Читать книгу: «Спасти Пушкинскую площадь»

© Издательство «Спутник +», 2011

Солнечное сплетение Москвы

Удивительное это место – Пушкинская площадь. Чем она так важна для нас? Ведь здесь за что ни возьмись – ничего нет. Страстной монастырь разобрали, храм Димитрия Солунского снесли, «дом Фамусова» будто ластиком стерли, Дом актера сгорел, а памятник Пушкину – и тот не своем месте стоит!

Да и площадь-то сама по себе небольшая (а до сноса Страстного монастыря была еще меньше): на обычной карте Москвы ее название с трудом умещается на крохотном прямоугольничке со следующими границами: Тверская улица – Страстной бульвар – Большой и Малый Путинковский переулки (такой малый, что спрятался на задворках кинотеатра «Пушкинский»).

Но мы, москвичи, продолжаем упорно цепляться за «Пушку». Каждый из нас по-своему объясняет причину столь крепкой и неизменной любви, передающейся, как гены, по наследству. Одни считают Пушкинскую площадь самым «московским» уголком столицы, учитывая, что Пушкин был подлинным москвичом – и по рождению, и по своей огромной любви к родному городу (впрочем, не всегда огромной). Другие говорят, что если Красная площадь – сердце Москвы, то Пушкинская – нечто вроде мозгового центра или солнечного сплетения, источник импульсов и фантазий. Третьи считают, что это признак нашего города, без которого и Москва – не Москва. Четвертые…

«Площадь – незастроенное большое и ровное пространство (в городе, селе), от которого обычно расходятся в разные стороны улицы».

(С.И. Ожегов, «Толковый словарь русского языка»)

Кинотеатр «Центральный» на Пушкинской площади

Спасти Пушкинскую площадь – это не только животрепещущее воззвание, но и своеобразная характеристика всего, что происходило с площадью на протяжении последнего столетия. Как фигуры с шахматной доски, исчезали с площади ее непременные приметы, зато нарождались другие – дом «Известий», кинотеатр «Россия», а в 1950 г. перевезли сюда памятник Пушкину.

Снос кинотеатра «Центральный», 1960-е годы

История площади весьма древняя. Если всех исторических персонажей, когда-либо бывавших здесь, собрать вместе, то пространства нынешней площади не хватит. В деревянный храм, давным-давно стоявший на месте дома № 17 по Тверской улице, приходил великий князь Дмитрий Донской. Последний представитель династии Рюриковичей, царь Федор Иоаннович в конце XVI в. повелел начать строительство стены Белого города именно с этого места, где и была поставлена первая крепостная башня – Тверская. А уже в следующем столетии первый царь из рода Романовых Михаил Федорович встречал здесь чудотворную икону Страстной Божьей Матери, а позднее сын его, Алексей Михайлович основал тут Страстной монастырь, который затем неоднократно удостаивал своим присутствием.

Сын царя Алексея Михайловича, Петр Алексеевич, прозванный Великим, в ознаменование побед русского оружия приказал поставить на площади Триумфальные ворота. Войска вступали в Москву в парадном строю и проходили под аркой с царем-полковником Преображенского полка во главе. А затем арки стали ставить в честь коронации каждого нового российского монарха, приезжавшего из Санкт-Петербурга на торжественную церемонию в Москву по Тверской улице через Страстную площадь.

Так уж повелось, что многое, что начиналось в Москве, впервые появлялось именно на этой площади – первый трамвай, первое такси, первые фонари…

Пушкинская площадь – не просто перекресток древних улиц и старинных бульваров, от которых мало что осталось. Это, если хотите, система координат, в пределах влияния которой возникали центры общественной и культурной жизни Москвы. На рубеже XIX–XX веков здесь сложилась необычная геометрическая фигура (не квадрат, не треугольник): «дом Фамусова» – Страстной монастырь – храм Димитрия Солунского – памятник Пушкину (не забудем, что тогда еще памятник Пушкину стоял на бульваре).

Пушкинская площадь, 1930-е годы: колокольню Страстного монастыря приспособили под рекламный щит Всесоюзной лотереи «Автодор». Памятник Пушкину пока на старом месте…

И вот что интересно: сменялись эпохи – преображалось и окружение площади. Храм Димитрия Солунского перестроили еще при Екатерине Великой, желая подчинить старое городское пространство бывшей столицы каким-то незнакомым доселе бульварам. Заимствовали бульвары из неведомого французского, а оно, это французское, столь почитаемое в московских салонах, через щепотку лет само в Москву явилось, с залпами Бородинского сражения пришло на Страстную площадь, чтобы запалить монастырь.

Будущий писатель Стендаль, приехавший в Москву с французским обозом в 1812 г. все удивлялся – для чего русские жгут свои роскошные дворцы? Впрочем, французские вывески вновь вернулись в Москву вскоре после Отечественной войны. Ну не могли московские франтихи обойтись без французских пуговиц и шляпок!

Праздничное оформление Пушкинской площади к 1 мая. Вторая половина 1940-х годов.

А Страстной монастырь не сгорел, несмотря ни на каких Растопчиных, ни даже на усилия французских мародеров. В 1849 г. сломали старую монастырскую колокольню в угоду архитектурной моде. Правда, новая колокольня вышла какая-то не наша, не московская. Московская, шатровая – она рядом стояла, при храме Димитрия Солунского.

И кажется, что выстоял монастырь двести пятьдесят с лишком лет только для того, чтобы Есенин с бандой имажинистов в 1919 г. измалевали его разными нехорошими словами. Зато, как он писал про коллегу Маяковского – штабс-маляр (стихотворение «На Кавказе»), а и сам оказался маляром.

Малевал Есенин – будто мстил старинной обители за то, что когда-то не приглянулся ей памятник Пушкину. Отсутствие взаимопонимания между московскими церковными властями и Пушкиным – тут, как говорится, к бабке не ходи. Недаром Александр Сергеевич жаловался на митрополита Филарета, запретившего ему венчаться в домовой церкви князей Голицыных на Волхонке. Пришлось бракосочетаться в храме «Большое Вознесение» у Никитских ворот, в приходе которого стоял дом Гончаровых. А между тем, Филарета чтили в Страстном монастыре, освещал он надвратную церковь св. Алексея Человека Божия.

Похоже, что переименование Страстной площади в Пушкинскую в 1931 г. спасло ее, обозначив новый смысл ее существования. И постепенно, к «оттепельным» годам образовался такой интеллигентский «загон»: недоскреб «Известий» – «Новый мир» – кинотеатр «Россия» – редакция «Московских новостей» – Дом актера. И в центре всего этого – памятник Пушкину. А если вспомнить про превратившуюся в 1960-е годы в Бродвей улицу Горького, прорезавшую площадь, получается еще интереснее!

Памятник Пушкину после переезда на Пушкинскую площадь. Слева – Дом актера, справа – дом «под юбкой» (1950-е гг.).

Теперь нельзя было не прийти на площадь, хотя бы для того, чтобы в очередной раз не повстречаться с бронзовым поэтом. Без него – никак. Памятник Пушкину с момента своего появления не давал спать спокойно многочисленным собратьям Александра Сергеевича по перу – ни Есенину, ни Маяковскому, ни тем более поэту Рюхину из «Мастера и Маргариты». В своем знаменитом стихотворении «Пушкину» Есенин писал:

 
Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь…
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть.
 

И прозвенело – поставили на Тверском бульваре памятник Сергею Александровичу. А вот и Владимир Владимирович говорит «дорогому Александру Сергеевичу»:

 
После смерти нам стоять почти что рядом:
Вы на Пе, а я на эМ.
…
Мне бы памятник при жизни полагается по чину…
 

Маяковский так хотел себепамятник, что даже из жизни ушел раньше времени, восстав из гранита на соседней площади.

Нельзя, однако, не заметить странное соседство, образовавшийся треугольник памятников: Пушкин – Есенин – Маяковский. Все трое были поэтами, умерли не своей смертью, споры о причинах и обстоятельствах ухода из жизни каждого из них ведутся по сей день. Вот и не верь после этого в мистику совпадений.

Скульптора Опекушина мало кто сегодня узнает в лицо. Созданный им памятник удивительным образом отвоевал себе право считаться народным произведением. Недаром приходят сюда из года в год люди читать пушкинские строки. Но почему Пушкин стоит, склонив венценосную голову, показательно сняв головной убор? Скорбит он по Пушкинской площади!

Пушкинская площадь отпочковалась, отлетела от своих примет… Как нос гоголевского Ковалева, пустилась она в свободное плавание по Москве, по страницам прозы, поэзии и мемуаристики. И давно уже стала неосязаемым и не только московским явлением, получив на это право по причине того, что родился в Москве за год до начала девятнадцатого века потомок Ганнибаллов. Появился он на свет в Немецкой слободе, в давно сгинувшем доме. Потому Пушкинская площадь приняла на себя право считаться первейшим местом, связанным с поэтом.

Выход этой книги, с одной стороны, ожидаемый, а с другой – нет. Ожидаемость продиктована двойным юбилеем: сто тридцать лет открытию в Москве памятника Пушкину и столько же лет Пушкинскому празднику. Поэтому и появление книги кажется вполне естественным.

Но есть и другая причина – неюбилейная. В последнее время возросла подготовительно-строительная активность вокруг Пушкинской площади, внушающая серьезные опасения по поводу сохранения этого объекта исторического наследия. Порою кажется, что причиной работ является само присутствие Пушкинской площади в таком самом что ни на есть историческом центре. В своем нынешнем виде мешает она организации бессветофорного движения на Тверской улице. Все это напоминает греческий миф о Прокрусте и его прокрустовом ложе, в которое он пытался насильственно вместить любого, кто не подходил под его мерку.

Книга эта – попытка еще раз напомнить об уникальности Пушкинской площади, может быть, уникальности не вполне осязаемой для нас и потому тем более ценной и важной.

Площадь у Тверских ворот Белого города

За свою долгую жизнь площадь, о которой мы поведем рассказ, носила, по меньшей мере, четыре названия: у Тверских ворот, Страстная, Декабрьской революции и, наконец, Пушкинская. Каждое из названий олицетворяет историческую эпоху, повлиявшую на его возникновение.

Изначально площадь возникла на месте Тверских ворот Белого города, окружавшего мощной каменной стеной ту часть Москвы, что вмещала в себя Кремль, Китай‐город и приставшую к нему местность. Возведение крепостной стены началось при царе Федоре Иоанновиче в 1585 г. и продолжалось до 1591 г. под руководством известного русского зодчего Федора Коня. Правда, в документах XVI–XVII вв. упоминаются и другие даты окончания строительства: от 1589 г. до 1593 г.¹

Возведение крепостной стены Белого города началось при царе Федоре Иоанновиче (1557–1598). Строительство еще не было закончено, как к Москве со своим войском подошел крымский хан Казы-Гирей. Непрошенные гости недолго простояли у стен Москвы и вскоре убрались восвояси, несолоно хлебавши.

С началом строительства потянулись в Москву ремесленных дел мастера, работники разных профессий – каменщики, плотники, кузнецы, гончары, да и те, кто, как говорится, просто умел в руках лопату держать. Работы было предостаточно, посему и народу требовалось «вельми презело». Как писал Джером Горсей, дипломат аглицкий, которому еще отец Федора Иоанновича, Иван Грозный своими сокровищами хвастался (см. одноименную картину), «за сооружение каменной стены кругом всей Москвы» царь призвал «семь тысяч каменщиков».

Всем миром возводили стены Белого города. К строительству привлекли как людей подневольных, так и «охочих людей», зарабатывавших «смотря по делу, от чего что пригоже». В сохранившейся челобитной того времени читаем: «Как на Москве царев белой каменной город делали, деды наши и отцы, и мы, сироты ваши, у того городового дела в кирпичниках были, кирпич делали».

Строили стену за счет казны, то есть за счет народа: «А камень белой, тесаной и неочищеной, привозят к Москве из тех городов уездные крестьяне, на кого сколко в году положено поставить вместо иного обороку», – свидетельствовал один из современников. А люди побогаче – торговые да посадские – выкатывали деньгу на строительство. Брали и с иноземцев. Так, уже упомянутый Горсей дважды просил царя Федора Иоанновича освободить английскую торговую компанию от уплаты специального налога, введенного в связи с постройкой стены Белого города.

Федор Конь на фоне выстроенного им Смоленского кремля (скульптор О. Комов)

Белый город на плане швейцарского художника Маттеуса Мериана, 1638 г.

Первыми стали возводить Тверские ворота, а уже от них повели стены в разные стороны, что, наверняка, неслучайно – Тверская дорога была главной, царской. Ее требовалось заградить в первую очередь.

Уже в те времена было известно, что московская почва во многих местах, в том числе и на нынешней Пушкинской площади, перенасыщена грунтовыми водами, расположенными слишком близко от поверхности земли. Построить каменную башню на глиняной почве, держащую к тому же на себе медные пушки, было делом непростым².

Белый город на плане «Императорского Столичного города Москвы», 1739 г.

Как была обеспечена устойчивость Тверской башни Белого города? По несложной, но любопытной задумке Федора Коня башня должна была прочно стоять на двух рядах толстенных белокаменных плит. Но как сделать так, чтобы плиты «не играли» и, учитывая тяжесть нагрузки на зыбкую почву, прочно держали огромные стены? Цемент тогда еще не изобрели. Зато лесов вокруг Москвы было вдоволь. Там и добыли недостающий связующий элемент – дубовые бревна.

Первым сладили фундамент Тверских ворот. Для начала в вырытый землекопами котлован забили несколько рядов дубовых свай, разных по высоте, половина из них выступала из земли на 50, а другая – на 80 сантиметров. Затем плотно утрамбовали землю – так, чтобы она покрывала только невысокие сваи. На них и уложили первый ряд бутовых плит, упиравшихся по бокам в сваи большей длины, выступавшие из земли. Таким образом, образовалась ровная поверхность.

Следом поверху выложили второй слой каменных плит, накрывающих теперь уже и более высокие сваи. Получившееся основание в разрезе напоминало привычную кирпичную кладку; тем не менее, оно обладало очень важным для фундамента свойством – упругостью, повышающей сопротивляемость будущей стены артиллерийскому обстрелу.

Таким же сделали фундамент и других ворот Белого города, стоявших на глиняной почве, в частности Мясницких.

Толщина высоких десятиметровых стен достигала шести метров (и в этом они могут сравниться с Великой Китайской стеной). Основным строительным материалом были кирпич и известняк, из которого издавна сооружали в Москве соборы и другие значительные здания. Кремль в XIV в. также выстроили из известняка. Поэтому и зовется древняя Москва белокаменной. Впрочем, и в других европейских городах древние крепости тоже строили из благородного светлого камня. Например, при возведении лондонского Тауэра использовали песчаник.

Наш камень, белый подмосковный известняк, обладая ровной, без раковин, поверхностью, отличался важным декоративным свойством – наличием собственного оттенка, например, палевого, жёлтого или розового. Для предохранения мягкой поверхности белого камня от воздействия осадков его после облицовки покрывали защитным лаком – фирнисом, который, проникая внутрь камня, укреплял его и сохранял декоративные свойства в течение десятков и сотен лет.

Мясницкие ворота Белого города (с картины А. Васнецова)

Стена получилась протяженной – почти 10 километров; исходя от Водовзводной башни Кремля, она шла вдоль Пречистенской набережной, и дальше – по направлению современного Бульварного кольца до Москвы-реки, затем по Москворецкой набережной до стены Китай‐города. Вдоль стены, напоминавшей по форме букву С, проходил ров с водой. Река Неглинка протекала под стеной через «трубу» (отсюда и название Трубных площади и улицы).

До того, как стать Белым, город назывался Царским – еще при Иване Грозном, повелевшем расселить в его пределах опричников. Сам же царь выстроил себе двор на Ваганьковском холме, т. е. тоже в пределах Белого города (на месте нынешнего Пашкова дома).

Было и третье название – Иван‐город. В дневнике польского дворянина Маскевича, посещавшего Россию в 1609–1612 гг., читаем:

«Китай‐город и Кремль находятся внутри третьего замка, Иван‐города (Белого города), который окружен валом и выбеленною стеною, отчего некоторые называют его Белым городом. В нем столько же ворот, сколько башен. Все же замки обтекает Москва-река, в ней много мест мелких, но топких, оттого наши охотнее переплывали ее, нежели переходили вброд.

Иван‐город равным образом застроен домами бояр и посадских людей, так что нет ни одного пустого места; только при воротах, ведущих в Кремль и Китай‐город, есть небольшие незастроенные пространства. Впрочем, так как дома находятся в значительном расстоянии от стен и палисада, то здесь довольно много места для защиты от неприятеля».

Застройка территории Белого города началась в XIV в., когда город был окружен валом и рвом. Уже в следующем веке на его территории находились боярские усадьбы, монастыри (Рождественский, Сретенский). В конце XV в. в Белом городе были поставлены Пушечный двор, Колымажный двор, другие ремесленные предприятия.

Согласно летописям того времени, Белым городом называли и саму крепостную стену. Соловецкий летописец начала XVII в. писал: «В лето 7097 (т. е. 1589 по современному летоисчислению) совершен бысть на Москве Белый город каменной и нарекли Царев город».

Всего в стене Белого города возвели 27 башен. Тверская башня, как и большинство ее собратьев, была многоугольной, высотой до 20 метров, имела несколько боевых ярусов и затейливое шатровое завершение. Внешний вид башен Белого города, по отзывам въезжавших в Москву гостей, был весьма своеобразным.

Приезжавший в Москву в середине XVII в. сын антиохийского патриарха Павел Алеппский писал:

«В Белой стене более 15 ворот, кои называются по именам различных икон, на них стоящих. Все эти надворотные иконы имеют кругом широкий навес из меди и жести для защиты от дождя и снега. Перед каждой иконой висит фонарь, который опускают и поднимают на веревке по блоку; свечи в нем зажигают стрельцы, стоящие при каждых воротах с ружьями и другим оружием.

Иноземец Исаак Масса, оставивший «Краткое известие о Московии в начале XVII века», пишет, что в Тверских воротах Белого города было два проезда, в отличие, например, от Арбатских, имевших лишь один проезд.

А старинный документ 1646 года «Роспись городовым порухам», рассказывающий о состоянии городского хозяйства Москвы, указывает на то, что в Тверской башне были устроены специальные помещения – «застенки», вероятно, для хранения боеприпасов. Застенков было два, и оба они пришли к середине XVII в. в плачевное состояние, требующее ремонта: один «застенок весь валится розно и у караульной избы осыпалось того застенку в длину по подошве 5 сажен», а другой «застенок по верху кругом осыпался и розщелялся». Оно и понятно – к тому времени использовались «застенки» все реже и реже.

Во всех воротах имеется по нескольку больших и малых пушек на колесах. Каждые ворота не прямые, как ворота Ан-Наср или Кин-Насрин в Алеппо, а устроены с изгибами и поворотами, затворяются в этом длинном проходе четырьмя дверями и непременно имеют решетчатую железную дверь, которую спускают сверху башни и поднимают посредством ворота. Если бы даже все двери удалось отворить, эту нельзя открыть никаким способом, ее нельзя сломать, а поднять можно только сверху».

В десяти башнях пробили ворота – по числу пересекавших границу Белого города улиц. Каждые ворота нарекли по улице, через них проходящей. Сколько воды утекло с тех пор, но сегодня, когда стены нет, память о ней незримо присутствует в названиях московских площадей – Яузские ворота, Покровские ворота, Мясницкие ворота, Петровские ворота, Никитские ворота, Арбатские и Пречистенские…

Недавняя уникальная находка реставраторов подтвердила тот факт, что крепостные ворота на Руси нередко нарекали в честь располагавшихся на них икон. В процессе реставрационных работ в апреле 2010 г. в киотах Спасской и Никольской башен Московского Кремля обнаружились старинные надвратные иконы, замурованные под слоем штукатурки в 1930-е гг.

На Спасской башне открылась икона с изображением образа Иисуса Христа с припадающими к нему святыми – преподобным Сергием Радонежским и Варлаамом Хутынским. Время написания фрески достоверно не известно, создана она была не ранее середины второй половины XVII в. Именно эта икона и дала название башне, именовавшейся ранее Фроловской.

Над воротами Никольской башни была замурована икона Святителя Николая Чудотворца, относящаяся к концу XV – началу XVI вв., поврежденная во время боев в октябре 1917 г.

Чертольские ворота Белого города (с картины А. Васнецова)

Впрочем, что значит – стены нет? Она есть, только под землей. В ходе недавних археологических изысканий найдены фундаменты крепостных стен в самых разных местах Белого города, в том числе и на Пушкинской площади. На Хохловской площади раскопана крепостная стена длиной более пятидесяти метров, хорошо сохранились фундамент и кладка, а также уникальные археологические детали. Археологи обещают, что в обозримом будущем остатки стен будут музеефицированы и выставлены на обозрение.

Тверские ворота открывали путь на одну из самых древних улиц Москвы – Тверскую. Как и следует из названия, улица поначалу была дорогой на Тверь, именно по этой улице въезжали в Москву великие князья, цари, императоры и прочие высокопоставленные лица, не говоря уже о чинах поменьше. Посему улицу также называли и Царской.

Тверские ворота на ночь запирались. Закрывали и отпирали ворота специальные люди – воротники, стражники на воротах – обитатели Воротниковской слободы (отсюда и название Воротниковского переулка). Ворота на Тверскую улицу находились в двух местах: в Белом городе и Земляном (на его месте позже возник Камер-Коллежский вал).

Но не только воротами защищали въезд в Белый город. Чтобы москвичи чувствовали себя «как за каменной стеной», для большей безопасности улицы перегораживали еще и поперек, толстыми бревнами-решетками. И если вдруг враги пробрались бы через ворота в город, то полагалось стоявшим у решеток сторожам немедля трещотками оповещать местное население, созывая всех на помощь. Бревнами-решетками начали охранять Москву по царскому указу Ивана III еще в 1504 г., а просуществовали они до 1750 г.

Зачем вообще нужны были ворота? Они являлись важной частью фортификационного сооружения, в которое превращалась крепостная стена в военное время. Будучи третьим кольцом обороны Москвы (после Кремля и Китай‐города), Белый город признавался современниками одной из самых мощных крепостей Европы. Белогородские стены имели несколько ярусов бойниц, позволявших вести длительный непрерывный огонь.

Ворота были необходимы и в мирные дни, особенно ночами. И закрывали их от большого количества стекавшихся в Москву «шальных людей», коих в России во все времена было в избытке. Известно, например, что еще в 1722 г. Петр I посоветовал гостям, которые приехали в Кремль 1 января, чтобы поздравить царскую семью с Новым годом, разъехаться по домам засветло «во избежание какого-либо несчастья, легко могущего произойти в темноте от разбойников». А темнота, надо сказать, была повсеместная. Ведь во всем городе освещалось лишь Красное крыльцо перед Грановитой палатой Кремля, да и то по праздникам. Только в 1730 г. на улицах Москвы появились первые фонари, которые зажигали лишь в те вечера, когда в Кремле принимали гостей, чтобы последним было безопасно добираться восвояси. С конца XVIII в. фонари стали освещать улицу постоянно. Но поскольку с фонарями был связан риск пожара, то в лунные ночи и летом их не зажигали.

До того, как на Тверской установили освещение, в темное время суток горожане обходились фонарями, которые они носили с собой. Но лишний раз на улицу старались не ходить. Того же, кто встречался воротникам и стражникам с фонарем, пропускали дальше только за специальную мзду. А если фонаря при путнике не было, то его могли запросто заподозрить в желании остаться незамеченным и, следовательно, совершить что-то нехорошее. Таких не пропускали, а задерживали и сажали в острог «предварительного заключения» до выяснения личности.

Не одни лишь шальные люди стремились в разраставшуюся Москву. Во все времена здесь жила богатая публика. Но в Кремле и Китай‐городе знать уже не умещалась, вот и стали давать им земельные наделы в Белом городе для дальнейшего заселения. Подать с новых вотчин они не платили, считались «обеленными» от них. Отсюда и еще одна версия происхождения названия Белого города, где жили «обеленные». Другая версия, более распространенная, напрашивается сама – камень, из которого возвели стены, был белым.

В Белом городе слободами жили также ремесленники и купцы, переселившиеся в Москву из ближайших (и не очень) русских городов: из Дмитрова, Новгорода, Твери и других (отсюда и названия современных Малой и Большой Дмитровки). Именовались слободы и по названию ремесел – Соляная, Мясницкая, Лубяная, Кузнечная и т. д. (еще раз убеждаешься, насколько важным является сохранение исторических названий московских улиц)³.

С укреплением российской государственности и увеличением территории страны оборонительная роль московских крепостных стен становилась все менее важной. Последние полки иноземных солдат со стены Белого города можно было увидеть разве что в Смуту. Ворота Белого города больше не запирались на ночь, как в старину, и не охранялись.

Тверские ворота были снесены в 1720 г., а на их месте образовалась площадь, впрочем, долго не пустовавшая. Уже в следующем, 1721 г. на ней была построена триумфальная арка для торжественного въезда в Москву царя Петра I, заключившего со шведами Ништадтский мир.

Возведение триумфальных врат на площадях Москвы и Санкт-Петербурга стало одним из тех многочисленных новшеств, что пришли в Россию в царствование Петра. В отличие от традиции Запада, где строительство арок приурочивалось к самым разным поводам, в России арки ставили в случае военных побед и коронаций. Интересно, что в Москве, в основном, ставили арки в честь сухопутных побед, а в Петербурге, провозглашенном столицей в 1712 г., – морских.

В 1721 г. Петр I специально прибыл в Москву, чтобы вместе с многочисленной свитой совершить торжественный въезд по Тверской улице через триумфальные врата. О том, что происходило почти триста лет назад на нынешней Пушкинской площади, мы можем судить по историческому документу – «Реляции, что при отправлении торжественного входа Его Императорского Величества Всероссийского в Москву в 18 день декабря 1721 года, чинилось», составленной в Санкт-Петербурге в 1722 г.

Традиция возведения в российских городах триумфальных арок зародилась при Петре I

«Когда Его Императорское Величество приблизился с Гвардиею и прочими учрежденными полками ко Тверским триумфальным воротам, тогда великим трубным гласом, также литаврным и барабанным боем и пушечную стрельбою со всенародною родостию принят. И по вошествии в Белый город с башен и болверков пушечною стрельбою, и всех церквей колокольным звоном приветствовали».

У Тверских ворот Петра встречало московское начальство в полном составе: генерал-губернатор, губернатор и все «знатнейшие под их командой обретающиеся офицеры и прочие гражданские управители».

Изображение Тверских ворот того времени до нас не дошло, но благодаря сохранившемуся описанию можно себе представить их торжественный облик. Документ называется «Врата триумфальные в царствующем граде Москве. На вход Царского Священнейшего величества, Императора Всероссийского, Отца Отечества Петра Великого с торжеством окончания войны благополучным миром между империею российскую и короною шведскою».

Петр повелел выстроить в Москве три триумфальные арки. Каждая имела свой глубокий смысл. Первая – «у Тверских ворот по Белому городу» ставилась в знак прошедшей войны, и должна была являть собою «мимошедшей войныблагополучия, аки семена мира». Арка у Тверских ворот должна была быть построена «тщанием и иждивением именитых человек, господ Строгановых, архитектором Иваном Юстиновым». Эти ворота по фамилии финансировавшего их купца называли также Строгановскими.

Строгановские триумфальные врата. Купцы Строгановы неоднократно выступали в роли финансистов строительства триумфальных ворот в Москве, так было и в 1709 г. после Полтавской победы

Вторая арка – в честь достигнутого мира – «в Китае городе у собора Казанского. Тщанием Святейшего Синода. Архитектором Иваном Зарудным».

Третья арка – в честь плодов достигнутого мира, «образующих и надеемых». Место для арки выбрали у Мясницких ворот Земляного города (сегодня мы знаем это место как площадь Красные ворота). Арка называлась магистратской, т. к. строилась «тщанием и иждивением Магистрата. Архитектором Иваном Юстиновым упомянутым».

Указания, кому и на чьи деньги строить, этим не ограничились. Подробное описание внешнего вида ворот также очень интересно. В частности, Тверские ворота приказано было украсить столпами с изображениями четырех главных добродетелей: Правды с весами и мечом; Премудрости с зерцалом и змием; Целомудрия, сосуд «не весьма полно наливающего»; Мужества, опершегося на обломок столпа, при себе льва имеющего.

Красные ворота

(с картины Бодри, 1844 г.)

Это с одной стороны ворот, а с другой – «любовь к отечеству, в лице жены, город на руках пестующей». И еще разнообразные декоративные элементы, как-то: статуи святых апостолов Петра и Андрея, картины баталий и атак, провидение в лице царицы с корабельным кормилом, державой и царским глобусом в руках и т. д. А надо всем этим парил «герб Государев, Орел позлащенный». Эмблематика триумфальных врат петровской эпохи была богатой.

Церемония прохода через Тверские триумфальные ворота была разработана заранее и не могла быть ни в коей мере и ни по чьему бы то ни было желанию изменена. Первой шла рота гренадеров. Затем гвардии Преображенский полк во главе с полковником – Петром I. За полковником следовали два подполковника – Светлейший князь Александр Данилович Меншиков и Иван Иванович Бутурлин. За ними – четыре майора. За майорами – шеренга из восьми капитанов. Затем – восемь капитан-лейтенантов. За ними в две шеренги несли шестнадцать знамен. За Преображенским полком маршировал Семеновский, таким же порядком. За Семеновским – Ингерманландский, Астраханский, Лефортовский, Бутырский.

«Шли до десятого часа по полудни. Потом распущены были по кватерам» (орфография источника сохранена).

Интересно, что в петровское время торжественное шествие победителей к Кремлю начиналось с двух сторон – либо от Серпуховской заставы, либо от Тверских ворот Земляного города. Все зависело от того, откуда возвращалась армия. Так, в 1696 г. и 1709 г. войска входили через Серпуховские ворота, поскольку шли с юга. А в 1702, 1703, 1704 гг. – с севера, поэтому они шли по Тверской улице. Даже если царь Петр приезжал в Москву по другой дороге, то шествие начиналось оттуда, откуда прибывала в Москву армия.

Внук Петра I, Петр II также въезжал на коронацию через Тверские ворота Белого города: «Как скоро Его Императорское Величество триумфальные ворота пройти изволил, дан сигнал к пальбе из пушек, по окончании пушечной стрельбы стреляли полки трижды беглым огнем», – писали «Санкт-Петербургские ведомости» в 1728 г.

На коронацию императрицы Анны Иоанновны арку у Тверских ворот специально не строили. Дочь Петра Елизавета также повелела новую арку здесь не ставить.

В 1763 г. триумфальные врата возвели к восшествию на престол Екатерины II(арх. Д. В. Ухтомский), в 1773 г. – в честь победы над турками армии полководца П. А. Румянцева. Снесенные в 1928 г. Красные ворота (1753–57 гг., арх. Ухтомский) очень напоминали своих собратьев, что радовали когда-то глаз на той площади, о которой мы рассказываем в этой книге.

Триумфальные арки строили, а вот крепостная стена Белого города тем временем разрушалась. Воцарившаяся в 1741 г. императрица Елизавета Петровна повелела приступить к сносу сильно обветшавшей к тому времени стены. Но если возвели стену за каких-то пять-шесть лет, то разрушение ее заняло гораздо больше времени и растянулось до Екатерининского времени. Может быть, потому, что снос – дело не менее ответственное, чем строительство (а, может быть, потому, что тогда не было еще большевиков), и в любом деле нужно умелое и профессиональное руководство.

Триумфальные врата на Страстной площади. Рисунок из коронационного альбома Екатерины II, автор М. Махаев, 1760-е гг.

На представленной иллюстрации мы видим Триумфальные ворота, поставленные в честь восшествия на престол царя Александра I, украшенные вензелем императора и коронационными атрибутами. По правую сторону от ворот выглядывает старая колокольня Страстного монастыря. Рисунок ценен тем, что показывает «допожарное» устройство площади и Тверской улицы, увиденных художником со стороны Охотного ряда. На первом плане – особняк Е.И. Козицкой (1790-е гг., арх. М. Казаков). В этом доме в 1824–1829 гг. жила княгиня Зинаида Волконская, в салоне которой бывали Пушкин, Вяземский, Баратынский; сегодня на этом месте – Елисеевский магазин. Слева – церковь Димитрия Солунского с шатровой колокольней XVII в.

Несколько десятилетий приговоренная к сносу стена стояла полуразрушенной (ну почти как Колизей, которому в свое время также грозило уничтожение – хозяйственные римляне долго растаскивали по домам колизейские камни – травертины), до тех пор, пока однажды часть стены Белого города не обрушилась и не погребла под собой нескольких человек. Вот тогда и решили самовольный разбор прекратить и снести окончательно. Кое-что все же из камней крепостной стены успели построить: Воспитательный дом и дом генерал-губернатора графа Чернышева на Тверской.

Триумфальные ворота на Страстной площади

(с рисунка Ф. Алексеева, 1800-е гг.)

Эта фотография 1930-х гг. сделана с того же места, где когда-то Алексеев рисовал Триумфальные ворота. Справа – Елисеевский гастроном (или № 1).

Привлекает внимание, конечно, двухэтажный троллейбус – примета довоенной Москвы. На заднем плане – «труба» кинотеатра «Центральный», а за ним – дом Сытина.

Каменный приказ, созданный в июне 1774 г. под руководством генерал-губернатора Москвы князя М. Н. Волконского, получил предписание: крепостные стены порушить. Императрица Екатерина II пожелала, чтобы на месте крепостной стены устроили бульвары – на всем ее протяжении. Так возникло Бульварное кольцо Москвы.

На этом рисунке Ф. Алексеева (1801 г.) Триумфальные ворота на Страстной площади изображены художником уже более детально и с другой стороны. Рисунок выполнен вскоре после коронации Александра I. Слева от ворот – церковь Димитрия Солунского с колокольней. Триумфальные ворота резко контрастируют с их окружением, создающим картину патриархальной и бывшей столицы начала XIX века.

Сегодня Тверская улица окольцована бульварами. На ней встречаются Тверской и Страстной бульвары. Пушкинская площадь и Страстной бульвар – из одной семьи, ведь до переименования площадь так и называлась – Страстная. И даже нумерация Пушкинской площади и Страстного бульвара совпадает – по четной стороне, до дома № 8.

Страсти по Страстному монастырю

Следующее название площади дал Страстной женский монастырь, основанный в 1654 г. История монастыря началась с чуда, обросшего с годами легендарными подробностями. Вкратце содержание предания таково.

Вид на Страстной монастырь со стороны Малого Путинковского переулка. Редкое фото – обычно монастырь снимали со Страстной площади. На дальнем плане – сохранившаяся до наших дней церковь Рождества Богородицы в Путинках.

Жила в нижегородском селе Палец женщина по имени Екатерина. Неизвестно, сколько лет ей было, когда она, выйдя замуж, стала страдать припадками беснования. Бесновалась она семь лет – уходила в леса, в далекие, непроходимые чащи, покушалась лишить себя жизни, бросалась в воду и т. д., и т. п. И вот однажды в тот редкий и короткий момент, когда к женщине вернулся рассудок, она стала молить Богоматерь об исцелении от бесовства. В случае выздоровления Екатерина поклялась уйти из мира в монастырь и принять монашество. Молитва подействовала – к женщине пришло исцеление. Однако, вместо монастыря она вернулась к мужу, да еще и нарожала детей.

Испытывая постоянные угрызения совести за нарушение данного ею обета, женщина вновь заболела. И вот лежит она как-то больная в постели и видит: открывается дверь и в комнату заходит Богородица со словами: «Отчего ты не исполнила обета в иноческом чине служить Сыну Моему и Богу?». Три раза являлась Богоматерь к Екатерине и все призывала: встань, иди по миру и расскажи о моем явлении людям, чтобы они жили в любви друг к другу и забыли злобу, зависть, пьянство и другие пороки. Но женщина все никак не решалась.

И когда Екатерина в последний раз отказалась выполнить просьбу Богоматери, то была ею наказана: рот женщины искривился, голова свернулась и немощь сковала тело ее. Тогда Богоматерь сказала: «Иди в Нижний Новгород, собери по пути семь серебряных монет и купи на них икону Божией Матери Страстной у иконописца Григория». На этот раз женщина, недолго думая, так и сделала: купила икону, истово молилась на нее и, наконец, исцелилась. После ее выздоровления икона стала известна как чудотворная и находилась в церкви села Палец (в вотчине князя Бориса Лыкова, женатого на тетке царя Михаила Романова). Много людей потянулось в нижегородские края, чтобы, в ожидании исцеления, прикоснуться к чудотворному образу.

Слух об иконе быстро пронесся по окрестностям и дошел до московского Кремля и его обитателей, пожелавших видеть чудотворную икону в Москве. 13 августа 1641 г. по повелению царя Михаила Федоровича Романова (1596–1645) икону «греческого письма, два аршина длиной и шириной» торжественно принесли в Москву. У Тверских ворот Белого города образ встречали празднично и, как говорится, всем миром: сам царь, его сын Алексей и патриарх Иосиф, а также «другие официальные лица», т. е. тьма народу. А посему 13 августа по старому стилю считается днем прославления Страстной иконы Божией Матери. Происхождение этого большого церковного праздника связано со Страстной площадью.

Икона Страстной Божией Матери

К основанию Страстного монастыря имеют прямое отношение первый царь из династии Романовых (с 1613 г.) Михаил Федорович (на иллюстрации) и сменивший его в 1645 г. на московском престоле его сын Алексей Михайлович

Иконография Страстной Богоматери относится еще к XII в. Особенностью именно такого изображения Богоматери является поза Иисуса Христа, который держит обеими руками большой палец правой руки Богоматери и, обернувшись, смотрит на орудия Страстей в руках ангелов. В церковнославянском языке слово «страсти» означает «страдания», «мучения».

Внимание царя к чудотворной иконе можно объяснить его естественным желанием излечиться от нездоровья. Человек он был болезненный, и без того слабый духом, испытывал он и частые физические страдания. Быстро утомляли его и езда, и ходьба, и даже долгое сидение на троне. К тому же иностранные лекари нашли у царя признаки водянки. Первая жена его умерла вскоре после свадьбы, а из трех сыновей от второго брака выжил лишь один. Все это тяжелым спудом давило на слабую и впечатлительную натуру Михаила Федоровича.

Неудивительно, что в том же 1641 г. на месте встречи иконы у Тверских ворот Белого города царь «повелел возградити церковь камену во имя Пресвятыя нашея Богородицы». В этой церкви и должна была помещаться чудотворная икона, на которую так уповал государь Всея Руси. Но возрадоваться новому храму он не успел, скончавшись в 1645 г.

Закончилось строительство церкви уже при следующем самодержце – Алексее Михайловиче Романове (1629–1676), словно по недоразумению оставшемся в русской истории Тишайшим. И вправду, чего только при нем не случилось: война, смута, соляной и медный бунты, восстание Степана Разина, церковный раскол и многое другое, не прекращавшимся потоком лившееся три десятка лет. Но тишайшим был его характер, а не правление. Такого доброго и мягкого царя подданные еще не видели. Да и опытные, много чего повидавшие на Руси заморские посланцы отмечали: «Какой странный царь у русских – при своей безграничной власти над народом, привыкшим к рабству, не посягнул ни на чье имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь» – сказал, как отмерил, австрийский посол Мейерберг.

Царь Алексей Михайлович

Образцом набожности назвал Василий Ключевский царя Алексея Михайловича, которому по наследству перешла не только шапка Мономаха, но и благоговение перед иконой Страстной Богоматери.

С любым иноком Алексей Михайлович мог потягаться в искусстве молиться и поститься: в постные недели он ел один раз в день, и притом капусту, грузди да ягоды. А в иные дни и вовсе и не пил, и не ел. По шесть часов кряду стоял он в церкви, отмеривая по полторы тысячи земных поклонов. «Это был истовый древнерусский богомолец, стройно и цельно соединявший в подвиге душевного спасения труд телесный с напряжением религиозного чувства», – оценивает его Ключевский.

Отмеченное в книге «Царские выходы» посещение новым самодержцем только что отстроенной церкви («в 1646 го-ду, 25 октября был крестный ход в церковь Страстной Богоматери») позволяет с большой вероятностью предположить, что именно в этот день храм и был освящен. В дальнейшем царь Алексей Михайлович неоднократно бывал на Страстной площади, приходя в церковь, как правило, на праздник Страстной иконы Божией Матери.

Собор Страстной иконы Божией Матери

А в 1651 г. здесь же, на площади состоялась торжественная встреча царем Алексеем Михайловичем, патриархом Иосифом и боярством принесенных из Старицкого монастыря останков святейшего Иова, Патриарха Московского в 1589–1605 гг. Патриарх Иов, не признавший Лжедмитрия I царем, был лишен самозванцем сана и сослан им в Старицу, где и скончался в 1607 г. Царь Алексей Михайлович пожелал воздать сверженному патриарху посмертные почести, перезахоронив его в Успенском соборе Кремля.

А вскоре после этого благочестивый царь повелел основать у Тверских ворот Белого города «монастырь девичий во имя Страстной Божией Матери». Сосредоточием монастырской жизни стал не храм, а уже собор Страстной иконы Божией Матери.

Какой была обитель в XVII столетии? Об этом узнаем из описи, составленной стольником Алексеем Мещерским почти через полвека после начала сооружения монастыря.

Пятиглавый, крытый «досками немецкого железа вылуди, т. е. жестью», собор завершался вызолоченными сквозными железными крестами, «а цепи у крестов крашенны». Вокруг собора «в закомарах и на шеях писаны разные святые в лицах». Над слюдяными соборными окнами – херувимы. Нижняя церковь собора освящена была во имя Архангела Михаила (это имя носил отец царя Алексея Михайловича).

Каменные монастырские ворота с калиткой простирались в ширину на 10 саженей, а сама монастырская стена, будучи сперва деревянной, отстояла от стены Белого города на 6 саженей. Над монастырскими воротами была одноглавая церковь св. Алексея Человека Божия, устроенная в честь самого царя Алексея Михайловича. Храм был «каменный в шесть окон».

Старая колокольня монастыря

За монастырской оградой – деревянные монашеские кельи, числом до пятидесяти, крытые дранкой. Было в монастыре и свое кладбище, где находили последнее пристанище сестры-послушницы.

Монастырь не единожды горел, самый сильный пожар случился в июле 1778 г., когда пламя на обитель перекинулось с Большой и Малой Дмитровки, застройка которых сильно пострадала от огня. В результате пожара выгорел монастырский собор, из которого удалось вынести ту самую чудотворную Страстную икону Божией Матери. Сохранились и написанные на соборных стенах иконы Боголюбской Богоматери и св. Мученика Иоанна Воина.

На следующий год после пожара по указу Екатерины II монастырь был возобновлен. В июне 1779 г. верхний храм отделанного заново собора был освящен будущим московским митрополитом, а тогда архиепископом Платоном. А в октябре 1781 г. вновь освятили и храм св. Алексея Человека Божия над монастырскими воротами, отстроенными из камня.

Следующей важной вехой в истории Страстной обители стала Отечественная война 1812 г. И что примечательно – опустошительный московский пожар не затронул монастыря; причиной сего посчитали покровительство Страстной иконы Божией Матери, совершившей свое чудо и в этот раз.

Как вспоминала одна из послушниц Страстного монастыря, 26 августа 1812 г. в Москве услышали первые раскаты пушечного гула, доносившиеся откуда-то издалека: «Догадывались, что битва, а где – неизвестно, а неизвестность еще страшнее».

В те дни по Тверской улице мимо монастыря привозили в Москву раненых на Бородинском поле: «Многие жители оставили уже Москву. Куда, бывало, не пойдешь, видишь целые ряды домов с заколоченными ставнями и запертыми воротами… Помню, у нас на площади остановился целый поезд с ранеными: все выбежали из соседних домов и окружили их с плачем. Всякий приносил им, что мог: кто денег, кто что-нибудь съестное. Из нашего монастыря им приносили хлеб и просфоры».

Вскоре монастырскую колокольню заперли, службы в храмах прекратили. 31 августа игуменья обители (с 1811 по 1826 гг.) Тавифа наказала пожилым монахиням остаться в Москве, а молодым – уходить как можно быстрее. Но все покинуть город не смогли – подвод и лошадей для спешной эвакуации московского населения и принадлежавшего ему имущества не хватало. Не успели вывезти и богатую монастырскую ризницу.

Помещение для ризницы устроено было под крышей собора. Туда и сложили всю утварь и богатые иконы, а также главную ценность – Страстную Икону Божией Матери. Спрятали и серебряный крест времен основания обители, украшенный жемчугом и редкими каменьями, древние хоругви и покровы золотого шитья, серебряную чашу 1669 г., подаренную касимовским царевичем Василием Ярославовичем, два вызолоченных изнутри ковша времен Алексея Михайловича, еще один ковш с двуглавым орлом петровской эпохи, богатое евангелие XVII ве-ка и многое другое… Вход в тайник загородили старым шкафом.

Расстрелянных москвичей французы вешали на столбах у монастырских ворот (с картины В. Верещагина «Москва, 1812 г.»).

И если огонь пощадил обитель, то не прошла мимо монастырских ворот другая беда – разорение и вандализм, устроенные французскими солдатами во время их короткого, но знаменательного квартирования в Москве.

Как с цепи сорвавшиеся французы (а еще культурная нация!) ободрали монастырь, как липку: шарили по опустевшим кельям, тащили все, что хоть как-то блестело золотом и серебром. Сломав замок на кладовой, хранившей сундуки с вещами монашек, оккупанты унесли все до нитки. Но ризницу им не суждено было найти. Старый шкаф так и простоял под соборной крышей неподвижно, сохранив монастырские ценности нетронутыми.

Расстрелянных москвичей французы вешали на столбах у монастырских ворот. В нижнем соборном храме они устроили провиантский армейский склад, часть келий заняли солдаты.

Недели через две после французского вторжения новой оккупационной властью разрешено было проводить богослужения в монастыре, для чего одним из вражеских генералов было прислано парчовое одеяние, растащенное ранее солдатами, красное вино и мука. Службу совершал оставшийся в Москве монастырский священник Андрей Герасимов.

Натерпелись страху и оставшиеся в монастыре монахини. До смерти напуганные французами, немолодые уже женщины тайком пробирались холодными осенними ночами на монастырский огород, чтобы выкопать для пропитания мороженый картофель.

Незадолго до бегства из Москвы, французы задумали поджечь Страстной девичий монастырь. Они смешали кучи щепы и соломы с порохом, чтобы затем запалить его. Но видевшая это одна из монахинь залила порох водою. Чудом ей удалось спрятаться от разъяренных захватчиков на чердаке игуменского корпуса, где ее, полуживую, потом отыскали другие сестры.

Это был первый монастырь, колокола которого зазвонили после ухода неприятеля в 1812 г. А вскоре в обитель стали возвращаться и послушницы, удрученные картиной сгоревшей Москвы: «Стоят длинными рядами обгорелые столбы, знакомых мест не признаешь. Казалось, что Москва уже не отстроится». Страстной монастырь возвышался, как чудом сохранившийся живой остров, посреди моря пепелища, царившего на Страстной площади, да и во всей Москве.

Не всем московским монастырям удалось пережить пожар Москвы и французское нашествие – Ивановский и Георгиевский монастыри сгорели, а их монахини нашли пристанище в Страстном монастыре.

Великий князь Михаил Николаевич Романов

Сохранился не только Стра-стной монастырь, но и его главная икона, вновь занявшая свое место в монастырском соборе. Через несколько лет риза иконы украсилась драгоценными камнями – крупной бирюзой, осыпанной мелкими брильянтами, и внушительной жемчужной серьгой – подарком вдовствующей императрицы Марии Федоровны (матери Александра I и Николая I), посетившей монастырь в 1817 г.

И в более поздние времена члены императорской фамилии неоднократно одаривали обитель дорогими подарками и драгоценностями.

Часто приходил в монастырь великий князь Михаил Николаевич Романов, четвертый сын Николая I. Он молился в южной части собора, под изящным резным балдахином, венчавшим серебряную вызолоченную гробницу с главой святой великомученицы Анастасии Узорешительницы (этой святой обычно молились о разрешении уз, связывающих душу и тело). Анастасия Узорешительница служила ангелом-хранителем единственной дочери великого князя (у него было еще шесть сыновей), великой княжны Анастасии Михайловны, будущей великой герцогини Мекленбург-Шверинской.

Замечательная по своей законченности перспектива открывалась на Страстной монастырь со стороны Тверского бульвара

Великий князь Михаил Николаевич подарил обители красивую серебряную лампаду с выгравированными на ней словами: «Твоя от Твоих Тебе приносяще». Эту лампаду повесили над гробницей святой Анастасии. В феврале 1862 г. сам московский митрополит Филарет зажег в лампаде огонь.

История обретения монастырем святых мощей заслуживает нашего внимания. Когда-то мощи эти хранились в Константинополе, где в качестве трофея попали к туркам, а от них – к грузинскому царствующему дому. После присоединения Грузии к России мощи оказались в Москве, в домовой церкви грузинских царей, что была рядом с Малым театром. После упразднения этого храма грузинская княгиня Елизавета Дмитриевна Цицианова подарила гробницу (в 1841 г.) Страстному монастырю.

В нижнем храме собора с приделами Михаила Архангела, св. Анастасии и св. Николая Чудотворца находились захоронения большого числа представителей знатных родов Плещеевых, Голицыных, Волконских и других. Прихожане собора еще в 1917 г. могли видеть медную посеребренную доску с надписью, гласившей:

«Под сим камнем в земных недрах скрыто тело Героя, терзавшего врагов отечества, верного его сына генерал-аншефа и Ордена Святого Александра Невского Кавалера Николая Михайловича Леонтьева, 1717 года Мая 4-го рожденного в Страсбурге, который с 1732 по 1762 год при четырех Великих всероссийских Императорских самодержавных Особах неусыпным и неустрашимым воином показывая на брани многократно свою проливал кровь и степенно достиг до такого высокого достоинства, миром же и спокойствием после начинающего наслаждаться бесчеловечный раб, злоумышленным оружейным в хоромное окно выстрелом лишил жизни 1769 года сентября 19-го дня. Помните, смертные, вопиет теперь он к нам, что смерть везде с нами, тысячами грозящая умерщвленными…».

Более двух веков прошло с того времени, когда сочинялась эта надгробная надпись, но понять ее содержание все же можно. Неизвестным остался и автор занятных стихотворных строк на надгробной плите генерал-аншефа:

 
Он за Отечество свое
                    стократ кровь лил,
Меж ядр огня врагов
                    жизнь целу проводил,
Где смерти только ждал —
                    судьба его хранила,
Где безопасен был,
                    тут злоба умертвила.
Оружием страшил врагов,
                            вступая в бой, —
Оружием в дому
                    лишил раб жизни свой.
 

Михаил Быковский (1801–1885)

Московский архитектор, реставратор. Ученик Д. Жилярди. Один из главных воплощенных его проектов – усадьба Марфино. Проектировал для Алексеевского, Зачатьевского, Ивановского, Никитского, Покровского монастырей. В проекте колокольни Страстного монастыря (в течение восьмидесяти лет определявшей облик Страстной площади) эклектически соединил элементы архитектуры Возрождения с мотивами древнерусского зодчества. Его сын – не менее известный московский зодчий Константин Быковский (1841–1906 гг.)

Новая колокольня монастыря

В середине девятнадцатого века были созданы ограда и новая колокольня монастыря (арх. М.Д. Быковский, 1849–1855 гг.), на месте прежней (1692–1697 гг.). Во втором ярусе колокольни сызнова была устроена церковь св. Алексея Человека Божия: «Церковь была в высоком четверике под часами с хорошим ампирным иконостасом и стено- писью середины XIX в., с хорами и алтарем, выходящим внутрь монастыря, на собор», – писал один из современников. Освятил небольшой, но изящный храм в 1855 г. митрополит Филарет. Храмовые иконы принадлежали кисти художника Василия Пукирева, известного картиной «Неравный брак».

С 1899 г. в верхнем ярусе собора был придел Нила Столбенского, устроенный тщанием вдовы протоиерея Нила Воронцова, прослужившего в обители 46 лет.

В монастыре, со стороны Страстного бульвара, находилась также церковь при монастырской трапезной Антония и Феодосии Печерских, (1898 г., арх. В.Ф. Жигарлович), построенная на средства Л.Г. Шишковой и освященная 4 апреля 1899 г.