просто случайной остановкой на пути, с каждым днём всё больше и больше затягивает его в себя. Как трясина. Как туман, из которого нет выхода. Или как дом, в который он никогда не верил. Он не знал, какое из этих сравнений было верным. Но чувствовал, что ответ придёт — рано или поздно. Нужно только ждать. И слушать. И не задавать слишком много вопросов.