Цитаты из аудиокниги «Обитель», страница 14

ством. Да. Подслушивал и подглядывал чужие тайны. Да, да, да. – Согрешил вольным или невольным убийством! – огласил батюшка Зиновий. “Как на аукционе! – в голос засмеялся Артём. – Беру! Беру и это! Вольным убийством – я, мне, моё!” – Владычка! – как брошенный в огонь, взвыл кто-то. – Я зарезал жену! Все смолкли, но совсем ненадолго. – Расстрелял жидка! – прохрипел ещё один. – Боже мой, я ограбил и убил старуху! – сознался третий. – Задушил ребёнка! Помилуй! Всеблагой! Молю! Крик стал до того густой, что сквозь него не пролетела бы птица. Владычка и батюшка стояли посреди людей как посреди пожара – ноги горели и глаза изнывали над огненной ярью. – Согрешил жестокостью к животным, – зажмурившись, сквозь жар, прокричал владычка. – Было, батюшка! Один сознался, что убил на Соловках щенка, чтоб сожрать. Другой – что разодрал по перу живую чайку. Третий открылся в мерзотном

Согрешил ненадеянием на спасение… недоверием к милосердию Божию… “Не верил”, – кивал Артём с тем бесстыдным лицом, с которым пьяница ждёт у кабака, что ему нальют. – …Помыслами и попытками самоубийства… – Прости мя, Отче! – выкрикнул кто-то. – Пытался удушиться! Верёвкой за шею! – Согрешил поминанием имени Божия всуе… грязной, матерной бранью… – Грешен! – голосили то там, то тут в ответ. Каждое слово звучало гулко, словно удваиваясь за счёт заключённого внутрь эха.

– Есть люди, у которых мысли – желания, а желания – мысли,  – сказала Галя. – А у тебя ни желаний, ни мыслей. Твои мысли – твои поступки. Но и поступки твои все случайные. Тебя несёт ветром по дороге. Ты думаешь, он тебя вынесет – но если он тебя вынесет куданибудь не туда?

ние грехов. Сладострастное разглядывание развратных книг и картин. “А тут снова я! Снова я!” – громко, хоть и с запечатанным ртом, отзывался Артём – как будто потерялся в лесу, и его теперь нашли по многочисленным следам, но сам он не торопился выйти на зов, а только дурачился и кривлялся. Его пробила икота, и он не в силах был её перебороть. Пьянство непотребное. Здесь. Курение дыма. Здесь. Чревобесие. Здесь. Грабеж и воровство. Здесь. Хищение и казнокрадство. Здесь. Мздоимство и плутовство. Здесь. Всякий стремился быть громче и слышнее другого, кто-то разодрал в кровь лоб и щёки, кто-то бился головой об пол, выбивая прочь свою несусветную подлость и ненасытный свербящий звон. Кто-то полз на животе к священникам, втирая себя в пыль и прах. Небрежение Божьими дарами: жизнью, плотью, разумом, совестью. Так, и снова так, и опять так, и ещё раз так – икал Артём, сдерживая смех. Полезли невесть откуда всякие гады: жабы и слизняки, скорпии и глисты, хамелеоны и

— Тём, а вот тебе не кажется странным, — привычно возбуждённый, бубнил Афанасьев, пока рота пыталась построиться, — Китай-то чёрт знает где. Там где-то ходят китайцы, живут своей муравьиной жизнью, и там есть родня этого нашего… как его зовут?.. родня говорит по-китайски, ест рис, смотрит на китайское солнышко — а их сын, внук, муж валяется на каких-то Соловках, и его бьёт отделённый Бурцев?

Так случилось, что, пока все мои старики умирали, я всё время находился где-то далеко — и ни разу не попадал на похороны.

Иногда я думаю, что мои родные живы — иначе куда они все подевались?

Страсть делает человека мнительным.

Артем не пугался боли - его б не очень унизило, когда б ему попало как равному среди всех остальных; тошно, когда тебя зачем-то отметили.

Укладываясь на ещё не остывшую шинель, Артём полупьяными глазами осмотрел трапезную с полутора сотнями спящих заключённых.

“Дико! – подумал, зажмуриваясь, вспуганно и удивлённо. – Лежит человек, ничего не делает, и так… большую часть… жизни…”

Дождь, пошедший от Секирки вниз, перебирал и торопливо ощупывал деревья одно за другим, как слепой в поисках своего ребёнка.