Читать книгу: «Рейс без обратного билета»

Серия «Спецназ КГБ»

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

© Тамоников А.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Фамилия у этого молодого человека была довольно-таки распространенная – Плотников. А вот имя с претензией на некоторую изысканность – Платон. В Советском Союзе Платонов было мало, все больше Вани, Васи да Сережи. Таким редким именем, как Платон, вполне можно было гордиться. И его сочетанием с фамилией Плотников – тоже. Платон Плотников! Звучало очень даже подходяще.

А раз так, то отчего бы и не возгордиться? Тем более что Платон Плотников был юношей самовлюбленным и высокого о себе мнения.

– Меня назвали в честь великого философа древности! – говорил он. – Платон! Это вам не Вася и не Леша! Понимать надо! А фамилия у меня вполне пролетарская – Плотников. Вместе – Платон Плотников. С таким именем и с такой фамилией можно достичь в жизни больших вершин. Тем более если кто-нибудь на эти вершины меня подтолкнет. А уж такие подталкиватели у меня имеются, можете не сомневаться!

Никто и не сомневался. Все знали, что Платон Плотников был рожден, как говорится, с золотой ложкой во рту. Папа у него был большим начальником уже тогда, когда Платон только-только появился на свет. И пока сын рос и взрослел, отец упорно и настойчиво карабкался по многотрудной и замысловатой карьерной лестнице. Папа Платона делал карьеру по партийной линии. К тому моменту, когда его отпрыск достиг совершеннолетия, родитель взобрался очень высоко. И у него были надежды и перспективы подняться еще выше.

В этом, по большому счету, не было ничего предосудительного. Если у тебя есть возможности стать большим начальником, то почему бы ими не воспользоваться? Тем более если ты человек грамотный, трудолюбивый, а главное, честный. Папа Платона таким и был: грамотным, трудолюбивым и честным. Он не шел к своей высокой должности по чьим-то головам, никого не расталкивал локтями, никого не подсиживал, не интриговал, никому ничего не платил за свое высокое кресло. Всего достиг своим трудом и ничем больше, и упрекнуть его в чем-то непорядочном никто не мог. Хотя, конечно, такие попытки и были. Но все они заканчивались ничем. В чем можно упрекнуть или хотя бы обоснованно заподозрить честного человека?

Итак, папа пребывал на высоком партийном посту и обоснованно готовился подняться еще выше. Возможно, в самые головокружительные сферы – в кремлевские верха. Еще раз заметим: а почему бы и нет, если человек этого заслуживает?

И все было бы хорошо, если бы не Платон. Вернее, если бы не папина слабость к единственному сыну. А точнее, если бы не характер Платона. А уж если быть совсем точным, если бы не то и не другое вместе. Ситуация складывалась, можно сказать, классическая. Папа Платона был добрым и мягким и, конечно, любил своего отпрыска. Но при этом был человеком занятым, и чем выше он взбирался по карьерной лестнице, тем больше был занят и тем меньше у него оставалось времени на сына. И времени, и сил. А когда у родителя не хватает ни того ни другого, то это может привести к печальным результатам.

Понятно, что у Платона была мать. Но и она не уделяла сыну много внимания. В то время когда отец восходил по карьерной лестнице, мама вела рассеянно-легкомысленный, можно даже сказать, светский и богемный образ жизни, насколько вообще эти два понятия были уместны в Советском Союзе. Ну а что это такое – богемная жизнь, пускай даже и в Советском Союзе? Зачастую бывало так, что мама возвращалась домой лишь под утро. Иногда – уставшая, в другой раз – экзальтированно взбодренная, в третий – раздраженная какими-то одной ей ведомыми неприятностями… Тут уж, понятное дело, не до сына.

Конечно, Платон не шастал по улицам и подворотням вместе с сорванцами-сверстниками и вообще не проказничал и не хулиганил, как большинство мальчишек. С самых юных лет он накрепко усвоил, что большинство сверстников ему не чета, что он из особого, можно сказать, высшего сословия, а потому и вести себя должен соответственно: водиться лишь с себе подобными, на остальных смотреть свысока – набор таких правил в общем и целом известен.

Разумеется, все эти сомнительные постулаты Платону внушила мама. Папе ничего подобного и в голову прийти не могло – не такого склада он был человек, да и времени на душевные беседы с сыном у него не хватало. Ну а у мамы, наоборот, свободного времени было в достатке. Периодически у нее возникало желание воспитывать сына. Она воспитывала его так, как сама понимала этот процесс. А понимала она его весьма сомнительно – в соответствии с собственным образом жизни и собственным мировоззрением.

Много ли надо ребенку, чтобы привить ему какую-нибудь черту характера? Если это какая-то правильная черта, то много. А вот если это какие-нибудь порочные наклонности, то ребенок ухватится за это зло почти сразу же обеими ручонками – уж будьте уверены. Ну, мама Платона и научила, и маленький Платон легко и охотно принял к сведению науку мамы. А папа своевременно не обратил на это дело никакого внимания. Да и потом, когда, собственно, было уже поздно, тоже не обратил.

Конечно, без присмотра Платон не оставался, за ним присматривала нянька. Но нянька – это дело такое… В большинстве случаев она чужой человек для ребенка. Так сказать, технический персонал: накормить, умыть, погулять, уложить спать. Конечно, бывает и так, что нянька и ее воспитанник живут душа в душу, и тогда ребенок проникается к няньке особым доверием, бывает даже, начинает звать ее мамой. Но это случаи исключительные. По большей части няньки – лишь технический персонал. Именно такой и была нянька маленького Платона.

Когда мальчик подрос и настала пора идти учиться, то, конечно же, его отдали не в обычную школу, а в особенную. Частных учебных заведений, как известно, в Советском Союзе не было, а вот специализированные были. Например, школа с углубленным изучением математики и прочих точных наук или школа с углубленным изучением иностранных языков. Вот в школу с углубленным изучением иностранных языков его и определили. На этом настояла мама, а папа не возражал. Больше того, даже приветствовал, так как усмотрел в этом определенные для сына перспективы.

– Знать иностранные языки – это хорошо, – с уверенностью сказал папа маме на семейном совете. Такие советы хоть и редко, но случались, особенно в каких-то крайних и решительных случаях. А сейчас как раз и был такой случай, потому что, как-никак, речь шла о судьбе единственного сына. – Это очень полезно – знать иностранные языки. Обязательно пригодится в жизни! Если ты знаешь иностранный язык, то тебя могут принять в МГИМО. Московский государственный институт международных отношений. Выпускники этого института – нарасхват. И за рубеж их посылают, и в Москве можно выгодно пристроиться…

– За рубеж! – мечтательно вздохнула мама. – Хорошее это дело… Пристроиться в Москве тоже неплохо, но заграница – это просто здорово!

– Так-то оно так, – резонно заметил папа. – Но для этого надо учиться. Хорошо учиться! Сначала в школе, затем в институте. Да к тому же в этот институт надо еще попасть. А это непросто. Там желающих хоть отбавляй. Уж я-то знаю…

– Ну а ты для чего? – в ответ возразила мама. – Неужели при твоей-то должности пристроить сына в МГИМО – такое сложное дело? Тем более пока он окончит школу, ты станешь еще большим начальником. Вот и постарайся для единственного сына.

– Поглядим, как оно будет дальше, – не стал спорить папа. – Может, к тому времени что-то и поменяется…

– И что к тому времени может поменяться? – хмыкнула мама. – Тебя что, выгонят с работы? Это за что же, интересно знать?

– Да я не о том! – поморщился папа. – Я о другом… А вдруг у нашего Платона проклюнется какой-нибудь талант? Например, писательский. Или музыкальный. Мало ли?

– Ничего у него не проклюнется! – возразила мама. – С чего бы вдруг?

– Ну, как же, – усмехнулся папа. – Допустим, он пошел в тебя. Ты же у нас принадлежишь к богеме! Что ты делаешь на своих богемных сборищах? Музицируешь? Декламируешь стишки? Пляшешь?

– Ты никогда не обращал на меня внимания! – вздохнула жена. – Ты совсем не знаешь, чем и как я живу!

– Некогда мне обращать внимание на твои пляски! – отмахнулся папа. – Сама знаешь, какая у меня должность! Да и вообще, мы сейчас говорим не о тебе и не о наших отношениях, а о нашем сыне!

– И что тут такого, если наш Платон станет сочинять музыку или писать картины?! – воскликнула мама. – Как будто композитору или художнику противопоказано бывать за границей! Совсем даже наоборот! Именно там-то творческая личность и может по-настоящему развернуться! Не то что здесь…

– Ты эти разговоры прекращай! – нахмурился папа. – Ишь, ударилась в сравнения! Знаешь, как называются такие сравнения? Идеологическая диверсия, вот как! Ты что же, хочешь подвести меня под монастырь? Хочешь, чтобы меня вышвырнули с работы? И вышвырнут! Из-за твоего длинного язычка и твоих безответственных, политически вредных речей! Вот, скажут, твоя жена слишком говорливая, а потому и к тебе, то есть ко мне, нет настоящего доверия. Ну, так хочешь ты этого?

– Нет-нет, что ты! – замахала руками супруга.

– А тогда умолкни! И чтобы я больше никогда ничего подобного от тебя не слышал! Тем более что такие твои речи – неправильные! Талантливый человек может реализовать себя и у нас: для этого есть все возможности!

На том их семейный совет и закончился. А через неделю маленький Платон пошел в первый класс – в специализированную школу с углубленным изучением иностранных языков.

* * *

Впрочем, спорили родители зря. Никакой талант у Платона в процессе учебы не проклюнулся: ни писательский, ни музыкальный, ни танцевальный. Учился, впрочем, он неплохо, хотя и без особого желания. Но желание тут роли не играло. И мама, и, случалось, папа нередко объясняли ему, для чего нужно знать иностранные языки и как они потом могут пригодиться в жизни. И вот эти-то объяснения Платон понял, они, что называется, запали ему в душу.

Да, действительно: если знаешь иностранные языки, можно очень даже выгодно устроиться в жизни. В Москве или за границей – не так и важно, хотя, конечно, лучше за границей. Никакой творческой жилки у Платона не оказалось, а вот практическая сметка в нем присутствовала изначально. И желание жить красиво – тоже. Красиво в понимании самого Платона и прежде всего в понимании его мамы, которая и вложила в детскую душу это понятие.

Когда Платон окончил учебу в школе, то сразу же возник вопрос о том, что ему делать дальше. Впрочем, вопроса как такового не было, так как все было известно заранее: Платон должен продолжить учебу в МГИМО. Туда он и поступил. Конечно, не обошлось без помощи папы: сам Платон вряд ли прошел бы жесткий отборочный конкурс. Но к тому времени папа достиг новых карьерных вершин, и это были весьма и весьма впечатляющие вершины. Отказать такому значительному человеку в его просьбе никто бы не посмел. Да и просьба-то была пустячная – пристроить сына в институт. Без всяких, разумеется, взяток и прочих меркантильных подношений и услуг, просто уважения ради. Так что все законно, а мораль и этика – это дело такое…

Так Платон Плотников стал студентом престижнейшего вуза. Казалось бы, радуйся и постигай премудрости, да не тут-то было. Платон вырос, вступил в пору юношества, и, соответственно, у него поменялся характер. Причем не в лучшую сторону. Да оно и понятно, что не в лучшую, при таком-то воспитании и образе жизни. Воспитание было мамы, а образ жизни, можно сказать, тепличный. Это когда ты никогда не знал ни горя, ни забот, никогда не голодал, никогда ничего не делал собственными руками. И даже никогда никому по-настоящему не сострадал. Ни разу не перевел через дорогу беспомощную старушку – можно сказать и так.

И вот кем ты можешь вырасти при таком-то воспитании и в таких условиях? Эгоистом. Платон им и вырос. И еще бездельником. А разве может бездельник что-то делать по-настоящему? Например, учиться? В том-то и дело, что не может. На этот случай в народе существует меткое выражение: «Не такое у него воспитание». Вот именно…

Платон, можно сказать, и не учился. Лекции посещал от случая к случаю, на экзаменах получал сплошные неуды. Дело вскоре дошло до того, что встал вопрос об отчислении Платона из института. Пришлось опять вмешаться папе. В институте Платона оставили – из уважения к отцу, но попросили, чтобы он как следует поговорил с сыном. Уважение, знаете ли, уважением, однако же сыну учиться надо – хотя бы на тройки. Большой выйдет конфуз, если сына отчислят из института. А ведь могут и отчислить, несмотря на высокий статус папы. Тут таких студентов, у которых папы со статусом, хватает. А папе от того будет сплошное горе. Дискредитирует ленивый сынок высокопоставленного родителя. Вдобавок еще неизвестно, как на такое дело посмотрят на самом верху. Могут и выводы сделать. Вот, скажут, какой, оказывается, у тебя сынок, уважаемый папаша! Лодырь и вертопрах! А это, как ни крути, нехорошо. Это, можно сказать, политический момент. Потому что это бросает на тебя невыгодную тень. А нам такие люди, на которых лежит сомнительная тень, без надобности. Сам, небось, понимаешь при твоем-то высоком посту и при твоем опыте. Многие загремели вниз с карьерной лестницы, когда на них падала тень от неблаговидных поступков жен ли, сыновей ли…

…После разговора с отцом Платон отчасти взялся за ум. Но именно отчасти: стал исправно посещать лекции, двойки исправил на тройки. Не так и много, но этого хватило, чтобы папа успокоился.

Что же касается Платона, то у него был еще один повод взяться за ум. Причем, по его мнению, повод куда как существеннее, чем учеба в институте. В разговоре папа намекнул, что заберет у сына ключи от дачи, если тот не остепенится.

Ключи от дачи! Для Платона это и впрямь было делом крайне нежелательным, скажем прямо, большой потерей. Более того, это внесло бы в его жизнь изменение. Досадное, основательное, принципиальное изменение, которого он никак не желал. Оттого-то в первую очередь ему пришлось приналечь на учебу и повысить успеваемость. А все прочее было делом третьим, маловажным.

Да, ключи от дачи. Папа отдал их ему сам, когда Платон поступил в институт. Дача находилась за городом, и это была правительственная дача. Такие были у многих высокопоставленных партийных и хозяйственных начальников. Была такая дача и у папы Платона. Правда, сам он на ней почти никогда не бывал, на это не хватало времени. Не бывала там и мама. Она любила посещать другую дачу – частную. Была и такая.

И вот, когда Платон стал студентом, папа отдал ему ключи от государственной дачи. Сделал он это с благим намерением. Одно дело готовиться к экзаменам в шумном городе, и совсем другое – в загородной тиши и покое.

Платон взял ключи, испытывая некоторый скепсис, но это было лишь вначале. Вскоре он сообразил, какую выгоду можно извлечь из этого. Теперь он мог посещать дачу хоть днем, хоть ночью, хоть в праздники, хоть в будни. Тем более что и добираться туда не составляло никакого труда: в распоряжении Платона была машина, «жигули» новейшей марки. Эту машину купил папа в качестве родительского подарка, когда Платон стал студентом.

Ну и вот: дача в полном распоряжении, красивая престижная машина и сам Платон – молодой и красивый, да еще и при деньгах (деньгами его снабжал отец). Плюс ко всему воспитание мамы, да и самовоспитание Платона тоже. Как говорится, все один к одному.

Вначале Платон привозил на дачу девушек. Отказа в таком развлечении почти не было. То ли на девушек оказывала магическое влияние красота Платона (а был он и впрямь привлекательным юношей), то ли его собственная машина, да к тому же еще и деньги, которые у него никогда не переводились.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что главным соблазном для девушек был не сам Платон, а именно дача, машина и деньги. И как знать: то ли обстоятельства складывались именно так, то ли девушки ему попадались скроенные по одному и тому же шаблону, то ли, может статься, сам Платон вел себя шаблонно… Но факт оставался фактом. Оказавшись в машине, а затем на шикарной даче, да еще за богато уставленным столом, девушки начинали вести себя однотипно. Одинаковыми у них были и слова, и действия, и ахи и вздохи, и разговоры после ахов и вздохов, и намеки, и полунамеки… В общем, все сводилось к одному: девушки совсем были не против завязать с Платоном не мимолетные, а более основательные отношения. Вплоть до замужества.

Но сам Платон ни о какой семейной жизни даже не помышлял. Он и предположить не мог, что когда-нибудь станет семейным человеком. Зачем ему это нужно? Ему и без того хорошо жилось на свете. И к тому же, чтобы жениться, надо было кого-то полюбить, – это Платон хоть и смутно, но все же понимал. А он не любил никого, кроме себя самого, и не ощущал такого желания полюбить кого-то другого.

И Платону вскоре надоели эти однотипные девичьи намеки, а зачастую и откровенные предложения. Однако привозить девушек на дачу он не перестал, но как только какая-нибудь легкомысленная особа приступала к намекам, он тут же предлагал ей убираться. Иногда отвозил в город, если было у него такое желание, а по большей части просто выпроваживал за порог. И не желал больше с нею знаться.

Тем не менее Платон втянулся в такую жизнь и не стремился с ней расставаться. Отцовскую дачу он превратил в притон, так сказать, в гнездо разврата. И по большому счету он не хотел менять образ жизни. А поневоле пришлось бы, если бы отец забрал у него ключи от дачи. А отец как раз это и обещал сделать, если Платон не возьмется за учебу. Поневоле пришлось взяться.

…Слухи о том, что у Платона имеется в распоряжении шикарная дача, вскоре стали достоянием широкой гласности, тем более что сам он и не таился. Наоборот, от случая к случаю намекал об этом, а иногда говорил и открытым текстом. В первую очередь в институте, в своем привычном кругу друзей и знакомых.

Поэтому вполне понятно и объяснимо, что появились желающие посмотреть на дачу и провести там приятно время. Среди таковых были и молодые люди и девушки. И Платон решил: а почему бы и нет? Конечно, кого ни попадя он к себе приглашать не станет. Но есть такие личности, кого и впрямь стоило пригласить. В первую очередь это были сынки и дочки высокопоставленных пап и мам, то есть такие, как и сам Платон. Помимо всевозможных легкомысленных развлечений из таких знакомств можно было извлечь и практическую пользу. Платон был человеком эгоистичным и меркантильным – об этом следует сказать еще раз.

Молодежь, как известно, принимает решения быстро, долгие размышления молодым людям несвойственны. Поэтому вскоре у Платона образовалась компания. Не слишком большая, человек десять-пятнадцать. Все это были сыновья и дочери высокопоставленных отцов и матерей. Кто-то предложил назвать себя золотой молодежью, и это название всем понравилось. Действительно, а почему бы и нет? Ведь кто они такие – эти сынки и дочки? Они в этой жизни занимают особое положение, у них особый статус. Они не ровня и не чета прочим. Конечно, в этом их заслуги нет, здесь постарались папы и мамы, но по большому счету какая разница? Главное – это факт. А по факту все они и есть золотая молодежь. Будущие хозяева жизни. Впрочем, почему будущие? Настоящие! Вот говорят: мир принадлежит молодым. Правильно говорят. Они и есть молодые. И при этом никакие не сыновья и дочери заводских рабочих или, допустим, каменщиков-монтажников и всяких прочих кухарок. Они – золотая молодежь! У них – перспективы, у них – великолепная стартовая площадка!

Лидером этой самоуверенной компании был Платон. Иначе и быть не могло – дача-то его. Вернее, его отца, но это без разницы. Впрочем, дело было не только и не столько в даче, сколько в самом Платоне. Он хотел быть вожаком и обладал характерными лидерскими задатками. Это и было главным. Тем более никто и не возражал против того, чтобы именно Платон был лидером.

У каждого из компании, помимо имен и фамилий, были прозвища. Молодежь так любит всякие забавные клички! У Платона было прозвище Марсель. Почему именно Марсель? Тут все объяснялось просто. Марсель – это город, в котором Платон мечтал побывать, и он часто высказывал вслух эту свою мечту. Почему именно в Марсель тянуло Платона – кто же знает? В Марсель – и все тут. А отсюда вывод: какое же еще прозвище ему можно было дать? Только Марсель.

Глава 2

Как известно, денег много не бывает. И чем больше у тебя денег, тем у тебя больше нужда в них. Почему так, доподлинно никому не известно, – просто таков необъяснимый закон бытия.

Не хватало денег и группе золотой молодежи, предводителем которой был Марсель. И это при всем при том, что ни у самого Марселя, ни у его товарищей деньги никогда не переводились. Почему так? Здесь все было понятно и просто. Кончились деньги – нужно об этом намекнуть высокопоставленному папе или маме. Папа и мама поворчат, но деньжат все равно подкинут. А может, и ворчать не будут, а просто сунут молча родители своему отпрыску столько-то купюр, да все на этом и закончится до следующего раза.

И все же денег им не хватало. Ну а если денег не хватает, то их нужно добывать. Зарабатывать. Понятно, что способы зарабатывания могут быть самыми разными. Никто из золотой молодежи, конечно же, не стремился стать курьером, уборщиком или грузчиком. Все это была работа не для них, да и много ли заработаешь таким-то трудом? Настоящие деньги зарабатываются по-другому, всякими хитроумными способами, зачастую связанными с риском, а то и вовсе с нарушениями закона. Но что из этого? Закон для того и существует, чтобы его нарушать. Или, иначе говоря, умело и ловко его обходить. Даже если и возникнут какие-то трения с законом, то папы и мамы все равно разрулят ситуацию. Выручат. Высокопоставленные родители – это гораздо важнее, чем формальные требования закона. Так считал Марсель, так же считали и все другие «золотые».

Были ли у Марселя и остальных «золотых» парней и девчат такие способы заработка, или все сводилось исключительно к теоретическим рассуждениям? Конечно же, были! Некоторые из таких способов оставались, впрочем, теорией, а другие – руководством к практическому действию. Разумеется, возникли они не сразу, а, так сказать, в процессе разработки способа заработка. Но они были и даже применялись на практике. И случалось, приносили немалые доходы. Мытьем посуды и подметанием улиц такие деньги заработать было невозможно.

…Именно на эту тему и говорили «золотые» во время очередной встречи на даче, которая состоялась в праздничный день – Первого мая. Погода выдалась по-настоящему весенней, теплой, а если так, то зачем же откладывать удовольствие? На городских площадях и улицах в это самое время проходили первомайские шествия с песнями и плясками, но что «золотым» до этих простонародных развлечений?! У них были заботы более серьезные. Приближалось лето, а с ним пора отпусков и прочих летних удовольствий. А для этого требуются денежные средства, и немалые. Дадут ли родители такие деньги для поездки в Ялту, Сочи или Гагру – неизвестно. Может, дадут, а может, и нет. Затянут что-нибудь заунывное вроде «в твои годы мы сами зарабатывали». И простите-прощайте, летние удовольствия. А как же хорошо летом в Ялте, Сочи и Гагре! Сколько там всяких удовольствий! А для них нужны деньги – немалые и притом гарантированные. То есть добытые не из родительских карманов, а какими-то иными способами.

Вот об этом и шла речь на даче в первомайский погожий день. Собралась вся компания: восемь парней и шесть девушек – всего четырнадцать человек. Конечно, в «золотую» группу входило гораздо больше молодых людей, но это были люди из категории, которую можно было назвать «приди-уйди». То есть, когда им хотелось, они появлялись на даче, а когда не хотелось, то и не появлялись. А вот те четырнадцать человек, о которых упоминалось, – это был костяк, так сказать, основа группы. Боевой штаб, как однажды выразился Марсель. У них были общие интересы, в которые прочие приходящие и уходящие посвящены не были. А общие интересы, как известно, являются тем самым цементом, который сплачивает людей, превращает их в монолит. Это можно назвать и круговой порукой. А впрочем, без разницы, как это называется. Дело в данном случае было не в отвлеченном названии, а в сути.

Суть же, как уже упоминалось, была конкретной и понятной – деньги. Много денег. Так много, чтобы их с избытком хватило на все веселое лето, да еще чтобы что-нибудь осталось и на осень.

На дачу все съехались вовремя, как и было договорено заранее. Большинство – на личных автомашинах. Вернее сказать, на автомашинах, подаренных состоятельными папами и мамами. Каждый привез с собой выпивку и закуску. Дело делом, но ведь и праздник нужно отметить тоже.

На правах хозяина Марсель встречал всех лично, для этого он прибыл на дачу еще накануне вечером. Вместе с ним на правах временной хозяйки гостей встречала некая Инга – одна из тех девиц, которые входили в костяк группы. Это было ненастоящее ее имя, а нечто вроде псевдонима. Иначе говоря, прозвище. У всех «золотых», как уже упоминалось, были прозвища. Инга также приехала вместе с Марселем накануне вечером. Ничего Марселя и Ингу, кроме известных утех, не связывало – да ничего, кроме этого, им друг от друга и не было нужно. Но сейчас Инга играла роль радушной хозяйки именно потому, что предыдущую ночь она провела вместе с Марселем.

– Привет! – говорила каждому прибывшему Инга, а Марсель с каждым прибывшим обменивался рукопожатием, если это был мужчина, или целовал в щеку, если это была женщина.

Впрочем, и рукопожатия, и поцелуи были чистой формальностью. Марсель едва касался бесчувственными губами женских щек, а мужские рукопожатия были вялыми, а не такими, какими они должны быть у настоящих друзей. Все было условно, холодно и фальшиво. Это был давно отработанный ритуал, и ничего больше. Любая такая церемония таит в себе равнодушие и ложь, а ее участники никогда не проявляют искренних чувств. Но «золотые» давно уже к этому привыкли и не видели, точнее, не замечали здесь никакого притворства. А еще вернее, не в состоянии были заметить. Всему этому они научились у своих родителей и прочих лиц, с кем общались с самого детства. Все это вошло в их души и их жизнь, стало ими самими. Такую фальшивость можно было бы увидеть, если взглянуть на себя со стороны. Но мало кому удается в этом мире посмотреть на себя со стороны.

– А погодка-то нынче – настоящее лето! В городе толкотня, все улицы перекрыты, так что пришлось добираться окружными путями. Народ празднует! Веселится! Хозяину – наше почтение, хозяйке – нежный поцелуй! – с такими или примерно такими словами входил на веранду дачи каждый гость-мужчина и обменивался с Марселем вялым рукопожатием.

Что же касается женщин, то они лишь натянуто двусмысленно улыбались, поглядывая на Ингу: дескать, все нам заранее понятно, а потому и говорить не о чем. И подставляли Марселю щеку для ритуального поцелуя.

Мужчины остались на веранде, женщины прошли в столовую – накрывать на стол.

– Значит, веселится народ? – начал разговор Марсель.

– От всей широты пролетарских душ! – расплылся в улыбке парень, которого все звали Кольт.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Марсель.

– Эх, нам бы эти народные заботы! – притворно вздохнул еще один прибывший – Джонни.

Кстати говоря, у всех мужчин и женщин, входящих в группу, были не просто прозвища, а исключительно заграничные прозвища. Таково было их желание, ибо, как они считали, это возвышало их над всеми прочими. Над тем самым пролетариатом, который от души сейчас веселился на первомайских городских улицах.

– Это да, – согласился Техас. – У нас заботы куда как серьезнее. И приземленнее.

– Ну, как сказать! – не согласился Валери. – Деньги – они, знаете ли, возвышают. И окрыляют. Ты просто-таки паришь под небесами, когда у тебя есть в кармане приличная сумма!

– И чем больше эта сумма, – добавил Джазмен, – тем выше ты паришь.

– Так и есть, – сказал Марсель. – Поэтому пока наши дамы хлопочут в столовой, предлагаю поговорить о деле. С кого начнем?

– Да хоть с меня, – вызвался Джазмен. – Тем более что у меня наклевывается очень перспективное дельце.

Вся компания выжидательно уставилась на Джазмена.

– Тут вот какое дело, – сказал Джазмен. – Один штымп¹ вбил себе в мозги, что хочет стать заместителем начальника главка. Шансов пробиться самостоятельно у него ноль целых ноль десятых. Потому как штымп. А местечко между тем хлебное. Поэтому он ищет, кто бы мог ему поспособствовать. Предлагает приличную сумму в качестве вознаграждения. Даже готов ее удвоить, если перед ним и впрямь замаячат реальные перспективы.

– Ты говорил с этим штымпом лично? – спросил Марсель.

– Вот как сейчас с тобой, – ответил Джазмен. – В интимной, можно сказать, обстановке. Целых два раза. И еще два раза он мне звонил. С намеками. Из чего следует, что товарищ всерьез нацелился на высокое место. Иначе хватило бы и одного разговора.

– А ты что? – спросил Мишель.

– А что я? – ухмыльнулся Джазмен. – Я обещал подумать. Подыскать, так сказать, верный способ помочь ему. Сказал штымпу, чтобы он запасся терпением и подождал, пока я прощупаю почву. Вот, ждет…

– И долго он согласен ждать? – поинтересовался Лорд.

– Условились, что три-четыре дня. В крайнем случае неделю. На большее штымп не согласен. Намекнул, что будет искать другого ходатая. Ну что, берем этого товарища в оборот? Или как? Деньги-то и впрямь заманчивые…

– Заманчивые деньги упускать грех, – согласился Техас.

– Вот и я о том же, – добавил Джазмен. – Да вот ведь какая беда – как все это провернуть? Как усадить штымпа в высокое кресло?

– А что, если попросить об этом твоего родителя? – Марсель в задумчивости потер лоб. – Объяснить ему, что и почем. Так, мол, и так…

– Да ты что! – замахал руками Джазмен. – Безнадежное дело! Представляю, какой шум поднимет мой драгоценный родитель! Чего доброго, еще и в прокуратуру побежит жаловаться! Скажет, что обнаружил факт взяточничества. Он у меня такой… Человек старой закалки, одним словом. Нет уж, мой родитель – вариант неподходящий. Ни по каким параметрам.

– Но ведь тебя-то он не оставляет своими отцовскими милостями, – заметил Мишель.

– Так то меня. – Джазмен махнул рукой. – Это для него святое дело. Единственный сын и все такое… А то, что я ему предложу, – совсем другое. Грубое попрание высоких социалистических правил. Вопиющее нарушение закона. Ну или что-то в этом роде… Еще сгоряча застрелит меня из пистолета.

– А что, у него и пистолет имеется?

– А то как же? Наградной.

На какое-то время на веранде установилось молчание, а затем Марсель сказал:

– Вот и у меня то же самое. С такими делами к отцу хоть не подходи…

Остальные промолчали, из чего само собою следовало, что и они не знают, как быть. Как не упустить из рук щедрого штымпа, возжелавшего стать заместителем начальника главка.

– Попробую что-нибудь сделать, – наконец произнес Марсель. – Может, и получится. Результат не гарантирую, но все же…

– А что именно? – спросили сразу несколько парней.

– Ну, это уж мое дело. Ладно, что еще там у нас?

– Есть человек, который желает продать всякую русскую старину, – начал Кольт.

– Кто такой? – спросил Марсель.

– Говорит, замдиректора музея. – Кольт пожал плечами. – По прикидкам, вроде как в запасниках полно всего, чего никто не хватится. Вот и предложил… В общем, мутный тип…

– С мутными типами я бы не связывался, – сказал Валери. – Погорим.

– Так ведь и дела у нас – мутные, – возразил Джонни. – Откуда же взяться светлым типам? Проверить бы надо этого музейного работника… А вдруг это вовсе и не музейщик, а, скажем, кто-нибудь из ОБХСС? Или того хуже – из КГБ? Они мастера своего дела, умеют нацепить на себя любую личину.

– Я проверю по своим каналам, – приосанился Марсель. – И бери его в оборот, со всеми мерами предосторожности. Хочешь или не хочешь, а надо. И покупателей ищи. А всякое старье кому-нибудь толкнуть надо. А то ведь лежит в темном сыром углу и пылится. И ладно бы только это, а то ведь, чего доброго, кто-нибудь что-нибудь заподозрит. Тогда беда.

Всяким старьем Марсель называл всевозможные поделки старины. Это были настоящие старинные вещи, которые по разным причинам не имели музейной ценности. А потому на всеобщее обозрение не выставлялись, а спокойненько лежали в запасниках одного из московских музеев. Они лежали там так давно, что о них все почти забыли. И это было хорошо, что забыли. Потому что если бы они вдруг пропали, то их долгое время никто бы и не хватился. Конечно, когда-нибудь хватились бы, скажем, через год или два. Но что от этого толку? За год или два эти раритеты вполне могли оказаться на другом конце планеты. За такое-то время они несколько раз могли быть проданы и перепроданы и давно уже осели бы в каких-нибудь частных коллекциях. Потому что это в Советском Союзе они не имели музейного значения, а вот за рубежом еще как имели. Там, знаете ли, всякая побрякушка имеет музейную ценность, потому что таких побрякушек там наперечет. Ну а раз наперечет, то и цена у них немалая. Вещицу с солидным ценником всегда найдутся желающие купить. А следовательно, и продать, причем любым способом.

– С музейщиком – понял, – кивнул Кольт. – А вот где я найду покупателя?

– Ладно, не суетись, – махнул рукой Марсель. – С покупателем попытаюсь подсобить.

А дело было так. На одной из вечеринок, куда могли попасть только избранные люди, Кольт познакомился с неким типом – заместителем директора музея. Добрую часть вечера тип приглядывался и прислушивался к Кольту, а затем отвел его в сторону и сказал:

– Я вижу, что вы ловкий и сметливый молодой человек.

– Да неужели? – полупьяно ухмыльнулся Кольт. – Мне кажется, вы ошибаетесь. Я скромный и малозаметный обыватель, и никто больше. С чего вы взяли все остальное?

– А с того, – ответил тип, – что я разбираюсь в людях. О, в этом деле я большой специалист! Я вижу людей насквозь, и еще на три метра вглубь под ними! Поверьте, я редко ошибаюсь в людях.

– И что же именно вы заметили во мне и подо мной? – Кольт все так же продолжал полупьяно ухмыляться. – Какие такие тайны и достоинства вы во мне высмотрели?

– Могу повторить, – сказал тип. – Я высмотрел, что вы ловкий и сметливый человек и не упустите своего. То есть того, что, можно сказать, само плывет вам в руки.

– Допустим, что все так и есть, – произнес Кольт. – Но вам-то что за дело?

– Значит, есть дело, – ответил тип. – Иначе я бы не стал сейчас тратить время на пустую болтовню с вами – просто не обратил бы на вас внимания. Но, как видите, обратил…

– Меньше всего в жизни я люблю загадки, – сказал Кольт. – Любая загадка способна вывести меня из себя. А возвращаюсь я в себя с большими приключениями. Надеюсь, вы понимаете мои намеки?

– Прекрасно понимаю, – ответил тип. – Поэтому и хочу сразу же перейти к делу.

– И что же у вас за дело? – спросил Кольт. – Имейте в виду, что я большой любитель конкретики. По своему складу характера я математик, поэтому терпеть не могу философии.

– Это я тоже учел, – серьезно произнес тип. – Итак, о деле…

Дело касалось всевозможных раритетов, хранившихся в музейных запасниках. Тип сказал, что неплохо бы найти на них стоящего покупателя. То есть такого, который заплатит за них настоящую цену.

– Вы ищете покупателя, я снабжаю вас раритетами, вы их продаете, – сказал тип. – Выручку делим пополам. Такова формула наших совместных действий – это я вам говорю как математику. Простейшая формула, не так ли? Проще, чем какая-нибудь формула площади круга. Это – общая формула, а есть еще и нюансы.

– И какие же?

– Чисто технические. Сами понимаете, раритеты нужно будет извлекать не из собственной кладовой, а из музейных хранилищ. Здесь кроются некоторые сложности, о которых, думаю, вам говорить не нужно, ибо вы это и без меня понимаете. Впрочем, сложности – это мое дело. Ваше дело – найти покупателя и выгодно сбыть товар. Ну так как, беретесь?

Предложение было заманчивым, но в то же время оно могло быть и провокацией. Впрочем, ни в какую провокацию Кольт не верил. Зачем этому типу нужно было провоцировать Кольта? Ведь они и виделись-то в первый раз. Следовательно, этот тип не был провокатором. А кем же он тогда был? Скорее всего, тем, кем и представился, – заместителем директора музея. А еще – проницательным человеком. Он ведь и впрямь с лету вычислил Кольта и определил, кто он таков. И ничуть при этом не ошибся в своем определении. Деловой дядечка, что и говорить. А с такими людьми иметь дело выгодно. Хотя бы потому, что они любят серьезные дела. А где серьезные дела, там и большие деньги.

– Ну, так что? – спросил тип.

– Мне надо подумать, – сказал Кольт.

– Хорошее это свойство – думать. – Тип усмехнулся. – Если бы вы не сказали этих слов, то мы тут же с вами и разошлись. Так что думайте. Трех дней вам на размышления хватит?

– Вполне, – ответил Кольт.

– В случае чего зовите меня Собиратель, – сказал на прощание тип.

– А я Кольт.

– Вот и дивно. Впереди у вас три дня. Через три дня вы мне позвоните по этому номеру телефона. Записывать не нужно, лучше запомнить. У вас хорошая память?

– Как у всякого математика, – усмехнулся Кольт.

– Отлично. Тогда запоминайте.

С тем они и разошлись. Конечно, Кольт понятия не имел, где он будет искать покупателей на такой специфический товар. Но уж слишком заманчивым было предложение этого типа. Или как он сам себя отрекомендовал? Собиратель? Ну, пускай будет Собиратель…

Были у «золотых» и другие прибыльные дела. Например, спекуляция дефицитным ширпотребом. И дело это было опасным, впрочем, приносило существенный доход.

Модные забугорные шмотки, косметика и парфюмы, электроника, да хоть женские чулки-колготки – все это поступало в Советский Союз из-за кордона, и попробуй-ка их переправить через границу! Нет бдительней пограничников, чем советские пограничники! Но даже если все это барахло каким-то дивным образом оказывалось в Союзе, легче от этого не становилось. Для советской милиции было делом особой чести изобличить фарцовщика, и милиционеры, понятное дело, проявляли в этом плане особое рвение. Не оставался в стороне и КГБ.

Оттого-то всевозможное забугорное барахло стоило хороших денег. И тем не менее отбоя от покупателей не было.

Фарцевали чаще всего «золотые» девушки – так было безопаснее. Кто мог подумать, что милое воздушное создание торгует джинсами, батниками и французскими духами? Ни милиционерам, ни чекистам это и в голову не приходило. Психологический подход, однако!

Все шесть девушек, входивших в «золотую» компанию, где предводителем был Марсель, как раз этим и занимались. У каждой из них была своя клиентура, и все до поры до времени было гладко.

Где «золотые» добывали товары для перепродажи? Им доставляли их прямо в Москву какие-то немногословные, южного вида мужчины. Девушки встречались с этими мужчинами в условленных местах и покупали у них всю партию за свои деньги, а затем перепродавали с наценкой. Наценка обычно была немалой – сто, а то и все двести процентов. В общем, дело выгодное. Ну а где добывали товар и как провозили его через границу те самые мужчины, девушки этого не знали. Да и зачем им было знать? К тому же и спрашивать об этом было небезопасно. За такие расспросы можно было получить пулю в голову или нож под ребро. На лицах суровых южных мужчин явственно было написано, что рука у них в этом плане не дрогнет.

* * *

Обсудив текущие проблемы, мужчины отправились в столовую, благо стол уже был накрыт. На нем в изобилии присутствовала как выпивка, так и закуска. Ничего похожего на столах обычных людей не появлялось даже в праздники. Чтобы раздобыть все это гастрономическое великолепие, нужно было обладать обширными связями, то есть входить в круг золотой молодежи.

– Ого! – возбужденно потер руки Джазмен. – Подходящая поляна! Есть чем отметить праздник! Есть чем его встретить и чем проводить!

В принципе, этих слов он мог и не говорить, потому что это были пустые слова, они ничего не значили. Подобное гастрономическое изобилие было для золотой молодежи делом, можно сказать, обыкновенным. Что-то они добывали сами, что-то им помогали раздобыть высокопоставленные родители. Сказав такие слова, Джазмен тем самым потешил свое самолюбие. Ну и, конечно, самолюбие тех, кто вместе с ним сейчас находился за столом. Вот, дескать, что мы можем себе позволить! Мы – хозяева жизни!

Выпили, закусили, захмелели. Всех потянуло на разговоры. Благо тема для разговоров имелась, и весьма серьезная. По крайней мере, так считали сами «золотые». На трезвую голову говорить на эту тему было делом не слишком подходящим, даже рискованным. Ну а в хмельном виде, когда язык сам собою выговаривает слова и хочется показаться остроумным, справедливым, глубоко проникающим в самую суть вопроса, отчего бы и не поговорить? Тем более за столом были все свои, никто тебя не выдаст и ни в чем не упрекнет.

Темой этой была страна, в которой жили «золотые», – Советский Союз. Точнее сказать, порядки в стране. Эти порядки «золотым» не нравились. В них они находили массу изъянов и несовершенств, а в себе обнаруживали стремление искоренить все эти недостатки. Конечно, исключительно в теоретическом плане, не затевая никакой бучи или смуты. Просто высказывались на эту тему, выражая свое фи по поводу этих самых порядков, правил и законов.

Так бывало всегда, когда «золотые» собирались за пиршественным столом, так было и сейчас. Начал Джазмен.

– Настоящий армянский коньяк! – сказал он, вертя в руках опорожненную бутылку. – Пять звездочек! Казалось бы, какой пустяк! А между тем чего мне стоило раздобыть его! Целых пять телефонных звонков сделал! И лишь на пятый раз мне сказали хорошие люди: приходи, мол, все сделаем, как надо, все тебе будет. Да, они все сделали, как надо, но ведь если вдуматься, то это – унижение. Сделать целых пять звонков, чтобы добыть какую-то бутылку коньяка! Ну разве не унижение? Спрашивается: почему я не могу купить такой коньяк в первом подвернувшемся гастрономе? Почему? А вот не могу! Потому что там его нет! Там его отродясь не бывало! Там какая-нибудь бормотуха для пролетариата! И ничего другого. Разве это правильно? Почему эта страна меня унижает? Почему я вынужден унижаться? Вот что вы мне скажите!

– А ты переходи на пролетарскую бормотуху, и не будешь чувствовать себя униженным и оскорбленным, – усмехнулся Техас. – Будешь чувствовать себя в едином строю с пролетариями. Вот они сейчас бодро маршируют по мостовым и не чувствуют себя ни оскорбленными, ни униженными.

– А почему же ты сам не переходишь на бормотуху? – спросил Джазмен. – Покажи пример. И поделись впечатлениями. Тогда, глядишь, и мы за тобой последуем.

– Что-то мне не хочется, – лениво потянулся Техас. – Мне и за этим столом живется неплохо.

– Вот, значит, как ты рассуждаешь… – начал Джазмен, но его неожиданно перебил Лорд.

– Между прочим, – сказал он, – Джазмен все правильно говорит. Вот, скажем, прошлым летом я был за границей. В капиталистической стране, между прочим. Ездил туда вместе с отцом и матерью. Отец – в деловую командировку, ну а мы с матерью как члены семьи. Там ничего подобного нет и быть не может! Там не нужно выпрашивать по блату вот этот коньяк или, к примеру, вот этот балык. Там всего вдосталь в любом завалящем магазине. Знай покупай, если, конечно, у тебя есть деньги. Еще и спасибо тебе скажут вдогонку за то, что купил!

– Вот и я о том же, – поддакнул Джазмен. – Почему там, – он махнул куда-то рукой и по пьяному делу сшиб со стола разом две пустые бутылки, – почему там именно так, а у нас… – Он недоговорил и еще раз махнул рукой, правда, на этот раз без последствий.

– Или взять такое дело, – вступила в разговор Инга. – Вот у меня в косметичке французские духи и губная помада. И добыты они были неимоверными стараниями и за сумасшедшие деньги! Разве это правильно? Кому я помешала бы, купи я их в обычной «Галантерее»? Нет же, приходится изворачиваться. А вот я слышала, что за границей совсем не так.

– И от кого же слышала? – насмешливо спросил Валери.

– Не твое дело! – огрызнулась Инга. – Нашлись знающие люди, которые видели все это собственными глазами!

– Эге! – присвистнул Валери. – Да ты, оказывается, якшаешься с иностранцами! И на какую тему ты с ними якшаешься? А может, ты у нас тайная валютная проститутка? А что, неплохо, если так. Стоящее дело. Денежное. Да и связи с заграничными гражданами нам бы не помешали. Ну, так что ты скажешь по этому поводу?

– Ничего не скажу! – отрезала Инга. – Не твое это дело!

– Ну, это как сказать, – не согласился Валери.

Заговорили о валютных проститутках. В общем и целом все сходились во мнении, что валютная проституция – это неплохо. Тут тебе и связи, и валюта, которую можно было бы выгодно обменять на рубли.

– Что скажете, девочки? – спросил Валери сразу у всех шести девушек. – А и впрямь, не посмотреть ли вам в эту сторону? По-моему, это очень перспективная сторона…

Но никто из девушек ничего не ответил. За столом установилось молчание, хотя и недолгое. Потому что была еще одна тема для разговора. Без нее не обходилось ни одно застолье, да и помимо застолья кто-нибудь из «золотых» нет-нет да и касался этой темы. Не коснуться ее «золотые» были просто не в состоянии, потому что разговоры об этом возвеличивали «золотых» в их собственных глазах, делали их существами высшего сорта, едва ли не небожителями. И как тут не потешить собственное самолюбие? А уж сколько было правды в таких разговорах, а сколько надменного вымысла – кому какое дело? Во всяком случае, сами «золотые» верили в то, о чем они говорили. Ну, или почти верили.

Это были разговоры о самих себе, а точнее сказать, о собственном происхождении. Каждый из «золотых» – хоть парень, хоть девушка – считали, что происходят они из старинных знатных родов. Княжеских, графских, баронских, а может, даже и царского рода. Ну или из какого-нибудь заморского королевского рода. Скажем, тот же Валери уверял, что он и вовсе прямой наследник русской царской фамилии, и пытался привести доказательства – большей частью сумбурные и невнятные.

И вот когда разговор заходил на эту тему, а он случался довольно-таки часто, то тут уж советским порядкам, советским законам и всему Советскому Союзу в целом доставалось, что называется, по полной программе.

– Спрашивается: почему я не могу заявить в полный голос, кто я такой на самом деле? – страдал Валери. – Почему я должен молчать о своем происхождении? Почему я не могу заявить свои права на российский престол? Что, сейчас в стране нет никакого царского престола? Это ничего не значит, это условности! Раз есть наследник престола, то, значит, должен быть и престол! Почему я не могу потребовать в полный голос, чтобы мне оказывали царские почести? Почему в этой стране такие несуразные порядки?

– Ну а кто же тебе мешает? – усмехнулся в ответ один из «золотых». – Можешь заявлять в полный голос. Выйди на Красную площадь и крикни: вот, мол, я – прямой наследник царского рода, а подайте-ка мне мой законный престол! Тебя обязательно услышат, и уж тогда-то царских почестей тебе не миновать. Наешься вдоволь царских почестей!

– Вам бы все смеяться! – поморщился Валери. – А я, между прочим, говорю вполне серьезно. Что за порядки в этой стране? Кто их установил? Почему их установили? По какому такому праву?

– Кстати, – вступила в разговор Графиня, – Валери прав. Как ни крути, а прав. И дело даже не в царских почестях. Это отвлеченное понятие и пустой звук, их на хлеб не намажешь. А вот, скажем, мой древний графский род был очень и очень богатым. Имелось золото, драгоценные камни… Куда все это подевалось? А ведь они где-то есть и по сию пору, где-то они хранятся… Сокровища просто так исчезнуть не могут. Почему я, как прямая наследница рода, не могу на них претендовать? Почему не могу потребовать? Что за порядки в этой стране?

– Так потребуй, – ответили ей. – Кто тебе мешает. Заяви в полный голос. Скажи, что имеешь право. И уже через полчаса будешь наслаждаться покоем в соседнем помещении с Валери.

Мифические богатства, о которых упоминала Графиня, были общей болезненной темой для всех «золотых». Каждый из них считал, что его знатные предки в прошлом обладали просто-таки неимоверными сокровищами. Иначе и быть не могло, раз уж эти самые предки сплошь были знатного рода. А потому у них в обязательном порядке должны быть несметные богатства – уж это как дважды два. Они и были, да вот только новая власть их отобрала, и теперь они хранятся в каких-то потаенных подвалах и ждут не дождутся своих истинных хозяев. А истинные хозяева – это они, «золотые».

– С такими порядками, как в этой стране, о фамильных богатствах можно забыть, – подвел итог кто-то из захмелевших парней. – И о нашем истинном происхождении тоже лучше не вспоминать. Наоборот, всем нам нужно прикидываться потомственными плебеями и пролетариями. Между прочим, мы ими и прикидываемся. Вот даже фамилии себе поменяли. Не мы сами, конечно, а наши деды, – но какая разница? Так безопаснее. Такова сермяжная правда.

– Что правда, то правда, – согласился Марсель. – Вот я – Плотников. Спрашивается: почему я Плотников? Раньше, подозреваю, у меня была совсем другая фамилия, известная на всю страну. А теперь, видишь ли, я Плотников… Что за страна, в которой даже собственную фамилию нужно скрывать?

– И что же, мы так и проживем всю жизнь? – горестно вопросил кто-то.

– А что ты предлагаешь? – возразили ему в ответ. – Устроить в этой стране революцию? Свергнуть советскую власть? Ну, попробуй… Заветы Владимира Ильича тебе в помощь.

– Революцию, конечно, мы не устроим, – проговорил Марсель. – И вообще, не надо такие разговоры вести. Я запрещаю! Иначе когда-нибудь договоримся…

– Ну, так здесь все свои, – возразил кто-то Марселю. – Неужто кто-нибудь донесет?..

– Свои или не свои, а не надо! – жестко ответил Марсель. – Говорят, что у стен тоже есть уши. Может, и вправду есть… – Он замолк, но ненадолго, желание высказаться буквально распирало его. – Власть в этой стране мы не поменяем, тут и говорить не о чем. А вот, скажем, поменять место жительства – это дело вполне реально. Над этим можно было бы поразмыслить.

– Это как же – поменять место жительства? – раздались сразу несколько недоуменных голосов. – Что ты имеешь в виду?

– Неужели не понятно? – усмехнулся Платон. – Свалить из этой страны к чертовой матери! В другую страну! Туда, где можно во весь голос заявить о себе. И где можно жить богато!

– Да мы вроде и тут не бедствуем, – возразил кто-то.

– Ну да, – насмешливо ответил Платон. – Не бедствуем… Достаем по великому блату армянский коньяк и осетровый балык и радуемся. Это, по-твоему, богатая жизнь? Это свобода?

Какое-то время все молчали, каждый по-своему обдумывая сказанные Платоном слова. Тут и впрямь было о чем подумать.

– Ты это серьезно? – наконец спросил кто-то.

– Серьезно, несерьезно… – с раздражением ответил Платон. – Вы ведь сами затеяли этот разговор! Сидите и плачетесь – отставные наследники царских престолов, потомственные князья и прочие графы! Этак можно просидеть всю жизнь и ничего не высидеть.

– И что же ты предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю! – с раздражением ответил Платон. – Я лишь предоставляю всем вам информацию к размышлению.

– Информация к размышлению – это, конечно, хорошо, – последовало возражение. – А только что с нее толку? Тут надо действовать практически. А то ведь и впрямь так и просидим до конца жизни над добытым по блату коньяком. Унизительно это, если разобраться. Неправильно. Измельчали мы. Нашим предкам было бы за нас стыдно…

На этом, собственно, разговор и закончился. Никто не хотел предлагать что-то практическое. Да и нечего было предложить. Да и страшно было предлагать, даже если бы и было что.

Вскоре одни, разбившись на пары, уединялись в дачных комнатах; другие допивали пятизвездочный армянский коньяк… Всякому находилось дело на даче в соответствии с его желаниями.

Глава 3

Разъехались «золотые» с дачи лишь на третий день, когда выпивка и закуска закончились. Вначале укатили гости, а за ними и хозяин – Платон Плотников. Куда гости уехали, Платон не знал, да и знать не желал, а вот у него самого в городе было важное дело. И касалось оно тех самых раритетов, которые хранились в музейных запасниках и которые надо было продать, раз уж появилась такая возможность.

Марсель по своим каналам проверил, действительно ли числится тип в заместителях директора музея. Оказалось, что и впрямь числится. Дело оставалось за малым – найти покупателя.

Только вот где и каким образом найти покупателя – того Платон пока не знал. Да, он обещал найти, но одно дело – обещать, и совсем другое дело – найти. Товар-то специфический, да к тому же краденый – так и погореть недолго. Но продать раритеты хотелось, потому что уж слишком заманчивые деньги вырисовывались от продажи. Упускать такой случай было бы неправильно. Тем более приближалось лето, а с ним и всевозможные дополнительные траты. И в этом случае деньги лишними не бывают.

Но где же ему найти покупателя? Все два дня, когда «золотые» блаженствовали на даче, он размышлял на эту тему и в конце концов пришел к выводу, что неплохо бы об этом поговорить с матерью. Да, именно с матерью. С отцом на такие темы говорить было бы неправильно, даже опасно, а с матерью – почему бы и нет? Она вхожа во всевозможные столичные богемные круги, а богема, по мнению Платона, и есть наиболее вероятный покупатель раритетов. Какому-нибудь дворнику или водопроводчику для чего нужны старинные вещи, пускай даже и подлинные? У дворников и водопроводчиков другие интересы в этой жизни. Совсем другое дело – богема. Эти люди купят, обязаны купить. Хотя бы для того, чтобы похвастаться перед своими собратьями и единомышленниками: вот, мол, какую изумительную штучку мне удалось приобрести! Истинный подлинник, а не какая-нибудь подделка!

Конечно, если здраво рассуждать, с матерью на такие темы тоже говорить нежелательно. Уже хотя бы потому, что она обо всем может рассказать отцу. Но, с другой-то стороны, с кем еще говорить Платону? Достойных кандидатур он не видел.

К его немалому удивлению и облегчению, мать к опасному разговору отнеслась спокойно. Даже, можно сказать, с равнодушием. А уж истинным было это равнодушие или напускным, поди разберись. Впрочем, это было не так и важно. Важным было другое – мать заинтересовалась разговором.

– И что же это за вещички? – спросила она.

Платон перечислил названия.

– И все они подлинные? – уточнила мать.

– Да, все подлинные, – ответил Платон.

Он подспудно ожидал, что мать спросит, откуда Платон раздобыл такое редкостное добро, но она не спросила. А задала совсем другой вопрос:

– Ну, а мне-то для чего связываться с таким делом? Какая мне выгода?

– Не знаю, – честно ответил Платон. Потом подумал и добавил: – Назови сама свою выгоду.

– Десять процентов, – сказала мать, – даже двенадцать.

Платон не знал, много это или мало, потому что имел весьма смутное представление об истинной стоимости раритетов, равно как и об их количестве. Да и какая ему была разница – много это или мало? Ему важно было другое: то, что мать согласилась. А уж если она согласилась и пообещала подыскать покупателя, то, стало быть, найдет.

– Только не говори ничего отцу, – попросил Платон.

– Не бойся, не скажу, – усмехнулась мать. – Когда подыщу покупателя, я тебе об этом сообщу.

Платону показалось, что мать хотела сказать ему еще что-то, может быть, значимое и важное, что-то такое, что гораздо важнее торговли крадеными раритетами, но она не сказала ничего. Впрочем, сказала, но совсем не то, что ожидал Платон:

– Смотри же, не обмани свою мать!

– Не обману, – пообещал Платон. – Если, конечно, никто не обманет меня…

Через три дня мать сама заговорила с Платоном на эту тему.

– Нашла я подходящего человека для твоих раритетов, – сказала она.

– Кто такой? – спросил Платон.

– Какой-то иностранец, – ответила мать. – То ли голландец, то ли француз. А может, бельгиец. Да и какая разница?

– Иностранец, – повторил Платон в растерянности. – Француз или голландец…

– А ты думал, что на твои раритеты позарится какой-нибудь Василий Васильевич? – усмехнулась мать. – Они, небось, стоят больших денег. А откуда у Василия Васильевича столько денег? Ну уж нет! Настоящий покупатель на такой товар – какой-нибудь житель заграницы. У него-то денег побольше, чем у Василия Васильевича. Да и спрос за границей на такие вещи намного выше, чем в наших социалистических краях. Я знаю…

– Ну и что мне теперь делать? – спросил Платон.

– Завтра ровно в десять ноль-ноль этот иностранный гусь будет ждать нас в кафе, – уточнила мать. – Я обо всем договорилась. Ну, что ты смотришь на меня такими испуганными глазами? Ведь это ты втянул меня в это дело, а не я тебя. Не бойся, все будет нормально…

…Мать свела Платона с иностранцем и куда-то отлучилась, видимо, так было изначально согласовано. Платон остался с иностранцем с глазу на глаз. Заграничный гусь оказался мужчиной средних лет с бегающими и одновременно внимательными глазами. Он то отводил их в сторону, то вглядывался в собеседника, а затем вновь начинал смотреть в окно, на стену, на стол – куда угодно, но только не на собеседника. А затем опять смотрел на парня своим пронизывающим взглядом… Такая манера Платону не понравилась, она его настораживала и даже пугала. Но что поделаешь? Выбирать не приходилось, поэтому нужно было приспосабливаться.

Ко всему прочему гусь прекрасно изъяснялся по-русски, и это Платона отчего-то насторожило еще больше. Поневоле возникал вопрос: кто он таков, что делает в Москве и откуда так хорошо знает русский язык? Ответов на все эти вопросы у Платона не было.

– Ну-ну, молодой человек! – насмешливо произнес иностранец, заметив смятение Платона. – Вам совершенно не нужно меня опасаться. Я – могила. Кажется, так говорят у вас? Насколько я понимаю, у вас имеется товар, который меня интересует, а у меня имеются деньги, которые я готов вам заплатить за ваш товар. Товар, как мы оба это понимаем, специфический. Поэтому мне нет никакого смысла вести какую-то двойную игру. Наоборот, между нами все должно быть четко и ясно. И разумеется, честно. Предельно четко и ясно и предельно честно. Ну, так я успокоил вас этими моими словами?

– Успокоили, – улыбнулся Платон.

– Вот и отлично! Тогда позвольте отрекомендоваться. Я – Эжен.

– А я – Платон.

– Отлично! Итак, если вы не возражаете, приступим к делу. Перво-наперво мне бы хотелось взглянуть на товар. Сами понимаете, без этого никак. Я не могу, как у вас говорят, покупать кота в мешке. Так вот: покупать кота в мешке не в моих правилах. Это несерьезно. Так дела не делаются. Вы со мной согласны?

– Да, но…

– О, понимаю! У вас нет товара на руках, не так ли?

– Да. Видите ли, в чем дело…

– Ни слова больше! Нет, значит, нет. В этом случае меня устроит подробное описание товара. Если можно, с приложением фотографий. Это вы можете устроить?

– Я попробую…

– Вот и отлично! В таком случае будем считать, что мы достигли предварительной договоренности. А это очень важно. Предварительная договоренность – начало всему. Все прочее – технические детали. Дело техники, иначе говоря. Кажется, так у вас говорят? Я не ошибся?

– Не ошиблись. Но…

– Понимаю, о чем вы хотите меня спросить. И я ничуть не против вашего вопроса. Потому что это вопрос делового человека. Вы хотели спросить о деньгах, не так ли?

– Да…

– Согласитесь, что говорить на эту тему именно сейчас – дело преждевременное. Я ведь еще не видел товара. Да и вы его, подозреваю, тоже не видели. Так какой же может быть разговор о деньгах? Вот когда мы увидим товар, тогда другое дело. Тогда и поговорим на денежные темы. Вы не станете возражать?

– Не стану…

– Вот и отлично! Значит, сейчас мы расстаемся и встречаемся на этом же самом месте… Когда у вас будут подробные сведения о товаре? Недели вам на это хватит?

– Должно хватить…

– Замечательно! Значит, встречаемся на этом самом месте ровно через неделю. Да, кстати. Ваше имя я знаю, а вот какое у вас прозвище? У молодых людей всегда бывает прозвище. Меня, к примеру, в молодости звали Шкипер. А вас как?

– Зачем вам это? – удивился Платон.

– Из чистого любопытства. – Эжен беззаботно улыбнулся. – А если говорить серьезно… Зачастую прозвище человека очень точно его характеризует. Выражает его подлинную суть. Вы со мной согласны?

– В общем, да…

– Вот я и хочу знать, какова ваша подлинная суть. Я считаю, что имею на это право. Как-никак мы с вами затеваем весьма серьезный бизнес. Должен же я знать, с кем имею дело. Итак, я Шкипер. А вы?

– Марсель…

– Гм… Значит, Марсель… Не буду спрашивать, почему именно Марсель. Должно быть, что-то этакое – романтичное. Розовая мечта. Кстати, вы никогда не бывали в Марселе?

– Нет.

– Обязательно побывайте, как только представится случай. Не пожалеете. Ах, Марсель! Кстати, именно там я и заполучил свое юношеское прозвище Шкипер. Да, и еще. Я вас прошу никому не рассказывать о нашей встрече. Надеюсь, вы понимаете почему.

– Да, конечно!

– Вот и замечательно!

На том они и расстались. Куда отправился иностранный гусь, назвавшийся Эженом, Платон, конечно, не знал. А вот сам Платон сразу же после встречи позвонил Кольту.

– Надо встретиться, – сказал он. – Есть разговор…

– На ту самую тему? – уточнил Кольт.

– Не задавай лишних вопросов! – оборвал приятеля Платон. – Когда можем встретиться?

– Да хоть сию минуту!

Встретились через полтора часа.

– У меня есть покупатель на музейные безделушки, – сказал Платон.

– Вот как?! – удивился Кольт. – И что же, надежный человек?

– Вполне. И надежный, и денежный.

– И где же ты его подцепил? А главное, как?

– Не твое дело! – отрезал Платон.

– А что тогда мое дело? – спросил Кольт с некоторой обидой.

– Покупатель хочет видеть товар, – сказал Платон.

– Ну и ну! – присвистнул Кольт. – Да как же я ему этот товар покажу, если он в музейных подземельях! Под охраной!

– Поговори со своим знакомым из музея, – сказал Платон. – Тем самым… Как он сам себя величает – Собиратель?

– Именно так, – криво усмехнулся Кольт.

– Вот и поговори с этим Собирателем. Если он не сможет предъявить товар, то пускай предъявит его описание и фото. Покупателя это устроит. Он хочет прицениться.

– Что ж, поговорю…

– И не откладывай это дело в долгий ящик. На все про все у нас неделя. Ну, еще что тебе непонятно?

– Да как-то все… – Кольт неопределенно повертел рукой. – Как-то все сомнительно. Откуда он вообще взялся, этот твой покупатель? А может, это какая-нибудь подстава?

– Что, струсил? – Платон оскалил зубы в усмешке.

– Нет, но…

– В конце концов, это ты предложил идею. Вот и действуй. А нет – так отцепляйся от состава. Дальше поезд покатит без тебя.

– Не будем ссориться, – примирительно произнес Кольт. – Я что? Я ничего. Я всегда готов…

Глава 4

Можно сказать, что во время последнего дачного застолья Ингу разоблачили. Ее заподозрили, что она встречалась с иностранцами. Она и впрямь с ними встречалась. По сути, была валютной проституткой. Это был, так сказать, ее приватный приработок. Никто, кроме нее самой, о нем не знал, потому что она никому ничего не рассказывала. А подозрения и намеки – это не доказательства, а всего лишь подозрения и намеки.

Одним из ее последних клиентов был некто Эжен, во всяком случае, так он отрекомендовался. У него бы странный бегающий взгляд. Эжен прекрасно говорил по-русски. Инге он интуитивно не понравился. Но кто сказал, что проститутке непременно должен нравиться ее клиент? У проституток и клиентов особые отношения…

Инга с Эженом провели ночь в общей постели, а это долгий срок. Даже если в постели проститутка и ее клиент, в полном молчании эту ночь не проведешь. Поневоле придется хоть о чем-нибудь говорить. Разговорились и Инга с Эженом. Больше, конечно, говорила Инга, но и Эжен не молчал. Он то и дело задавал уточняющие вопросы и ближе к утру знал о ней многое. В частности, что она причисляет себя к так называемой золотой молодежи, что она, может статься, происходит из знатного рода, что ей и ее друзьям – такой же золотой молодежи, как и она сама, – довольно-таки безрадостно живется в Советском Союзе. Потому что здесь приходится таиться, а хочется свободы и вольной жизни.

Конечно, по здравом размышлении, Инга ничего не должна была рассказывать чужому человеку, с которым, скорее всего, больше и не встретится. Но женщины – народ разговорчивый, и притом не важно, в каких условиях и с кем происходит разговор. К тому же Эжен задавал вопросы, и были они вовсе не формальные, а искренние. Инга чувствовала, что ее рассказом Эжен и впрямь заинтересован, а раз так, то какая разница, кому о себе рассказывать? Пускай даже и чужому человеку – так даже лучше. Зачастую перед чужим человеком выговориться гораздо легче, чем перед каким-нибудь давним знакомым. И что с того, что ты – проститутка, а этот человек – твой клиент?

Конечно, потом, когда они расстались, Инга укоряла себя: зачем она так разоткровенничалась перед этим то ли французом, то ли голландцем? Но сказанного, как известно, не воротишь, и она вскоре забыла и о разговоре, и о самом Эжене.

* * *

А вот Эжен не забыл. И тут нужно сказать, что это был не просто какой-то залетный иноземец, а шпион одной из иностранных спецслужб, и заброшен он со специальной миссией был в СССР.

По сути Эжен был не столько шпионом, сколько провокатором. Политическим провокатором, если называть вещи своими именами. В чем заключался смысл его пребывания в Советском Союзе и как он сюда попал?

Эжен приехал в Советский Союз полгода назад. Разумеется, его настоящее имя вовсе не Эжен – это было нечто вроде псевдонима. Обустраивался он в СССР, применяя все возможные профессиональные предосторожности и по всем правилам шпионской науки.

Вначале, как водится, была теоретическая часть. То есть подробный разговор с высшими чинами французской политической разведки, за которой – это уж само собой – явственно маячили уши американских спецслужб. По сути, Эжен работал на две разведки – французскую и американскую. Ну, да ему было не привыкать, он считался опытным шпионом-провокатором.

Итак, вначале была теория. То есть подробная беседа о предстоящей миссии Эжена в Советском Союзе. Ввиду важности и деликатности предстоящего дела с ним разговаривали сразу три высокопоставленных чина французской разведки. Назовем их для краткости Жан, Пьер и Антуан, ибо их подлинные имена, равно как звания и прочие регалии, не имеют в данном случае значения.

Эжена разыскали в одном из казино в Монако. Он был заядлым игроком, и притом везучим, а потому где же еще его было искать? Когда специально отряженные на поиски агенты обнаружили его в казино, Эжен как раз сорвал приличный джекпот и потому был в превосходном настроении.

– А, демоны ада! – такими словами встретил агентов Эжен и при этом самодовольно ухмыльнулся. – Явились по мою душу! Я угадал?

– Руководство срочно требует вас к себе, – сказал один из агентов.

– Ну, это они вовремя меня затребовали, – заметил Эжен, все так же ухмыляясь. – Если, скажем, вы явились бы сюда получасом раньше, я бы ни за что не поехал! А сейчас – с удовольствием. Я, видите ли, только что выиграл приличную сумму. Так что поехали, раз уж меня желают видеть. Вот только маленький вопрос: куда вы меня повезете?

– В Париж.

– Ого! В Париж! Стало быть, дело серьезное. По пустячным делам меня в Париж обычно не вызывают. Так что, дело и впрямь серьезное?

– Не знаю, – ответил агент. – Мне не докладывают. Мое дело – отыскать вас и доставить к месту назначения. Машина ждет.

– Ну, я мог бы добраться и на своей, – сказал Эжен. – Скажите только конкретный адрес.

– На своей машине вы будете добираться долго, – усмехнулся агент. – Завернете в какое-нибудь казино или в другое легкомысленное место… Нам приказано доставить вас как можно быстрее.

– Под конвоем, что ли? – нахмурился Эжен.

Но агент не стал отвечать на этот вопрос, лишь неопределенно дернул плечом.

– Машина ждет, – повторил он.

…В Париже Эжена встретили Жан, Пьер и Антуан, из чего следовало, что дело и впрямь намечается важное. Нечасто ему доводилось видеть таких высоких чинов, да еще сразу троих.

– Ну, и как ваши дела? – спросил Жан. – Не разорили еще все, какие есть, казино в Монако?

– Не успел, – развел руками Эжен. – Ваши агенты мне помешали. Явились и увезли с собой. Намекнули, что предстоит срочное дело. А то бы разорил.

– Разорите в следующий раз, – сказал Жан.

– Это уж непременно! – заверил Эжен и лихо прихлопнул в ладоши. – Я человек везучий и удачливый! Ну, так я вас слушаю. Что за дело?

– А дело такое, – сказал Пьер. – Надо вам будет отправиться в Советский Союз…

– Ого! – с иронией произнес Эжен. – В Советский Союз! И как я понимаю, в саму Москву!

– Правильно понимаете, – подтвердил Пьер. – В Москву.

– И устроить там какой-нибудь веселый фейерверк. Например, взрыв на Красной площади. Я правильно понимаю?

– Почти, – сказал Антуан. – Вот только взрыв на Красной площади устраивать не надо. Отложим это увлекательное дело до следующего раза.

– Неужели на этот раз придется обойтись без взрыва? – в голосе Эжена послышались нарочито капризные нотки. – Это даже неинтересно…

Манера общения Эжена с высоким начальством была преувеличенно небрежной, будто он разговаривал вовсе даже не с высоким начальством, а с какими-нибудь игроками в казино, которые ему и в подметки не годились и у которых – он это знал наверняка – он обязательно выиграет, если усядется с ними за игровой стол. А раз так, то для чего с ними разговаривать на равных? На равных разговаривают только с равными, а не с теми, кого ты непременно обыграешь. Конечно, и Жан, и Пьер, и Антуан были мастерами той игры, в которую играли, и ни в чем не уступали Эжену. И даже, может, в чем-то его превосходили, но это не имело никакого значения. В конце концов, это он был им нужен, а не они ему. А раз так, то можно себе позволить покуражиться, показать свое превосходство – мнимое или истинное, не имеет значения. Да, это было ничем не прикрытое самолюбие – ну, так и что же? Эжен был человеком самолюбивым и знал, что от того, насколько успешно он выполнит предстоящее задание – неважно, в чем оно будет заключаться, – во многом зависит благополучие его начальников. Он будет рисковать жизнью или свободой, а они – получать за это награды и прочие регалии. Так отчего же ему и не покуражиться, если дело обстоит именно так? А нравится ли такая манера разговора руководству, Эжена почти не интересовало.

– Положим, взрыв будет… – продолжил Жан. – И очень громкий. В идеале – гораздо громче, чем взрыв бомбы, заложенной под брусчатку на Красной площади. В переносном, разумеется, смысле.

– Вот с этого момента как можно подробнее! – требовательно произнес Эжен. – Со всеми нюансами – даже самыми незначительными.

– А подробности таковы… – начал Жан.

Подробности и впрямь были интересными. Ничего похожего Эжену выполнять еще не приходилось, а уж он был, что называется, мастером широкого профиля. Суть задания заключалась в следующем. Эжен отправляется в Москву и устраивает там резонансную провокацию. В чем должна заключаться такая провокация? А вот в чем. Ему нужно будет найти в Москве недовольных советской властью людей. Желательно, чтобы это был не какой-нибудь городской сумасшедший-одиночка, а сразу несколько человек. Сплоченная группа, иначе говоря. Причем, что тоже крайне желательно, это должна быть не просто группка брюзжащих обывателей, а люди заметные, с положением. Что означает «заметные и с положением»? Это люди, чей образ жизни постоянно на виду. Или имеющие отношение к людям с положением. Допустим, их родственники.

Итак, Эжен должен напасть на след такой группы. Это – первое. Второе – войти к этим людям в доверие. Третье – убедить их предпринять какой-нибудь громкий демарш, обязательно с политическим уклоном. И этот демарш непременно должен быть направлен против советской власти. Нужно как можно больнее уколоть им советскую власть. Так, чтобы поднялся крик на весь мир.

В чем именно заключается такой демарш? Используя игровой термин, тут Эжену все карты в руки. То есть он самостоятельно должен определиться на месте. Разумеется, Жан, Пьер и Антуан будут ему помогать и направлять его действия. Для этого, как всегда, предусмотрены специальные каналы связи. Впрочем, о технических деталях потом. Сейчас разговор о другом – о сути и смысле задания.