Читать книгу: «Пять пьес»

Полоцкое разоренье

Драматические сцены в четырех действиях.

Пьеса поставлена впервые на сцене Императорского Московского Малого Театра 26-го декабря 1897 года.

Написана в 1886–1891 годах

Третье печатное издание пьесы.

Посвящается Марье Николаевне Ермоловой.

От автора

(К первому изданию 1892 года).

В настоящем труде своем автор руководствовался, по преимуществу, следующими источниками: 1) Летописный рассказ, 2) Былины Владимирова круга, 3) Карамзин, Соловьев, Костомаров. 4) «История Полоцка» Беляева, 5) исследования в области русской истории» Василия Пассека, 6) «Илья Муромец и богатырство киевское» Миллера, 7) «Женщина домонгольского периода» Добрякова, 8) «Семейные власти y древних славян и германцев» Шпилевского, 9) «Поэтическая воззрения древних славян на природу» Афанасьева, 10) Frithjoffssаge, 11) «Викинги» (Походы викингов) Стриннгольма, – а также и многими другими.

Автором преднамеренно допущен незначительный анахронизм. Убиение Ярополка в Родне; изображено предшествующим сватовству Владимира к Рогнеде, тогда как дело было наоборот. Неточность в нескольких месяцах, кажется, проступок не слишком важный при передаче сюжета, многими признаваемого за сказку.

Лица:

Исполнители первого представления.

Рогволод, князь полоцкий. – г. Левицкий.

Рогнеда, его дочь – M. H. Ермолова.

Владимир¹, князь киевский – К. Н. Рыбаков.

Добрыня, его дядя – г. Падарин.

Путята, его брат – г. Рыжов.

Вышата, ближний боярин Владимира – г. Парамонов.

1-й, 2-и и 3-й богатыри Владимировой дружины -

Ингульф, варяжский викинг – А. И. Южин.

Гаральд, дружинник Рогволода – А. И. Федотов.

1-й, 2-й и 3-й варяги из дружины Рогволода -

1-й кривич – В. А. Макшеев.

2-й кривич -

Без речей: Изяслав, сын Владимира и Рогнеды -

Варяги, славяне-поляне и славяне-кривичи, богатыри, женщины Рогнеды и др.

Время действия около 980–986 гг. по Р. X., в последние годы язычества на Руси. Между вторым и третьим действием промежуток в семь лет.

Место действия: Полоцк, лес в земле кривичей и село Гореничи под Киевом.

Действие I

Картина I

Полоцк. Терем Рогволода. Гридница.

Добрыня, Путята и Вышата с малою славянскою дружиною.

Добрыня.

 
Не жду добра от нашего посольства!
Идет y нас плохое сватовство,
И, мнится, нам без сраму не убраться
Из Полоцка.
 

Пyтята..

 
Да, нареченный тесть
Медведем смотрит.
 

Добрыня.

 
Говорил я князю:
Зачем тебе с варягами вязаться?
Спесив и лют воинственный их род.
 

Пyтята.

 
Куда нам до варягов! На варягах
Кольчатые рубахи, сапоги
Чешуйкою железною обиты,
У пояса булатный меч, в руках
Копье, что длинный шест от голубятни.
Варяг идет, – земля дрожит; плывет
Днепр плачется, береговые села
Горят ярчее бабьего светца!
Варягу до всего на свете дело:
Повсюду-то он хочет пановать,
Брать дани-пошлины, чинить расправу
И под стальной тяжелый свой сапог
Славянскую гнуть шею. Ну, а мы
Народ простой и тихий, лыком шиты
И в лыко обуваемся, сохой
И бороной работаем охотней,
Чем кладенцом-мечом, в дела чужия
Соваться не привыкли: если нас
Не трогают, мы никого не тронем.
 

Добрыня.

 
А тронуть нас и недругу лихому
Не пожелаю. Смиренный наш народ
Во гневе – зверь. Не мало на варягах
Обид и кривды числит славянин:
Пусть берегутся переполнить чашу!
 

Вышата.

 
Нет на Руси заступников варягам:
Их старый друг и льстивец, Ярополк,
В гробу, а наше солнышко – Владимир²
Славянскою дружиной окружен,
Славянских чтит богов, славянский свычай
Блюдет по старине.
 

Пyтята.

 
Одно не ладно –
Зачем варяжку сватает? Не след.
 

Добрыня.

 
Хитер племяш. На Полоцка твердыни,
Варяжского насильника оплот,
Давно он виды тайные имеет.
Давно уже славянский этот край
Ждет вырваться из рук иноплеменных
И Киеву поддаться. Стоит знак
Владимиру³ подать, и тьмою воев
восстанут кривичи, и кровь польется.
Но добрый князь мечтает сватовством
Достичь того, что властен взять войною;
Желает он, чтобы не меч, но брак
Связал его наследственно с правами на
Рогволода хищного удел.
 

Пyтята.

 
А если нам, послам княжим, варяги
Покажут двери?
 

Вышата.

 
Так и будет.
 

Добрыня.

 
Что ж?
Возьмем силом, чего не взяли честью.
 

Вышата.

 
Сюда идут. К сторонке станем, други!
 

Удаляются, в глубину терема. Ингульф и Гаральд входит, дружески беседуя.

Гаральд.

 
Напрасно ты покинуть нас задумал.
 

Ингульф.

 
Нельзя иначе. Викингу сидеть
Без дела богатырского постыдно.
 

Гаральд.

 
Навряд тебя отпустить Рогволод.
 

Ингульф.

 
Холоп ему я что ли?
 

Гаральд.

 
Он нечает
Души в тебе, где посадить, не знает,
И, кажется, никто другой, как ты,
Княжны Рогнеды суженый.
 

Ингульф.

 
Я сватал:
Согласен князь – Рогнеда не согласна.
Она горда, как Фрея. Мало я
Имею, видишь, подвигов и славы,
Чтобы назвать ее женой; нельзя
Связать свое блистательное имя
С моим ей темным именем. Короче:
Она меня не любить. Вот, Гаральд,
Причина, почему я уезжаю,
Зачем хочу попробовать свой меч
На витязях славянского поморья.
Рогнеда хочет славы: я не стар,
Не трус, – за славою не станет дело!
 

Гаральд.

 
Останься. Руки мощные твои
Нужнее много здесь, чем на Поморье.
Не миновать нам с Киевом войны
Из-за твоей красавицы, Рогнеды.
 

Ингульф.

 
Ужели ей в замужество идти
За темного князька, рабыни сына,
Изменою добывшего престол?
И слышать о Владимире⁴ не хочет
Князь Рогволод. Неслыханная дерзость
Такое сватовство!
 

Гаральд.

 
Что говорить!
Родня не в почесть. Брать зарезал брата
И по его невесту шлет сватов!
Покойный Ярополк уже объявлен
Был женихом Рогнеды.
 

Ингульф.

 
И княжна
Его любила? да?
 

Гаральд.

 
Любить, не видев,
Нельзя, а полюбила бы наверно:
Покойник был могучий богатырь.
Я знал его. С воителем Свенельдом,
Опекуном его, мы свояки.
Свенельд вскормил в нем истого нормана, –
Он сапогов железных не менял
На лыковые лапти!
 

Ингульф.

 
Удивляет
Меня Владимир⁵: прямо на отказ
Сам просится!
 

Гаральд.

 
А, может быть, отказа
И надобно ему. Напасть на Полоцк
Нельзя же без предлога. Он стоить
С дружиною y самой нашей грани,
И шлет сватов! Еще ли не насмешка,
Еще ли не желает он войны?
Боюсь, Ингульф, что выпряли нам
Норны недобрую судьбу. Славянский князь,
Играя с нами, взял вперед все кости,
И, может быть, последние часы
Теперь над нами носятся…
 

(Рога за сценой).

Ингульф.

 
Сам конунг.
 

Входить Рогволод с дружиною.

Рогволод (становится на княжее место).

 
Пусть подойдут славянские послы!
 

Добрыня, Путята, Вышита выступают вперед и кланяются.

 
Что скажете?
 

Добрыня.

 
Пора нам, господине,
Увидеть очи князя своего.
 

Рогволод.

 
Я не держу вас. Добрый путь!
 

Добрыня.

 
Ответа
Ты не дал нам.
 

Рогволод.

 
Мы порешим с гридьбой.
Сейчас же это дело.
 

Добрыня.

 
Как с гридьбой?
Семейное-то дело?
 

Рогволод.

 
Не скрываю
Я ничего от витязей моих.
С их множеством живу одной душою.
Варяжская дружина. Да здравствует могучий Рогволод!
 

Добрыня.

 
Чудно мне, князь… Обычай наш славянский…
 

Рогволод.

 
Обычай ваш славянский? Я норман,
Обычаев не ведаю славянских
И не желаю ведать их.
Своих мне за глаза довольно.
 

Пyтята (тихо).

 
Что ж, Добрыня?
Серчает князь, – чего еще нам ждать?
Уж обругал: пожалуй, драться станет?
 

Рогволод.

 
Что хочешь, здесь открыто возвести,
Да только поясней и покороче.
 

Добрыня.

 
Ин, хорошо. И впрямь: в чужую хату
Не след свои порядки приносить.
Не обессудь! я думал, что и Полоцк
По старому обычаю живет,
Как боги человеку указали,
Как мы живем и как живет весь свет.
У нас не горделивою насмешкой
Хозяева приветствуют гостей,
А честью-честь, поклоном, хлебом-солью.
Стыдимся мы на гостевы уста
Цепь надевать, как на губу медвежью.
У вас порядки новые. Ништо!
По-новому заговорим и сами.
Варяжский князь! вот сказ тебе простой:
Владимир⁶, светлый Киева властитель
И выборный новогородский князь,
Тебе, варягу, кланяется низко
И дочь твою, прекрасную Рогнеду,
Себе в супруги просит y тебя.
 

Движение между варягами.

Рогволод.

 
Большую честь мне делает Владимир⁷,
Такую честь, что и не знаю я,
В каких словах сказать ему спасибо!
Подумать лишь, что Полоцка княжну,
Праправнуку великого Радбрада,
Оденову наследницу, возьмет
В свой терем… кто же? – ключницы Малуши
Откуда-то пригулянный сынок!
 

Хохот среди варяжской дружины. Движение между славянами.

Вышата.

 
Князь! речь твою нам слушать непригоже.
 

Пyтята.

 
Уйми его, Добрыня.
 

Добрыня.

 
Погоди.
 

Рогволод.

 
Пускай сама прекрасная невеста
Вас, дорогих сватов, благодарит.
 

Дает знак. В глубине гридни открывается дверь Рогнеда, в пышном наряда, окруженная прислужницами, появляется на лестнице, ведущей из гридницы в светлицу терема.

 
Ты слышала, Рогнеда?
 

Рогнеда.

 
И отвечу.
 

(Послам).

 
Ступайте вы, непрошенные гости,
В свой теплый Киев, родину людей
С оленьей жидкой кровью в слабом теле
И заячьей ничтожною душой!
Придете, – своему скажите князю:
Рогнеда земно бьет тебе челом
На памяти княжой твоей и ласке
И рада-б замуж… да одна беда:
Боится, как-бы Ярополк покойный,
её жених, а твой любимый брат,
Не встал из гроба призраком кровавым,
Чтоб гостем сесть на свадебном пиру
Убийцы своего. Беда другая:
Слыхала я, что на славянских свадьбах
Целует молодая, как раба,
Десницу повелителя-супруга
И с ног его снимает сапоги.
Так пусть уж разувальщицу другую
Поищет князь, меж дев своей страны,
К мужскому надругательству привычных,
А Полоцка свободная княжна
Не для того на свет родилась белый,
Чтобы разуть рожденного рабой!
 

Дверь затворяется. Варяги стучат оружием со смехом и насмешливыми криками.

Ваpяги.

 
Да здравствует прекрасная Рогнеда!
Да здравствует могучий Рогволод!
 

Пyтята.

 
Ай, девушка! язык твой нож каленый,
А слово – подколодная змея:
Шипит, льет яд и в сердце на смерть жалит!
Красива ты, но злости y тебя
В душе, пожалуй, много больше будет,
Чем красоты в лице.
 

Ингульф.

 
Презренный раб!
Язык твой слишком дерзок. Ты ли смеешь,
Червяк слепой, на солнце клеветать?
 

Пyтята.

 
Не знаю, молодец, кто ты. Путята-ж
Ничьим рабом и не был и не будет; –
Остерегись, Ингульф. Когда бы не послом
Стоял ты перед князем Рогволодом,
Я на твою ответствовал бы брань,
Не языком – мечом своим……
 

Рогволод.

 
Довольно!
Не потерплю я ссоры в терему.
Молчи, Ингульф, и вы, послы, молчите!
 

(Добрыне).

 
Вы слышали? чего же вам еще?
Иль мудрено ответила Рогнеда?
Так я вам растолкую…..
 

Добрыня.

 
Нет, спасибо
На милости! Ты гнать нас погоди.
Уйдем и сами, дай лишь молвить слово.
 

(Торжественно).

 
Князь Рогволод неправдой завладел
Ты Полоцком. Не веча приговором
Основано твое княжое право,
Не завещаньем предков, а лихим
Разбойничьим набегом дикой шайки
Свирепых бездомовников-бродяг.
Князь Киева, пресветлый наш Владимир⁸
На Полоцкую землю предъявляет.
От Рюрика приятые права.
Давно стоит с бесчисленною ратью
Он на границе Полоцкой земли,
И к миру и к войне равно готовый,
И вести ждет от нас, своих послов.
Ты оскорбил жестоко нас. О мире
Не может быть и речи.
 

(Обнажает меч).

 
Острый меч,
Таинственно жрецами освященный
На киевском Перуновом холме;
Я пред гридьбой твоею повергаю,
Как грозный зов борьбы на жизнь и смерть.
 

Бросает меч к ногам Рогволода.

Рогволод.

 
Вот эта речь тебе пристала больше,
Чем сватовство. Я принимаю вызов.
 

Отрок подаешь Рогволоду меч Добрыни.

 
Война – так быть войне!
 

Взмахивает мечом.

Ваpяги (стучать оружием).

 
Война! Война!
 

Рогволод.

 
Послы, храня закон гостеприимства,
На двое суток конного пути
Дарю я жизни вашей безопасность.
Но горе вам, когда на трети день
Заря вас в крае Полоцком застанет!
 

Уходит со всей своей гридьбой, при восторженных криках варяжских воинов.

Пyтята.

 
Небось! Не засидимся. Чтоб тебя,
С разбойничьим твоим гостеприимством,
В своем аду так Гела приняла!
Она ничем не хуже хлебосолка
 

Гаральд и Ижульф возвращаются.

Гаральд.

 
Послы! вас ждут оседланные кони,
Мне поручил достойный Рогволод
Вас на лесную вывести опушку.
 

Ингульф (Путятгь).

 
Прощай, посол! на поле боевом
Мы свидимся с тобой. И для Валгаллы
Один из нас желанный, скорый гость.
 

Пyтята.

 
Прощай, варяг! Ты y меня узнаешь
Ужо, как обзывать меня рабом!
Когда твою железную рубаху
И цареградский кованый шелом
Не прошибу мечом – возьму дубину:
Держись, варяг! как сноп измолочу!
 

Путята, Добрыми и Вышата удаляются в сопровождении Гаральда.

Славянская дружина следует за ними. Ингульф уходит в противоположную сторону, во внутренние покои Рогволода.

Картина II

Дремучий лес в земле кривичей. Посека и хутор. За деревьями видны шалаши Владимировой⁹ рати. Владимир с несколькими кривичами сидит на срубленном дереве.

Владимир.

 
Так все в лесу живете?
 

1-й кривич.

 
Искони.
Вон хутор наш.
 

Владимир.

 
Темно y вас в дубраве…
Угрюмый лес… Недолго заскучать
В зеленом вашем царстве…
 

1-й кривич.

 
Мы привыкли.
Здесь тихий лес. Коль буря налетит
И на опушке дубы поломает,
У нас вершинки только пошумят.
Как в омуте живем. Гостей не часто
Приходится видать нам. В нашу глушь
Ни осенью, ни красною весною
Доступы нету. Полая вода
Стоит по рвам и балкам, грузнут долы.
Повсюду грязь, да топь, дрожит земля.
Зимой, что стены, выростут сугробы,
Опять к нам ни проехать, ни пройти.
Засыплет нас в землянках; как медведи
В берлогах спим до солнцеповорота,
Да слушаем, как северяк-мороз,
Зимы-колдуньи грозный воевода,
В лесу гуляет, свищет и стучит
По соснам ледяной своей дубинкой,
С лесовиком воюя…
 

Владимир.

 
А зверье
Не забижает вас?
 

1-й кривич.

 
Беда! рогатин
Не напасемся. Силен тут медведь,
Перунов зверь, лесной чащи хозяин,
А волку-сиромахе, кошке, рыси
Богатырям-дружинникам его
И счета нет! Скотины не заводим
Из-за зверья: где нам ее стеречь!
Владимир.
Пушной меною кормитесь?
 

1-й кривич.

 
Да. Летом
Мы рубим лес и путики кладем.
В ту пору наезжают к нам варяги
Из Полоцка и дани с нас берут
Бобрами да лисицей чернобурой.
И торг ведут: домашний обиход,
Хлеб, соль, богов, наряды бабьи, луки,
Рогатины, червленые щиты
Привозят к нам; а мы куницу, белку
Даем в замен. Варяг уйдет – ятвяг
Надвинется и тоже спросить дани.
За ним придет свирепая Литва,
И ей дадим.
 

Владимир.

 
Кому же, горемыки,
Подвластны вы?
 

1-й кривич.

 
Подвластны никому –
А платим дани.
 

Владимир.

 
Да кому?
 

1-й кривич.

 
Кто спросить
И кто сильнее нас.
Берет с нас Полоцк,
Берут ятвяги, тоже и Литва.
Вот ты пришел к нам с многою дружиной:
Прикажешь дань – заплатим и тебе.
 

Владимир.

 
Отныне так не будет. Вас возьму я,
бессчастные, под княжескую руку
И под защиту крепкую свою.
Мне одному и данью, и покорством
Обязаны вы будете. Беда –
Тому, кто вас осмелится обидеть.
Я дам вам копья, воеводу, рать:
С ятвягов и варягов ваших сами
Возьмете дань; лишь стоить захотеть…
 

Рог за сценою. Владимир быстро встает с места. Входят Добрыня, Путята, Вышата с другими.

Добрыня.

 
Челом бьем князю-солнышку!
 

Владимир.

 
Здорово,
Хоробрая дружина! здравствуй, дядя!
Из Полоцка богатого в леса
Что принесли хорошего?
 

Добрыня.

 
Немного,
Надежа-князь! Вернулись мы с отказом
По горло срамом сытые.
 

Владимир (после некоторого молчания).

 
Я ждал,
Что будет так. Тем лучше. Оскорбленьем
Князь Рогволод мне руки развязал.
За мною в ставку, Вышата и дядя!
А ты, Путята, милый побратим
И сверстник мой, сбери гремящим рогом
Мою дружину, стяг мой подыми
И возвести, что на враждебный Полоцк
Мы выступаем ныне же в ночи.
 

Уходит с Вышитою и Добрыней. Путята взлезает на пень и троекратно трубит в рог. Отовсюду сходятся к нему богатыри простые воины и славяне-кривичи.

Пyтята.

 
Внимайте мне, богатыри и вой!
Владимир-князь зовет вас воевать
Богатый Полоцк, город Рогволода,
Обидчика-злодея своего.
Потешьте князя, молодцы!
Кто любит Владимира,
Ест хлеб его и соль,
Вооружись, сбери свою худобу,
И будь готов в немедленный поход.
 

Трубит, слезает со пня и садится на землю. Его окружает кучка богатырей и кривичей.

1-й богатырь.

 
Давно пора. А то в лесных трущобах
Погнили мы, что пни без корчевы.
 

2-й богатырь.

 
Не ближний путь на Полоцк. По болотам,
Пожалуй, и в неделю не дойти.
 

Пyтята.

 
Пути лесные, русла и овраги
Мни ведомы: не даром я Путята!
Такою вас дорогой поведу,
Что узрите вы Полоцкий детинец
Скорей, чем три румяные зари
Улыбкой солнце встретят и проводят.
 

3-й богатырь.

 
Варягов много. Воины они
 

Могучие.

 
Их одолеть не шутка.
Под Полоцком не одному из нас
Сложить свою головушку придется.
 

Пyтята.

 
А ты не каркай вороном!
 

1-й богатырь.

 
Наверно
И кривичи пристанут к нам.
На бой охочи их ребята молодые…
 

2-й богатырь.

 
И старики ништо.
 

Пyтята.

 
Как снежный ком,
Катящийся с горы, расти и пухнуть
Княжая будет рать. По хуторам,
Погостам, завалящим деревушкам,
Что, как барсучьи норы, здесь в лесах
От взора человечьего таятся,
Давным давно гуляет недовольство.
Варяги всем противны. Кривичи
Соскучились по Палтесову веку,
По вольностей старинных временам.
 

1-й кривич.

 
Скучаем… точно… Новгород Великий
Прислал в наш край своих переселенцев,
Могучих, грозных оных полочан.
Мы приняли их дружески. Нам боги
И семьи стали общие. Мы речью
Одною говорили, на войну
Ходили вместе. Крепкою защитой
Нам был союз наш братский. Ливь и Корсь,
Летигола, Литва, варяги сами
Боялись нас, грабительской рукой
Не шарили по нашему угодью.
Мы жили жирно. Налетел варяг
Все помутил.
 

1-й богатырь.

 
Ты с нами, значить, старче?
 

1-й кривич.

 
И сам пойду и роду своему
Велю идти; молодших лишь оставлю
На хуторе стеречь ребят и баб.
 

Владимир, Добрыня и Вышата выходят из-за деревьев.

2-й богатырь.

 
А вот и князь!
 

1-й богатырь.

 
Как гневен!
 

3-й богатырь.

 
Туча тучей!
 

Пyтята.

 
Еще-бы князю весело глядеть!
Жестокую обиду Рогволода
На щит свой, вместо солнца, не прибьешь,
Хвалиться нечем!
 

1-й богатырь.

 
Он шелом снимает,
Стал на бугор… Знать, хочет говорить.
 

Владимир всходить на пригорок, обнажает меч и трижды ударяет им по своему щиту. Добрыня ходит между воинами.

Добрыня.

 
В круг, молодцы! Верстайтесь по десяткам!
Эй, сотские! десятские! вперед!
 

Дружина окружает пригорок. За нею располагаются толпы простых воинов.

Владимир.

 
Здоровы будьте, храбрая дружина!
 

Дрyжина.

 
Здоров будь.
 

Владимир.

 
Земный вам поклон
Кладет ваш князь. Небось, уже слыхали
Вы все, каким позором Рогволод
Покрыл мою головушку? Дружина!
Покойный брат мой, княжич Ярополк,
Как я, Рогнеду сватал, и варяги
Его не охуждали сватовства,
Но за большую милость почитали.
За что-ж я оскорблен? С покойным братом
Не одного ли дети мы отца?
В нас кровь одна, одной мы чести стоим,
Но вот ему почет, мне поруганье!
Эх! с той поры, как мать сыра-земля
Стоить, такой не видано обиды!
 

1-й богатырь.

 
Ты не кручинься.
 

2-й богатырь.

 
Голову твою
Мы отомстим своими головами!
 

Владимир.

 
Что я, не Ярополк, не как варяг,
Живу, не знаюсь с ними, их Одену
Жертв не курю, но ваших чту богов,
Век коротаю с вами, вашим бытом,
Так я не князь? Так я не человек?
Обидно мне, дружина удалая,
И за себя, да и за вас обидно.
Гнушается славянами варяг,
В чужой земле насильник и пришелец,
Как будто той земли он волостель.
 

Дрyжина.

 
Горды не кстати стали! Мы собьем
С них эту спесь шалыгами! На Полоцк!
На Полоцк нас веди! На Рогволода!
Добудем мы Рогнеду для тебя!
Твоя обида наша! Черной кровью
Варяжскою мы смоем твой позор!
В бой, в бой веди!
 

Владимир.

 
Вторично бью вам низко
Челом за то, что князя пожалели
И ворогу не выдали его!..
Верстай полки, Добрыня. Вечереет,
И див кричит на дереве… Пора.
 

Добрыня уходит. Владимир кривичивам.

 
Залешане! Со мной-ли вы?
 

1-й кривич.

 
С тобою,
Князь-солнышко! Готова наша рать.
У нас недолгий сбор: дубье на плечи,
Лук за спину, да с толокном кису
На пояс – и готово.
 

Владимир (сходить с пригорка).

 
Бочку меда
Вели разбить, друг Вышата! Ковши
Скорей подать сюда!
 

Вышата и 1-й богатырь выкатывают из-за деревьев бочку меда. Отроки тем временем разносят ковши. Владимир кулаком вышибает дно в бочке и черпает мед.

 
Перед походом
Я пью за вас, товарищи мои!
За ваше богатырское здоровье!
 

Богатыри со смехом и криками теснятся y бочки.

2-й богатырь.

 
Чтоб весело начать нам трудный путь!
 

Пyтята.

 
Сломать рога гордыне Рогволода!
 

1-й богатырь.

 
Добыть Рогнеду!
 

2-й богатырь.

 
Полоцк сокрушить!
 

Вышата.

 
Во здравие княжое!
 

Все.

 
Многи лета!
 

1-й кривич.

 
Во всем тебе удача! Мы твои –
Ты наш!
 

Рога трубят за сценою.

Пyтята.

 
Рога поход трубят.
 

Ударом ноги опрокидываешь пустую бочку.

Добрыня (входит).

 
Готово, –
По сотням стали воины и ждут
Богатырей.
 

Богатыри.

 
В поход! в поход!
Владимир.
Остановитесь!..
 

Сбирает вокруг себя богатырей. Тишина.

 
Друзья мои и родичи! Дружина
И земщина! Пред скорым смертным боем
Не стану вашу храбрость распалять
Угодливым ласкательством. От предков
Ведется наш обычай боевой:
Не посрамим же прадедов могилы!
Гей! меч на меч и щит на щит! вперед!
Одно скажу, дружина: с кем вы бьетесь,
Подумайте!.. Я не медведь дубравный,
Чтоб крови человеческой алкать
И лить ее в напрасных войнах. Братья!
Я тяжко Рогволодом оскорблен,
Но, если б за свое лишь униженье
Привел я вас под Полоцк умирать,
Так лучше бы на свет мне не родиться!
Борюсь я не за новые свои
За земские исконные обиды.
Прочь Полоцк! Прочь кровавое гнездо
Заморских ястребов! Долой варягов!
Довольно их разбойничий обычай
Господствовал над русскою землей!..
Насильники! При наших кротких дедах
В текущий молоком и медом край
Пришли они чинить порядок.
Где же Порядок тот? Несытые бродяги,
Они для нас, что яростная рысь
У лося на плечах, что пестрый кречет
Над мирной стаей белых лебедей!
Коль деды в годы темной старины
Себя управить сами не умели,
Ужель и нам гнуть шею под ярем?
С тех давних пор за сто годов минуло,
Свет постарел и мы умнее стали!
Управимся и разумом своим
Без коршунов, из-за моря прилетных.
Гей! меч на меч и щит на щит!.. Дружина!
Припомните! Я брата Ярополка
Не пощадил за то, что, как варяг,
Сидел он на столе великокняжем.
Так вам щадить ли полоцких варягов,
Насильников и злостников своих?
Бей не жалей! Ведь нас не пожалеют
Они, коль ненароком победят.
Дарю вам Полоцк. Грабьте, режьте, жгите,
В полон ведите женщин и детей,
Чтоб было чем потешить нам Перуна,
Когда пред ним на Киевском холме
Зажжем мы благодарственные жертвы!
Гей! Меч на меч и щит на щит! Вперед!
 

Быстро уходит, богатыри следуют за ним с дикими криками.

Занавес

Действие II

Пожарище Полоцкого Детинца. Ночь; луна в тучах; тусклый свет. В глубине, y костра, славянская стража; слева, y обгорелых теремных служб, брошен на голой земле варяжский полон, связанный; справа терем Рогволода, тоже обгорелое и полуразрушенное здание, откуда по временам доносятся песни и хмельные крики; в окнах яркий свет.

Ингульф, Гаральд и пленные варяги.

Гаральд.

 
Что вы молчите, витязи морей?
Не отмолчаться нам от лютой казни
И призрак смерти скорбью не прогнать.
 

1-й варяг.

 
Я проклинать устал. Не внемлят боги
 

Проклятиям.

 
Оставил нас Оден.
 

2-й варяг.

 
А я молчу затем, что слезы гнева
бессильного давно уже стоят
В глазах моих: заговорю заплачу,
А не пристало воину.
 

Гаральд.

 
С зарею
Ждет нас костер и пытка. Трижды счастлив
Покойный Рогволод!
 

1-й варяг.

 
Теперь пирует с предками в Валгалле
Дух конунга воинственный… а мы!
В полоне мы и Асам ненавистны!
Угодна мрачной Геле наша смерть,
её пиров добыча наши души.
 

2-й варяг.

 
Я сагу o Рагнаре короле
Слыхал не раз. Его в змеиной яме
Томил полоном лютый враг. Король
В тюрьме своей, смотря голодной смерти
В костлявое, безглазое лицо,
Оковами тяжелыми сражаясь
С ужами и ехиднами, сложил
Песнь про свои бывалые победы,
Про жалкий свой безвременный конец.
Та песнь жива, и жив Рагнар с ней вместе!
А мы?.. Увы! на памяти людской
Короткия, как в полдень, лягут тени,
И эти тени – наши имена.
 

Гаральд.

 
Я песнь сложил бы, но кому ту песню
Я передам? Безмолвная умрет
Она, как мы, с грядущею зарею.
 

1-й варяг.

 
Ингульф! никак ты спишь, Ингульф?
 

Гаральд.

 
Оставь!
Зачем будить? Он славно поработал
Мечом сегодня; примахались руки,
Могучия устали плечи. Спи,
Ингульф!.. Бедняк! из нас ты всех несчастней.
Два счастья мы теряем: жизнь и славу,
А ты еще вдобавок и любовь!
 

2-й варяг.

 
Его в зятья покойный конунг прочил,
Наследовать он Полоцк должен был…
 

Ингульф.

 
О-о-о-о!.. Умолкните вы, совы
Зловещие! Что пользы сострадать,
Когда помочь вы мне не в состояньи?
Что пользы сокрушаться, вспоминать
О том, чего и праведные боги
По-новому не в силах переделать?
Усните лучше! Много надо сил
Набраться вам, чтобы рассчеты с жизнью
Свершить достойно, глазом не смигнуть,
Когда огонь, служитель алчной смерти,
Багровым оком глянет вам в лицо
И, как лукавый пес, дворовый льстивец,
Лизнет в уста вас красным языком.
Усните! ночи летния коротки!
 

Варяги умолкают и мало-помалу, один за другим, засыпают. Ингульф один бодрствует.

Ингульф.

 
Любовь, престол и слава – три мечты,
Три сновиденья. Думал переполнить
Я вашим отголоском целый мир:
Не та судьба! Я завтра стану пеплом,
Поднимется от пепла черный дым,
И кончено!..
На что-нибудь получше я гожусь
Славянского костра, но жребий смерти
Мне выпряли завистливые Норны.
Они сильней меня: да будет так!
 

Взрыв криков и хохота в терем.

 
Пирует враг, кропит вином и медом
Своих убитых память. На погибель
Варяжскую за кубком кубок пьет.
За браные столы красивых пленниц
Насильно посадил и поцелуи
Срывает с бледных уст. И там позор!..
Она княжна Рогнеда!.. Боги неба!
Молниеносец Тор!..
Я видел: в терем
Вломился враг, – и встретила его
Рогнеда, как Валькирия. На помощь
Я бросился и улицей кровавой
В толпе врагов свой обозначил путь.
Уж близко был я. Но тяжелый камень,
Нежданным гостем, свистнул из пращи –
Без памяти упал я, оглушенный,
К ногам Рогнеды… Если бы y них
И умереть тогда, не оживая
Добычею для пытки и костра
И для стыда безмерного, – увидеть
Ее – княжну, красавицу мою
Владимира¹⁰ поруганной рабыней!
Увидеть и терпеть! Оковы грызть
От бешенства и быть не в состояньи
Отмcтить врагу!.. О ты, богиня мести,
Кровавая, с железными зубами!
Зачем ты изменила мне, за что
Покинула?..
 

Рогнеда, в разорванной белой одежде, появляется на крыльце терема.

Рогнеда.

 
Кто плачется и стонет
Там в темноте? Не ворон ли морской,
Таинственный посланник вещей ночи,
Пророк кровавых бедствий?.. Смолкни, ворон!
Несчастья кубок полон до краев
Тебе в него ни капли не прибавить!
 

Ингульф.

 
Кто бледной тенью встал там над землей?
 

Рогнеда приближается.

 
А! разорвись, мое на части сердце!
Ты!.. ты!.. княжна Рогнеда!
 

Рогнеда.

 
Кто?.. Ингульф!
 

Ингульф.

 
Остановись! куда бежать ты хочешь?
 

Рогнеда.

 
Скрыть мой позор от взгляда твоего!
 

Ингульф.

 
Зачем скрывать? я брать твой по несчастью.
Ты видишь стыд мой: я лежу в цепях.
А о твоем и спрашивать не надо!
 

Рогнеда.

 
Убей меня, убей своей рукою!
Мне легче будет.
 

Ингульф.

 
Рад бы… связан я!
 

Рогнеда.

 
О, честь моя погибшая! о, юность,
Увядшая, не ведая расцвета!
 

Ингульф.

 
Я связан, ты свободна. Нож возьми,
Сама с собой покончи.
 

Рогнеда.

 
Не решаюсь.
Так молода я… страшно мне…
 

Ингульф.

 
Дитя!
Страшнее смерти будет жизнь без чести,
Воспоминаний полная кровавых
И без надежд на лучшее…
 

Рогнеда.

 
А месть?
Иль ты ее надеждой не считаешь?
 

Ингульф.

 
О, женщина! большое слово ты
Промолвила.
 

Рогнеда.

 
А дело будет больше.
О, если б видел сердце ты мое!
Полно оно, как туча грозовая,
Палящих молний праведным огнем.
О, пожалей меня! смешались мысли,
И череп лопнуть хочет… Я горю,
Я задыхаюсь!.. льется в этих жилах
Не кровь, но яростное пламя точно
Разрушенного Полоцка пожар
Переселился в грудь мою.
 

Ингульф (холодно).

 
И Полоцк
Горел с утра, а к вечеру погаснул.
 

Рогнеда.

 
Мой пламень не угаснет, – дал ему
Владимир¹¹ слишком много пищи.
 

Ингульф.

 
Знаю.
Но мужества достанет ли в тебе
Служить богине мести? Берегись!
Не приступай, своей не взвесив силы,
К железному богини алтарю!
В руках её сверкает меч двуострый,
Преступнику и мстителю равно
Блестящими грозящий лезвиями.
Кто жаждет мести, голову свою
В заклад под эту месть отдай сначала.
 

Рогнеда.

 
Готова гибнуть лишь бы отомщенной!
Ингульф! ты воин, ты меня любил,
Так научи меня, что надо делать,
Как месть начать!
 

Ингульф.

 
Убей врага изменой,
Убей его в объятиях своих!
 

Рогнеда.

 
Убить!.. теперь?.. Ингульф! должно быть, мало
Несчастен ты, коль мщеньем смерть считаешь.
Смерть счастье.
 

Ингульф.

 
Для горемык таких,
Как мы с тобой. Но он ведь победитель.
 

Рогнеда.

 
Убить его? О, нет. Ценю дороже
Я месть свою. Ужели кровь его
Так драгоценна, что лишь ей одною
Я искуплю и голову отца,
И дым костров, зажечься вам готовых,
И трупы честных родичей моих,
На полоцкой защите убиенных?
Так драгоценна, что и честь мою
Из пропасти позора вновь поднимет
Все та же чудодейственная кровь?
Чья кровь!.. о, ад и небо! стыдно молвить!..
Чья кровь! потомка прихоти княжой,
Рабынею рожденного!.. И в черном
её потоки хочешь утопить
Ты ненависть мою? О, нет! всем родом,
Всем княжеством своим он мне заплатить!..
Приди ко мне на помощь, злая ложь!
Лукавое бесстыдство, стань оружьем
Для гнева моего! своим щитом
Покрой меня, двуликое притворство!
Владимир¹² хочет ласки – он получит
Неслыханную ласку! Обовьюсь
Я, как змея, вкруг княжеского сердца,
И доступа не будет никому
К душе его. Единственным советом
Ему моя да будет воля! Страсть
Любовная подсказывать решенья
Княжия станет, и незримым ядом
Я в них волью всю ненависть мою
К злодею Полоцка! Своим народом
Любим Владимир, скоро ненавидеть
Его начнут. Варягам лютый враг
Славянский князь, – войдут в почет варяги!
 

Ингульф.

 
Мудреное задумала ты дело!
 

Рогнеда.

 
Убить его?! Сперва столкну врага
Я со стола княжого. Пусть изгоем
Родной страны влачит он жизнь свою!
Пускай себя увидит одиноким,
Разбитым, нищим, без друзей, без власти
И без любви! пускай утратит он
В себя, в людей, в богов могучих веру!
Как мы, пускай клянет свою судьбу,
Безумствует и черный образ смерти
Зовет к себе!.. Но смерть к нему придет
Не ласковой Валкирией с приветным,
Валгаллу отражающим, лицом:
Она, как ядовитая гадюка,
В ночи к нему изменой подползет.
В последний час, в гробу одной ногою,
С отчаяньем узнает он, что мне,
Одной лишь мне обязан он паденьем
Звезды своей с небесной высоты.
 

Ингульф.

 
Да поборает Тор-молниеносец
И хитрый Локи, разума вожатый,
Тебе в путях твоих. Не знаю я,
Свершишь ли, что задумала, но верю,
Что ненависть твоя непримирима.
Живи во имя прошлого! Костер
Не страшен больше мне: ты наши кости
Не позабудешь в мщении своем.
Прощай, княжна, и вспоминай порою
Ингульфа… друга, что тебя любил,
Как эти тучи любит буйный ветер,
Как волны моря любят корабли!
 

Рогнеда.

 
Ты позабыл, Ингульф, что пред тобою
Не прежняя Рогнеда, но раба
Славянского полона, только имя
Носящая Рогнеды…
 

Ингульф.

 
О, княжна!
Что мне до плена твоего? Все та же
Ты для меня, и страсть моя все та же;
И, если бы пред смертию «люблю»
Я услыхал из уст твоих прекрасных,
Пошел бы я навстречу синелицей
Во тьме живущей Геле, как на пир,
 

Занимается заря.

Рогнеда (размышляет).

 
Ты не умрешь.
 

Ингульф.

 
Заря… Готовить скоро
Костер начнут славяне.
 

Рогнеда.

 
Поклянись,
Что, если потухающий свет жизни
Тебе я возвращу, разделишь братски
Со мною подвиг мщенья моего.
 

Ингульф.

 
Клянусь тебе молниеносным Тором,
Клянусь козлом и молотом его,
Клянусь мечом своим, отца могилой
И матери седою головой!
Какая бы тебя ни ожидала
Судьба, ее по-братски разделю!
Товарищем и красных дней, и черных,
Как верный пес, пойду я за тобой.
Душа твоя да будет мне душою!
Ты будешь жить, – я буду жить; умрешь, –
И я умру! Ты воля – я орудье.
Ты туча грозовая я твой гром.
Ты мысль, а я послушное ей дело.
Ты голова, а я твоя рука!
 

Рогнеда.

 
Благодарю. Свою запомни клятву.
Внимал ей Тор и радовались Асы.
 

Крики в тереме. На лестнице с шумом и смехом появляются Владимир, Добрыня, Вышата, Путята и другие богатыри. Ингульф притворяется спящим.

Быстро светает.

Владимир¹³ сходит с лестницы и удерживает, уже готовую взойти на крыльцо, Рогнеду за руку.

 
Красавица! а я тебя ищу
По терему: куда, мол, затерялась
Она, мое бурмицкое зерно?
Поди ко мне, Рогнеда!..
Глянь-ка в очи,
В лицо мое… Глубокое клеймо
Напрасной и бессмысленной обиды
На это богатырское чело
Ты белою рукою положила,
За что, про что, не ведая сама.
Ты видишь: нет его уже. Омыто
Оно варяжской кровью, сожжено
На Полоцком пожарищ, несметной
Окуплено добычею, но пуще –
Твоими поцелуями!
 

Целует Рогнеду. Богатыри смеются.

Пyтята.

 
Хмелен
Надежа-князь!
 

Добрыня.

 
Гуляй, душа!
 

Рогнеда.

 
О, князь!
У нас, варяжских дев, такой обычай:
Жених, невесту сватая, обязан
её расположенье заслужить
Широкой славой своего оружья,
Удачей богатырской. В терему
Родительском, девица, я взростала,
Твоих не зная дел: мне про тебя
Не пели скальды. Но пути другие
Есть к сердцу нашему. На славу мы
По слуху одному легко сдаемся,
Так может ли девица устоять,
Когда самой увидеть ей придется
Отвагу богатырскую? Мечом
Мы, женщины варяжские, владеем
Мужчин не хуже; защитить себя
Или убить, бесчестия избегая,
Сумела б я, когда бы захотела…
 

Добрыня.

 
Вертит хвостом варяжская лиса!
 

Рогнеда.

 
Но… князь! в тот грозный миг, когда в бою
Лицом к лицу ты встретился с мною
И, как стекло, булат мой раздробил,
Ты взял на щит не только это тело
Ничтожное, душа моя в тебе
Властителя признала, сердце робко
Забилось и шепнуло мне: вот он!
Вот муж, кому не жаль отдать свободу,
Пред кем не стыд во прах, благоговея,
Колена непокорные склонить.
 

Падает к ногам князя.

 
Казни меня! в твоей могучей воле
 

Моя судьба.

 
Я не прошу пощады, –
Твоя обида слишком велика.
Рабам своим заставь меня служить,
На посмех дай последней сенной девке!
Без ропота приму твой приговор:
Его я заслужила.
 

Владимир (поднимает Рогнеду).

 
Полно, встань.
Мила мне речь покорная. Светлее
И много краше ждет тебя судьба.
Где ж видано, чтобы властитель многих
Народов и земель переходил
Темны леса, топя в болотах войско,
Лишь для того, чтобы в своем дому
Иметь одной рабыней больше? Много
Их y меня – рабынь, наложниц, хотей, –
Но милой сердцу нет. Уж брать, так брать
Тебя женой водимою!.. Княгиня
Отныне ты.
 

Рогнеда.

 
Великий князь…
 

Владимир.

 
Смотри,
Люби меня, и слушайся и бойся!
Смирение и ласку я люблю.
 

Обнимает Рогнеду.

 
А вы, – моя хоробрая дружина,
Богатыри и ближние бояре,
Позволите-ли князю своему
Жену себе по сердцу взять?
 

Добрыня.

 
Нам что же!
 

Вышата.

 
Совет вам, да любовь!
 

Пyтята.

 
На многа лета!
 

Богатыри повторяют за Путятой: Многа лета!.. Варяги просыпаются от их крика и мрачно смотрят на славян.

Владимир.

 
Вернувшись в Киев, свадьбу пировать
Мы примемся веселую, а ныне.
Ты, дядя, друг и старой родич мой,
Соединишь меня в чету с невестой
И трижды нас вкруг дуба матерого,
По старине, с молитвой обведешь.
 

(Рогнеде).

 
Рогнеда, целый Полоцк мне на вено
С собою принесла ты. Отдарить
Тебя я должен.
 

(Путяте)

 
Побратим Путята! С богатырей варяжского полона
Вели-ка путы поснимать.
 

Рогнеда.

 
Во прах,
Во прах перед тобою!
 

Хочет упасть к ногам князя. Владимир ее удерживает.

Владимир.

 
Между ними
Есть родичи твои. Озера крови
И то нас разделяют; переплыть
Их ширину любовь с трудом лишь может.
Зачем же в эти бездны прибавлять
Еще ручьи кровавые?
 

Освобожденные варяги приближаются и, молча, с угрюмыми лицами, кланяются князю.

Владимир.

 
Варяги! Свободны вы. На выбор вам даю:
Хотите, – на мою идите службу,
Мне нужны воины; хотите, в Балты
Плывите на узорчатых ладьях
Вниз по Двине-красавице. Решайте.
 

Молчание.

Гаральд.

 
Я стар и сед. Меняться поздно мне.
Покойного любил я Рогволода,
Служить его убийце не могу.
 

1-й варяг.

 
И я!
Голоса между варягами. И мы, и мы!
 

Ингульф безмолвствует, с волнением глядя на Рогнеду.

Владимир.

 
Так путь вам добрый! Держать не станем вас.
А ты, Ингульф,
Что скажешь нам? Не ведаю…
 

Гаральд.

 
Ни меч, ни честь Ингульфа
Друзьям своим не могут изменить.
 

Ингульф.

 
Я сделаю, что мне княжна прикажет.
 

Рогнеда.

 
Он не изменит. Я одна за всех
Изменница…
 

Гаральд отходить от неё с презрительным движением.

Владимир (с крыльца).

 
Сбирайтесь в путь, варяги!
 

Гаральд, во главе освобожденных варягов, медленно удаляется; проходя мимо князя, варяги кланяются; Ингульф идет последним, Рогнеда делает ему знак, – он остановился.

Рогнеда.

 
Прощай, Ингульф! прощай, мой брат названный!
Ступай к седому морю, отнеси
Ему поклон от полоцкой Рогнеды
И про её причудницу-судьбу
Поразскажи далеким поморянам.
Когда-нибудь, быть может, и опять
Придется нам увидаться. Ты воин
И y богов домашних под крылом
Засиживаться подолгу не любишь.
Попомни, что великий в греки путь,
Любимая варяжская дорога,
Лежит на стольный Киев по Днепру.
 

Идет на крыльцо.

Ингульф (кланяется Владимиру).

 
Коль на Босфор к Владыке Византии
Надумаю на службу я идти
С мечом своим и невеликой ратью,
Позволь, о князь, тогда напомнить имя
Тебе мое и пропуска просить.
 

Владимир.

 
Ты будешь честно принять. Храбрый воин
Всегда желанный гость в моем дому.
 

Рогнеда.

 
Не забывай меня, Ингульф! Ты другом
Был Рогволоду и на дочь его
Перенеси останки старой дружбы!
Хотела бы я чувствовать себя
От родины не вовсе отчужденной.
Хотелось бы мне знать, что кто-то есть
В стране заморской, мне одноплеменной,
Кому близка я, бывшая варяжка,
Теперь приемыш русской стороны!
 

Ингульф.

 
Ты не забудь, а я не позабуду!
Ведь я умом упрям и сердцем крепок.
Кого люблю, до гроба! с кем вражду
Затею, – никогда не помирюся!
А в чем клянусь, – молниеносец Тор
Скорей сломает свой громовый молот,
Чем я свое нарушу обещанье.
Прощай, княгиня! до свиданья, князь!
 

Уходит за своими товарищами.

Рогнеда.

 
Прощай! даруй тебе Оден за морем
Друзей, таких же верных, как ты сам!
 

Ингульф и варяги уходят. Владимир и Рогнеда смотрят в след им с крыльца. Богатыри толпятся во дворе. Картина.

Занавес.

Действие III

Роща при тереме Рогнеды в селе Гореничах под Киевом.

Добрыня сидит на колоде подо дикою яблонью и плетет лапоть. Входит Путята с луком, колчаном и битою дичью.

Пyтята.

 
Здорово, сват!
 

Добрыня.

 
Откуда?
 

Пyтята.

 
Посылал
Надежа-князь набить гусей и уток
К вечернему столу.
 

Добрый я.

 
Иль y него
На то иных людишек не случилось,
Что беспокоит он богатыря?
 

Пyтята.

 
Гостям почета больше.
 

Добрыня.

 
Вот где гости
Сидят мне эти!
 

Пyтята.

 
Да, пора бы им
И ко дворам по добру, по здорову.
Княжая служба мне не тяжела,
Охочь я рыскать с луком и стрелами
По заводям, да было б для кого.
 

Добрыня.

 
Как для кого? Княгинюшка похвалить.
 

Пyтята.

 
Она? меня? Ну, нет. Она семь лет
На нас с тобою смотрит исподлобья.
Не будь я князю друг и побратим,
А ты, Добрыня, дядя, – наши очи
Давно бы в чистом поле воронье
По милости княгинюшки клевало.
 

Добрыня.

 
Как волка ни корми, он в лес глядит.
Была она варяжкой и осталась.
 

Пyтята.

 
Да, скаредным охотничьим посылом
Не иначе, как ей обязан я.
Припомнила, как этому бродяге
Ингульфу, гостю милому её,
Я кушаком крутил к лопаткам руки
В детинце Полоцком: вот и казнись
За старые грехи! кого обидел,
Тому и поработай.
 

Добрыня.

 
Мой племяш
С Рогнедою совсем утратил разум:
На белый свет глядит сквозь бабьи пальцы
И бросил нас, своих богатырей,
На жертву женской прихоти. Кто в честь
Войти сумеет y Рогнеды, князем –
Хорош иль нехорош, забыт не будет.
Рогнеде поклонись, и полезай,
Толкая локтем старших, в красный угол.
 

Входить Вышата.

Вышата.

 
Богатырям поклон.
 

Добрыня.

 
Тебе челом.
 

Вышата.

 
Доколе же терпеть-то нам, бояре?
 

Пyтята.

 
А что?
 

Вышата.

 
Мишату знаешь?
 

Пyтята.

 
Как не знать!
Приятели.
 

Вышата.

 
Его казнят.
 

Пyтята.

 
Ты шутишь?
 

Вышата.

 
До шуток ли?
 

Добрыня (откладывает в сторону лапоть).

 
Как так? за что, про что?
рассказывай!
 

Вышата.

 
Княгиню разобидел
Наш богатырь. Не по сердцу ему
Пришлись обычаи гостей, варягов:
Что, нам едва ответив на поклон,
Они гурьбою жмутся в красный угол:
Что с князем будто с ровнею своим,
Свободно слишком шутят, а с княгиней
Того еще свободней; что она.
Столь гордая для нас, пред ними гнется,
Как на лугу зеленая трава
Пред ветрами, внучатами Стрибога.
Он обругал варягов, не стерпел.
А за варягов на него княгиня.
Он и княгинь тоже сгоряча
Сказал словцо. Княгиня князю в ноги.
И вот стоит Мишатушка теперь
Среди двора, с ярмом на белой шее,
А перед ним досужий берендей
Натачивает ножик, чтобы горло
Перехватить ему.
 

Пyтята.

 
Тому не быть!
Я упрошу, умилостивлю князя.
Нельзя своими жертвовать варягам
И баб обозлившейся. Добрыня. Ступай!
Авось, тебе помогут боги.
 

Путята быстро уходит.

 
Худо, Вышатушка!
 

Вышата.

 
Чего уж хуже!
 

Добрыня.

 
Князь
Сегодня так расправится с Мишатой,
А завтра и до нас дойдет черед.
 

Вышата.

 
В руках богов – и жизнь, и смерть.
 

Добрыня.

 
Ну, боги
Богами, а не лишнее и нам
Самим подумать, да поостеречься.
Пора сломить Рогнедину гордыню,
Довольно князь Владимиром¹⁴ владеть
её красе.
 

Вышата.

 
Что ж? извести?
 

Добрыня.

 
Опасно.
Виновных князь сумеет розыскать
И приласкать по-своему. Рогнедой
Пускай он утешается покуда,
А мы ему тем временем найдем
На смену ей красавицу другую.
 

Вышата.

 
Эх, мало ль y надежи-князя баб?
Не удивишь его! Из целых сотен
Ласкательниц, Рогнеда лишь одна
Смирить сумела нрав его железный
И оседлала князя, что коня,
И села, и поехала… Конь добрый,
А путь-дорога гладкая: скачи,
Куда глаза глядят!
 

Добрыня.

 
Мы в этом беге
Ее с размаху выбьем из седла.
За племяшом внимательно слежу я.
Рогнеда величавостью своей
Владимира¹⁵ совсем захолодила.
А он веселый князь, ему тепла
И света подавай! К нему варяжка
Ласкается змеиной хитрой лаской,
Разлакомит, разнежит, а потом
И шепчет в уши князя лжи лихия,
Опалы вызывает клеветой,
Ломать исконные порядки учить
И хочет Киев наш не то в Царьград,
Не то в притон варяжский переделать.
Владимиру¹⁶ по-своему пожить,
Без спроса бабьего, давно охота,
Да совестлив некстати он.
 

Вышата.

 
На-днях,
В Вышгороде он был y прежней хоти,
Покинутой Мальфриды.
 

Добрыня.

 
Навестил
Грекиню тоже, матерь Святополка,
Что в Родне полонили мы, когда
С покойным Ярополком воевали.
 

Вышата.

 
Да, посмотреть поближе, чуть ли ты
Не прав выходишь, и ковать железо
Нам надобно, покуда горячо.
 

Добрыня.

 
Эге! сам князь идет сюда с Путятой.
Заспорили!..
 

Садится и снова, принимается за лапоть. Входят Владимир и Путята.

Владимир.

 
Путята, ни за что!
 

Пyтята.

 
Помилуй, князь!
 

Владимир.

 
Когда стрела Перуна
Ударит в дуб, ему уж не воскреснуть,
А гнев мой – тот же гром.
 

Пyтята.

 
Но ведь Перун
Не наобум, с разбором посылает
На землю пламя молнии своей.
Оно метла, которою из мира
Громовник зло метет, а ты добро
Задумал вымести.
 

Добрыня.

 
Не тронь Мишату,
Без разума его ты осудил:
Нет y тебя слуги его вернее.
 

Ингульф входит и остается в глубине сцены, незамеченный князем и богатырями.

Владимир (Добрыне)

 
И ты ворчишь?
 

Добрыня.

 
Да как же не ворчать,
Коль стали y тебя дешевле репы
Богатырей головушки?
 

Вышата.

 
О, князь!
И я прошу: коль согрубил княгине
Мишата, с глаз долой его ушли,
Но не казни.
 

Добрыня.

 
Пусть с белоглазой Чудью,
Или с Литвой порубится. Авось
Научится учтивости в изгнанье.
Мужик простой Мишата: не привык
Сгибать сегодня спину перед теми,
Кого вчера приказывал ты бить.
Он думает: варяг, так, значит, ворог
А с ворогом короток разговор:
За ворот, да и о земь! Не домыслил,
Пустая голова, что уж давно
У нас варяг из грязи вышел в князи
И милости твоей дороже стал
Богатырей-дружинников.
 

Владимир.

 
Эй, дядя! Шути, да осторожней.
 

Добрыня.

 
Я старик,
Из лет учебы вышел. Как умею,
Так говорю.
 

Владимир.

 
Тебе охота мною
По-прежнему, по-молодому, править,
Пути мои приказывать.
 

Добрыня.

 
Где нам!
Мы на гудках варяжских не горазды,
Ты ж под свирель славянскую не пляшешь.
 

Владимир.

 
Есть y меня свой ум. Ты при себе
Советы береги, покуда спросят,
Я из пеленок вышел.
 

Добрыня.

 
И в фате Рогнединой запутался.
 

Владимир.

 
Добрыня!
 

Добрыня умолкает, ворча себе в бороду.

Пyтята.

 
Что ты кричишь? Дружина правду скажет.
Мы братья по оружию с тобой,
Но, если ты неправдой жить задумал,
Так отпусти заранее меня
Из Киева! Мне новые порядки
Не понутру, а y меня язык
Еще быстрей Мишатина. Пожалуй,
От топора и я недалеко,
А жалко мне головушки удалой.
 

Добрыня (с сердцем отбрасывает лапоть).

 
И я уйду.
 

Владимир.

 
Куда это?
 

Добрыня.

 
На свете
Не мало места. Хоть бы и в Царьград.
 

Путята.

 
А то в степи заставой богатырской
Заслоним Русь от диких печенег.
 

Добрыня.

 
Живи себе с варягами!
 

Владимир.

 
Да, полно!
Безумные вы что ли?
 

Добрыня.

 
Нет в уме,
За тем-то и уходим.
 

Владимир.

 
Али мало
Вы жалованы мной? аль не дарил
Я вам цветные платья? али чарой
Вас на пирах веселых обносил?
 

Пyтята.

 
И сыты мы, и пьяны, и одеты,
Но яства дорогия, сладкий мед
И платья византийские не могут
Свободы заменить…
 

Владимир.

 
А вы свободу
Даете мне, крамольники?!
 

Добрыня.

 
Стыдись!
Кого корить решаешься крамолой?
Я пестун твой и дядя!
 

Пyтята.

 
Я твой брат!
 

Вышата.

 
Я твой слуга от самой колыбели!
 

Добрыня.

 
Пойдем, друзья. От ласкового князя
Мы почести дождались по заслугам!
 

Пyтята.

 
Хоть головы руби, а мы тебе
Не слуги больше!
 

Владимир.

 
Стой, Путята… дядя!..
Опомнитесь!
 

Пyтята.

 
Прощай, надежа-князь!
 

Владимир (усмехнувшись с досадой).

 
Упорен я, а вы меня упрямей.
Без богатырства не останусь я,
На ваше место тысячи найдутся
Охотников, да жаль мне вас: привык!
Ин, помиримся. Так и быть, Мишате,
По-вашему прошению, дарю
Обратно буйну голову. Но знайте:
В последний раз потворствую я вам!
 

Ингульф скрывается за деревьями.

Владимир (Путяте).

 
Ступай, вели освободить Мишату,
Но чтоб сегодня ж был он за Днепром!
Не выедет, пусть на себя пеняет:
Увижу завтра, голову долой!
 

Уходит в рощу.

Добрыня.

 
Спасибо и на том!
 

Пyтята.

 
Вот и победа!
 

Вышата.

 
Рогнеда не простит нам.
 

Пyтята.

 
А пускай!
 

Уходит.

Добрыня.

 
Пойдем и мы с изгнанником проститься
И выпить по расстанному ковшу.
 

Уходят. Рогнеда и Ингульф выходят из глубины рощи.

Рогнеда.

 
Не верю я, не может быть!
 

Ингульф.

 
Однако
Я слышал сам.
 

Рогнеда.

 
Мишату он не мог,
Не смел простить…
 

Входить Владимир.

 
О, муж мой, князь великий!
Я так ли слышала? живет Мишата
И будет жить?
 

Владимир.

 
Преступного Мишату
Я не простил, но заменил ему
Изгнаньем смерть.
 

Рогнеда.

 
Так это правда? Боги
Великие!
 

Ингульф.

 
Напрасно, добрый князь.
К преступному Мишате снисхожденье
Признанье справедливости его
Постыдной лаи.
 

Рогнеда.

 
Слышишь ли, Владимир¹⁷,
Что говорить Ингульф? И повторить
Сегодня же весь Киев эти речи.
 

Владимир.

 
Рогнеда…
 

Рогнеда.

 
Как! пред целою гридьбой
Он выбранил меня, свою княгиню,
Твою супругу, Рогволода дочь,
И ты щадишь язык его бесстыжий?!
Он звал меня распутной чужеземкой,
Волчицей, к пришлым льнущею волкам, –
И ты щадишь!
 

Владимир.

 
Довольно для него
Изгнания.
 

Рогнеда.

 
Но разве наказанье
Изгнание Мишате? Честь и милость!
Какой не рвется в степи богатырь
Пополевать и плечи порасправить
С кочевниками дикими в боях?
Богатыри другие бьют годами
Тебе поклоны: только отпусти
Их погулять хоть месяц по пустыне!
А ты Мишату в степи посылаешь!
Сумел ты грозным быть!
 

Владимир.

 
Нельзя казнить Богатырей.
И то ворчит дружина,
Что воли нет ей…
 

Рогнеда.

 
Оскорблять меня?
Я знаю хорошо: они бы рады
Меня в муку стереть. И мною ты
Им жертвуешь, Владимир! Если чести
Моей не жаль, так пожалей свою.
Ведь ты и я одно, ведь я считаюсь
Женой твоей, я мать твоих детей!
За что на смех твоим богатырям
Меня ты выдал, бедную?
 

Владимир.

 
Довольно.
Не расточай напрасные слова.
Однажды изменить свое решенье
Я мог еще, но каждый миг менять, –
То казнь прощеньем, то прощенье казнью
Ни князя, ни мужчины не достойно.
Мне жаль, что я Мишату пощадил,
Но я дал слово, это слово твердо.
Оно не струг днепровский, я не руль,
Чтобы верить его по произволу:
То под рукой Добрыни и Путяты,
То под твоею.
 

Рогнеда.

 
А… так вот кому
Позором я обязана?
 

Владимир.

 
Ты слишком
Разгневалась. Поди и успокойся.
И рад бы угодить, да не могу.
Так не сердись на мужа на прощаньи
Я приказал коней седлать.
 

Рогнеда.

 
Ты едешь?
Куда?
 

Владимир.

 
Не бойся не в далекий путь,
 

Не надолго.

 
Пора мне мать проведать,
Давно старуха ждет…
 

Рогнеда.

 
Но на дворе
Уж сумерки…
 

Владимир.

 
Мне путь осветит месяц.
На завтра я к обеду возвращусь.
Прощай, Ингульф!.. А ты, душа Рогнеда,
Досаду разгуляй свою и завтра
Повеселее мужа привечай.
 

Уходит. Ингульф, который в течение последней сцены держался поодаль в глубине, наблюдает за Рогнедой издали.

Рогнеда (задумчиво смотрити вслед Владимиру).

 
Что это значить? В третий раз к Малуше
Он едет в этом месяце.
 

Ингульф.

 
Княгиня!
С Малушей ты в ладу живешь ли?
 

Рогнеда.

 
Нет.
Когда же y славян свекровь с невесткой
Живут в ладу? Она мой злейший враг.
 

Ингульф.

 
И князя ты к старухе отпускаешь?
 

Рогнеда.

 
Не мальчик князь, свою имеет волю.
И как я смею сыну запретить
С родной видаться матерью?
 

Ингульф.

 
Над ним
Имеешь ты немного власти.
 

Рогнеда.

 
Кто же
Сильней меня?
 

Ингульф.

 
Да хоть бы тот, кто мог
Из лап y смерти выхватить Мишату.
 

Рогнеда.

 
Добрыня?
 

Ингульф.

 
Не один он. За спиной
Его стоить славянская дружина.
Колокола слыхала ты? Так вот
Такой же колокол – дружина князя,
А дядюшка Добрыня в нем язык:
Ударит он, и зареветь дружина
И князя оглушит, перепугает
И с толка зычным голосом собьет.
 

Рогнеда.

 
Они меня, как язву, ненавидят…
Пусть ненавидят, только бы боялись!
 

Ингульф.

 
Ты видишь: не боятся.
 

Рогнеда.

 
Странно мне!
Недоброе творится что-то с князем…
То он в гостях, то судбищами занят,
То на охоту едет он, отказом
На просьбу мне ответил; между тем
По-прежнему ко мне и добр, и ласков.
Тут козни есть какие-то, но кто
Построил их? откуда дует ветер?
Мне не понять и не придумать!
 

Темнеет.

Ингульф.

 
Да?
А дело дня весеннего яснее.
Наскучила ты князю. Ищет он
Другой себе забавы.
 

Рогнеда.

 
Полно бредить!
Не променять ему ни на кого
Меня, мечом не дешево добытой
В честном бою.
 

Ингульф.

 
Ты странно говоришь!
Другой, не я, подумал бы, пожалуй,
Что ты своей судьбой довольна…..
 

Рогнеда.

 
Я?!
 

Ингульф.

 
Что ты спала и видела в девицах
Женою быть Владимира¹⁸.
 

Рогнеда.

 
Ингульф!
 

Ингульф.

 
Что Полоцк свой и старца Рогволода
Растоптанный насилием венец
Ты принесла приданым в честном браке
Любимому супругу своему;
Что ты забыла клятву правой мести
Великим нашим данную богам…
Да ты богов-то помнишь ли?
 

Всходить месяц. Светает.

Рогнеда.

 
Кто право
Дал говорить тебе со мной так дерзко?
 

Ингульф.

 
Любовь моя, во-первых; во-вторых,
Тобою неисполненная клятва,
В которой я товарищ и участник.
Ты долга незаплаченного гнет
Легко выносишь, думать позабыла
О тягости его, а мне горой
Он каменной на плечи навалился.
На Полоцком разгроме ты в меня
Могучий дух вселила – дух жестокий,
Бездействию враждебный, неустанно
Живого дела ищущий. Не слов,
Не замыслов он требует, а жертвы.
Довольно языком и головой
Трудились мы, – пора руками работать!
 

Рогнеда.

 
К чему спешить?
 

Ингульф.

 
А ждать чего нам?
Время Святую месть, как вызревшую рожь,
Пожать с давно посеянного поля.
Не для того из Норики далекой
Пришел Ингульф, чтобы справлять пиры,
Соловушек-баянов слушать песни
И князю льстить!
 

Рогнеда.

 
Вернее лести нет
Оружия…
 

Ингульф.

 
Тупится слишком скоро
 

Оружье это.

 
Ты сама, княгиня,
Тому примером. Верь или не верь,
Но князь совсем от рук твоих отбился,
И быть тебе в опале неминучей –
Забытою, отвергнутой женой.
 

Рогнеда.

 
Опять о том же речи ты заводишь!
Что выведал? что знаешь? говори!
 

Ингульф.

 
Богатырей спроси, каких красавиц
Надежа-князь ласкает y Малуши?
 

Рогнеда.

 
Что?!
 

Ингульф.

 
Расспроси княжих богатырей.
 

Рогнеда.

 
Стой!. Слышала и поняла…
 

Молчание.

 
Не верю!..
Не может быть! не может быть! ты лжешь!
 

Ингульф.

 
Не забывайся, женщина!
 

Рогнеда.

 
Клевещешь!
Обманщик ты, Ингульф!
 

Ингульф.

 
Еще впервые
Такое слово слуха моего
Коснулось безнаказанно!
 

Рогнеда.

 
Куда
Глаза мои глядели? Эти уши
Что слушали?.. Прости меня, Ингульф!
Себя не помня, молвила тебе я
Нечаянные дерзкия слова.
 

Забудь о них.

 
Твою я правду знаю.
Но, может быть, ты сам обманут?
 

Ингульф.

 
Нет
Я сведения точные имею
И, если мало сказанного мной,
Еще прибавлю. Ведомо ль тебе,
Что снова князь своих старинных хотей
Стал навещать?
 

Рогнеда (в отчаянии падает на колоду под яблонею, ломая себе руки. Яркий лунный свет).

 
Семь лет, семь лет, семь лет
Стыда такого не было!..
 

Ингульф.

 
С грекиней,
Покойного супругой Ярополка,
Проводит он свободные часы
Во множестве, в задумчивых беседах
О странных тайнах византийской веры
В распятого евреями раба…
 

Рогнеда.

 
О глупая! надменная! слепая!
И я не знала ничего!
 

Ингульф.

 
В себя
Ты слишком много верила.
 

Рогнеда.

 
И разом
Ты эту веру умертвил во мне!
Семь лет!.. Семь лет!..
 

Ингульф.

 
С любовию княжой
Ты ничего не потеряла.
 

Рогнеда (горько смеется).

 
Будто?
Ты думаешь? Ха-ха-ха-ха!
 

Ингyльф.

 
Опомнись!
 

Рогнеда.

 
Что помнить мне?
Ты клялся, ты мне брать
И друг… нужна мне помощь: выручай же!
Что предпринять, что делать, говори!
Я растерялась, спутаны все мысли…
Семь лет… семь лет!
 

Ингyльф.

 
Послушай, y меня
С собой в ладьях сто воинов, да следом
Ведет Гаральд лесами, по Днепру
Еще другую сотню потаенно
От глаза человечьего. На завтра
Змея варяжской рати проползет
В Гореничи – и мщение свершится.
 

Рогнеда (встает с места, испуганная).

 
Так скоро?!
 

Ингульф.

 
Я с храбрейшими в ночи
Ударю на Владимира¹⁹ дружину:
За ужином покрепче подноси
Меды им завтра… Но убит всех прежде
Князь должен быть.
 

Рогнеда.

 
Ах!..
 

Ингульф.

 
Лишь только удалось бы уничтожить
Нам пастуха, а стадо разбежится.
Мы Изяслава, сына твоего,
Объявим князем.
 

Рогнеда.

 
Малого младенца?
Шесть лет ему…
 

Ингyльф.

 
Опекою твоей
Он крепок будет.
 

Рогнеда.

 
А народ что скажет?
 

Ингульф.

 
Что? Промолчит.
Народ y вас глупец, –
Его удел благоговеть пред силой,
Удаче покоряться.
 

Рогнеда.

 
Страшно мне!
 

Ингульф.

 
К твоим устам нейдет такое слово.
 

Рогнеда.

 
Кому же ты поручишь совершить
Убийство… о, какое слово!..
 

Ингyльф.

 
Кто же
Достойнее тебя подобной чести?
 

Рогнеда.

 
Я?.. я должна?
 

Ингульф.

 
А почему бы нет?
Он завтра y тебя ночует. Трудно ль
Покончить сонного?
 

Рогнеда.

 
Я не хочу!
Я не могу поднять руки на мужа,
Отца моих детей!
 

Ингульф.

 
Я так и знал!
Где ж стыд, где гордость y тебя, Рогнеда?
Тебя зовет священный долг, а ты
Робеешь пред насильником и цепи
Невольничьи супружеством зовешь!
Семь лет туманный призрак Рогволода
По полоцким развалинам блуждает
И мести ждет… О, дай ему уснуть
Спокойно под лесным его курганом!
 

Рогнеда (задумчиво).

 
Ах, как давно все это было…
 

Ингульф.

 
Это
Весь твой ответ?
 

Рогнеда (решительно).

 
Я не могу, не смею… Я не хочу!
 

Ингульф (с силой схватил ее за руку).

 
Взгляни в мои глаза!
 

Рогнеда.

 
Оставь меня!
 

Ингульф.

 
Взгляни!
 

Рогнеда.

 
Оставь!
 

Ингульф.

 
Ты любишь
Его, несчастная!
 

Рогнеда.

 
Нет, нет!
 

Ингульф.

 
Не обмануть тебе меня! Я начал
Давно подозревать тебя.
 

Рогнеда.

 
Неправда!
Верна я клятве…
 

Ингульф.

 
Так сверши ее.
 

Рогнеда.

 
О!..
 

Ингульф.

 
Замолчала ты?
 

Рогнеда.

 
В какую пропасть
Ты увлекла меня, святая месть!?
 

Ингульф.

 
Да! Месть свята настолько же, насколько
Грешна любовь бесчестная твоя!
 

Рогнеда.

 
Любовь?! Ингульф! Ингульф!
 

Ингульф.

 
Не отрицай!
Тебя люблю я… Любящие зорки,
К несчастью! Измученное сердце
Подсказывает правду их глазам.
 

Рогнеда.

 
Ты вырвать y меня признанье хочешь
Насильем?
 

Ингульф.

 
Твой вопрос само признанье!
 

Рогнеда.

 
Слова твои мне пытка.
 

Ингульф.

 
А мои
Сомнения тяжелее всякой пытки.
 

Опускается на скамью. Молчание.

Рогнеда.

 
Да будет же по-твоему, упрямый
И грубый человек. Да, я люблю.
 

Ингульф.

 
О, духи вечной ночи!
 

Рогнеда.

 
Злобы семя
Усердно я в душе своей ростила.
 

Ингульф (злобно смеется).

 
Ха-ха-ха-ха! А выросла любовь?
Когда засеет поле земледелец
Пшеницею, то урожая ждет
Пшеницей же.
 

Рогнеда.

 
Но кто же помешать
Тому сумеет, чтобы в желтом пол
Колосья не обвила повилика.
Не рос лиловый куколь, василек
Звездою синей не сиял? Не люди,
Но боги сеют их!..
 

Ингульф.

 
Лжешь! Злые духи!
 

Рогнеда.

 
Пусть будет так. Мне; все равно, откуда
Взялась моя любовь, но есть она,
И нет над нею власти.
 

Ингульф.

 
Злое семя
Из сердца с корнем вон!
 

Рогнеда.

 
Тогда все сердце
Придется вырвать.
 

Ингульф.

 
Любишь ты его!
Зачем же я здесь? Я? Глупец! Я думал,
Что, мученица долга, слезы льешь
На лож ты насильничьем, что давит
Тебя, как цепь, обязанность притворства!
И полетел к тебе я, как орел
На выручку пойманной орлицы,
И вот кого нашел!.. Передо мной
Господской лаской сытая рабыня,
Наложница, счастливая позором!
И ты Рогнеда?
 

Рогнеда.

 
Я была Рогнеда.
Зовусь я Гориславою теперь.
Жена и мать, люблю отца и мужа.
Двух сыновей вскормила я ему
Своею грудью, а они, быть может,
Платя мне за рождение свое,
За материнский труд, за дни и ночи
Заботы неусыпной, напитали
Любовью сердце гордое мое.
Притворство правдой стало. Все смешалось
В душе моей и ненависти старой
Заветный долг, и новая любовь.
Ингульф! Ингульф! я молода… а разве
Любви не стоит он, мой богатырь,
Мой князь?.. О, не кляни!
Не подобрать тебе таких проклятий,
Какими я сама себя казнила,
Когда чад страсти проходил, когда,
В просонках пробужденного сознанья,
Являлся мне отец мой, Рогволод,
В разрубленной кольчуге, с гневным взором,
Сурово мне грозящим…
 

Ингульф.

 
Конунг мой!..
 

Рогнеда.

 
Да! он грозил мне… мертвою рукою
Указывал на сотни привидений,
Летящие за ним, с протяжным воем:
Отмсти!.. Отмсти!..
 

С ужасом отходить от Ингульфа.

 
Такие же, как ты!
В глазах одно и то же выраженье,
Одни и те ж проклятья на устах.
Что ты пришел? что грозным судиею
Передо мной стоишь теперь?.. Уйди!
Ты долго ехал: стал живой Владимир
Милее мертвых мне за это время.
Убить его – себя убить!
 

Ингульф.

 
Когда
Не хочешь ты отмстить за Рогволода,
За самое себя отмсти, а боги!
В одно сведут с Владимиром²⁰ твой счет.
 

Рогнеда.

 
Смотри, как слабы, нежны эти руки…
Чего от них ты хочешь!
 

Ингульф.

 
Мало ль зла
Творится в мире нежными руками.
 

Рогнеда.

 
О, верный мой Ингульф! не надо крови!
Оставим Киев! Ты меня умчишь
В ладье своей под небеса другие,
Родимые и дружеские нам,
И страсть моя в разлуке истребится,
И жизнь, быть может, улыбнется нам
По-новому…
 

Ингульф (Холодно).

 
Куда ж умчать прикажешь
Тебя, моя красавица? Туда ли,
Где скальды бородатые, бродя
Из веси в весь, поют под звуки арфы
Про честную погибель Рогволода
И про измену дочери его?
Ты проклята на родине.
 

Рогнеда.

 
За морем
Не мало стран счастливых…
 

Ингульф.

 
Как тебя,
Клятвопреступницу, на борт возьму я?
Потопить нас неистовая Рана,
Тор молотом корабль мой разобьет!
Наложница Владимира²¹ не стоить,
Чтоб жертвовал собой варяжский викинг
С дружиной богатырскою.
 

Рогнеда.

 
Увы!
И людям я, и небу ненавистна,
И духи зла смеются надо мной…
 

Ингульф. (Снимает с пояса кинжал).

 
Вот нож, возьми!
 

Рогнеда.

 
Он руки жжет…
 

Ингульф.

 
Возьми!
Тебе он завтра ночью пригодится.
 

Рогнеда (прячет нож).

 
Возьму, но ничего не обещаю. Запомни это!
 

Ингульф.

 
Время есть еще
До ночи завтрашней тебе обдумать.
Убей!.. и нож мой, кровью освященный,
Брось из окна. Мне будет это знаком
К восстанию. Всю ночь я буду ждать…
Теперь прости! Мне тяжела беседа.
Печальные признания твои
Упали мне на душу, будто молот
На наковальню звонкую, и глухо
Гудит под их ударами она!
 

(Быстро уходит).

Рогнеда.

 
Учите ж вы меня, святые боги!
Путем, желанным вашей мощной вол,
Мою ведите руку, мысль мою
В угодный вам поступок воплотите!
Мои дела сомнительны и трудны,
Мой разум темен, страсть моя сильна.
На злобные загадки хитрой жизни
Не в силах я ответить!.. Пусть несет
Меня судьба, как мчат Днепра стремнины
Покинутую кормщиком ладью.
 

(Уходит).

Занавес.

Действие IV

Терем Рогнеды. Опочивальня. Поздняя ночь. Лунный свет. Владимир спит на ложе, за пологом. Рогнеда стоит y полога, прислушиваясь.

Рогнеда.

 
Уснул…
 

Ингульф. (Поет за окном).

 
Звенел мой меч в чужой стороне,
Никто не мог противиться мне,
Я князем был на трех кораблях,
Теперь я раб в плену и цепях…
 

Рогнеде.

 
Условный знак… Смелей, Рогнеда!
 

(Отбрасывает полог).

 
Ты весело уснул, могучий князь,
Вином и женской лаской упоенный;
Не чуял ты, что над тобой беда
Трепещущие крылья распустила.
 

(Вынимает нож).

Владимир.

 
Где ты, люба…
Рогнеда?
 

Рогнеда (отступая).

 
Люба!
 

Владимир (во сне).

 
Поцелуй меня…
 

Рогнеда.

 
Рука дрожит, слабеет воля…
 

Владимир (тише).

 
Люба…
 

Ингульф (поет).

 
Мой щит разбить и меч пополам,
Корабль морским игрушка валам,
А я, забыт в подземной тюрьме,
Живу, как гад, в грязи и во тьме!
 

Рогнеда.

 
Две птицы
Поют мне песни. Черная одна,
Другая – белая. Одна о мести,
Другая о любви. Кого же слушать?
Какая песня Локи внушена,
Какая светлым Бальдером?.. О, боги!
Когда сомненье допустили вы
И в этот миг решительный, то, верно,
Вам неугодна жертвы этой кровь.
 

(Смотрит на Владимира).

 
Как он хорош! Убить его? Из тела
Прекрасного ножем исторгнуть душу
Жемчужную, и жить потом самой,
И называть своими малых деток,
Сынов его?.. Какое детям дело
До Рогволода? Он безвестен им!
Удел их мать свою возненавидеть,
Как ненавидеть я тебя должна,
Хороший мой, желанный мой! Что – если
Любовь и долг возможно примирить?
Тень Рогволода ждет кровавой жертвы
Я заменю Владимира. Мне жизнь
Недорога и вовсе бесполезна.
Не мало женщин в северных краях
Кончает жизнь на жертвенниках грозных,
Подземным посвященных божествам,
А я отдам себя суровой тени
Родителя…
 

Вновь берется за нож и пристально смотрит на него.

 
О!.. холодно в могиле!
 

Приближается к Владимиру.

 
А ты?.. ты жить останешься, купаться,
Как пташка в небе, в свете и тепле?
Ты будешь видеть солнце золотое,
Дышать весной; полюбишь, может быть…
Другой отдать тебя? Чужим устам
Отдать уста твои для поцелуев?
Знать, что одной недели не пройдет
От похорон моих, а эти плечи
Другие руки женские обнимут,
Другая грудь прильнет к твоей груди?
К прошедшему мне ревности довольно!
Я не хочу в сомненьях умирать,
К грядущему мучительно ревнуя!
Нет, никому тебя не уступлю,
С собою уведу тебя! За гробом
Ты будешь мне супругом, как живой!
Сперва тебя, потом себя… мгновенно…
Чтобы моя душа явилась рядом
С твоей душой на правый суд богов!
 

Владимир (бредит во сне, Рогнеда быстро отходить в глубину терема).

 
Товарищи! на слом!.. громи в тараны!..
Гей! меч на меч и щит на щит! вперед!..
 

Рогнеда.

 
И я скажу: вперед! Напомнил кстати
Ты прошлое своим бессвязным бредом!
 

(С поднятым ножом).

 
О Рогволод! ты, в тишине ночной
Блуждающая тень! приди! две жертвы
Тебе покажет месяц!..
 

(Замахивается на Владимира).

 
Не могу!..
 

Опускает руку с ножем и стоит во нерешительности. Потом, собравшись с духом, вторично заносит нож. Владимир внезапно пробудившись, приподнимается на ложе.

 
Ах!..
 

Владимир схватил Рогнеду за руку, она роняет нож.

Владимир.

 
Это что… с ножем? моя Рогнеда!..
 

Ингульф. (поет),

 
Но тверд мой дух, мне цепи смешны!
Я сплю и вижу дивные сны:
Я слышу, море бьет о скалы,
Я вижу, в небе реют орлы…
 

Владимир тащит Рогнеду к свету и бросает на пол.

Владимир.

 
Глазам не верю!.. ты меня убить
Хотела?…
 

Рогнеда (лежа y ног его, после долгого молчания, холодно).

 
Да.
 

Владимир.

 
Как будто сон волшебный?
Я на яву ли, полно?
 

Рогнеда.

 
На яву.
 

Владимир.

 
Так вот твоя любовь!
 

Рогнеда (встает).

 
Любовь меня и сделала убийцей!
 

Владимир.

 
Неслыханно!
 

Рогнеда.

 
Ты разлюбил меня,
А мне тебя милее видеть мертвым,
Чем не своим.
 

Владимир (смутясь).

 
Откуда ты взяла
Такую мысль, безумная?
 

Рогнеда.

 
Мне тени
Ее в ночи прошедшей нашептали.
 

Владимир.

 
Какие тени?
 

Рогнеда.

 
Старый Рогволод,
Родитель мой, и мужи полочане,
Убитые тобой…
 

Владимир.

 
Семь лет прошло,
Семь лет молчала ты. Теперь охота
Пришла из гроба мертвых вызывать?
 

Рогнеда.

 
Я не звала; они явились сами
И говорили: нас тебе не жаль,
Ты за погибель нашу не отмстила
И нашему убийце отдалась
Так мсти за самое себя! забвенье
Святого долга боги покарали:
Тобой наскучил муж… Ах, эту правду,
Владимир²², ты не можешь отрицать!
 

Владимир.

 
Ты y детей отца отнять решилась
И князя y Руси?
 

Рогнеда.

 
Какое мне,
Варяжке, дело до Руси? А дети
Не одного отца теряли: мать
Они с тобой бы вместе схоронили…
Теперь одну меня схоронят…
 

Владимир.

 
Да, –
Велик твой грех и не минует казни.
 

Рогнеда.

 
Я жду её. Отныне ты не можешь
Любить меня, а без любви твоей,
На что мне жизнь?
 

Владимир.

 
Иди! наряд венчальный
Одень и жди меня. К твоей красе
Палач рукою наглой не коснется:
Я сам тебя казню.
 

Рогнеда.

 
Благодарю.
 

(Уходит).

Владимир.

 
Бывают сны, но это пробужденье
Тяжелее всяких снов…Прочь этот нож!
В окно его!
 

Выбрасывает нож во окно. Взрыв воинственных криков.

Ингульф.

 
Оден! Оден!
 

Владимир.

 
Что это?
 

Слышна сеча. Лунный свет сменяется заревом. Путята вбегает, с зажженной сосновой веткой в одной руке и с булавой в другой.

Пyтята.

 
Князь! князь! беда! сошли с ума варяги!
На терем твой, с мечами на-голо,
Валом валят, секут твою дружину.
Всех впереди Ингульф. Да я его
Угомонил, разбойника!
 

Владимир (срывает меч со ставца).

 
Измена!
 

Пyтята.

 
Куда ты без шелома и кольчуги?!
 

Владимир.

 
Двум не бывать смертям, а от одной
Я только-что ушел. Вперед, Путята!
 

Бросается к дверям, но навстречу ему входят Добрыня и Вышата с богатырями. Звуки тише. Зарево меркнет. Начинает светать.

Добрыня (влагая меч в ножны).

 
Зачем вперед? Все кончено. Варяги
Кто перебиты, кто бежали в лес.
Мы поутру облаву им устроим,
Что кабанам…
 

В дверях появляется – тяжелораненый – Ингульф.

 
А вот и зверь бежит
Сам на ловца!
 

Владимир.

 
Ингульф!
 

Пyтята.

 
Так ты не умер?
Ну, и здоров же ты! Моя рука
Болит еще доселе от удара,
Которым я попотчевал тебя!
 

Ингульф (Владимиру).

 
Ты жив!.. Судьба с тобою в заговор,
А больше бабья глупость, бабья трусость
И подлость сердца женского! Ты жив,
А умираю я! О, справедливость!
Знать, далеко от мира ты живешь!
 

Владимир.

 
Варяг, варяг! тебя зовут Ингульфом,
Ты знаменитый пенитель морей,
Ты жизнью был однажды мне обязан,
Ты гость мой. Как же мог ты на меня
Поднять свое оружье?
 

Ингульф.

 
Где Рогнеда?
 

Владимир.

 
Рогнеда!?
 

Ингульф.

 
Князь Владимир!²³ на упреки
Я отвечать не стану. Не затем
Теперь сюда приполз я, полумертвый.
бесчестно ли напал я на тебя,
Моих убийцу братьев, или честью
К тому обязан был, – рассудит Тор,
С кем пировать в сияющей Валгалле
Я полечу на черных крыльях смерти.
Князь! где твоя? В последний час
Дай мне проклясть изменницу!
 

Владимир.

 
Рогнеду!?
 

Ингульф.

 
Она дала мне ложный знак восстанья,
Она в окно мне выбросила нож,
Что мною был на смерть твою отточен.
 

Ропот между богатырями.

Владимир.

 
Меня спасло невидимое чудо,
К какому не способен наш Перун!
Узнайте все: немногие мгновенья
Тому назад, Рогнеда покушалась
На жизнь мою.
 

Вышата.

 
Княгиня!
 

Добрыня.

 
Хороша!
 

Пyтята.

 
Ах, ты змея варяжская!
 

Ропот между богатырями.

Владимир.

 
Я выбил
Нож из руки её. Мне стало гнусно
Оружие убийства потайного. Ингульф!
Я сам в окно булат твой бросил,
Сам подал знак тебе…
 

Ингульф.

 
Великий Тор!
Благодарю! Ты возвратил мне право
Рогнеду уважать: так тяжко было
Любить и презирать. Теперь умру
Спокойно я, с душою примиренной…
 

Склоняется на руки богатырей. Его уводят в глубину сцены и сажают на скамью, где он и остается, в забытье.

Владимир.

 
Что делать мне с Рогнедою, бояре?
 

Добрыня.

 
Твоя жена, что хочешь, то твори.
 

Вышата.

 
В семейные дела твоей дружине
Мешаться грех.
 

Пyтята.

 
Что порешишь, то ладно.
 

На сцене совсем светло.

Владимир.

 
Так пропади ж, изменница!
 

Идет с обнаженным мечем к дверям боковым. Рогнеда выступает навстречу ему в пышном наряде, опираясь на Изяслава.

Владимир (опуская меч).

 
Мой сын!
Зачем ты здесь?
 

Рогнеда.

 
Чтоб смерть мою увидеть.
 

Владимир.

 
Не чаял я…
 

Рогнеда.

 
Не бойся, порази,
Но на глазах его! Пускай запомнить
Мой Изяслав, что ты меня казнил,
Как помню я убийство Рогволода,
И отомстить когда-нибудь тебе,
Как я сегодня отомстить пыталась.
 

Владимир (задумчиво).

 
Все месть, да месть… Нет, жутко, тяжело!
Булатный меч сам из руки валится.
 

Бросает меч.

 
Пускай другие судят нас с тобою:
Я не могу… Дружина! как истец,
Вам кланяюсь! на вашу честь и правду
Надеясь, отдаю на вашу волю
Рогнеду и себя.
 

Кланяется и садится к столу. Рогнеда с Изяславом садятся на ложе. Молчание.

Добрыня (выступает вперед).

 
Великий князь!
Ты ведаешь, что мы с твоей княгиней
Не из друзей, что всяческое зло
Друг другу мы усердно измышляли
Семь полных лет, – и все же я скажу:
Нельзя ее казнить!
 

Пyтята.

 
Что правда правда!
 

Добрыня.

 
Взята она убийством и грозой,
Оставлена без племени и рода, –
С чего бы ей добра тебе желать?
Однако, ты смирил ее. Ведь бабий
Короток ум, а память что вода:
Следа не держит долгого. Рогнеда
Тебя ласкала, сына родила,
Потом другого, к детям привязалась,
Да и тебя, отца их, полюбила.
А ты на запоздалую любовь
Ответил ей остудой, да изменой!
 

Владимир.

 
Не сам ли ты смущал меня, Добрыня?
 

Добрыня.

 
Что делает Добрыня, перечтешь,
Когда судить Добрыню будешь: так-то,
Надежа-князь! Теперь Рогнеду судим, –
О ней и будет речь. Что говорить!
Не без вины я, точно, в этом деле,
Досадовал, что ты свою дружину
На женину указку променял, –
Вот и смущал! А ты не поддавался б,
Когда любил!
 

Владимир.

 
Эх, дядя!
 

Пyтята.

 
Даже пес
И тот кусаться станет, коль из пасти
Кусок последний вырвешь y него.
А женщина, хоть прока в ней немного,
Все ж не собака, человек. Одно,
Хорошего что было y Рогнеды,
Любовь свою похитил ты. Казнись
За это сам.
 

Добрыня.

 
Когда бы не остуда,
Не подняла бы на тебя ножа
Она, не то, что ради Рогволода,
А хоть Оден ей с неба прикажи!
 

Вышата.

 
А я скажу: остуда-то остудой,
Но, будь ты вовсе чистым пред женой,
И то простить советую. Имеет
Дочь право мести за отца.
 

Богатыри.

 
Прости,
Прости ее, надежа-князь.
 

Владимир (встает с поклоном).

 
Покорен
Я вашему решению. Рогнеда!
Свободна ты.
 

Рогнеда.

 
Но не жена твоя?
 

Владимир.

 
Я видел нож в руке твоей, ты знаешь
 

Мою остуду.

 
Сгинуло доверье,
Любовью нас дарившее. Прости!
Даю тебе родной твой город Полоцк:
Да будет он уделом твоему
Спасителю, сынишке Изяславу…
Когда б не он, мой первый строгий суд
Свершился бы… будь благодарна сыну!
 

Рогнеда (кланяется богатырям).

 
Спасибо вам за милостивый суд,
Дружина богатырская! Не радость
Мне жить, да и не радость умирать
Опальною женой. Другая станет
Княгиней вашей… Кто же защитить
Моих детей от мачехи ревнивой?
 

(Обнимает Изяслава).

 
Пойдем, мой сын, мой Изяслав, в леса
Родимые мои, к Двине широкой!
Я сберегу твой княжеский удел
От ворогов, навстречу нам грядущих,
И выростешь ты грозен и велик,
Как грозен был твой дед неотомщенный.
 

Владимир (растроганный, мягко).

 
Княгиня…
 

Рогнеда.

 
Нет, княгиня умерла
И вместе с ней угасла жрица мщенья
И грешная любовница твоя,
Мой добрый князь. Несчастная Рогнеда
Отныне! только мать!.. Прости!..
 

Низко кланяются, друг другу. Рогнеда, опираясь на Изяслава, медленно удаляется. Богатыри расступаются перед ними с почтительными поклонами. Ингульф встает со скамьи, делает несколько неверных шагов к Рогнеде, но, потеряв силы, падает к её ногам.

Рогнеда.

 
Ингульф!
 

Ингульф.

 
У ног… y ног твоих последний
Мой вздох хочу Одену передать…
Прости!.. всю жизнь любил…
 

(Забывается).

 
В глазах темнеет… Туман… У ног твоих…
 

(В бреду).

 
А! вот она!
Валькирия, свершительница смерти!
Смеется… как похожа на тебя!..
Лети! готовь мне место на Валгалле
Близ Рогволода! Я иду… иду…
 

Опираясь на руку Рогнеды, поднимается во весь рост и обводить окружающих грозным взором.

 
Рабы! почтите викинга!
 

Падает.

Рогнеда. (Склоняется над трупом).

 
Ингульф!
 

Занавес.

1886–1891.

Отравленная совесть

Драма в 4-х действиях

К представлению дозволена. Петербург, 31 июля, 1897 г. № 0915 (в первой редакции) и 27 октября того же года во второй редакции, печатаемой в настоящем втором издании пьесы. Написана в 1891-96 годах. Впервые поставлена на сцену в Москве в театре Корша (по первой редакции) и 8-го января 1898 года в Петербурге в Малом театре Литературно-Артистического Кружка, по второй редакции.

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Гликерии Николаевне Федотовой

Действующие лица.

Степан Ильич Верховский, директор банка, 56 лет.

Людмила Александровна, его жена, 36 лет.

Митя, 17 лет.

Лида, 16 лет.

Яков Иосифович Ратисов, действительный статский советник, не служит, 48 лет.

Олимпиада Алексеевна, его жена, 39 лет; по первому браку, мачеха Людмилы Александровны.

Андрей Яковлевич Ревизанов, 44 лет.

Петр Дмитриевич Синев, судебный следователь, дальний родственник Верховских, лет под 30.

Аркадий Николаевич Сердецкий, литератор, 48 лет.

Леони, наездница.

Горничная.

Человек в гостинице.

Действие в Москве, в восьмидесятых годах²⁴.

Действие I

Гостиная в доме Верховских. Богатая обстановка.

Людмила Александровна одна перед зеркалом. Входить Олимпиада Алексеевна Ратисова.

Олимпиада Алексеевна. Скажите пожалуйста! Любуется!

Людмила Александровна. Липочка!

Олимпиада Алексеевна. Здорова? что дети? Степан Ильич? Впрочем, по лицу вижу, что все благополучно. Ведь ты, когда в дом не ладно, сама на себя не похожа. А сегодня совсем в аккурате и даже перед зеркалом вертишься.

Людмила Александровна. Начались милые выражения.

Олимпиада Алексеевна. А ты ко мне снисходи. Не всем же быть сшитыми по твоей кройке. Ты y нас одна в империи. Мой супруг, – на что дурак! – и тот говорит о тебе не иначе, как самым высоким штилем. Я советую тебе за него замуж пойти, если с ним разведусь, а твой Степан Ильич, сохрани Бог…

Людмила Александровна. Липа, не болтай вздора.

Олимпиада Алексеевна. Не могу, это выше сил моих. Как вышла из института, распустила язык, так и до старости дожила, а сдержать его не умею.

Людмила Александровна. А ты уже записалась в старухи?

Олимпиада Алексеевна. По секрету, милая. Нам с тобой нечего чиниться друг перед другом, обеим по тридцати шести.

Людмила Александровна. Ой, Липа! Как же это? Мне-то, действительно, тридцать шесть, а ведь ты старше меня на три года!

Олимпиада Алексеевна. Да? Ну, значит, с нынешнего дня будет тебе тридцать три, потому что я больше тридцати шести иметь не желаю. А, впрочем, не все ли равно? Разве годы делают женщину? Лета c'est moi! Кто мне даст больше тридцати? О тебе же и речи нет. Помню тебя девочкою: красавица была; помню барышней – тоже хоть куда. Замуж вышла, пошли дети, – подурнела, стала так себе; а теперь расцвела, прелесть, и только. Впрочем, зеркало перед тобою.

Людмила Александровна. X-а-ха-ха!

Олимпиада Алексеевна. Нечего смеяться, правду говорю. А если не веришь на слово, что мы еще можем постоять за себя, вот тебе документа.

Людмила Александровна. Что такое?

Олимпиада Алексеевна. Billet doux. Так это называется. «Обожаемая Олимпиада Алексеевна! Давно скрываемое пламя любви»… и прочая, и прочая. Сегодня получила. И ему двадцать два года. Нет, старая гвардия умирает, но не сдается!

Людмила Александровна. Любовная записка? Вот чего я никогда не получала. Покажи.

Олимпиада Алексеевна. О, невинность!

Людмила Александровна (возвращает письмо). Глупо-то, глупо как!

Олимпиада Алексеевна. Это тебе с непривычки. А мне ничего, даже очень аппетитно. Я ведь специалистка, всю жизнь провела за этою корреспонденцией. И теперь пишу.

Людмила Александровна. Вот как.

Олимпиада Алексеевна. Право, пишу. Особенно артистам, которые в моде.

Людмила Александровна. И отвечают?

Олимпиада Алексеевна. А что им еще делать-то?

Людмила Александровна. А муж как смотрит на твои подвиги?

Олимпиада Алексеевна. Очень он мне нужен. Состояние мое и воля моя. Попутала меня нелегкая с этим браком.

Людмила Александровна. Если не любишь Ратисова, зачем вышла за него? Кто неволил?

Олимпиада Алексеевна. Думала, что он – порядочный человек, мужчина, а он размазня, тряпка, губка… Ты своего Степана Ильича хоть и не любишь…

Людмила Александровна. Это кто тебе сказал?

Олимпиада Алексеевна. Логика. Он старше тебя на двадцать лет.

Людмила Александровна. Лжет твоя логика. Замуж я шла, действительно, не любя. Но теперь я, право, даже и представить себе не могу, как бы я жила не в этом доме, не со своим Степаном Ильичем, без Мити, без Лиды…

Олимпиада Алексеевна. Ну, тебе и книги в руки. Не очень-то я тебе верю. Сама жила за старым мужем: ученая!.. Неужели ни один мужчина не интересовал тебя в эти годы?

Людмила Александровна. После замужества? Ни один.

Олимпиада Алексеевна. Даже Аркадий Николаевич?

Людмила Александровна. Как тебе не стыдно?

Олимпиада Алексеевна. Да я ничего… болтали про вас много в свое время… Ну, и предан он тебе, как пудель… Спроста этак не бывает.

Людмила Александровна. Аркадий Николаевич был мне верным другом и остался. Между нами даже разговора никогда не было такого, как ты намекаешь, романтического.

Олимпиада Алексеевна. Вам же хуже: чего время теряли? Сердецкий – и умница, и знаменитость… чего тебе еще надо? Ну, да ваше дело: кто любит сухую клубнику, кто со сливками, – зависит от вкуса… Итак, ни один?

Людмила Александровна. Ни один.

Олимпиада Алексеевна. А меня, кажется, только один не интересовал: мой муж. Однако, что это я завела все о мужьях, да о мужьях? Веселенький сюжетец, нечего сказать. А, знаешь, не думала я, что из тебя выйдет недотрога. В девках ты была огонь. Я ждала, что ты будешь ой-ой-ой!

Людмила Александровна. Что-то не помню в себе подобных задатков.

Олимпиада Алексеевна. Ну, как не помнить? Да – что далеко ходить? Ревизанова разве позабыла? Чего мне стоило отбить его y тебя… Ну-ну! Мила! глупая! Зачем же бледнеть? Даже губы побелели…

Людмила Александровна. Вовсе нет, что ты выдумываешь?

Олимпиада Алексеевна. Ой-ой-ой! сударыня, злопамятна же ты. Пора бы простить и смеяться над прошлым. Невесть сколько лет вы расстались…

Людмила Александровна. Ах, перестань, Липа! Ты знаешь, что мне не могут быть приятны воспоминания об этом человеке.

Олимпиада Алексеевна. Да, красиво вел себя мальчик, – удавить, и то, пожалуй, не жалко. Хоть ты и злилась на меня в то время, зачем я стала между вами, а ты должна записать меня в поминание, за здравие рабы Олимпиады. Не вскружи я Андрею Яковлевичу голову, быть бы тебе за ним.

Людмила Александровна. Ах, Липа!

Олимпиада Алексеевна. А из него, Милочка, вышел, говорят, превеликий мерзавец…

Синев (входит). Батюшки! кто это здесь произносит столь жестокия слова?.. Здравствуйте, кузина. Здравствуйте; неувядаемая тетушка… Кого вы изволите громить, тетя Липа?

Садится.

Олимпиада Алексеевна. Стоющего человека.

Синев. А имя такового?

Олимпиада Алексеевна. Андрей Яковлевич Ревизанов.

Синев. О!..

Людмила Александровна. Вы знакомы?

Синев. Встречаемся… Да-с, это гусек! Как его не знать? Он всю московскую зиму переполнил шумом своих успехов. Кто скупил чуть ли не все акции Черепановской дороги? Ревизанов. Кто пожертвовали пятьдесят тысяч в пользу голодающих черногорцев? Ревизанов. Кто съел ученую свинью из цирка? Ревизанов. Чей рысак взял первый приз на бегах? Ревизанова. Чей миллионный процесс выиграл Плевако? Ревизановский. У кого на содержании Леони самая шикарная в Москве кокотка? У Ревизанова.

Людмила Александровна. Чем он собственно занимается?

Синев. Состоит в звании интересного незнакомца.

Олимпиада Алексеевна. Я первая его отлично знаю.

Синев. С чем вас и поздравляю.

Людмила Александровна. Он старый наш знакомый, Петр Дмитриевич. Мой отец поставил его на ноги, вывел в люди.

Синев. Помню и знаю. Но между тогдашним Ревизановым и настоящим пропасть. Тот был бедняк, этот капиталист, тот кандидат в герои романа, этот из героев герой.

Людмила Александровна. Вы шутите?

Синев. И да, и нет. Я хотел бы рассказать вам биографию Ревизанова, но y него нет биографии. Есть легенда. Факты вот. Ревизанов был дважды женат на богатейших купчихах и, вдовея, получал в оба раза чуть не по миллиону в наследство. У него золотой промысел в Сибири. Он строил Северскую дорогу. Он директор и повелитель Северного банка. На Волге и Каме y него свое пароходство. Вот и все. Затем начинается легенда, то есть слухи и сплетни. Прикажете сплетничать?

Людмила Александровна. Пожалуйста.

Голос Мити, поющего куплеты из «Кармен».

Олимпиада Алексеевна. Что же ты?

Синев. Юношество грядет, учащаяся молодежь. При ней не дерзаю.

Митя входит бойко и весело, но, увидав Олимпиаду Алексеевну, конфузится.

Митя. Здравствуй, мама.

Робко кланяется Олимпиаде Алексеевне.

Людмила Александровна. Здравствуй. Отчего так рано?

Митя. Физика не пришла. Распустили после большой перемены.

Олимпиада Алексеевна. Какой Митя y тебя хорошенький становится, Мила.

Синев. А вам нельзя не заметить? О, неисправимая тетушка! (Мите). И ты тоже хорош! Такая, можно сказать, неподражаемая со всех сторон дама тебя хвалить, а ты краснеешь, конфузишься… Стыдись! «Мужчина должен быть свиреп», говорит испанская пословица.

Людмила Александровна. Оставьте Митю в покое.

Синев. Уму-разуму учу: я буду тлеть, а он цвести. Ты, Митя, не стесняйся: тетушка тебе слово, а ты ей – двадцать; она тебе: ах! хорошенький! – а ты ей: смотрите и страдайте.

Людмила Александровна. Какие вы оба с Олимпиадою несносные пустословы!.. Липа! пойдем ко мне… Я покажу тебе новые мои туалеты: это по твоей части.

Олимпиада Алексеевна. Еще бы не по моей! Не иду – лечу! (проходя мимо Мити). А ты все дичишься меня, волчек?

Синев. В самом деле, Митька, зачем ты глядишь на тетушку таким сконфуженным быком?

Митя. Ну ее!..

Синев. Глупо. Подобных дам юноша твоего возраста должен ценить на вес золота. День для них прошел, вечер не наступил, а развлечения сердце дамское требует.

Митя. Не люблю я ее… Говорит она как-то эдак… как будто и ничего особенного, а покраснеешь от её разговора… Смотрит, ухмыляется…

Синев. Увы, мой друг! От своей судьбы не уйдешь. И думается мне, что никто другая, как блистательная Олимпиада, и есть твоя судьба. Ваш брат, молокосос, самой природой приспособлен для сих сорокалетних пожирательниц мужчин.

Митя. Веришь ли, как не люблю ее, как она мне надоела: даже по ночам сниться стала.

Синев. Даже по ночам сниться? Finitа lа comediа: сдавайся на капитуляцию, – и да будет над тобою благословение твоего доброго, старого дяди. Затем прощай… К обеду я вернусь, а до тех пор мне предстоит привести в совесть и чувство одного неблаговоспитанного конокрада.

Верховский и Ревизанов входят.

Верховский. Пожалуйте сюда, милости просим, батюшка Андрей Яковлевич. Вот гость, так гость! Прямо скажу: не жданный, но радостный… Где Людмила?… А! Митяй! Здравствуй! И ты тут, Петенька?… Андрей Яковлевич! Вам, чай, и не узнать этого молодца?

Ревизанов. Петр Дмитриевич Синев, – не правда ли? Я помню вас еще мальчиком в курточке. Я памятлив на лица и имена.

Синев. Качество королей.

Верховский. Служит, батюшка Андрей Яковлевич, судебный следователь и на отличнейшей дороге, Станислава имеет… Анну. Аль Анны-то y тебя, Петя, нету?

Синев. Hету, Степан Ильич, поторопились. Нету.

Верховский. Hет так будет, непременно будет, ты не горюй!

Синев. С чего мне?! помилуйте!

Верховский (подводить Митю). А это мой. Видите: весь в мать. Со мною точно на смех – ни черточки схожей, а мой баловень. Да что же это, Людмила? где она? Людмила Александровна! Людмила Александровна!

Людмила Александровна и Олимпиада Алексеевна входят.

Ревизанов кланяется. Людмила Александровна…

Она отвечает ему очень холодно.

Ревизанов. Кого я вижу? Вы ли это, Олимпиада Алексеевна?

Олимпиада Алексеевна. Разве я так переменилась?

Ревизанов. О, да! – но к лучшему.

Олимпиада Алексеевна. Как и вы. Вы всегда смотрели таким… джентльменом, а теперь стали точно принц Уэльский.

Синев. Вошла в колею… А конокрад-то мой дожидается. Сбежать под шумок… (берется за шляпу).

Олимпиада Алексеевна. Петя, ты на службу?

Синев. Да, тетушка, время.

Олимпиада Алексеевна. Я подвезу тебя: я на своих лошадях… Надеюсь, Андрей Яковлевич, что, навестив одну старую знакомую, вы и другой не забудете, посетите меня?

Ревизанов. Мне остается только просить извинения, что я раньше не был y вас.

Олимпиада Алексеевна. Смотрите же, я буду ждать. До свидания, Мила, до свидания, Степан Ильич. Руку, Петя.

Уходят, в сопровождении Мити.

Верховский. Присаживайтесь, Андрей Яковлевич… Так-то, так-то, батюшка. Сколько лет, сколько зим не видались! что воды утекло!

Ревизанов. Да, перемен не сосчитать. И в людях, и в обстоятельствах.

Верховский. Взять хоть бы вас, дорогой: куда широко шагнули. Туз из тузов, рукою вас не достанешь.

Ревизанов. О, что вы, Степан Ильич!

Верховский. А без лести скажу: остались такой же милый, непритязательный, простой, как были… Давно пожаловали к нам в Белокаменную?

Ревизанов. Второй месяц.

Верховский. Одни или с супругою?

Ревизанов. У меня нет семьи, Степан Ильич. Я вдовец.

Людмила Александровна. Я слышала, – даже дважды.

Ревизанов. Совершенно справедливо, Людмила Александровна, дважды.

Верховский. Ого! Значить, искушены супружеским опытом вполне?

Ревизанов. И сыт этим опытом по горло.

Верховский. На третий брачный дебют не посягаете?

Ревизанов. Ни в каком случае. Разве уж влюблюсь безумно… но это мне не по годам.

Людмила Александровна. К тому же, безумно любить три раза в жизни – не слишком ли много счастья для одного человека?

Ревизанов. Вы ошибаетесь: я не любил своих покойных жен.

Людмила Александровна. Откровенно.

Ревизанов. К чему же скрывать? Мы люди деловые, коммерческие, и браки y нас дело коммерческое, сделка по договору. У людей обыкновенных душа выходит за душу, тело за тело, любовь за любовь. А y нас деньги выходят за деньги же, либо за ум, за распорядительность, деловитость. Касса, мол, ваша велика и обильна, а порядка в ней нет: приди володети и княжити ею. Моей первой супруге был нужен, по её огромным, но расстроенным делам, хороши приказчик на отчет. Выбор её пал на меня. Она предложила мне, вместо всякого контракта, свою руку. Я принял и не раскаялся. Вторая моя жена крупная пароходовладелица, вышла за меня, чтобы объединить в одном деле два капитала, мой и свой: до брака мы конкуррировали, а, обвенчавшись, стали не только в плоть, но и в кассу едину… и затрещали наши конкурренты.

Людмила Александровна. Вам бы уж и продолжать в том же духе… Зачем же вы ищете для третьего брака «безумной любви»? Даже непоследовательно.

Ревизанов. Затем, что я достаточно богат, чтобы позволить себе эту маленькую роскошь, и, без неё, жениться более не намерен.

Людмила Александровна. Не надеетесь найти достойную?

Ревизанов. Если хотите, да.

Верховский. Ой, батюшка! заедят вас за эти слова наши дамы.

Ревизанов. Женщин, стоющих любви, очень мало на свете. Женщинам придают смысл и цену только те, кто их любит. Элоиза хороша потому, что ее любил Абелар, Манон Леско интересна потому, что ее любил шевалье де Грие. Я не охотник до женщин, чтобы полюбить которых, надо сперва влюбляться в их мужей и любовников.

Верховский. Ха-ха-ха! да вы шутник, Андрей Яковлевич.

Людмила Александровна. А другого типа женщин вы не встречали в своей… бурной жизни

Ревизанов. Встретил… одну. Давно… И – вечная история о петухе и жемчужине! не узнал её и оскорбил, глупо, бессовестно, пошло, по-мальчишески оскорбил. И она отвергла меня. Как сейчас, помню её негодующий взгляд – взгляд ангела в день судный… Как я был побежден тогда! как раздавлен!.. О, больше уже никто, никогда в жизни не одерживал надо мною такой победы. Бывают моменты, которые остаются жить в сердце, как кровоточные ранки, которые заживают лишь тогда, когда расквитаешься за обиду… Я со своею обидчицею так и не расквитался.

Горничная подаешь Степану Ильичу пакет с бумагами.

Верховский. Ага! из банка… Простите, Андрей Яковлевич, я оставлю вас на четверть часа, спешные бумаги, требуют моей подписи… Милочка! займи нашего гостя. Обедаете вы, конечно, y нас?

Ревизанов. Прошу извинить: я отозван к Лазарю. Но посидеть y вас несколько минут, если позволит Людмила Александровна, посижу с удовольствием.

Верховский. Я сейчас, сейчас…

Уходит.

Продолжительное молчание.

Людмила Александровна. Я не ждала видеть вас в своем доме.

Ревизанов. Я еще того менее. Всему виною случайная встреча и любезность вашего супруга. Но тем лучше. Я, все равно, хотел видеть вас непременно. И – наедине, по весьма важному делу. Не сегодня, так завтра я просил бы y вас свидания. Позволите мне сесть?

Людмила Александровна. Разве разговор будет длинный?

Ревизанов. Зависит от вас.

Людмила Александровна. Нельзя ли, во всяком случае, поскорее к делу?

Ревизанов. Как вы спешите! Какой резкий тон! Знаете ли, это даже не-хорошо в отношении старого приятеля. Я прихожу к вам не врагом, но с чувством глубокого, искреннего расположения и раскаяния.

Людмила Александровна. Мы старые приятели? Ваше расположение? Ваше раскаяние? Смешно слушать!

Ревизанов. Это презрение?

Людмила Александровна. Нет, просто действие давности. Людмила Рахманова, которую вы когда-то знали и обманули, умерла. Людмила Верховская судит ее, как судила бы любую из своих знакомых девочек, случись с нею такое же несчастье. Мне жаль ее, но нет до неё дела.

Ревизанов. Так-с. Следовательно, вам, Людмиле Александровне Верховской, будет безразлично, если кто-нибудь возьмет, да и огласить девический грешок Милочки Рахмановой?

Людмила Александровна. Что это? шантаж?

Ревизанов. Зовите, как хотите. Я не боюсь слов. Ах, Людмила Александровна! пустые это речи – о давности. Прошлое власть, и горе тому, кто чувствует ее над собою.

Людмила Александровна. Вы хотите показать мне свою власть? Я в нее не верю.

Ревизанов. Не обманывайте себя: верите.

Людмила Александровна. Нет и нет. Что можете вы сделать? рассказать свету наш забытый роман? Кто же вам поварить? Да, если и поверят, кто же придаст значение такой старой истории? Вы даже не испортите мне моего семейного счастья: мой муж слепо верить в меня.

Ревизанов. Тем грустинее было бы ему узнать, что верить не следовало. Конечно, девический грешок не будет в состоянии совершенно уничтожить ваше положение в обществе. Ну, посмеются задним числом, подивятся, как это холодная, целомудренная Людмила Верховская умела отыскивать в своей душе страстные звуки, когда писала к Андрею Ревизанову.

Людмила Александровна. Ах, эти письма!

Ревизанов. Они все целы. Что, если, например, я явлюсь с вашими письмами к вашему сыну и скажу ему: я – твой отец? Пусть я не докажу своих слов, но ведь и вам нечем опровергнуть мое обвинение. А в семье-то… говорят; она y вас рай земной… в семье-то ведь ад начнется?

Людмила Александровна. Довольно. Вы сильны, вы очень сильны. Радуйтесь: я боюсь вас. Но зачем вам это, зачем? Чего вы хотите от меня?

Ревизанов. Много.

Людмила Александровна. Не денег же: вы неизмеримо богаче меня.

Ревизанов. Конечно, не денег. Нет… Любви.

Людмила Александровна. Как?!

Ревизанов. Сядьте, успокойтесь. Да, я прошу вашей любви. Я влюблен в вас. Влюблен… как мальчишка. Послушай же, Людмила…

Людмила Александровна. Как вы смеете!

Ревизанов. Виноват… Людмила Александровна. Я часто бываю в Москве и много слышал о вас и все хорошее. Верховская красавица, Верховская умница, Верховская воплощенная добродетель. И, каждый раз, что-то щипало меня за сердце. Красавица, да не твоя. Умница, да ты потерял ее, бросил, надругался. Наконец я увидел вас в опере, в ложе, с Ратисовою. Увидел и тогда же решил: эта женщина должна быть снова моею, или я возненавижу ее и сделаю ей все зло, какое только может сделать человек человеку.

Людмила Александровна. Это бред какой-то… Вы с ума сошли!.. Всего я ждала от вас только не этого.

Ревизанов (смеется). Да? Так и запишем. Андрей Ревизанов объяснился Людмиле Верховской в любви, и Людмила Верховская прогнала его прочь. Но я не послушаюсь вас и не пойду прочь, потому что вы прогнали меня необдуманно и в конце концов полюбите меня.

Людмила Александровна. Никогда!

Ревизанов. Переменим выражение: будете принадлежать мне.

Людмила Александровна. А! Негодяй!

Ревизанов. Опять резкое слово. Хорошо пусть негодяй. Так что же? И негодяй может быть влюбленным. Скажу даже больше: влюбленный негодяй зверь весьма интересный. Влюбленный негодяй, например, просит любви только один раз. Но, отвергнутый, не отступает, а требует ее, берет хитростью, силой, покупает, наконец.

Людмила Александровна. И вы зовете это любовью!

Ревизанов. Послушайте: ваша честь в моей власти. Я продам вам эту власть.

Людмила Александровна. Боже мой! есть ли в вас стыд, Ревизанов?!

Ревизанов. Вы получите обратно все ваши письма. А без этой улики я бессилен против вас. Что же?

Людмила Александровна. Дьявол вы или человек? я не знаю. Мужчина не решился бы предлагать такую отвратительную подлость женщин, которую любил когда-то.

Ревизанов. Когда-то я не любил вас, Людмила Александровна. Я лишь забавлялся вами. А вот теперь люблю. Да, люблю взгляните на меня еще раз таким мрачным взглядом. Люблю вас за это гневное лицо, за эти огненные презрительные глаза… Я никогда не верил в силу мечты, а теперь познаю ее. Мои сны, мои думы полны вами. Вы ненавидите меня, а мне приятно быть с вами. Каждое ваше слово дерзость, а для меня оно музыка. Но полно распространяться о любви: каким соловьем я ни пой, вы уже не влюбитесь в меня, а принадлежать мне вы, и без того, будете.

Людмила Александровна (которая, едва, слушая последние слова Ревизанова, горько плакала, прерывает его умоляющим жестом). Сжальтесь надо мною! Я с трудом сдерживаю себя. Если вы продолжите ваши объяснения, я кончу истерикою. Неужели это также входит в ваши рассчеты?

Ревизанов встает. О, нет. Но надо же выяснить наши отношения. Последний вопрос отвечайте на него без лишних слов и оскорблений: согласны вы быть моею?

Людмила Александровна. Нет.

Ревизанов. Это окончательный ответ? Подумайте.

Людмила Александровна. Нет, нет и нет.

Ревизанов. Тогда выслушайте и мое последнее слово. Я даю вам почти неделю срока. Сегодня понедельник. Если в субботу я не увижу вас y себя, ваши письма получать огласку.

Людмила Александровна. В какую пропасть я попала!

Ревизанов. Так как же?

Людмила Александровна. Не знаю. Я… я совсем сбилась с толка…

Ревизанов. Я буду считать ваши слова за согласие.

Людмила Александровна. Нет! нет! Ради Бога, нет! Я должна подумать. Не отнимайте y меня хоть этого права.

Ревизанов. Как угодно. Вся эта неделя в вашем распоряжении. В субботу я буду ждать вас до часу ночи. (Молчание). Карточку с моим адресом позвольте вам вручить. До свиданья.

С поклоном уходит. Людмила Александровна, рыдая, падает на кушетку.

Занавес.

Действие II

У Ратисовых.

Полутемная гостиная. Из дверей налево бьет яркий свет, слышен гул общего разговора.

Людмила Александровна (сидит одна, в глубокой задумчивости). Тьма во мне. Мысли все такие пугливые, спутанные… на сердце камень. Разобраться не могу: что я совсем пропала, безвыходно и безнадежно? или и бояться мне нечего, и опасности никакой нет, и угрозы Ревизанова просто дерзкое хвастовство нахального человека с рассчетом на слабые женские нервы? Чего бояться? чего? Есть ли смысл Ревизанову, в его блестящем, видном положении, запятнать, вместе с моим, и свое имя! Ведь не думает же он, что доведенная до позора и отчаяния, я не обличу всей его подлости, всех его наглых вымогательств?.. А все-таки… жутко!

Входят Синев и Сердецкий.

Синев. Что это вы уединились, кузина? да еще в потемках?

Людмила Александровна. У меня от вашей болтовни и смеха разболелась голова.

Сердецкий. Смеха? Да вы в течение всего обеда ни разу не улыбнулись.

Людмила Александровна. Зато другие смеялись слишком много и громко.

Синев. Мы тут ни при чем: благодарите г. Ревизанова.

Людмила Александровна. Аркадий Николаевич, как понравился вам этот господин?

Сердецкий. Любопытный типик. Я еще не встречал таких?

Людмила Александровна. Он вам не противен?

Сердецкий. Мне? Бог с вами, душа моя. Люди давно перестали быть мне милы, противны, симпатичны, антипатичны. Для меня общество лаборатория; новый знакомый – объект для наблюдений, человеческий документ, – и только.

Синев. У г. Ревизанова, надо полагать, имеется приворотный корень. Мы с вами, Людмила Александровна, одни в открытой оппозиций. Аркадий Николаевич, как хитрый Талейран, держит нейтралитет. А Степан Ильич и Ратисов прямо влюблены: глядят Ревизанову в глаза, поддакивают, хохочут на каждую остроту… черт знает, что такое!.. Об Олимпиаде Великолепной я уже не говорю. Сия рыжая, но глупая Венера прямо потопила его волнами своей симпатии.

Сердецкий. Вы смеетесь над другими, а сами, кажется, больше всех заинтересованы им, таинственным незнакомцем.

Синев. Мое дело особое.

Сердецкий. Почемуже?

Синев. Потому, что сколько вору ни воровать, а острога не миновать. У меня есть предчувствие, что мне еще придется со временем возиться с г. Ревизановым в следственной камере. Сейчас он разглагольствовал, свои убеждения развивал… Ну, ну! не желал бы я попасть в его лапы.

Людмила Александровна. А!

Синев. Вы посмотрите на его физиономию: маска. Нежность, скромность, благообразие; не лицо, а «Руководство хорошего тона»; губы с улыбочкой, точно y опереточной примадонны. А в глазах сталь: не зевай, мол, человече, слопаю!

Слуга входит, открывает электричество и уходит. Людмила Александровна встает, закрывая глаза рукою.

Э! что с вами, кузина?

Людмила Александровна. В висках нестерпимая стукотня…

Сердецкий. Вы, если очень дурно, домой ехали бы…

Людмила Александровна. Нет, я пойду – прилягу в будуар Липы… дайте мне вашу руку, голова кружится…

Уходить, опираясь на Сердецкого.

Входить Митя. В столовой хохот.

Синев. А! юный победитель поношенных сердец!

Митя. Ты опять дразнишь меня? Так я лучше уйду. Я сегодня не в духе.

Синев. Нырнул в море уныния?

Митя. На самое дно.

Синев. Это с какой же стати?

Митя. Так.

Синев. В твои годы слово «так» переводится на русский язык двояко: или кол за Цицерона, или огорчение в платонической любви. Ну! кто виноват? Марк Туллий или тетя Липа?

Митя. Ах, дядя! Есть чувства…

Синев. Ага! уже есть чувства! Браво, Митя, браво! Ты делаешь успехи…

Митя. Тебе бы только смеяться над всем святым… возвышенными.

Синев. Не смеюсь, Митяй, ей Богу, не смеюсь, но плачу, горькими слезами плачу, что она сегодня прицепилась репейником к Ревизанову, а на тебя – нуль внимания.

Митя. И что она в нем нашла? Только-что – капиталист!

Синев. Да. А ты – только что гимназист. В том, главным образом, между вами и разница. И вот что скверно: замечено учеными, что женщины гораздо чаще предпочитают капиталистов гимназистам, чем наоборот. Знаешь что? Вызовем-ка его на дуэль?

Митя. А ты думаешь, я не способен?

Синев. О, смею ли я сомневаться?

Митя. Я такой! Я, еще в третьем классе, убежал было в Америку, к индейцам… Вот я какой!

Синев. Не дошел?

Митя. Вернули… От Тверской заставы.

Синев. Жаль! А то бы недурно его… по-индейски: сперва подстрелить, а потом скальпировать….а?

Митя (презрительно пожав плечами, декламирует из «Горя от ума») Шутить и век шутить как вас на это станет?

Олимпиада Алексеевна, появляется в дверях столовой.

Олимпиада Алексеевна (в столовую). Перейдем сюда, господа! Здесь не так жарко… А! симпатичный дуэт!

Синев. Нежного тенора и коварного баритона, тетушка. Коварный баритон это я. А вот вам и синьор Деметрио Аморозо, примо теноре.

Митя. Кажется, мы не в гимназии… Что за клички!

Синев. По шерсти, душенька. Митя. И я очень прошу тебя: говори за одного себя, а меня оставь в покое… Я не желаю! По какому праву? Это посягательство на личность.

Синев. Слова-то, слова-то какие он знает! Слушать страшно!

Олимпиада Алексеевна. Пошла травля! Чуть вместе, – уж и сцепились! Будет вам!.. Ну-с, – так, о чем же вы тут поете?

Синев. Он ревнует, а я накаливаю его до состояния мстительных эксцессов.

Олимпиада Алексеевна. Какие страсти! Это по чьему же адресу?

Синев. По-вашему, Липочка.

Олимпиада Алексеевна. Какая я тебе Липочка?

Синев. После такого обеда, как y вас, для меня всякая женщина Липочка.

Олимпиада Алексеевна. Что он говорить, Митя! Зажми уши и беги вон!

Синев. Как хор в операх: бежим! бежим! – а сами ни с места.

Олимпиада Алексеевна. Нам с тобою, Митя, и слушать его грех.

Синев. «Нам с тобою?!» Уже? Митяй! остерегись! отойди от зла и сотвори блого! Не то, недели через две, кричать тебе на всю Москву: «разлюбила ты меня, Кармен!»

Митя. По опыту знаешь?

Олимпиада Алексеевна. Так его, так его, Митя!

Синев. Ай да синьор Аморозо! каков зверенок, огрызается?! Но, Митя! не растравляй моих душевных ран!

Олимпиада Алексеевна. Скажите!

Синев. Не буди змеи воспоминаний. И я в Аркадии родился.

Олимпиада Алексеевна. Только тебя оттуда вывели.

Синев. Вы, Липочка, кажется, в мифологии-то дальше загородной Аркадии не ушли?

Олимпиада Алексеевна. А разве есть другая?

Синев. Есть.

Олимпиада Алексеевна. Где же?

Синев. На своем месте. Спросите классика. Он знает.

 
Когда я был аркадским принцем,
Я тетю Липу полюбил…
О-о-ох!
А-а-ах! Я тетю Липу полюбил!
 

Олимпиада Алексеевна. Шут!.. Митя! а ты хочешь быть аркадским принцем?

Синев. Подумай, братец! не торопись ответом. Помни: все, аркадские принцы калифы на час… А потом их спускают через трап прямо в ад, с разжалованием в Ваньки Стиксы.

Митя. Так что, дядя, ты теперь выходишь Ванька Стикс?

Олимпиада Алексеевна. Браво, Митя!

Синев. И вы против меня, аркадская пастушка? Вы, значить, собираетесь разыграть меня в четыре руки? Нет, слуга покорный! Я уступаю и отступаю…

Когда я был аркадским принцем,

Когда я был аркадским при-и-инцем…

Попятившись, наступает на ногу Ратисову, который, вместе с Верховским и Ревизановым, входит из столовой.

Ратисов. Ох, если это y вас называется отступать, то каково же вы наступаете?

Синев. Виноват, дядюшка.

Ратисов. Бог простит. А каламбурчик мой заметили?

Синев. Прелесть. Вы всегда каламбурите или только когда вам наступят на мозоль?

Ратисов. У меня юмор брызжет.

Синев. Вы бы в юмористические журналы писали, а?

Ратисов. Пишу.

Синев. Ой ли? И ничего, печатают?

Ратисов. С благодарностью.

Синев. Скажите!

Ратисов. Ценят. Вы, говорят, ваше превосходительство, юморист pur sаng, а нравственности y вас что y весталки. Вы не какой-нибудь борзописец с улицы, но патриций-с, аристократ сатиры. Этакого чего-нибудь резкого, с густыми красками, слишком смешного, не семейного, y вас ни – ни.

Синев. Под псевдонимцем качаете?

Ратисов. Разумеется. «Действительный юморист», это я. Я было хотел подписываться «действительный статский юморист» – этак слегка намекнуть публике, что я не кто-нибудь, не праздношатающий бумагомаратель. Но цензура воспротивилась. Оставила меня без статского… Мысль! Позвольте карандашик.

Синев. Вдохновение заиграло?

Ратисов. Мысль: детей оставляют без сладкого, а меня оставили без статского… Правда, хорошо?

Синев. Изумительно!

Ратисов. Запишу и разработаю па досуге…

Пишет. Синев отходить к Олимпиаде Алексеевне, которая в стороне беседует с Митей.

Митя. Вот вы все надо мною смеетесь, а я… я даже Добролюбова читал, ей Богу. Хоть весь класс спросите… Уж я такой! Я могу понимать: y меня серьезное направление ума…

Смолкает при приближении Синева. Все трое остаются в глубине сцены, в тихом шутливом разговоре.

Верховский. Как угодно, Андрей Яковлевич, а все это софизмы.

Ревизанов. Как для кого.

Верховский. Вы меня в свою веру не обратите.

Ревизанов. Я и не пытаюсь. Помилуйте.

Верховский. Я даже позволяю себе думать, что это и не ваша вера.

Ревизанов. Напрасно. Почему же?

Верховский. Вера без дел мертва, а y вас слова гораздо хуже ваших дел.

Ревизанов. Спасибо за лестное мнение.

Верховский. На словах, вы мизантроп и властолюбец.

Ревизанов. Я, действительно, люблю власть и, в огромном большинстве, не уважаю людей.

Верховский. Однако вы постоянно делаете им добро?

Ревизанов. Людям? Нет.

Верховский. Как нет? Вы строите больницы, училища, тратите десятки тысяч рублей на разные общеполезные учреждения… Если это не добро, то что же по-вашему?

Ревизанов. Кто вам сказал, что я делаю все это для людей и что делаю с удовольствием?

Верховский. Но…

Ревизанов. Мало ли что приходится делать! Жизнь взяток требует. Только и всего.

Ратисов. Андрей Яковлевич клевещет на себя. Он делает добро инстинктивно. Он хочет, сам не сознавая того, отслужить свой долг пред обществом, которое его возвысило.

Ревизанов. Долг!.. Отслужить!..

Верховский. Вы смеетесь?

Ревизанов. Нет. Я только нахожу эти слова неестественными. Зачем человек будет служить обществу, если он в состоянии заставить общество служить ему? К чему обязываться чувством долга, когда имеешь достаточно смелости, чтобы покоряться лишь голосу своей страсти?

Верховский. Сколько вам лет?

Ревизанов. Сорок четыре

Верховский. Мне пятьдесят шесть… Странно. Разница не так уж велика… а, – извините меня! – я не понимаю вас, мы словно говорим на разных языках.

Ревизанов. Да, так оно и есть. Я говорю на язык природы, а вы на язык культуры. Вы толкуете о господстве долга, а я о господстве страсти. Вы стоите на исторической, условной точке зрения, а я на абсолютной истин. Вам нравится, чтобы ваша личность исчезала в обществе; я напрягаю все силы, чтобы, наоборот, поставить свою волю выше общей.

Синев (издали). Вот как!

Ревизанов. Вы что-то сказали?

Синев. Простите, пожалуйста, но вы мне напомнили… впрочем, неудобно рассказывать: не совсем ловкое сближение…

Ревизанов. Не стесняйтесь.

Синев. Я уже слышал вашу фразу недавно, на допросе одного интеллигентного… убийцы с целью грабежа. Он, между прочим, тоже определял преступление, как попытку выделить свою личную волю из воли общей, поставить свое я выше общества.

Ревизанов. Да, в сознательном преступлении есть этот оттенок.

Верховский. И преступление обычная дорога к вашему излюбленному царству страсти.

Ревизанов. Бывает.

Верховский. Хорошая дорога, скажете?

Ревизанов. По крайней мере, хоть куда-нибудь приводит.

Верховский. Помилуйте! да если все станут так думать и жить… что же это будет? Ведь в такой компании люди пожрут друг друга.

Ревизанов. Что же? Горе побежденным….

Входят Людмила Александровна и Сердецкий. Людмила Александровна садится в тени, в глубине сцены.

Синев. Все это прекрасно, Андрей Яковлевич теории можно разводить всякие, и, пока ваше царство страсти остается в мире, так сказать, умозрительном, нам, обыкновенным смертным, можно с грехом пополам жить на свете. Но скверно, что из теоретической? области то и дело проскальзывают фантомы в действительную жизнь.

Ревизанов. А вы их ловите и отправляйте в места не столь и столь отдаленные. Это ваше право.

Синев. Да, ведь всех не переловишь.

Ревизанов. А не поддаваться их право.

Синев. Иного и схватишь, нить! Скользок, как угорь, вывернется и уйдет в мутную воду. Закон – дело рук человеческих, а преступление дело природы. Закон имеет рамки, а преступление нет. Закон гонится за преступлением, да не всегда его догоняет. Да вот вам пример. Вчера я слышал одну историю: попробуйте преследовать её героя по закону…

Олимпиада Алексеевна (отрываясь от разговора с Митей). Если что-нибудь страшное, не рассказывай: я покойников боюсь.

Синев. Дело на Урале.

Ревизанов. Знакомые места.

Синев. Герой местный Крез, скучающий россиянин из любимого вами, Андрей Яковлевича типа людей страсти и личного произвола…

Верховский. Проще сказать: самодур.

Сипев. Но образованный, заметьте.

Ревизанов. Есть там такие. Ну-с?

Синев. Развлечения ради, задумался этот Крез влюбиться в некоторую барыньку, жену довольно влиятельного в тех местах лица… Барынька оказалась не из податливых…

Сердецкий. Крез поклялся, что возьмет ее, во что бы то не стало…

Синев. Откуда вы знаете?

Сердецкий. Предположил по шаблону, всегда так бывает.

Синев. Да… И начал орудовать. Да ведь как! Супруг упрямой красавицы до тех пор отлично шел по служб, а теперь вдруг, ни с того ни с сего, запутался в каких-то упущениях, попал под суд и вылетел в отставку с запачканным формуляром. В обществе пошли гадкие слухи о поведении молодой женщины. Репутация несчастной была разбита, семейная жизнь её превратилась в ад. Знакомые от неё отвернулись, муж вколачивал жену в гроб ревностью, родные дети презирали ее, как развратную женщину…

Людмила Александровна. Ах!

Синев. А? что? вам опять нехорошо, кузина?

Людмила Александровна. Не обращайте на меня внимания: так… приступ мигрени…

Олимпиада Алексеевна. Ну, а конец-то, конец твоего романа?

Синев. В один прекрасный вечер…

Сердецкий. После ужасной семейной сцены…

Синев. Вы, Аркадий Николаевич, невозможны с вашею прозорливостью. Ну-да, после ужасной семейной сцены, горемычная барынька ушла, в чем была, из дома и постучалась таки…

Сердецкий. К Крезу.

Ревизанов. Что и требовалось доказать.

Верховский. Вот видите, Андрей Яковлевич.

Ревизанов. Виноват. Позвольте, господа. Чего вы от меня хотите? Что-бы я не осудил этот поступок? Осуждаю. Но ведь я не утверждал, что люди страсти хорошие люди. Я только говорил, что это люди, которые хотят быть счастливыми, умеют брать свое счастье с боя и ради него на все готовы…

Людмила Александровна. На все?!

Ревизанов. Я раньше слыхал вашу историю, Петр Дмитриевич, и хорошо знаю её героя.

Синев (в сторону). Медный лоб!

Ревизанов. Это, действительно, упрямый и страстный человек.

Людмила Александровна (не глядя на него, издали). А… а совесть? упрекает его когда-нибудь?

Ревизанов (окидывает ее внимательным взором… после краткого молчания, решительно). Не думаю.

Людмила Александровна, с тихим содроганием, поникает головою.

Олимпиада Алексеевна. Скучная твоя история, Петя. Я думала, он ее убьет или она его.

Синев. Да вы же покойников боитесь?

Олимпиада Алексеевна. Я только утопленников, если в воде долго пробыли, а, если с револьвером, ничего… даже интересно.

Синев. Жест красив?

Олимпиада Алексеевна. Вот именно.

Ратисов. Господа, отвлеченности вещь хорошая, только, знаете ли, винта они все-таки не заменят.

Синев. Демосфен глаголет вашими устами, дядюшка.

Ратисов. У меня в кабинета уже приготовлен столик.

Верховский. Так что же мы теряем золотое время?

Олимпиада Алексеевна (Ревизанову). Как? разве вы играете?

Ревизанов. С особенным удовольствием.

Митя. Опять она к нему!

Синев (напевает Мите). Поймет ли кто души моей волненье?

Олимпиада Алексеевна (Ревизанову). Так что и теперь?

Ревизанов. Соблазняюсь.

Олимпиада Алексеевна. А я было хотела показать вам наш зимний сад…

Синев. Знаем мы этот зимний сад, сами хаживали…

Митя. О!!!..

Олимпиада Алексеевна. Это – мой любимый уголок… такой поэтический…

Митя. Смотреть такими глазами на какой-то денежный мешок!

Синев. Говорю тебе: гимназистам при капиталистах не везет.

Ратисов (из кабинета). Андрей Яковлевич! Петруша! Что же вы, господа? Ждем.

Ревизанов. Вы слышите…

Уходить.

Олимпиада Алексеевна. Ну, пропустил момент – тебе же хуже. Была бы честь предложена, а от убытка Бог избавил.

Синев (хохочет). Сорвалось!

Олимпиада Алексеевна. Митя… Ты видел в нашем зимнем саду новую беседку?

Синев. Нет, видно, и гимназистам иной раз бывает удача…

Отходить к Сердецкому, смеясь, говорить с ним.

Митя. Новую беседку? Нет-с, не видал. Да, и видеть не желаю. Показывайте господину Ревизанову!

Олимпиада Алексеевна. Ай, какой Отелло! Вздор! Вздор!.. Давай руку. Изволь провожать меня… сегодня ты мой аркадский принц.

Митя. Что вы хотите этим сказать?

Олимпиада Алексеевна. Ты слышал…

Митя. Я – такой!.. Я не умею шутить любовью. У меня чувства. Я не понимаю легких отношений к женщине.

Олимпиада Алексеевна. Ах, батюшки! что же? Бежим вдвоем на необитаемый остров?

Митя. Я, коли что, на всю жизнь. У меня это просто. Весь класс знает…

Олимпиада Алексеевна. Да ты руку-то давай.

Митя. Руку?.. Руку извольте. А только я легких отношений не понимаю. Я такой!

Идут к дверям.

Синев. Тетушка! Вы не Олимпиада, – вы Иродиада!!!

Олимпиада Алексеевна. Что так?

Синев. Младенцев избивать стали.

Митя. Опять дразнишься? Чорт бы тебя побрал.

Олимпиада Алексеевна и Митя уходят. Синев хочет войти в кабинет. Людмила Александровна его окликаешь.

Людмила Александровна. Петр Дмитриевич.

Синев. Я, кузина.

Людмила Александровна. Этот Ревизанов… герой… герой вашей истории… не правда ли?..

Синев молча и выразительно показывает в сторону Ревизанова.

Людмила Александровна. Благодарю вас.

Синев ушел.

Сердецкий. Что с вами сегодня?

Людмила Александровна. Ничего… нездоровится немного… право, не обманываю.

Сердецкий. Ничего? А мне кажется, очень много. И кажется, что нездоровится не телу вашему, по душе. И еще кажется… говорить что ли?

Людмила Александровна. Как хотите…

Сердецкий. Что виновата в вашем расстройстве этот господин…

Людмила Александровна. Ревизанов? Вздор какой… Вы, Аркадий Николаевич, по старой памяти, всегда несколько ревнивы к новым лицам.

Сердецкий (смеясь). Может быть, может быть… Хотя Ревизанов не совсем новое лицо. Он, так сказать, лишь «в первый раз по возобновлении»… и… и вы любили его когда-то.

Людмила Александровна. А! Вы могли бы не напоминать мне… Какой позор! какой ужас!

Сердецкий. Он не позволил себе намекнуть на ваши прошлые отношения?

Людмила Александровна. Нет, нет!

Сердецкий. Я заметил два – три странных взгляда, брошенных им на вас.

Людмила Александровна. Что же они говорили?

Сердецкий. По-моему, смысл их был: «старая любовь не ржавеет»…

Людмила Александровна. Ха-ха-ха! Бедный Аркадий Николаевич! Вы так любите меня, что воображаете, будто все смотрят на меня вашими глазами… Голубчик! Где нам побеждать таких избалованных Дон-Жуанов? Я молода и недурна собою только для вашей влюбленной слепоты.

Сердецкий. Нет. Вы очень хороши собою, на какой угодно избалованный вкус. А этих пресыщенных прихотников я знаю. Подобный господин способен преследовать вас даже без всякой любви, а просто потому, что вот оригинально: потому, что вы Верховская, что y вас чудная репутация, что y вас взрослые дети, что y вас нет и никогда не было любовника, и что есть свинское блаженство осквернить все это, растоптать, залить грязью… Если г. Ревизанов вздумает надоедать вам, и вам нужен будет друг, вы, я надеюсь, знаете, где его искать?

Людмила Александровна (преодолевая свое волнение, шутливо кладет руку на его голову). Где же, как не в этом старом, седом человеке, с юношеским сердцем и влюбленными глазами… Ах, вы, рыцарь мой!

Сердецкий (целует её руку). Ну, вот, вы шутите, и я спокоен… А слова мои все-таки попомните. До свиданья: мне пора в редакцию, и я ухожу на французский манер, не прощаясь с хозяевами. Пусть винтят. До свиданья.

Уходить, но возвращается от дверей и пытливо смотрит в глаза Людмиле Александровне, взяв ее за обе руки.

Так ничего нет, ничего?

Людмила Александровна. Да что это, право? Мнительность какая! Ах, Аркадий Николаевич!

Сердецкий. Ну, ну, не сердитесь… не буду, не буду, я уже ушел, ушел… Всего вам хорошего, моя золотая.

В дверях смотрит на нее в пол-оборота.

Эх! Да когда же я, старый черт, любить-то ее перестану?

Уходить.

Людмила Александровна (одна). Чувствует… Признаться просит… Да ни за что! никогда! На пытку пойду, пусть меня клещами рвут не признаюсь!.. Ну что же?… Кончено: побеждена. В чьих я руках! в чьих руках!.. Боже мой! Я так слаба, а он так силен и зол. Хочешь ты испытать, как разгневанный муж, в бешенстве, отталкивает развратную жену? хочешь ты услыхать позорную брань из уст своих детей?.. Дети мои! милые! Вы ростете, все вами любуются, какие вы добрые, честные. Кто вас ростил, кто учил, кто жил с вами одною жизнью? Я! Все я! И теперь показать вам, что я всю жизнь лгала и прятала под красивыми словами позорное прошлое? Нет, я должна спасти себя от презрения детей, потому что должна спасти их от ненависти ко мне. Если человеку противна родная мать, что же уважать остается ему на свете? Пусть я стану еще порочнее и хуже, но лишь пред самою собой. Моя семья останется счастливой, а за мои грехи я отвечу пред Богом…

В кабинете хохот.

Верховский. Ха-ха-ха! без трех, милый Андрей Яковлевич! без трех!.. Ха-ха-ха! Помилуйте, господа, мог ли я предполагать, что сажусь играть с такими мастерами?

Синев. Скромничаете, дяденька, скромничаете! знаем мы вас, как вы плохо играете.

Ревизанов. Хорошо, что моя очередь выходить… Хоть дух переведу, а то просто в жар бросило…

Людмила Александровна. Будь, что будет. Мною держится мой домашний очаг. Он дает свет и тепло слишком многим. Я не имею права разрушать его…

(Ревизанов выходит из кабинета. Он молча смотрит на Людмилу Александровну. Она, вся трепещущая, сжимается, как от холода. Немая сцена.)

Людмила Александровна (после долгого молчания, почти шепотом). Я буду y вас… я… я повинуюсь.

Занавес.

Действие III

Роскошный номер в московской первоклассной гостинице. Вечер.

Ревизанов один y письменного стола. Леони, в короткой кофточке, в шаочке, с хлыстом в руке, тихо входит.

Леони. Ohe! mon gros… вот и я! Ты занять? Я мешаю?

Ревизанов. И очень.

Леони. Я на одну минуту

Ревизанов. Почему ты не в цирк?

Леони. Я скачу в третьем отделении, предпоследним номером. Воспользовалась свободным временем, заехала к тебе не утерпела… Аh, vieux cochon! Я таки люблю тебя немножко…

Садится.

Ревизанов. Гм… Гм…

Леони. Сколько бумаг! и все деловые!

Ревизанов. Конечно.

Леони. Даже… даже вот этот голубой листок.

Ревизанов (слегка ударил ее по руке и прячет письмо в карман). Оставь.

Леони. Ах, извините. Я не знала…

Ревизанов не отвечает.

Леони. Знаешь ли, этот деловой документ очень похож на письмо от женщины.

Ревизанов. Ты находишь?

Леони. От кого эта записка?

Ревизанов. Это не твое дело.

Леони. Однако, мой милый, вы становитесь не слишком-то любезны в последнее время.

Ревизанов. Может быть.

Леони. Я не знаю, чем это милое настроение вызывается y вас. Может быть, y вас дела не хороши? Может быть, вы влюблены неудачно? Но, во всяком случай, я не желаю, чтобы на мне срывали дурное расположение духа. Я к этому не привыкла.

Ревизанов. Не трещи… надоела.

Леони (вскочила). Я запрещаю вам говорить со мною в этом тон. Леони никто еще не говорил, что она надоела.

Ревизанов. Ну, а я говорю.

Леони (топнула ногою, в гневных слезах). Это гнусно, гнусно так обращаться с женщиной.

Ревизанов. Да полно, пожалуйста! Что за трагедия? Я никак с тобою не обращаюсь. Ты беснуешься и ругаешься, а я нахожу, что это скучно, вот и все.

Леони. Если вам скучно со мною, отпустите меня, разойдемся. Не вы один любите меня, я найду свое счастье с другим.

Ревизанов. С другими, Леони, с другими, надо быть точною в выражениях.

Леони. Вы никогда не любили меня, если можете шутить со много так обидно.

Ревизанов. Разумеется, никогда. Кажется, y нас, когда мы сходились, и разговора об этом не было. А ты разве любила меня и любишь? Вот была бы новость.

Леони (горько). Нет, этой новости вы не услышите… Я вас, конечно, и не люблю, и не уважаю… вы для меня просто мешок, откуда можно брать деньги… не так ли?

Ревизанов. Не знаю, как по-твоему, по-моему, так. Да я ни на что более и претензий не имею. Я плачу и не жалуюсь. Ты очень эффектная и занимательная женщина…

Леони. А, главное, в моде. Так приятно, ведь, чтобы вся Москва кричала: вот Ревизанов, который отбил знаменитую Леони y князя Носатова.

Ревизанов. Не скрываю: и это не без приятности.

Леони. Вот этой-то славы y вас и не будет больше. Не будет y вас Леони. Кусайте себе тогда локти… и утешайтесь вон с этою, которая пишет вам письма… виновата, деловые документы – на голубой бумаг.

Ревизанов. Будет другая слава, и гораздо более пикантная… Станут говорить: вот Ревизанов знаете, тот самый, который выгнал от себя знаменитую Леони.

Леони (бешеным криком). Lаche!

Ревизанов (тихо). Пошла вон!

Немая сцена. Леони под взглядом Ревизанова пятится к дверям, как зверь от укротителя.

Леони издали грозит хлыстом. Вас следовало бы вот этим!

Ревизанов грозно поднимается с места и делает к Леони два шага. Она, струсив, бросает в него хлыстом и убегает.

Ревизанов (поднял хлыст, осмотрел его, подавил пружину, ручка хлыста отскакивает, обнаруживая потайной кинжал). Изящная вещичка. Сохраним на память об освобождении от иноплеменницы… Не прилетела бы она мириться? Вот было бы не кстати.

Бросает хлыст на письменный стол и звонит. Вошедшему человеку.

Иоган, заметили вы даму, которая от меня вышла?

Человек. Мадам Леони?

Ревизанов. Да. Меня для неё нет дома.

Человек. Слушаю-с.

Ревизанов. Передайте это швейцару. А затем приготовьте стол, дайте фруктов, крюшон, цветов получше… У меня ужинает другая дама… Да! Скажите швейцару: не надо, чтобы ее видели. Пусть проведет как-нибудь поосторожнее. Ну, живо!

Человек уходит.

Ревизанов (вынимает из кармана спрятанное письмо). «Очень может быть, что письмом этим я делаю новую ошибку и даю вам новое оружие против меня. Но все равно. Если вы хотите погубить меня, то погубите и без этих жалких строк. Я в последний раз пытаюсь смягчить ваше сердце. Сжальтесь, оставьте меня в покое. На что я вам? Мало ли женщин красивее меня? Я не молода, я мать семейства, y меня взрослые дети. Пощадите мою совесть. Как я буду смотреть им в глаза? Отпустите меня на волю! Клянусь, я буду благодарна вам, как благодетелю. Вы приобретете друга, верного и преданного, какого y вас еще не было»… (Прячет письмо в бумажник). Мне против воли жаль ее. Но отказаться от неё невозможно. Она зацепила меня слишком крепко. «Не молода»… «мало ли красивее меня»… Разве любят за молодость, за красоту? Любят потому, что любится. Любят не женщину, но свою прихоть к ней. Она дорога мне, потому что с нею надо бороться, надо покорить ее, завоевать… Уступить ей сейчас значить быть побежденным во второй раз… Ни за что! (Входить человек). Что вам?

Человек (подает карточку). Желает вас видеть.

Ревизанов. Синев? Так поздно? Вот не вовремя. (Смотрит на часы). Успею сплавить. Просите.

Синев входит, слегка навеселе.

Синев. Андрей Яковлевич извините, что я не званый и яко тать в полунощи…

Ревизанов. Всегда рад вам, Петр Дмитриевич, душевно рад.

Синев. Да что вам радоваться-то? Что я для вас представляю? Так, грубиян – мальчишка, моська – знать, она сильна, что лает на слона.

Ревизанов. Батюшки! что за унижение паче гордости.

Синев. Да, право. Я ведь к вам с повинною, ей Богу, с повинною. Обедали это мы сейчас с товарищами, и вдруг говорят мне, что вы вчера за всех наших студиозов недостаточных плату в университет внесли. До земли вам поклон! Великолепно, батенька!

Ревизанов. Что тут великолепного! Вы же мой взгляд на благотворительность знаете. Еще одна неизбежная взятка обществу. Только и всего.

Синев. Э, батенька! дудки! Теперь не обморочите. Знаем мы, как вас понимать, притворщик вы!.. Мы за ваше здоровье три бутылки клико осушили. Заметно?

Ревизанов. Не очень.

Синев. Ну, бутылки высохли, а душа размякла.

Ревизанов. И нашел покаянный стих?

Синев. Думаю, вот человек, к которому я несправедлив. Он всегда ко мне внимателен, ласков, любезен, всею душою ко мне, а я против него все на дыбы, да на дыбы.

Ревизанов. Это вы о наших дебатах y Верховских?

Синев. Да… и о многом. Вот же, думаю, докажу справедливость сейчас же пойду, за студиозов руку ему пожму, да кстати и за всю свою наглость извинюсь.

Ревизанов. В том числе, и за историйку об уральском Крезе?

Синев. Фу! какое это было мальчишество!.. Андрей Яковлевич!

Ревизанов. Не беспокойтесь, я не сержусь.

Синев. Меня стоило за уши выдрать, а вы великодушно промолчали.

Ревизанов. Я в таких случаях всегда молчу.

Синев. А, знаете, опасная система.

Ревизанов. Почему?

Синев. Молчание могут принять за знак согласия.

Ревизанов. А мне какое дело? Пусть принимают.

Синев. Андрей Яковлевич, да ведь нехорошо… сознайтесь, что было нехорошо.

Ревизанов. Хорошо или нехорошо, а не переменишь, если было. Хвалиться нечем, а отрекаться горд.

Синев. Смелый вы человек.

Ревизанов. Да, робеть не в моих правилах. Дело в том, Петр Дмитриевич, что, если человек сам сознает в себе преступника и не боится им остаться, так трусить посторонней болтовни и считаться с нею ему нечего.

Синев. Послушайте! это…

Ревизанов (смеется). Нет, вы погодите хватать меня за шиворот. Я не дамся. Я если и преступник, то на законных основаниях.

Синев. Чорт знает, что такое! С вами разговаривать что по канату ходить.

Ревизанов. Однажды я поссорился с некоторым банкиром. Взорвал его на воздух: лопнул банкир, бежал в Америку. Десятки семейств разорились, были случаи убийств, сумасшествий.

Синев. Что же, из этого следует?

Ревизанов. Недавно я сыграл на понижение черепановских акций, заработал пол-миллиона, но опять пустил по-миру десятки, может быть, даже сотни людей…

Синев. Ну, что же, конечно… Но вы действовали в пределах своего права…

Ревизанов. Если вы считаете меня в праве убивать сотню человек крахом банка, почему мне не убить одного человека ножем?

Синев. Софизм, батюшка, старые софизмы. Да еще с прескверным ароматом: Сибирью пахнут.

Ревизанов. Так бы я и позволил вам отправить меня в Сибирь.

Синев. Тут позволения не спрашивают.

Ревизанов. Между мною и Сибирью три барьера: ловкость, смелость и богатство.

Синев. Деньгами от уголовщины не отвертитесь.

Ревизанов. Будто?

Синев. Замять уголовное дело? Да ни за сто тысяч.

Ревизанов. За иные дела платят и больше.

Синев. Порядочному человеку это безразлично.

Ревизанов. Порядочному? А вы имели когда-нибудь в своем распоряжении сто тысяч?

Синев. Конечно, нет.

Ревизанов. Хорошая сумма. Круглая.

Синев. Какая бы ни была.

Ревизанов. Вы бескорыстны. Это делает вам честь.

Синев. Подкуп? Ну, сегодня вы откупитесь, завтра, послезавтра… но не монетный же вы двор, чтобы постоянно выбрасывать тысячи из кармана.

Ревизанов. Да и не каторга же я воплощенная, чтобы постоянно нуждаться в подкупе…

Входит человек и начинает сервировать стол.

Синев. Э, да вы ждете кого-то?

Ревизанов. Есть тот грех.

Синев. Даму?

Ревизанов. Увы!

Синев. И деликатничает, не скажет, а я-то расселся… Гоните меня без церемонии в шею.

Ревизанов. Ну, в шею, зачем же? А вот, если бы вы теперь сами ушли, я вас задерживать не буду.

Синев. Знаю, батюшка, знаю вашу даму. Шик на всю Москву.

Ревизанов. Посошек на дорожку?

Синев. Ох, мне-то уж и многовато, пожалуй… Ну, да с таким занятным человеком.

Пьют.

Ревизанов. А завтра вы y меня обедаете.

Синев. Не могу, Андрей Яковлевич, завтра воскресенье, я абонирован Верховскими.

Ревизанов. Ага. Тогда в понедельник. Кланяйтесь Верховским.

Синев. Верховскому solo. Людмила Александровна уехала.

Ревизанов. Да?

Синев. В деревню, к тетке… помните Алимову Елену Львовну?

Ревизанов. Еще бы. Почтенная старушка, Когда же?

Синев. Сегодня в четыре часа. Я провожал. Она вчера сразу надумала и собралась ехать.

Ревизанов. Елена Львовна! Сколько лет я её не видал… Друзьями были… Скажите: давно она стала землевладелицею? Я что-то не помню, чтобы y неё было имение.

Синев. Помилуйте! Вы забыли! Родовое чудное имение в Рязанской губернии. её земля в двух верстах от Осиновки. Знаете, большой буфет?

Ревизанов. Как же, знал. (Смотрит на часы). Петр Дмитриевич, простите…

Синев. Помилуйте, что вы? Разве я не понимаю? До приятнейшего свидания.

Ревизанов. А еще стаканчик? прощальный? а?

Синев. Ну, вас! Мефистофель!

Пьют.

Больше и не просите. До приятнейшего!

Уходит.

Ревизанов. Лекок тоже! Хочет читать в сердцах, а из самого качай вести, как воду из колодца… Итак, уехала… Гм… признаюсь, это довольно неожиданно… (Берет с этажерки железнодорожный путеводитель и перелистывает). Гм… четыре часа… Осиновка… так, так… Ха-ха-ха! А встречный-то поезд в Малиновых Зорях? Я и забыл… (Человеку). Иоган! Завтра вы разбудите меня в одиннадцать. Больше носа сюда не показывать. Марш!

Человек уходит.

Ну, а если этот отъезд настоящее бегство… бегство опрометью, куда глаза глядят, лишь бы спрятаться? Нет! не может быть! не посмеет!.. Но если?.. Берегись тогда, красавица! И посильней тебя людей скручивал я в бараний рог… Странно, одна-ко, как крепко она меня зацепила… Подумаешь, жду первого свидания… Нервы, что струны в расстроенном фортепьяно… Вон даже руки дрожат.

Легкий стук в двери.

А-а-а!.. Войдите.

Людмила Александровна в дорожном туалете, под густым вуалем.

Ревизанов. Наконец-то!

Идет навстречу Людмилы Александровны и помогает ей снят шубку.

Бог мой! черный вуаль, черное платье… по ком вы в трауре?

Людмила Александровна. По своей совести.

Ревизанов. Как громко и… печально! Но не ужели и личико ваше сегодня такое же траурное? Откройте его, дорогая, дайте полюбоваться.

Людмила Александровна поднимаешь вуаль. Ревизанов долго смотрит на нее.

Ах, хороша!.. Что вы сделали с собою, Людмила? Вы богиней смотрите. Говорят, страсть делает женщин красивыми. Уж не влюбились ли вы за эти дни?

Людмила Александровна. Ненависть то же страсть.

Ревизанов. А вы ненавидите меня?

Людмила Александровна (глядит ему прямо в глаза). Да, я вас ненавижу.

Ревизанов. Да?

Людмила Александровна пожимает плечами. Ревизанов смотрит на нее с гневом и тоскою. Потом быстро подходит к столу и выпивает, один за другим, два стакана вина.

Ревизанов. Ха-ха-ха! Это любопытно. Час тому назад, я выгнал отсюда мою Леони – женщину, страстно влюбленную в меня, потому что надоела она мне до отвращения. И вот возмездие: я сам, страстно влюбленный, принимаю на том же месте другую женщину, и эта женщина меня ненавидит. Странные контрасты случаются в жизни.

Людмила Александровна. И страшные.

Ревизанов. Но зачем же вы так мрачны? Ненавидьте меня, сколько хотите. Но уговор: не портите мне минуты давно жданного счастья. Выпейте стакан вина и не горюйте: что горевать? Жизнь хорошая штука. Я добрый малый гораздо добрее, чем вы думаете, – и вы не будете в убытке, повинуясь мне… За ваше здоровье! Пейте и вы, – я хочу этого… я прошу вас…

Пьет. Потом медленно подходить к Людмиле Александровне, становится за её стулом и, наклонясь, целует ее в шею. Людмила Александровна нервно вздрогнула, порывисто встала…..но тотчас же опускается на свое место.

Ревизанов. Вы… оскорбились?

Людмила Александровна. Я ваша невольница. Вы властны распоряжаться мною.

Ревизанов. Проклятье! Зачем вы напоминаете мне это? Невольница! А – что, если я не способен отнестись к вам, как к какой-нибудь Леони? Если я вас слишком уважаю? Если мне больно быть вам ненавистным? Если я люблю вас?

Людмила Александровна (после недолгого молчания). Я не могу вам запретить говорить о любви, не могу и запретить любить меня, если вы не лжете. Но, если вы меня любите, вы выбрали дурной и позорный путь искать взаимности.

Ревизанов. Как же я должен был поступить?

Людмила Александровна. Не мне учить вас, я не даю уроков любви.

Ревизанов. Однако?

Людмила Александровна. Нельзя порабощать, кого любишь.

Ревизанов. Ага! вот что!

Людмила Александровна. Сперва дайте мне свободу, а потом говорите о любви. Вы держите меня в застенке, на дыбе и клянетесь: это от любви, от страстной любви… Стыдно, Ревизанов!

Ревизанов. Дать вам свободу? То есть отпустить вас домой и возвратить вам письма? Нет, на это я тоже не способен.

Людмила Александровна. Ваша воля.

Ревизанов. Очень может быть, что разыграть с вами комедию столь рыцарского свойства было бы даже практично: дамы ценят великодушие и легко идут на эту удочку. Но я не охотник до комедий. Если я негодяй, как вы меня зовете, то, по крайней мере, не лицемер. Вот я, каков, есть. Таким и примите меня, таким и любите, если можете. А не можете, не надо!

Пьет.

Людмила Александровна (про себя). Пытка тяжелее, чем я ждала!

Ревизанов. А мы могли бы сойтись! Нам следовало бы сойтись… Дайте мне вашу руку… Белая, мягкая ручка, а ведь и крупная, и сильная… Моя красавица! мое божество!.. Неужели мы с вами разойдемся и не оценим друг друга?

Людмила Александровна. Разошлись уже однажды… давно… и, кажется, взаимная оценка была сделана справедливо, по заслугам…

Ревизанов. Тогда! Да кто были мы тогда! Вы – сантиментальная девочка, а я человек без положения, дрянь, трус. Теперь вы чуть не царица своего общества; я же… полагаю, вы слыхали про мое положение, про мою деятельность?

Людмила Александровна. Мало хорошего.

Ревизанов. Я теперь стою так высоко, что скажу глупость, ее найдут необыкновенно умною, оригинальною мыслью, сделаю мерзость, меня оправдают необычайно широким размахом гениальной натуры. Шире дорогу, туз идет! Настежь ворота пред финансовым гением!

Людмила Александровна. Вы безумный, безумный!.. Мне страшно с вами…

Ревизанов. Да, деньги и твердая воля делают человека гением. Мой идеал власть. И много её y меня, и будет еще больше. Я не знал иных увлечений. Женщины любили меня, – я делал из них орудие своих целей. И y меня бывали друзья. Но, если друг мешал мне, я хватал его за горло, как врага. Я даже денег не люблю: он для меня только средство, я никогда не жалею терять. Так я иду все выше и выше и буду идти, пока смерть не остановить меня…

Людмила Александровна. Куда же наконец?

Ревизанов. Не знаю. Мое будущее фантастически сон.

Людмила Александровна. Жить идеалом какой-то необъятной тирании…

Ревизанов. А! необъятная тирания это вы хорошо сказали!

Людмила Александровна. Преступный вы, потерянный, несчастный, сумасшедший человек.

Ревизанов. Преступления я не боюсь, а несчастье познаю только теперь в последние дни. Людмила! со мною творится что-то недоброе. Скучно мне стало одному… Я люблю вас. Я хочу теперь не властвовать, но принадлежать. Моя душа ищет вашей души.

Людмила Александровна. Довольно, Ревизанов

Ревизанов. О, нет! Оставьте меня пьянеть от вина и любви и высказываться. Я еще никогда никому не высказывался. А, если бы вы захотели идти рука в руку со мною! А, как бы могучи мы были! Смотрите, вот бумажник: тысячи людей зажаты в нем. Выкладываю я из него, радость, смех, ликование тысячам; кладу в него,– y десятков тысяч слезы льются. Разожму ладонь, – дыши, толпа! Сожму кулак, – задыхайся, кровью исходи!

Бросает бумажник на стол.

Людмила Александровна. Боже мой, что говорите вы? Каким ядом надо отравить свою душу, чтобы выносить в ней такой чудовищный бред?

Ревизанов. Я все могу, а захотите, и вы будете моею госпожою. Лев ляжет y ваших ног. Вот так, вот…

Опускается на колени.

Людмила! жизнь моя! счастье мое! раздели мою власть, прими мою любовь!

Людмила Александровна. Не надо мне ни вашей грязной любви, ни вашей дикой власти.

Ревизанов (медленно поднимается на ноги). Да, не надо. Слишком я чувствую это, что тебе не надо!.. Ваша добродетель, ваша репутация в моих руках. Захочу, богиня станет простою самкою. Но я не хочу… Мой Бог! как унизить вас? Унизить ту, кого я поставил в своих мечтах выше себя, выше своих задач и надежд? Не хочу, не хочу!

Людмила Александровна. Тогда отпустите меня, будьте честны хоть раз в жизни.

Ревизанов. Оскорбляет! Оскорбляет! Опять оскорбляет! всегда, всегда только оскорбляет!

Падает на стул и закрывает лицо руками. Он заметно пьян.

Послушай!.. Не сердись, что я говорю тебе «ты»… Я очень люблю тебя, и мне больно, что мы враги… Я очень несчастен, что не умею взять любовь твою… Да, очень! Пожалей же и ты меня. Если ты уже не в силах полюбить меня, то, по крайней мере, не мучь меня беспощадною правдою, не показывай мне своего отвращения! Солги мне, обмани меня сегодня, что ты меня полюбишь… и Бог с тобою! иди, куда хочешь: я отдам тебе твои письма.

Людмила Александровна. Нет, Андрей Яковлевич, я не стану лгать.

Ревизанов. Людмила, пользуйся, пользуйся случаем! Солги! обмани меня скорее! Несколько минут, – и я буду снова трезв, холоден и жесток. Людмила, пользуйся случаем!

Людмила Александровна (подходить к нему стиснув зубы, с горящим взором, дрожа всем телом). Лгать вам? притворяться пред вами? Да весь мой позор легче и достойнее, чем эта ложь!.. Я ненавижу вас. Слышите вы это? Вы можете унизить меня, растоптать; обесславить, но не заставите меня покривить моим чувством. Правда моя одна y меня осталась… остальное все ваше. Этого не отнимете: останется мое. Люди не властны над вами – к Богу ненависть мою к вам понесу. Ему поклонюсь ею. Владейте мною, и будьте прокляты! Кончим этот фарс. Вы требовали, чтобы я пришла. Я здесь. Где мои письма?

Ревизанов (поднимаешь голову, как спросонья). Да! ты… вы правы… кончим, время кончить!.. Ну, не хотите – так и не надо! Тем лучше – или тем хуже, – не разберешь.

Пьет шампанское.

К черту любовь!

Бросает стакан в камин.

К черту!

Встает, совершенно опомнившись.

К черту!

Людмила Александровна. Где мои письма?

Ревизанов. Они здесь.

Кладет руку на бумажник.

Людмила Александровна. Дайте.

Ревизанов. Рано. Я, моя дорогая, товара в кредит не отпускаю.

Людмила, Александровна со стоном падает в кресло.

Ревизанов. Я был в ваших руках вы не воспользовались случаем. Сейчас снова вы в моих, и я своего не упущу. Самому дороже, Людмила Александровна, я чуть было не продешевил. Эти письма дороже, чем я предполагал.

Людмила Александровна. Что вы хотите сказать?

Ревизанов. То, что я отдам вам ваши письма не сегодня и не завтра, а когда я того пожелаю. Вы не хотели быть моею госпожою, будете моею рабынею…

Людмила Александровна. Я не понимаю… боюсь понять…

Ревизанов. Очень просто. Я нахожу вас слишком красивою женщиною, чтобы выпустить вас на свободу за одно свидание.

Людмила Александровна. А! негодяй!

Бросается на Ревизанова.

Ревизанов (отталкивает ее). рассчитывайте ваши силы.

Людмила Александровна падает y письменного стола. Она замечает брошенный на бумагах стилет Леони и, схватив его, прячет за спину.

Ревизанов. Довольно дурачиться. Со мною шутить нельзя. Я приказываю, повинуйтесь.

Берет Людмилу Александровну за плечо. Она снизу дважды поражает его стилетом.

Ревизанов. Что это?… неужели…

Падает мертвый.

Людмила Александровна (долго стоит над ним. Немая сцена). Что я сделала?.. Быть может, жив?… Нет, холодеет… Убила!.. О, как он меня измучил, как измучил… Убила! бежать от него бежать… (Заметив бумажник Ревизанова). Ах! (Бросается к столу и вынимает из бумажника свои письма). Письма! Вот оно мое спокойствие, в моих руках… Бежать, бежать!.. (Бежит к дверям, потом остановилась). Куда?… Разве убежишь от этого. Разве это не погонится за мною всегда, всюду? Казнь здесь казнь там… Накажет Бог покарают люди…

Стоит в нерешительности. Часы бьют два.

Два… До ночного поезда в Осиновку еще целый час… Никто и не подумает, что я была в Москве. Все уверены, что я в дороге… Спасена!..

Быстро надевает шубку. Стоит в задумчивости, опустив руки.

Суд… каторга…. толпа… позор… О, Боже мой!.. Нет! Будь, что будет, но пусть меня судит Бог, а не люди! Бежать! Бежать!

Уходит.

Занавес.

Действие IV

Картина I

У Верховских. Сердецкий, Митя, Лида.

Сердецкий. И давно, Лидочка, началось это?

Лида. С того самого дня, как мама вернулась из деревни, от бабушки. Она приехала с вокзала и никого не застала дома. Я была в гимназии, Митя тоже, папа в бани. Приходим, обрадовались, стали ее целовать, тормошить; и она тоже рада, целует нас. А потом бух! упала на ковер: истерика! Хохочет, плачет, говорит несвязно… больше двух часов не приходила в себя.

Митя. Раньше этого никогда не бывало.

Сердецкий. Странно. Совсем не похоже на нее.

Лида. Вот с тех пор и нашло на маму. Ничем не можем угодить: такая стала непостоянная. Приласкаешься к ней, – недовольна: оставь! не надоедай! ты меня утомляешь! Оставишь ее в покое обижается: ты меня не любишь, ты неблагодарная! вы все неблагодарные! если бы вы понимали, что я для вас сделала.

Митя. Неблагодарностью она всего чаще нас попрекает. А какие же мы неблагодарные? Мы на маму только-что не молимся.

Лида. Истерики y мамы каждый день. Но уж вчера было хуже всех дней. Досталось от мамы и нам, и папе. И ведь из-за каких пустяков!

Митя. Я без спроса ушел к Петру Дмитриевичу.

Лида. Ах, разлюбила мама, совсем разлюбила Петра Дмитриевича. И в чем только он мог провиниться, не понимаю?

Митя. Встречает его холодно, молчит при нем, едва отвечает на вопросы.

Лида. А нам без него скучно: он веселый, смешной, добрый…

Митя. Намедни, на именины, подарил он мне револьвер, тоже что было шума!

Сердецкий. Ну, револьвер-то тебе, и в самом деле лишний. Еще застрелишь себя нечаянно.

Митя. Помилуйте, Аркадий Николаевич! Маленький я, что ли? Да я в тир пулю на пулю сажаю… Весь класс спросите. Я такой!

Лида. Раньше, мама сама обещала ему подарить.

Митя. А тут рассердилась, что от Петра Дмитриевича, и отняла.

Лида. В стол к себе заперла. Тоже говорить, что он себя застрелит.

Митя. А я пулю на пулю… Вы, Аркадий Николаевич, попросите, чтобы отдала.

Сердецкий. Хорошо, голубчик.

Митя. А то я всему классу рассказал, что y меня револьвер… дразнить станут, что хвастаю. Да, наконец, не век мне быть гимназистом… Какой же я буду студент, если без револьвера?

Голос Людмилы Александровны:

Лида! Митя!

Сердецкий. Мама зовет. Идите.

Дети уходят. Голос Людмилы Александровны:

Кто из вас опят взял мои газеты?

Митя. Я мамочка… я думал…

Людмила Александровна. Ведь это же несносно, наконец! Сколько раз просила не трогать…

Сердецкий. Какой раздраженный тон… И из-за таких пустяков?

Верховский и Синев выходят из кабинета, в горячей беседе.

Верховский. Что ты ко мне пристал? «Больна, больна». Знаю без тебя, что больна.

Синев. А, если знаете, лечите. Нельзя так… Здравствуйте, Аркадий Николаевич.

Верховский. Вот-с, не угодно ли? Яйца курицу учат. Вздумал читать мне нотации за Людмилу. Да кому она ближе-то – тебе или мне? кто ей муж-то? ты или я?

Синев. Но если y вас не хватает характера повлиять на нее?

Верховский. А ты сунься к ней со своим влиянием, пожалуйста, сунься. Посмотрю я, много ли от тебя останется. Пойми, до того дошло, что спросишь ее о здоровьи так и вспыхнет порохом. Вчера даже прикрикнула на меня: нечего, говорить, интересоваться мною. Умру, – успеете похоронить… Меня так всего и перевернуло… Второй день не могу забыть… Ну, да в сторону это. Авось, Бог милостив, все образуется как-нибудь, а спорами дела не поправишь. расскажи-ка лучше свои новости. Двигается ревизановское дело или по-прежнему ни взад, ни вперед?

Синев. иссушило оно меня, Степан Ильич, не рад, что и поручили.

Сердецкий. Как? оно y вас? Вот интересно.

Верховский. А вы не знали?

Сердецкий. Я только-что из деревни.

Верховский. Людмила говорила мне, что встретила вас y Елены Львовны. Ну, что, дорогой Аркадий Николаевич, как вы ее нашли?

Сердецкий. Людмилу Александровну?

Верховский. Да. Какова она была там?

Сердецкий. Да, нехороша, очень нехороша…

Синев. Вы в одно время съехались в Осиновке?

Сердецкий. Не совсем. Я приехал к Елене Львовне четвертого октября, а Людмила Александровна двумя днями позже, шестого.

Верховский. Как шестого? Вы путаете, голубчик: пятого, а не шестого.

Сердецкий. Шестого, Степан Ильич, я отлично помню.

Синев. Нет, вы ошибаетесь. Действительно пятого. Я сам, провожал. Людмилу Александровну на вокзал, потом, обедал с товарищами в Эрмитаже, потом поехал к покойному Ревизанову, а в ночь с пятого на шестое и зарезали его, беднягу…

Сердецкий. Может быть… Да, да. Конечно, вы правы… Память иногда изменяет мне.

Синев (Верховскому). Дикое, Степан Ильич, фантастическое дело. Глупо, просто и непроницаемо. Ни малейших следов. Пришла таинственная незнакомка, воткнула человеку нож между ребер, ушла и канула в воду…

Сердецкий. А что с наездницею, с этой Леони? Так, кажется, ее зовут?

Синев. Да. Ее освободили.

Сердецкий. Но я читал: Ревизанов убит её кинжалом, y них в вечер пред убийством вышла крупная ссора?

Синев. Совершенно верно. Тем не менее она вне подозрений. Она доказала свое аlibi.

Верховский. Просто голова идет кругом. Кто же убил?

Синев. Чорт убил. Только на него и остается свалить, блого, все стерпит.

Сердецкий. Так что вы теряете надежду найти убийцу?

Людмила Александровна показывается в дверях направо.

Синев. Почти. А славный бы случай отличиться. Выслужился бы.

Людмила Александровна. Выслужиться чужим горем, чужою гибелью? Я считала вас добрее, Петр Дмитриевич.

Синев. Что же мне делать, кузина, если мое рукомесло такое, чтобы «ташшить и не пушшать»? Да где уж. Сам Вельзевул сломит ногу в этой путанице… Вы поймите: ушла она из гостиницы…

Людмила Александровна. Петр Дмитриевич, вы уже двадцать раз терзали мои нервы этою трагедией. Пощадите от двадцать первого.

Синев. Слышите, Аркадий Николаевич, как она меня пиявит? И теперь она со мною всегда в таком милом тон.

Людмила Александровна. Что вы сочиняете?

Синев. Сочиняю? Нет, извините. Жаловаться, так жаловаться. Мне от вас житья нет. Вы на меня смотрите, как строфокамил на мышь пустыни: ам – и нет меня. Главное, не приложу ума, за что?.. Ведь я невинен, как новорожденный кролик.

Лида (входит). Мама, Олимпиада Алексеевна заехала за тобою кататься.

Людмила Александровна (несколько мягче чем ранее говорила). Где же она?

Лида. Сидит в классной, говорит с Митей. Послала меня просить тебя, чтобы одевалась.

Людмила Александровна. Хорошо, скажи, что сейчас буду готова… Проси ее пока ко мне.

Лида уходит.

Степан Ильич, мне денег надо.

Верховский. Сколько угодно, матушка, сколько угодно. Но… ты опять куда-то с Липкой?

Людмила Александровна. Да, едем кататься, а потом за покупками. Может быть, в оперетку сегодня вечером поедем.

Верховский. Значить, на весь день?

Людмила Александровна. Может быть, и на весь день.

Верховский. Воля твоя, Людмила Александровна, а я этого не понимаю. То есть до чего, в последнее время, распустила себя эта Олимпиада, вы, Аркадий Николаевич, и вообразить не можете. Вся Москва кричит об её беспутствах. Там и доктор какой-то, и скрипач, и пианист. А Милочка, чем бы обуздать ее, да образумить…

Людмила Александровна. Оставьте Липу в покое. Кому она мешает?

Верховский. Милочка, да ведь безобразно, скверно, бессовестно… Совесть в ней, совесть пробудить надо.

Людмила Александровна. Совесть?.. А какая польза будет, если в ней проснется совесть? Теперь она весела, счастлива, а тогда одною унылою и печальною Магдалиною будет больше в Москве только и всего.

Синев. Что это вы, Людмила Александровна? С подобными парадоксами можно Бог знает куда дойти. Если сегодня хорошо, чтобы совесть спала, так завтра, пожалуй, покажется еще лучше, чтобы её вовсе не было.

Людмила Александровна. Не мне отрицать совесть, Петр Дмитриевич. Я всю жизнь прожила по совести. Вы приписываете мне мысли, которых я не имела. Я сказала только, что y кого нечиста совесть, счастлив он, если её не чувствует. Вот что. И если совесть грызет душу, я… я не знаю… мне кажется… можно пуститься, на что хотите, – на пьянство, на разврат, только бы не слыхать её. только бы забыть. Липа счастливица. Она грешить, даже не подозревая, что она грешница. Ну, и оставьте ее. Это ей надо для её счастья, пусть будет счастлива.

Синев. Помилуйте, Людмила Александровна. По вашей логик, – другому понадобится для своего счастья людей убивать… Что же? пусть убивает?

Людмила Александровна. Убивать, убивать – все убивать! Как вы скучны с вашими убийствами, Петр Дмитриевич… Вы не умеете спорить, иначе, как крайностями… Дай же мне денег, Степан Ильич!

Уходит с мужем в кабинет, налево.

Синев. Что вы на это скажете?

Сердецкий. Боюсь и думать, него, что говорить.

Синев. Психическое расстройство, вот как это называется, сударь вы мой. А откуда оно взялось? знак вопросительный. Но знаю одно: здоровые люди, как была Людмила Александровна, не сходят с ума, ни с того, ни с сего, в две-три недели сроком…

Сердецкий. Людмилу Александровну рано записывать в сумасшедшая.

Синев. Гм, гм… Вот что, Аркадий Николаевич. Вы старый друг Верховских, я тоже. Давайте поговорим откровенно.

Сердецкий. Очень рад, Петр Дмитриевич.

Синев. Вот вам первый вопрос: вы вполне уверены, что Людмила Александровна приехала к Елен Львовн, в Осиновку, шестого октября, а не ранее?

Сердецкий. Вы поколебали мою уверенность, но… как я помню: да, шестого утром.

Синев. Утром?

Сердецкий. Утром. В этом-то я уверен.

Синев. А я в свою очередь уверен, что проводил ее в Осиновку с четырех-часовым поездом пятого октября в субботу.

Сердецкий. Стало быть, Людмила Александровна…

Синев. Либо почему-то ехала в Осиновку, вместо четырех часов, целую ночь, либо провела эту ночь неизвестно где. В Москве её не было.

Сердецкий. У Елены Львовны тоже.

Синев. Где же она была?

Сердецкий (насильственно улыбается). Уравнение с тремя неизвестными.

Синев. Затем… Тьфу, черт! как трудно говорить о подобных вещах, когда дело касается любимого, близкого человека… Скажите, Аркадий Николаевич, не замечали вы ничего между Людмилою Александровною и покойным Ревизановым?

Сердецкий (вздрогнул). А! мое предчувствие… (Вслух). Нет, ничего… а разве?..

Синев. Не знаю, какой именно, но есть y неё в душе осадок от этой проклятой истории. Знаете ли, например, с каких пор она стала относиться ко мне, как к врагу? Как только узнала, что мне поручено следствие по ревизановскому делу. Еще накануне мы были друзьями. А как мне тяжело потерять расположено Людмилы Александровны, – сами судить можете. Я свыкся с нею с детских лет. Уважение этой женщины моя совесть. И вот…

Людмила Александровна и Олимпиада Алексеевна входят.

Олимпиада Алексеевна. Ба! знакомые все лица… (Синеву). Что, ловец великий? Говорят, все ловишь, да никак не поймаешь? А твоя Леони чудо женщина. Спасибо, что выпустил ее на волю. Она теперь y меня частая гостья… Если хочешь, я представлю тебе ее. Людмила.

Людмила Александровна. Зачем?

Синев. Да, уж вот именно: только этого не доставало. Вы, Липочка, такое иногда хватите, что только плюнь, да свистни.

Олимпиада Алексеевна. Почему же нельзя? Что тут особенного?

Синев. Вводить в порядочный дом Бог знает кого!

Олимпиада Алексеевна. Но ею теперь все интересуются, она в моде, она на расхват. Я просто не понимаю вашего равнодушие. Есть случай познакомиться с общественною деятельницею, а вы…

Синев. Что-о? Леони общественная деятельница?! Липочка! вы не здоровы.

Олимпиада Алексеевна. Ну, да, или как там это называется?

Синев. В чем же это её общественная деятельность обнаружилась? Интересно.

Олимпиада Алексеевна. Ну, вот… убила там она… или хотела убить…

Синев. Деятельность!

Олимпиада Алексеевна. Да что ты к словам привязываешься? Скажите, какую добродетель на себя напустил! Так – привезти ее к тебе, Мила?

Людмила Александрова. Как хочешь. Мне все равно.

Олимпиада Алексеевна. Привезу. Она тебя развлечет. Все же, новое лицо новое ощущение.

Синев. Знаете что, Липочка?

Олимпиада Алексеевна. Что?

Синев. Посажу-ка я вас в острог? а?

Олимпиада Алексеевна. Тьфу! типун тебе на язык.

Синев. Да, право. Там вы этих новых лиц и новых ощущений насмотритесь, сколько хотите…

Олимпиада Алексеевна. Дурак… Ну, тебя! пошел прочь дай с умным человеком поговорить… Аркадий Николаевич! милый человек! похорошел как, посвежел… сразу видно, что из деревни.

Сердецкий. Благодарю за комплимент и отвечаю тем же.

Олимпиада Алексеевна. Вот кого люблю за обычай. Всегда в дух, всегда бодр и весел, как соловей…

Сердецкий. Поющий для неувядаемой розы.

Олимпиада Алексеевна. И всегда что-нибудь такое милое скажет. Ах, Аркадий! Николаевич, ума не приложу, как это мы с вами пропустили время влюбиться друг в друга.

Сердецкий. Это, вероятно, оттого произошло, что я тогда слишком много писал, а вы слишком мало читали.

Олимпиада Алексеевна. А когда стала читать, то уже оказалась героинею не вашего романа?

Сердецкий. Все мы из героев вышли.

Олимпиада Алексеевна. А последняя ваша повесть прелесть. Все в восторге. Ты читала, Людмила?

Людмила Александровна. Нет еще.

Олимпиада Алексеевна. О, чудное чудо! о, дивное диво! Как же это? Прежде ты знала все произведения Аркадия Николаевича еще в корректуре…

Людмила Александровна. Не успела… Я в последнее время почти ничего не читаю… времени нет.

Олимпиада Алексеевна. Помилуй! в твоем будуаре целые горы книг. И знаешь ли? Я удивляюсь твоему вкусу. Дело Ласенера, дело Тропмана, Ландсберга, Сарры Беккер, что тебе за охота волновать свое воображение такими ужасами?

Синев (Сердецкому тихо). Слышите?

Олимпиада Алексеевна. Бррр… брр… брр… меня все эти покойники по ночам кусать приходили бы.

Синев. Вот начитаетесь всяких страстей, а потом и не спите по ночам.

Людмила Александровна. Кто вам сказал, что я не сплю?..

Синев. Степан Ильич, конечно.

Людмила Александровна. Степан Ильич сам не знает, что говорит. Ему нравится воображать меня больною…

Олимпиада Алексеевна. Но зачем же горячиться, Милочка?

Сердецкий. Вкусу Людмилы Александровны вы напрасно удивляетесь. Теперь в Москве в моде перечитывать cаuses celebres.

Синев. Всех взбудоражило убийство Ревизанова…

Олимпиада Алексеевна (зажимает уши). Ах, ради Бога, не надо об этом деле… Его слишком много в этом дом!

Людмила Александровна. Что ты хочешь этим сказать?

Олимпиада Алексеевна. Я понимаю, что смерть близкого знакомого, да еще такая внезапная, может потрясти, выбить из обычной колеи. Но всякому интересу бывает предел: y тебя он переходить уже в болезненную нервность какую-то. Я сейчас видела газеты: ты отметила в них красным карандашем все, что касается ревизановского убийства.

Синев (Сердецкому тихо). Слышите?

Олимпиада Алексеевна. Знакомые приезжают к вам в дом, словно для того только, чтобы беседовать о Ревизанове: о чем бы ни начался разговор, ты в конце концов сведешь его к этой ужасной теме.

Людмила Александровна. Однако, сейчас свела его ты, а не я. А интересом к этому делу меня заразил Петр Дмитриевич. Сам же он, на первых шагах, все советовался со мною.

Синев (слегка смутился). Что правда, то правда.

Людмила Александровна. А теперь удивляется, что я увлекаюсь ролью добровольного следователя, и тоже, как он, строю системы и предположения.

Сердецкий. Так что вы выработали свой взгляд на убийство?

Людмила Александровна. Да.

Сердецкий. Это интересно.

Людмила Александровна (с безумною решимостью). Хотите, расскажу?

Сердецкий. Пожалуйста.

Синев. Гм… гм… послушаем…

Олимпиада Алексеевна. О, Господи! Милочка в роли следователя!

Людмила Александровна. Так слушайте. Убийство это не преднамеренное… это прежде всего.

Синев. Вполне согласен: внезапно, случайное убийство случайно попавшим под руку оружием.

Людмила Александровна. Да, дело случая. Может быть, необходимого, фатального, но все же случая, а не злого намерения. Это – повторяю прежде всего. Заметьте.

Синев. Заметили, заметили. Продолжайте.

Людмила Александровна. Вы знаете, что за человек был Ревизанов. Знаете, как оскорблял он людей – и больше всех именно нас, женщин. Он относился к нам, как к рабыням, как к самкам, как укротитель к своему зверинцу. Жертв y него было много.

Олимпиада Алексеевна. Mille e tre!

Людмила Александровна. Представьте теперь, что одна из них бунтует. Она утомлена изысканностью его издевательств, довольно их с неё. Но он неумолим, именно потому, что она бунтует, что она смеет бороться против его власти. И он не по любви… о. нет! а просто по скверному чувству: ты моя раба, я твой царь и Бог! гнет ее к земле, душит, отравляет каждую минуту жизни, держит ее под постоянным страхом… ну, хоть своих разоблачений, что ли. Представьте себе, что она женщина семейная, уважаемая… и вот ей приходится быть при этом негодяе наложницею… хуже уличной женщины… ненавидеть и принадлежать… поймите, оцените это!

Синев. Эка фантазия-то y вас! Слушайте, Аркадий Николыаевич: как раз тема по вас… вы психологию любите.

Людмила Александровна. И она хитрит с ним, покоряется ему, назначает свидание… и на свидании чаша её терпения переполнилась… и она убила его, а обстоятельства помогли ей скрыться. Что же? по-вашему, когда вы знали Ревизанова, не могло так быть? Не могла убить Ревизанова такая женщина?

Синев. Выдала бы она себя непременно, голубушка, и уже давным давно. Русские интеллигентные убийцы еще умеют иногда ловко исполнить преступление, но укрыватели они совсем плохие. Совестливы уж очень. Следствие их не съест, сами себя съедят.

Людмила Александровна. Значить, вы не согласны со мною? Не так дело было?

Синев. Нет. Вы сочинили эффектный французский роман с уголовщиною, – и только.

Людмила Александровна. У меня фантазии, может быть, слишком много, а y вас уж слишком мало, Петр Дмитриевич. В вашем, деле это большой порок. Вы никогда не выслужитесь… Идем, Липа. До свиданья, господа…

Уходят. Синев стоит в глубокой задумчивости.

Сердецкий. Да, да… что-то она прячет в себе прячет от всех, даже… обидно немножко, даже от меня. И что-то тяжелое, скверное, ядовитое… Жаль ее, бедную, жаль.

Синев (быстро шагает взад и вперед по сцене). Послушайте: ведь, было время, когда Ревизанов считался женихом Людмилы Александровны?

Сердецкий. Да.

Синев. Не думаете вы, что они того… возобновили? а?

Сердецкий. Как вам не стыдно!

Синев. Стыдно, стыдно, очень стыдно, да в таком затруднены поневоле бесстыдником станешь.

Сердецкий. Ревизанов был прямо противен Людмиле Александровне, она его ненавидела.

Синев. Вот именно, как вы изволили выразиться, он был ей уж как-то слишком противен, точно напоказ

Сердецкий. Пожалуй…

Синев. Под откровенною ненавистью очень часто таится скрытая влюбленность.

Сердецкий. О, да, гораздо чаще, чем думают.

Синев. А ведь покойный был надо же признаться – мужчина обаятельный и, кроме того, нахал великий: обстоятельство весьма важное. Дон-Жуаны его типа видят женщину насквозь и показных ненавистей не боятся. Они умеют ловить момент.

Сердецкий (задумчиво). Да, да, вы правы. У женщин это бывает. Сейчас негодяй! мерзавец! презренный! А через минуту – случился чувственный порыв да подвернулись мужские объятия… глядь, вот тебе на! – уже не негодяй, а милый, хороший, прекрасный…

Синев. Вот видите!..

Сердецкий. Следовательно, вы полагаете…

Синев. Что Ревизанов увлек Людмилу Александровну: между ними, вероятно, были свидания; и… и тогда объясняется, где она провела таинственные часы, когда её не было ни дома, ни в деревне.

Сердецкий. Не похоже все это на Людмилу.

Синев. А между тем все данные говорят за мое предположение. И её таинственное исчезновение, и этот посмертный интерес к человеку, которого она будто бы ненавидела, и удрученное состояние, небывалая замкнутость в самой себе, очень похожая на раскаяние, на поздния угрызения совести…

Сердецкий. В чем?

Синев. Как в чем? Да разве может легко отозваться падение на такой женщине, как Людмила Александровна?

Сердецкий. Да… вы вот о чем.

Синев. Я уверен, что они Ревизанов и Людмила Александровна виделись в ночь пред тем, как этот несчастный был зарезан…

Сердецкий. Но, ведь в таком случае…

Синев (холодно). Что?

Сердецкий. В таком случае… ее могут… тоже подозревать?.

Долгое молчание.

Синев. А, вы думаете, я ее не подозреваю?

Сердецкий в ужасе, отшатнулся.

Если бы я хотел… Да другой следователь давно бы арестовал ее!..

Сердецкий. Бог с вами! Да где же данные?

Синев. Мы только-что пересчитали их.

Сердецкий. Ничего определенного, одни предположения.

Синев. Эх, милый человек, сотни людей шли на Сахалин на основании гораздо слабейших улик.

Сердецкий. Да ведь вы всю жизнь её знаете… безупречную, чистую!.. Такое прелестное возвышенное существо…

Синев. Как будто совершают преступления только изверги рода человеческого. Как будто нет моментов, когда преступление – стихийная необходимость, когда оно подвиг? Где ваша психология, Аркадий Николаевич?

Сердецкий. Ах, батюшка! психология хороша, пока судишь да рядишь вчуже, а тут своя беда…

Синев. Этот рассказ её… это волнение… Да ведь она себя головою выдала. Вы сами свидетель.

Сердецкий. Нет, нет, нет! Я ничего не слышал, ничего не знаю.

Синев… А, Бог с вами! Что я вас повесткою что ли вызываю для дачи показания?.. Вы ничего не знаете, а я ничего не хочу знать. Слышите? Не хочу. И, пока хоть одна улика против неё останется мне не ясною, пока они не окружать меня со всех сторон, не прижмут меня в угол, я не наложу на нее руки. Вопреки убеждению, вопреки внутреннему голосу, который кричит мне, что она убила, – я ее не трону.

Сердецкий… Но если?..

Молчание.

Синев. Дружба дружбой, а служба службой. У всякого, батюшка Аркадий Николаевич, есть свой долг, и, как ни тяжело, а исполнять его надо…

Голос Верховского.

Митя! Лида! что это я дозваться никого не могу? Ребятки! где вы?

Синев. Степан Ильич идет сюда… Я слишком взволнован, чтобы встретиться теперь с ним… Извинитесь за меня… До свиданья.

Сердецкий. До свиданья. Но… Петр Дмитриевич!

Синев. Я сказал вам: буду ждать, пока могу… а потом не не взыщите!

Уходить.

Занавес

Картина II

Там же

Людмила Александровна. Леони. Синев.

Леони. Да, mаdаme, это были ужасные дни… Я постарела в одну неделю на десять лет… О, я знаю! о нем говорят, что он был дурной человек, деспот, тиран… Может быть… мне все равно! Я любила его, mаdаme. Я едва не сошла с ума, когда его убили. И они, ces brigаnds de policiers, имели наглость подозревать меня… Monsieur Синев был так добр, принял во мне участие, доказал мою невиновность… Без него… Ах, страшно подумать, что сталось бы со мною.

Людмила Александровна. Да, суд ужасен. Наказание и преступнику страшно, а вы невинны…

Леони. Ах, как хорошо вы это сказали! Я чувствую, вы искренно поварили, что я невинна.

Людмила Александровна. Да, я имею все основания вам верить.

Леони. Благодарю вас. Не все так хорошо думают о бедной Леони, многие даже разочарованы, что я не убийца, клянусь вам. Убить Ревизанова… oh, c'est chic, mаdаme!.. Директор цирка сам предложил мне удвоить мое жалованье…

Людмила Александровна. У вас нет никаких подозрений, кто умертвил Андрея Яковлевича?

Леони. Я знаю одно, mаdаme, его убила женщина.

Людмила Александровна. Это все знают.

Леони. И я уверена, что это именно та женщина, письмо от которой он не хотел мне показать…

Синев. Письмо? Он получил в тот день письмо от женщины?

Леони. Да… небольшой листок голубой бумаги.

Синев. Гм…

Людмила Александровна глубоко вздыхает.

Леони. Найдите эту женщину, monsieur, судите ее скорее, сошлите. Чем тяжелее ее осудят, тем больше мне будет радости…

Людмила Александровна. Вы ненавидите ее. хотя никогда не видали, даже не знаете, кто она такая…

Леони. Да, mаdаme, ненавижу. И не за него только, но и за себя. О! вы не знаете ужаса быть невинною и ждать позора… За что? для кого? Аh, mаdаme! Я волосы рвала от ярости.

Людмила Александровна. Вероятно, она страдает теперь не меньше вас… Отравленная совесть дурной товарищ.

Леони. Да какая в ней совесть? В чем она сказалась? О, я не сужу ее за смерть бедного Аndre. Как знать что между ними было? Может быть, она была права… Но относительно меня? предать невинную, хладнокровно послать на суд первую встречную… Какая низость! Какой звериный эгоизм!

Синев. Вы слишком требовательны, mаdemoiselle Leonie. Инстинкт самосохранения не рассуждает.

Леони. Иногда я думала: быть может, эта женщина – дама из общества, потаенная грешница… их много, mаdаme!.. В свете она блестящая, холодная лицемерка, с репутацией непогрешимости, уважаемая, почтенная… Вот когда меня брало бешенство!

Синев. Почему же?

Леони. Monsieur, я знаю себе цену. Вы очень любезны ко мне, mаdаme Ратисова ко мне добра, как родная, вы удостоили принять меня, как равную. Но я не обманываю себя. Я знаю, что в глазах света я, все-таки, падшая женщина.

Синев. Помилуйте! Бог с вами! Что это вы?

Леони. И когда я думала, что вот такая-то святая прячется от суда, спасая себя моею грешною головою… Пусть мол идет в каторгу эта погибшая! Ей ведь все равно не привыкать к позору, туда ей и дорога…

Синев. Успокойтесь… Дело прошлое… Не стоит расстраиваться…

Леони. Продажная! Ну, – и пускай! А все-таки я лучше её… Я продажная, а она – убийца!..

Спохватясь в своей горячности, замечает страдальческое лицо Людмилы Александровны…

Простите: я забылась. Ради Бога, не сердитесь… Я не могу иначе, когда об этом… Мне так больно, обидно… Простите…

Синев. Успокойтесь, Людмила Александровна ничуть на вас не сердится.

Людмила Александровна. Конечно… За что же?

Леони. Здесь душно от цветов… кровь приливает к голове… Ох… Я буду отвратительна сегодня.

Синев. А y вас спектакль?

Леони. Да, и мне уже время к нему одеваться. Позвольте, mаdаme, поблагодарить вас за вашу доброту…

Людмила Александровна. До свиданья.

Леони. Не сердитесь… мне так неловко, так совестно. До свиданья.

Синев. Я провожу вас.

Уходит.

Людмила Александровна (встает, бледная, с окаменелым лицом, глаза горят безумным огнем). Наглоталась… досыта… «Я продажная, а она убийца». А разве я-то не продажная была, когда шла к нему, за этими проклятыми письмами?.. Продажная… Убийца!

Стоит растерянная, трудно собираясь с мыслями.

Что бишь я хотела сделать? Да… письмо… голубой квадратный листок… Надо уничтожить всю такую бумагу… Скорее надо, немедленно…

Хочет уйти и, бессильно махнув рукою, остается на месте.

А! все равно… Пускай ищет, находить… Устала я, устала… Не могу я больше оставаться одна с этою тяжестью в душе… Не могу, устала.

Шопотом, почти бессмысленно, машинально.

Продажная!.. убийца…

Сердецкий (входит встревоженный). Людмила Александровна, вам худо? Синев перепугал меня, сказал, что Леони чуть не довела вас до истерики…

Людмила Александровна молчит.

Сердецкий. Вы снисходите к ней, голубушка. Ведь какую она передрягу пережила, – примите во внимание.

Людмила Александровна молчит.

Сердецкий. Может быть, позвать к вам девушку?

Людмила Александровна отрицательно качаешь головою.

Сердецкий. Вы хотите остаться одна? Я уйду…

Отходить.

Людмила Александровна. Аркадий Николаевич!

Он возвращается.

Людмила Александровна. Послушайте… это я убила Ревизанова… тогда… в ночь с пятого на шестое…

Сердецкий. О!..

Людмила Александровна. Да… дайте мне воды… ради Бога, скорее…

Сердецкий подает ей стакан. Она пьет, расплескивая воду; зубы её стучат о стекло.

Сердецкий. Я знал это, Я чувствовал, предполагал. Ах, несчастная, несчастная!

Людмила Александровна. Он… он мучил меня… издавался надо мною… грозил мне нашею прошлою любовью… Ведь я, Аркадий Николаевич, была его, совсем его!.. Он хотел, чтобы я его опять любила… была рабою… он Ми… Митю своим сыном хотел об… объявить… У него письма были… доказательства. Я не стерпела… вот… убила… вот… вот… и… и не знаю, что теперь делать с собою?

Сердецкий. Несчастная, несчастная!

Людмила Александровна. Не знаю, что делать, не знаю. Думаю и ничего не могу придумать… Ах! Что тут выдумаешь, когда рядом с каждою мыслью поднимаются образы этой страшной ночи?.. Там эта комната, и он на ковре, бледный, холодный, а на лице вопрос… Не узнал смерти… не понял, что умирает…

Сердецкий (старается усадит ее в кресла). Не смотрите так, Людмила. Что вы видите? Что вам чудится?

Людмила Александровна. Нет, вы не бойтесь. Я не галлюцинатка… до этого еще не дошло, Бог милует… y меня только мысль больная, память больная… Помнится, думается, – ни на минуту не отпускает меня…

Сердецкий. Чуяло мое сердце недоброе, ждал я беды, только все же не такой. Господи! что же это? Гром на голову! с ясного неба гром… Милочка! Милочка! что вы, бедная, с собою сделали?

Людмила Александровна. Я убить себя хотела… Хотела пойти к Синеву, во всем признаться… жалко! детей жалко… я их от позора спасти хотела, а, вместо того, вдвое опозорила! Дети убийцы!.. О друг мой! Вы даже не подозреваете, как это страшно убить человека. Я поняла проклятие Каина, я несу его на себе. Я… я всех людей боюсь, Аркадий Николаевич! Я… даже вас боюсь в эту минуту… Друг мой! я вам все сказала честно, как брату. Помните же! Я вам верю и вы будьте верны мне до конца! Не выдавайте меня!

Сердецкий. Бог с вами, несчастная!

Людмила Александровна. Не выдавайте.

Сердецкий. Мне ли выдавать вас, мое дитя, мое сокровище?… мою единую, единую любимую за всю жизнь? Ох, горько, страшно горько мне, Людмила.

Людмила Александровна. Синев… вы замечаете? Он что-нибудь пронюхал… ищейка!.. Я ненавижу его, Аркадий Николаевич.

Сердецкий. Ничего он не узнает. Я стану между ним и вами. Кроме совести y вас не будет судьи.

Людмила Александровна. Я его ненавижу. А! да и всех тоже всех вокруг меня… Вы один остались как-то не чужой мне…

Сердецкий. Господи! Это-то как развилось y вас? когда успело? Откуда взялось?

Людмила Александровна. Откуда? Детский вопрос, Аркадий Николаевич!

Сердецкий. Относительно Синева я, пожалуй, еще понимаю ваша чувства. Ох, хотя и невольно, и слепо, все же держит в своих руках вашу судьбу. Но ваши домашние? дети?

Людмила Александровна. Дети… дети… Ах, Аркадий Николаевич! дети горе мое. Для них я все это сделала. Хотела оставить им чистое, как хрусталь, имя… А теперь, после этого дела… я разлюбила детей!

Сердецкий. Разлюбили детей? да как же? за что?

Людмила Александровна. Ах, друг мой! больно мне… Ведь я для них больше, чем кусок живого мяса из груди вырезала! я всю себя как ножем испластала. Душа болит, сердце болит, тело болит… мочи нет терпеть! Тоска, страх, боль эта свет мне застят. Погубила себя!.. А за что?.. Стоило, нечего сказать.

Сердецкий. Вы несправедливы к семье, Людмила.

Людмила Александровна. Может быть. Они здоровые, я – больная. Когда же больные бывают справедливы к здоровым? Я завидую им, Липе, вам, Синеву… Счастливые, спокойные люди с чистою совестью! Вы хорошо спите ночью! Вы не подозреваете врага в каждом человек, не ищете полицейских крючков в каждом вопросе… Злюсь, говорят,– «у тебя характер испортился… ты несносна». Да, и злюсь, и испортился характер, и несносна! Но ведь… если бы они знали и поняли мою жертву – они бы должны ноги целовать y меня!

Сердецкий (строго). А вы решились бы сказать им?

Людмила Александровна. Никогда!

Сердецкий. На что же вы жалуетесь?

Людмила Александровна. Я знаю, что не имею права жаловаться. Но разве измученный человек заботится о правах? Одна я, Аркадий Николаевич, одна в то время, как мне много любви надо! Я привыкла много любить и быть любимою; в том и жизнь свою полагала. А вот теперь, когда мне нужна любовь, я одна…

Лида бежит, держа над головою отнятый y Синева портфель, Синев гонится за нею.

Синев. Лидочка, ну что за глупости? Отдайте портфель! бумаги растеряете!.. Нашли чем баловаться!

Лида. Ха-ха-ха! А я не отдам, не отдам…

Синев. Важные, ей Богу, важные! Растеряете, меня за них засудят.

Лида. Вот и посидите y нас, и посидите!

Синев. Засудят, в Сибирь сошлют, сами же будете плакать!

Лида. Вы уходить от нас задумали, а я портфеля не отдам!

Синев. Не отдадите – догоню и сам отниму!

Лида. Ха-ха-ха! ловите ветра в пол.

Убегают..

Людмила Александровна (вне себя). Слышите? Слышите, как весело!.. А они счастливы, неблагодарные! они играют, смеются, они – чужие моим мучениям. Смеются в то время, когда я живу хуже, чем на каторге! Неблагодарные! будь они прок…

Сердецкий. Давно ли вы любили их больше всего на свете, а вот уже проклинаете.

Молчат.

Людмила Александровна. Теперь вы знаете все… судите меня… кляните!..

Сердецкий. Полно, Людмила Александровна! Судьею вашим я быть не могу. Я вас слишком давно и слишком сильно люблю. Жалеть да молчать вот что мне осталось.

Людмила Александровна. А мне?

Сердецкий молчит.

Да не умирать же мне… не умирать же, Аркадий Николаевич?!

Сердецкий молчит.

Людмила Александровна. Я пришла к вам, к другу, сердцеведу, писателю, потому что сама не знаю, что мне с собой сделать. Я на вас надеялась, что вы мне подскажете… А вы…

Сердецкий. Если верите, молитесь.

Людмила Александровна. А! молилась я! Еще страшнее стало… «Не уибй» – забыли вы, Аркадий Николаевич?

Сердецкий молчит.

Людмила Александровна. Больше вы ничего мне не скажете?

Сердецкий (с отчаянием). Ах, Людмила!

Людмила Александровна. Послушайте… пускай я буду гадкая, ужасная, но ведь имела я, имела право убить его?

Сердецкий (твердо). Да. Имели.

Людмила Александровна. А!.. Благодарю вас!.. благодарю!..

Сердецкий. Об одном жалею, что вы это сделали, а не я за вас.

Людмила Александровна (робко приближается к нему). Я, может быть, противна вам?

Сердецкий. Людмила!

Людмила Александровна. А! не перебивайте! Это не от вас зависит! это инстинктивно бывает… Ведь кровь на мне… Но вы не презираете меня? нет? не правда ли?

Сердецкий. Я вас люблю, как любил всю жизнь.

Людмила Александровна. Да, всю жизнь… А знаете ли? Ведь и я вас любила когда-то… Да… Может быть, если бы… а! что толковать! Снявши голову, по волосам не плачут.

Берет Сердецкого обеими руками за голову и крепко целует его в губы.

Это в первый и последний раз между нами, голубчик. Прощайте. Это вам от покойницы. И больше не любите меня: не стою.

Сердецкий. Что вы хотите делать с собою?

Людмила Александровна. Не все ли равно? Не все ли равно?

Быстро уходить,

Олимпиада Алексеевна (входит справа). Батюшки, какой мрачный! Что с вами? или в лесу знакомый медведь умер?

Сердецкий. Вот что, Олимпиада Алексеевна. Я возлагаю на вас большую надежду – на счет Людмилы Александровны…

Олимпиада Алексеевна. Ну-с?

Сердецкий. Она, в последние дни, из всех своих только к вам и относится дружелюбно, только вас одну еще и любит.

Олимпиада Алексеевна. Умная женщина, – потому меня и любит. Степан Ильич, супруг мой, даже Петька Синев все норовят осудить меня за мой веселый нрав, все мораль мне читают. А Людмила – ни-ни! И умна. Не судит и судима не будет. Ну что? Кому надо? Ведь это последнее пламя: доживаю свой век. Доживу, и кончено. Уйду в благотворительность, стану дамою-патронессою. Такое лицемерие на себя напущу, – чертям тошно будет. Знаете поговорку: «когда черт стареет, он идет в монахи». Так и я. Много-много, если иной раз съезжу за границу инкогнито и припасу там себе на голодные зубы, какого-нибудь тореадора.

Сердецкий. Простите, голубушка, расстроен я, не до шуток мне. Вот что: приглядите вы за Людмилою Александровною, не оставляйте ее одну…

Олимпиада Алексеевна. Я и то уже глаз с неё не свожу.

Сердецкий. Может быть, ваше общество развлечет ее немного.

Уходить. Входят Лида, Митя и Синев – ведут Лиду за руки y Синева – отнятый портфель.

Синев. Ура! победил и овладел трофеем… Митяй! благодарю за вооруженную помощь.

Лида. Да, когда вдвоем на одну, да еще я поскользнулась…

Убегает.

Олимпиада Алексеевна. Разыграться изволили, Петр Дмитриевич? Вот уж пословица-то верно говорит: связался черт с младенцом.

Синев. Митя! кланяйся и благодари: тут и на твою долю досталось!

Mитя. Нет, я, кажется, тебя, в самом деле, скальпирую.

Синев. Не сверкай взорами: я только два слова…

Отводить Олимпиаду Алексеевну в сторону.

Тетушка…

Олимпиада Алексеевна. Секрет?

Синев. Строжайший.

Олимпиада Алексеевна. Денег, что ли, надо?

Синев. Тьфу! когда я y вас просил? Вот что: Людмила Александровна…

Олимпиада Алексеевна. И этот! Да что вы помешались все на Людмиле Александровне?

Синев. Пишет она вам иногда?

Олимпиада Алексеевна. Почти каждый день обменяемся запискою, а то двумя…

Синев. Голубые листки?

Олимпиада Алексеевна. Да, y неё всегда такая бумага… Да на что тебе?

Синев. Квадратики? да?

Олимпиада Алексеевна. Господи! Вот пристал!.. Ну, да!.. Мистификацию, что ли, затеваешь?

Синев. Нет, скорее распутываю… Благодарю вас, тетя Липа!

Олимпиада Алексеевна. Больше ничего?

Синев. Ничего.

Олимпиада Алексеевна. Стоило красивую женщину в угол уводить! Только любопытство раздразнил!

Митя. Кончились ваши таинственности?

Синев. Кончились, брат! Совсем… Теперь все таинственности кончились!

Олимпиада Алексеевна и Митя уходят.

Синев (один). Некто Брут, говорит история, из чувства гражданского долга, отрубил головы своим сыновьям. Людмила Александровна мне почти не родственница даже, да и не рубить голову ей приходится, а только посадить ее на скамью подсудимых. Улики явные… Преступна! Ясно, как день, что преступна!.. Ну-с, Петр Дмитриевич! вот тебе секира: руби!.. Что же рука-то не поднимается? Эх-хе-хе!

Стоит в задумчивости. Людмила Александровна показывается в столовой.

Я не в силах арестовать ее… лучше в отставку подам! Пусть другой… Но, с другой стороны…

Людмила Александровна медленно входит и приближается к Синеву. Она идет как соннамбула, будто не замечая его…

Синев заступает ей дорогу. Людмила Александровна…

Людмила Александровна вздрогнула, остановилась, смотрит на Синева тусклым, мертвым взором, точно не узнает его.

Синев. Нет! Не могу! не могу!

Убегает.

Людмила Александровна (долго смотрит вслед ему). Догадался, наконец? Поздно! надо было брать меня живою: от мертвой добыча не велика.

Олимпиада Алексеевна (входит). Что так задумчива? что так печальна?

Людмила Александровна. Липа!

Олимпиада Алексеевна. Ты опять киснешь? Жаль. Право, мне тебя жаль. Годы наши не девичьи, летять быстро. А ты теряешь золотое время на хандру… Есть ли смысл? Хоть бы разок улыбнулась. Что это? кого собираешься хоронить?

Людмила Александровна. Себя, Липа.

Олимпиада Алексеевна (хохочет). Ой, как страшно! Что же тебе в нощи видение было? Это случается.

Людмила Александровна. Да, видение… тяжелый, ужасный сон.

Олимпиада Алексеевна. Я тяжелые сны только на маслянице вижу, после блинов, а то все веселые. Будто я Перикола, а Пикилло – Мазини. Будто в меня пушкинский монумент влюблен, – что-нибудь этакое. А чаще всего никаких. Жизнь-то мою знаешь: вечный праздник! – оперетка, Стрельна, шампанское… Вернешься домой, устала до смерти, стоя спишь; добралась до подушки и ау! как мертвая!

Людмила Александровна. Как мертвая!

Олимпиада Алексеевна. Ты на жизнь-то полегче гляди: что серьезиться? С какой стати? Разве y нас какие-нибудь удольфские тайны на душе, змеи за сердце сосут? Я уж и то смеялась давеча Петьке Синеву: что он ищет рукавицы, когда он за пазухою?

Людмила Александровна. А!..

Олимпиада Алексеевна. Приглядись, говорю, к Людмил: какой тебе еще надо убийцы? Лицо точно она вот-вот сейчас в семи душах повинится…

Людмила Александровна. Не шути этим! не шути! не смей шутить!

Олимпиада Алексеевна. Э! от слова не станется.

Людмила Александровна. Не шути! Это… это страшное.

Олимпиада Алексеевна. Эка трагедию ты на себя напустила! Даже по Москве разговор о тебе пошел.

Людмила Александровна. Уже!

Олимпиада Алексеевна. Намедни встречаю княгиню Настю… ну, знаешь, её язычок! – А что, спрашивает, Липочка: правда это, что ваша приятельница Верховская была влюблена в покойного Ревизанова и теперь облеклась по нем в траур?

Людмила Александровна. Я в него? в этого… изверга?.. Да как она смела?! Как ты смеешь?!

Олимпиада Алексеевна. Пожалуйста, не кричи. Во-первых, я ничего не смею, а во-вторых… я все смею! не закажешь! Княгине я за тебя отпела, конечно. Ну, а влюбиться в Ревизанова что тут особенного? Да мне о нем Леони такое поразсказала… ну-ну! Я чуть не растаяла, честное слово. И этакого-то милого человека укокошила какая-то дура!.. Не понимаю я этих романических убийств. За что? кому какая корысть? Мужчины, хоть и подлецы немножко, а народ хороший. Не будь их на свете, я бы, пожалуй, в монастырь пошла.

Людмила Александровна. Ах, ничтожество!

Ломает руки в смертельной тоске.

Липа!

Олимпиада Алексеевна. Что?

Людмила Александровна. Дай мне средство, научи меня быть такою же счастливою, как ты!

Олимпиада Алексеевна. А кто тебе мешает? Живи, как я, – и будешь, как я.

Людмила Александровна. Не хочу я больше снов… не надо их! не надо!

Олимпиада Алексеевна. Ну, уж это, матушка, не от нас зависит. Это – кому как дано!

Людмила Александровна. Мертвые снов не видят.

Олимпиада Алексеевна. Не к ночи будь сказано!

Людмила Александровна. Вечный мрак…забвение… тишина…

Олимпиада Алексеевна. Ну, что уж! Известное дело: мертвым телом хоть забор подпирай!

Людмила Александровна. Зачем люди клевещут на смерть, представляют ее ужасною, жестокою?.. Жизнь страшна, жизнь свирепа, а смерть ласковый ангел. Она исцеляет… Она защитить меня… она простит…

Олимпиада Алексеевна. То есть – убей ты меня, а я ничего не понимаю, что с тобою творится. Так всю и дергает.

С внезапным вдохновением.

Слушай! говори прямо: в самом деле, что ли спуталась с кем?

Л. А., оторванная от своих мыслей, смотрит, не понимая.

Так это дело житейское! Доверься мне: слава Богу, подруги!

Л. А., поняв, наконец, разражается истерическим смехом.

Все будет шито и крыто. Я на секреты не женщина – могила.

Людмила Александровна (безумно хохочет). Нет… нет… нет! Спасибо!.. Эта могила не для меня… Я найду себе другую!.. другую!..

Быстро уходить.

Олимпиада Алексеевна. Да куда же ты? куда?.. Фу! перепугала! Ох, уж эти мне в нервные натуры! Напустят на себя неопределенность чувств и казнятся. Зачем? кому надо! Терпеть не могу.

Выстрел.

Ай!

Из разных дверей выбегают Синев, Митя, Лида.

Синев. Что случилось?

Митя. Кто стрелял?

Лида. Где?

Олимпиада Алексеевна. Ох… боюсь и думать… Людмила… там…

Лида. Мамочка!

Митя. Господи!

Бегут за сцену.

Голос Сердецкого. Помогите кто-нибудь… скорее, бегите за доктором!.. Митя! поднимай ее! Вот так!..

Вдвоем с Mитею выносят Людмилу Александровну.

Лида. Мамочка!

Людмила Александровна. Это я нечаянно… вы не думайте… Я задела… Не следовало трогать… Ох!

Сердецкий. Петр Дмитриевич! скорее доктора! Пошлите в клуб за Степаном Ильичем.

Людмила Александровна. Поздно… Не успеете… Друг мой! Я умираю… Спасибо за все!.. Передайте мужу – пусть простит… Дети!.. Митя!.. Лида!.. измучила я вас… простите!.

Митя. Мамочка моя! мамочка! Господи! да за что же?

Олимпиада Алексеевна (гладит его по голове). Полно, золотой мой, полно! Это ничего, мама поправится.

Людмила Александровна. Нет, я не поправлюсь… Петр Дмитриевич! вы видите…

Синев. Ах, глаза бы не глядели!

Людмила Александровна. Подойдите… ближе… я должна вам сказать…

Сердецкий. Не надо этого, Людмила, совсем не надо!

Людмила Александровна. Надо, Аркадий Николаевич, совесть велит… моя бедная отравленная совесть…

Синев угрюмо приближается.

Людмила Александровна. Забудьте все!.. Прекратите дело!.. Я прошу вас!.. Теперь я имею право просить… Жизнью заплачено за жизнь… Ох!.. Дети!.. Ми… Митя!.. простите!.. Люблю… всех люблю… Ах!

Умирает.

Лида. Мамочка!

Митя. Мама! За что, за что, за что?

С воплем припадает к трупу.

Занавес.

КОНЕЦ.

ПРИМЕЧАНИЕ. Заключительная сцена смерти Людмилы Верховской в этом издании начинается во второй, петербургской, редакции. Так играла ее Л. Б. Яворская, имеющая право считать роль Верховской одною из удачнейших в своем обширном репертуар. У Корша и в провинции сцена эта шла по первой редакции. Так как многие исполнительницы предпочитают ее петербургской и, благодаря первому печатному изданию «Отравленной Совести», она более известна, то прилагаю и этот вариант.

ВАРИАНТ ПОСЛЕДНЕЙ СЦЕНЫ

По первой редакции.

Синев. Ах! глаза бы не глядели.

С отчаянием бросает портфель на стол. Из него сыплются бумаги.

Людмила Александровна. Это… что там… упало? Какие… бумаги…

Синев (мнется). Мои служебные, Людмила Александровна.

Людмила Александровна. А! понимаю, какие… Покажите мне их сюда.

Синев. Помилуйте, Людмила Александровна!.. до бумаг ли?!

Людмила Александровна. Дайте! исполните волю умирающей…

Синев нехотя подает. Людмила Александровна читает.

Дело об убийстве… неизвестным лицом… Неизвестным лицом!.. Дети! Липа! отойдите! Я хочу сказать два слова Петру Дмитриевичу. Вы, Аркадий Николаевич, останьтесь… вы знаете все.

Сердецкий. Не надо этого, Людмила, совсем не надо.

Людмила Александровна. Надо, Аркадий Николаевич!.. Совесть велит… Моя бедная, отравленная совесть… Петр Дмитриевич…

Синев. Людмила Александровна, не лучше ли нам поговорить, когда вы поправитесь?

Людмила Александровна. Нет, я не поправлюсь. Наклонитесь ко мне… Петр Дмитриевич, тут надо сделать маленькую приписку. Вот тут… возьмите карандаш… пишите… Ох!.. Пишите: прекращено за смертию… обвиняемой…

Умирает. Дети с воплем бросаются к трупу.

Сердецкий (Синеву). Забудьте её слова. Не людям судить мертвых между собою! Сосчитаться друг с другом – пред ними целая вечность.

Занавес.

Virtus Аntiquа (Оруженосец)

Святочная Легенда.

Впервые поставлена на сцене Императорского Петербургского Александринского Театра

26 декабря 1901 года в бенефис

Е. И. Левкеевой.

Написана в 1893 г.

Сюжет взят из неаполитанского сказания, записанного автором в Амальфи.

Третье печатное издание пьесы.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Сильвия, Галеотто, Уго, Тереза, Ланчелотто²⁵.

Место действия: замок графини Сильвии в горах близ Амальфи.

Эпоха – первая четверть XIII века.

Сцена изображает обширный зал норманской постройки: смесь византийского стиля с мавританской пестротой, первобытной грубости с восточною роскошью. В глубине терраса с портиком витых колонн открывает вид на горы и Салернский залив. Из зала выходы направо и налево: два – по лестницам – на террасу, и, под одною из этих лестниц, потайная дверь.

Тереза и Уго, – в латах, – выходит из потайной двери.

Тереза.

 
Входите, добрый Уго!.. Только – тише!
Как можно тише!
 

Уго. Спотыкается.

 
Ах, сто чертей!
 

Тереза.

 
Благодарю покорно!
Какой вы кот?! Медведь лесной!
 

Уго.

 
А ты
Обуй кота, как я обут, в железо,
Да и пусти по мрамору гулять:
Не выручать и бархатные лапки!
А ну-ка – по секрету: для чего
Такая осторожность?
 

Тереза.

 
Я не знаю.
Мне ведено графиней привести
Вас в замок тайным ходом под опаской,
Что, если кто проведает о том,
Она и нос и уши мне обрежет…
 

Уго.

 
Провал меня возьми, коль по душе
Таинственность мне эта! Там, где тайны,
Нечистый сам сидит недалеко.
 

Тереза.

 
Молчите, Уго! вот сама графиня…
 

Сильвия входит.

 
Уйди, Тереза!.. Здравствуй, богатырь!
 

Тереза удаляется.

Уго.

 
Жду приказаний ваших я, мадонна.
 

Сильвия.

 
Я поручить намерена тебе
Большое дело, где на ставке будет
И честь моя, и жизнь твоя…
 

Уго.

 
Ого!
Когда для вас – в чем я не сомневаюсь
Настолько же честь ваша дорога,
Как жизнь свою ценю я, нашу ставку
Двойную не окупит целый мир!
 

Сильвия.

 
По-прежнему ль ты силен?
 

Уго.

 
Ну, годочки
Берут свое… Ведь мне за пятьдесят,
Прекрасная графиня!.. Я, бывало,
Как с графом были мы в Святой Земле,
Один ходил на шестерых неверных…
Теперь – дай Бог убрать и четверых!
А все-таки – не хвастаюсь, мадонна! –
Из ваших верных латников никто
Померяться со мной не в состояньи.
Молокосос народ! До стариков
Им далеко: мы крепкого закала,
Надежной ковки…
 

Сильвия.

 
Верен ли ты мне?
 

Уго.

 
Я вам служу, мадонна. Значит, верен.
 

Сильвия.

 
И можно положиться на тебя?
 

Уго.

 
Мадонна! Я солдат – солдат наемный,
Без родины, без дома, без семьи.
Нас двое в мир: я и меч вот этот.
Отчизну мы находим там, где нам
Живется ладно, весело, привольно,
Где за труды нам платят хорошо.
Нам честно платят, – мы и служим честно.
Заплатят скупо – мы рукой махнем,
И марш к тому, кто нас казной поманит, –
И завтра, может быть, как на врага,
На прежнего ударим господина!
Вы платите прекрасно, – и слуга
Я верный вам, пока надежна плата.