Пархом Гыпопо
Смерть — это не конец. Это попадание.
Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.
Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.
Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.
Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.
Добро пожаловать в Хлябь.
Об авторе
Пархом Гыпопо — это не диагноз, не древнее ругательство и не заклинание для вызова хтонического сантехника. Под этим именем скрываюсь я, Серёга — пока ещё вполне живой автор. Просто кому-то для вдохновения являются изящные музы в белых туниках. Ко мне явился порхающий гиппопотам. Пришлось седлать.
Мои тексты существуют на двух разных температурах, но вопрос, по сути, всегда один: есть ли кто-то дома по ту сторону наших глаз? Разница лишь в упаковке. Иногда я заворачиваю этот вопрос в живое мясо, а иногда — в плюшевый бок. Температура: холодная. Ментальный панк
Фантастика, где тело становится ландшафтом, а ландшафт — чьими-то пульсирующими внутренностями. Со стороны это сойдёт за боди-хоррор, но мясо здесь не ради мяса — это плотная, кровоточащая оболочка для самых хрупких вопросов: о сознании, о душе, о том месте, где рождаются мурашки.
Мне не интересно, «что случилось». Мне важно — «каково это изнутри». Поэтому тексты вязкие, физиологичные, местами отталкивающие. Это не дефект стиля. Это точка входа.
Температура: тёплая. Тёплый абсурд
Стиль, который я про себя называю «пока ещё тёплый Хармс». Если долго стоять босиком на грязном кухонном кафеле, можно насмерть простудить романтическую душу.
Это истории о столкновении бесконечного экзистенциального ноября с чугунной сковородкой быта — о том, как тончайшая архитектура нежности выживает на сквозняке агрессивной физиологии.
У Хармса старухи вываливались из окон уже мёртвыми, с остывшими часовыми механизмами внутри. А мои герои — пока ещё тёплые. Они трутся плюшевыми боками о земную ось и отчаянно пытаются согреться.
На моей кружке написано: «Сарказм — мой второй кофе». Мы-то с вами знаем, что ирония — это просто надёжный щит. Отличный панцирь, под которым удобнее всего прятать тонкие струны души и своих самых нежных, ранимых внутренних тараканов, чтобы их никто случайно не раздавил.
В моих текстах хватает мрачной дичи и философских раскопок, но всё это подаётся без унылой серьёзности. Ведь мир слишком сложен, чтобы быть только серьёзным, и слишком страшен, чтобы быть только смешным.