Цитаты из аудиокниги «Шантарам (часть 4-я)», страница 19

Секрет только тогда бывает настоящим секретом, когда ты мучишься, храня его.

"Есть истина, которая глубже жизненного опыта. Ее невозможно увидеть глазами или как-то почувствовать. Это истина такого порядка, где рассудок оказывается бессильным, где реальность не поддается восприятию. Мы, как правило, беззащитны перед ее лицом, а познание ее, как и познание любви, иногда достигается столь высокой ценой, какую ни одно сердце не захочет платить по доброй воле. Она далеко не всегда пробуждает в нас любовь к миру, но она удерживает нас от ненависти к нему. И единственный способ познания этой истины - передач ее от сердца к сердцу, как передал ее мне Прабакер, как теперь я передаю ее вам."

Я вдруг увидел, что бегу не только от старого, но и к новому.

Легче ужиться с опасным человеком, чем с тем, кто тебя раздражает.

- Эй, мистер, не искушайте судьбу, - шутливо бросила она.

- Ничего не могу с этим поделать. Это у меня в крови. Все мои предки были искусителями судьбы. Не воспринимай это как что-то личное.

- Я все воспринимаю как личное. Именно из этого и складывается личность.

Я ощущал пустоту — ту пустоту, которая полна печали, но не отчаяния, которая заставляет нас жалеть, но не разбивает сердца, которая, может быть, ущербна, но от этого только яснее и чище. И вдруг я понял, что это за пустота и как она называется. Мы постоянно пользуемся этим словом, не сознавая, что оно содержит в себе целую вселенную покоя. Это слово — свобода.

Her eyes were large and green. It was the green trees are, in vivid dreams. It was the green that the sea would be, if the sea were perfect.

Говорят, что человек не может возродить прошлое, и это, конечно, верно, но так же верно и то, что он должен стремиться возродить его, и он действительно непрерывно стремится к этому, даже против собственной воли.

— По какому поводу ты сегодня горячишься, мошенник? — приветливо поинтересовалась она. Благодаря её южно-лондонскому акценту последнее слово прозвучало, как выстрел.

— Он просто убеждал меня, что французы — самая цивилизованная нация в мире.

— И весь мир это признает, — добавил Дидье.

— Когда вы вырастите на своих виноградниках нового Шекспира, дружище, тогда я, возможно, и соглашусь с тобой, — промурлыкала Летти с улыбкой, которая была столь же теплой, сколь и снисходительной.

— Дорогая моя, пожалуйста, не думай, что я недооцениваю вашего Шекспира, — радостно закудахтал Дидье. — Я очень люблю английский язык — ведь он больше, чем наполовину, состоит из французских слов.

— Touche, — ухмыльнулся я, — как говорим мы, англичане.

Иногда мы любим лишь одной надеждой. Иногда мы плачем всем, кроме слез. И в конечном счете, все, что у нас остается-любовь и связанные с ней обязательства, все, что нам остается,-тесно прижаться друг к другу и ждать утра.