Артем Драбкин

Обезумевшие от голода старики из Дома инвалидов написали официальную просьбу на имя командующего военными силами нашего участка и какими-то путями эту просьбу переслали ему. А в ней значилось: «Просим разрешения употреблять в пищу умерших в нашем доме стариков

«Харрикейн» – барахло, а не машина. «Миг» он у земли – утюг утюгом, зато на высоте – король; а у этого – ни скорости, ни маневренности, крыло толстое. У наших – бронеспинка сферическая, а у него – плоская, легко пробивается. Вроде восемь пулеметов хорошо, да боезапас к ним – крошечный. Моторы «Мерлин-XX» – ни к черту не годные. На форсаже могли перегреться и заклинить.

пайки, так что еды вполне хватило на те двое суток, что мы ехали до Севастополя. Там меня

красноармейца, – стало ясно, что наше положение аховое. И что связной командир

Если во время войны операции планируются неделями, в лучшем случае несколькими месяцами, то план первой операции готовится годами.

Карельский фронт В офицерском танковом резерве в городе Кемь нас разместили в бараках, где мы спали на нарах, в нашей комнате находились двадцать офицеров, все лейтенанты, за исключением одного капитана. Познакомился с младшим лейтенантом Ивановым, парнишкой из Алма-Аты, еще не побывавшим на фронте. Я прибыл в Карелию в старом порванном «госпитальном» обмундировании, и меня в резерве переодели в сносную форму. В резерве ежедневно проводились четырехчасовые теоретические занятия, и после них мы были совершенно свободны. Кормили впроголодь, два раза в день. Кругом сопки, болота и слякоть. В свободное время мы бродили в окрестностях, ходили в Кемь, знакомились с девушками. Через несколько недель я получил предписание прибыть в свою новую часть – 38-ю танковую бригаду, дислоцированную в районе Кандалакши, в лесу, в пяти километрах от города. В штабе 1-го танкового батальона меня встретил капитан Мельник и отвел к командиру первой роты капитану Михайлову. Ротный, здоровый мурловатый мужик, привел меня в расположение роты, к моему экипажу и сказал танкистам: «Это ваш новый командир танка». Я представился. Они посмотрели на мои две нашивки о ранениях, стали знакомиться. Механиком-водителем танка был старшина Мальцев, заряжающим был старший сержант, сибиряк, но его фамилии и имени стрелка-радиста

Я иду, бросаю машину туда-сюда. Только слышу, чего-то хрипит в СПУ. Я его спрашиваю: «Саша, ты ранен?» Он не отвечает, только хрип какой-то. Когда прилетели, он еле вылез из кабины, весь белый. Говорит: «Меня тошнило». Его укачало! Конечно, укачает, летчику легче, он предвидит свои движения, а стрелка мотает по кабине. Такого стрелка мне неинтересно в экипаже держать: тошнит его, а погибнем вместе!

У нас был в батальоне разведчик-танкодесантник, по прозвищу Коля – шахтер, парень с 1922 года рождения. В каких только переделках и передрягах он ни побывал, но из любого боя выходил живым. Воюя с 1941 года, он не был ни разу ранен! Везение запредельное, за гранью реальности. Я его как-то спросил: «Шахтер, ты что, заговоренный от смерти?» Коля тихо мне ответил: «Я каждый день молюсь» и показал нательный крест…

объективно и что ему не «всучили» сфабрикованные документы и «подставных свидетелей

помню, что коленки у меня уже были рваные. Я говорю: «Не пойду! Пока в Дону не искупаюсь