Читать книгу: «Голос изгнания»

Пролог

Санкт-Петербург и Курортный район — это места, где большие деньги всегда искали тишину высоких заборов и аромат вековых сосен. Загородные виллы в Репино и Комарово, вытянувшиеся вдоль побережья Финского залива, только со стороны кажутся мирными. На самом деле здесь, на фоне серого балтийского гранита и вечных туманов, годами ковались жесткие капиталы, завязанные на контроле портовых терминалов.

В этом холодном климате столкнулись два клана, чьи фамилии стали их судьбой.

Мой отец не зря носил фамилию Северский. В месте, где солнце — редкий гость, он выстроил внутри семьи настоящую вечную мерзлоту. Фамилии на «-ский» часто указывали на принадлежность к влиятельным родам, владевшим целыми местностями. Для нас же это стало синонимом ледяного, безжалостного расчета, где чувства были лишь цифрами в контрактах. Я унаследовала от этой породы холодный разум, а Маришка — упрямство северных ветров, способных сносить любые преграды.

Нашими соперниками были Верестовы. Эта фамилия, встречающаяся на северо-западе от Пскова до берегов Балтики, происходит от вереска — жесткого кустарника, который пускает корни в самой бесплодной и каменистой почве побережья. Верестовы намертво вросли в эту землю. Степан, мой жених, виртуозно скрывал свою хищную натуру за безупречной вежливостью. Он был как холодный прибрежный туман: обманчиво неподвижный, но способный в одно мгновение скрыть в себе любую угрозу и поглотить каждого, кто осмелится встать на его пути к семейному трону.

Два клана. Лед Севера и цепкие корни побережья. Наша история началась за две недели до того, как этот мир взлетел на воздух.

Но что же произошло с этими семьями? Как два великих клана стали кровными врагами?

Запах ладана смешивался с запахом страха. Я чувствовала, как жемчужная фата тянет мою голову назад, словно невидимая рука отца, заставляя смотреть только прямо.

— Согласна ли ты?.. — голос священника казался далеким гулом.

Я посмотрела на свои пальцы. Под белым шелком перчаток скрывались чернильные пятна, которые я так и не могла отмыть утром.

Метка писателя.

Метка предателя.

Я обернулась. В первом ряду Маришка судорожно сжимала букет, и её костяшки побелели. Она знала. Она единственная знала, что под корсажем свадебного платья у меня спрятан не платок, а приговор нашей семье.

— Нет, — выдохнула я в звенящую пустоту собора. — Я не согласна.

В этот момент в кармане дорогого пиджака Бориса Северского завибрировал телефон. Первое сообщение из сотен. Первая искра пожара, которую я раздувала несколько недель в своей тесной каморке.

История рода Северских закончилась здесь. Или только началась — написанная не золотом, а чернилами изгнания.

Глава 1. Клетка из золотых прутьев

В комнате пахло старой бумагой, остывшим жасминовым чаем и едва уловимым ароматом надвигающейся грозы.Аглая сидела у массивного окна, выходящего в сад, где тени деревьев ложились на стриженые газоны, как длинные пальцы мертвеца.Кончик её пера замер над чистым листом, не решаясь нарушить его белизну. В голове, словно ритмичные удары метронома, пульсировала одна и та же строчка:

«В одиночестве встретились двое: тишина и смысл жизни».

Для неё это не было красивым литературным оборотом. Это была её реальность — реальность свободной души, запертой в роскошной, сверкающей клетке фамильного поместья Северских.

Маришка лежала на кровати, закинув ноги на спинку и лениво перебирая кисточки на шелковом покрывале. Она подбрасывала в воздух сюжеты, как разноцветные стекляшки, не подозревая, что каждая из них — это осколок зеркала, в котором отражается их общая трагедия.

— А что, если в следующей главе твой герой найдет тайный сейф, Аглая? — Маришка зажмурилась, представляя картину. — А там... не пачки денег, нет. Там письма, которые перечеркнут всё его прошлое. Или прядь волос женщины, которую он предал ради власти. Красиво же, правда? Аглая горько улыбнулась, не оборачиваясь. Маришка думала, что они сочиняют сказки, играют в слова, чтобы убить скучные часы между обедом и ужином. Но Аглая знала: её грядущая повесть — это не выдумка.

Это приговор.

Каждая строчка, рожденная в тишине этой комнаты, была реальным эпизодом из жизни тех «уважаемых» людей, что по вечерам пили коллекционный коньяк в их гостиной, обсуждая котировки и судьбы страны.

Она была не просто писателем. Она была хирургом, который медленно, слой за слоем, вскрывал гниль и ложь под безупречной маской благопристойности. В её голове каленым железом была выжжена одна истина, ставшая личной религией:

«Даже если моя семья окажется преступниками, я не позволю им дышать спокойно в стенах этого болота».

Аглае не хотелось выживать в трясине, где за улыбками скрывались оскалы, а за семейными традициями — холодный расчет.

Она знала про отца всё.

Борис Северский был мастером двойной игры, и Аглая изучила его правила лучше, чем таблицу умножения. Она видела каждую серую схему, каждый подкуп, каждую тайную комнату в его душе, где он прятал свои истинные намерения, как скелеты в шкафу. Самым ироничным было то, что Борис доверял Аглае больше, чем кому-либо в этом мире. Он видел в ней свое отражение: тот же упрямый нрав, ту же стальную волю и те самые ценности, которые когда-то, в далекой молодости, уважал в себе самом. Он берег её, как редкий бриллиант, вот только огранку выбрал на свой вкус — жесткую и ограничивающую. Путь писательства он не ценил, считая это лишь милым девичьим хобби, пока оно не мешало «большим делам» и не выходило за рамки уютной гостиной.

Дверь распахнулась без стука, и тяжелый дубовый створ глухо ударился о ограничитель. Борис Северский вошел в комнату, и воздух в ней мгновенно стал плотным, вытесняя хрупкий уют сестринских посиделок. Аглая почувствовала, как в сердце кольнул ледяной сигнал предательства еще до того, как отец открыл рот. Это было чувство загнанного зверя, который почуял капкан под свежим слоем листьев.

— Готовьтесь, — голос отца звучал буднично, почти ласково, как приказ о закупке нового пакета акций. — Скоро наша дорогая Аглая станет женой в очень уважаемой семье Верестовых. Завтра я познакомлю тебя с твоим будущим мужем. Это большая честь для нашего рода.

Он не ждал ответа. Он не спрашивал её согласия, как не спрашивают его у картины, которые собираются перевесить в другой зал. Его тяжелая тень скользнула по стене, на мгновение накрыв Аглаю холодным пятном, и исчезла в коридоре. Тишина, оставшаяся после него, была вязкой и мертвой. Она давила на уши, заставляя Маришку вздрогнуть и сесть на кровати.

Аглая медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё, где-то в самой глубине, зарождается мощный, неконтролируемый взрыв. Она знала план отца так ясно, словно сама его писала. Она слышала о Верестовых достаточно, чтобы понять: её продают. Особенно она знала Степана, наследник их семьи. Об этом избалованном мудиле с манией величия, который привык брать всё, что, по его мнению, принадлежит ему по праву рождения. Степан был маньяком контроля, коллекционером живых игрушек, пытающим и захватывающим всё, что имело неосторожность блестеть в его поле зрения. Тяжелый вздох Аглаи породил тишину, в которой уже зрел план.

Это не был план спасения.

Это был план тотального уничтожения. Мощный, яростный, бескомпромиссный. План, который не понравится никому: ни отцу, ни жениху, ни гостям собора. Никому, кроме неё самой.

Она посмотрела на свои руки, испачканные чернилами. Теперь это были не просто пятна.

Это были следы пороха.

 
Подвиги на костях.
 

Ты строил дом на ледяных костях,

Скрепляя стены ложью и расчетом.

Ты видел в дочерях — лишь свой успех,

В любви — досадный сбой в своих отчетах.

Твой мир — алтарь, где продано тепло,

Где каждый вдох оплачен чьим-то горем.

Ты ждешь, чтоб я, согнув свое крыло,

Смиренно стала частью твоих хроник.

Но в белом шелке спрятан не обет,

А сталь пера, что вскроет твои вены.

Я выключу в твоем театре свет

И обрушу золоченые стены.

Ты звал меня наследницей короны,

Но я — финал твоих бесславных дней.

Сегодня храм утонет в тихом звоне

Твоих разбитых, ложных алтарей.

Спи спокойно, отец. Твоя империя засыпает

Отец ушел, и его тяжелые шаги еще долго отдавались в ушах Аглаи, как удары молота, забивающего гвозди в крышку её гроба. Комната, которая еще мгновение назад была их с Маришкой крепостью, внезапно сжалась, превратившись в душный каменный мешок.

Сигнал предательства в сердце Аглаи не просто колол — он выжигал всё, что она годами по крупицам собирала внутри себя: уважение, тихую преданность и веру в то, что она для Бориса Северского нечто большее, чем ценный лот на аукционе.

Маришка застыла на кровати, её беззаботность осыпалась, как сухая побелка. Она смотрела на сестру расширенными глазами, в которых плескался первобытный ужас.

— Верестовы… — прошептала она едва слышно. — Аглая, ты же знаешь, что говорят о Степане? Он же… он маньяк контроля. Говорят, он получает удовольствие, когда ломает людей под себя. Папа не может этого сделать. Не с тобой!

Аглая не ответила.

Борис Северский совершил роковую ошибку: он считал, что знает предел её прочности. Для него Аглая была не просто образцовой дочерью, а достойным продолжением его самого — стальной, выносливой, способной выдержать любую бурю. Он верил, что она примет этот брак как государственную необходимость, как очередную ступень их общего величия. Но его доверие было ошибочным. Её желание свободы было безграничным, и теперь оно трансформировалось в холодную ярость.

— Покуда сделан был ход, и уже даже не пешкой, надо доставать из запаса коня, — прошептала Аглая, глядя в пустоту коридора.

Этот «конь» в её голове был мерзким, таким же предательским, как и поступок отца, но цена оправдывала средства. На кону стояла её свобода, правда и то самое величие фамилии Северских, которое отец давно променял на грязные чеки. Если он решил, что может торговать ею, как антиквариатом, значит, она не побоится замарать руки в чернилах, в гнилье и в болоте лицемерия. Она очистит доброе имя своего рода, даже если для этого ей придется убрать с пути тех, кто считает себя его главой.

Всю ночь Аглая провела в лихорадочном анализе. Она вскрыла тайники своей памяти, инвентаризируя всё, что у неё было на влиятельного отца. Улики были фрагментарны: копии сомнительных договоров, записи обрывочных разговоров, списки оффшорных счетов. Этого было достаточно для скандала, но мало для полного сокрушения империи. Ей нужно было нечто большее — то, что хранится в архивах Верестовых, в тех самых сейфах, к которым Степан допустит свою «завоеванную» жену.

Она должна была стать идеальной невестой, чтобы получить ключи от ада. Каждая минута бессонной ночи превращалась в пункт плана. Чтобы на церемонии венчания всё прошло именно так, как нужно ей, Аглая должна была сыграть роль своей жизни — роль покорной жертвы, за спиной которой уже заточен клинок правды.

Сон пришел лишь под утро, тяжелый и липкий. Последнее, о чем она подумала, закрывая горящие от усталости глаза, была короткая, как выстрел, фраза:«Сегодня ….моя игра начнется. Сегодня ».

Тяжелый вздох Аглаи растворился в предрассветных сумерках, давая начало мощному взрыву, который навсегда изменит историю семьи Северских. План был запущен. И пути назад больше не было.

Глава 2. Светотень предательства.

«Я очнулась уже днем, и мне казалось, где раньше было все очернено, теперь там все стало светлым, и где казалось все светлым, проблескивали тени черных пятен. Моя опора дала брешь, моя сила оказалась моей слабостью». И это были самые правильные первые мысли, пришедшие в голову вместе с липким осознанием реальности. Мир не перевернулся, он просто показал свою изнанку.

Повернув голову, Аглая увидела рядом с собой сестру. У Маришки на глазах застыли слезы отчаяния от всего услышанного вчера вечером. «Готовьтесь», — говорил отец со своей Чеширской улыбкой, за которой скрывался холодный оскал палача.

Сегодня, в 15:00 Аглая должна была лично познакомиться с героем своего чертового романа.

Степан. Ох, Стёпа, Стёпа… Ты даже представить себе не можешь, на кого ты положил свой слепой глаз. Ты ищешь трофей, но найдешь свою погибель.

— Книга! — чуть вскрикнула Аглая. — Где она?!

Резким движением встав с кровати, будто случилась катастрофа, она принялась судорожно искать единственное, что могло сдать все её планы. Пальцы наткнулись на знакомый переплет под подушкой.

— Ууф, вот она. Надо выделить эту дату красным цветом, ведь она станет точкой отправления поезда моей свободы.

(Мысли Маришки.)

«Моя сестренка, бедная моя сестричка... Неужели отец и правда с ней так поступит? Неужели он отдаст ее в логово этого маньяка?»

Слезы Маришки накатили с новой силой. Она не спала всю ночь. Мысли, гнетущие и липкие, не давали покоя, провоцируя новый взрыв эмоций.

- Как можно продать родную кровь ради акций и влияния? Уже не сдерживаясь, у Маришки вырвались слова полны сожаления и злости.

Аглая, увидев это, примкнула к сестре со своим своеобразным, колючим беспокойством:— Маришка, Ма...— Аглая, ну как же так?! — уже в истерике забилась сестра. — Как ты можешь позволить такое отношение к себе? Что ты с собой делаешь?!

Аглая замерла на долю секунды. Внутри неё боролись жалость к сестре и стальная решимость Бунтаря. Но принципы были дороже житейской несправедливости. Она пойдет против семьи, против отца, да хоть против всего мира, чтобы доказать: её воля шире любых золотых цепей.

— Маришка, прочитай это.

Не сказав больше ни слова, Аглая протянула ей свою книгу — ту самую, где фиксировала даты, услышанные обрывки разговоров и увиденные в кабинете отца документы. Это был не просто дневник, это была летопись гниения их рода.

Маришка со злостью во взгляде выхватила книгу. Но по мере чтения гнев сменялся парализующим ужасом. Она впервые увидела, насколько подлыми оказались те, кого она считала своей единственной защитой. И одновременно она осознала, насколько низко готова пасть сестра ради своей цели.

Перед Маришкой встал выбор: остаться с Аглаей в этом очищающем огне или со своим отцом, который в одночасье превратился в её глазах из родителя в фермера-торгаша, для которого люди — лишь товар.

15:00. Приручить дикую розу: легко или сложно?

Когда двери разошлись, Аглая и Маришка вошли в холл так, будто этот дом уже принадлежал им по праву завоевания. Никакой суеты, никакого страха. Степан Верестов стоял у окна, окутанный ореолом власти и скуки, но стоило Аглае сделать первый шаг, как пространство вокруг них начало густеть, превращаясь в вязкий, горячий сироп.

Маришка бесшумно опустилась на диван, превратившись в живой радар. Она сканировала Степана, видя его дьявольскую изнанку, его «больную голову» и сердце из камня. Она искала трещины в его броне, пока Аглая готовилась нанести удар прямо в его эго, используя самое опасное оружие — иллюзию родства душ.

Аглая не стала ждать приветствий. Она пошла на сближение, как хищник, который узнал своего. В её движениях не было робости — только текучая, опасная грация. Она зеркалила его холод, его манию величия, превращая их встречу в интимный ритуал, понятный только им двоим.

Степан медленно обернулся. Его «слепой глаз» вспыхнул, когда он увидел, что Аглая не просто не боится его — она его хочет. В ту же секунду между ними проскочила искра, и в их головах вспыхнула одна и та же сцена: немой диалог тел, в котором нет места словам. Степан увидел, как он срывает с неё этот холодный шёлк, а Аглая — как она подчиняет его своей воле, шепча на ухо его самые потаенные секреты. Это был азарт двух игроков, нашедших друг друга в толпе пресных манекенов.

Она подошла вплотную, нарушая все законы приличия. Её рука, обтянутая тонкой тканью, легла на его грудь — прямо там, где под ребрами билось его тяжелое, жадное сердце.

— Борис не предупреждал, что ты… настолько живая, — прошептал Степан. Его голос вибрировал от дикого, почти животного интереса. — Приручить тебя будет не работой, Аглая. Это будет искусством.

Аглая не отстранилась. Она качнулась вперед, почти касаясь его губ своими, но оставив между ними миллиметр невыносимого напряжения. Она смотрела на него так, будто обещала ему весь мир на блюдечке, если он позволит ей войти в его тьму. В её глазах Степан прочитал то, чего не мог купить ни за какие деньги: порочное понимание его собственной натуры.

— Искусство требует жертв, Степан, — выдохнула она, и её дыхание обожгло его губы. — Вы готовы сгореть в том шедевре, который я для вас приготовила? Я ведь не просто роза. Я — Ваш личный грех, от которого вы не захотите лечиться.

Между ними искрило так, что Маришка на диване почувствовала этот невыносимый жар. Это был открытый, бесстыдный флирт, замешанный на чистом адреналине. Они обещали друг другу всё, чего хотели, одними глазами: Степан — абсолютную власть, Аглая — сладкую погибель в его объятиях. Он поверил ей в ту же секунду. Он увидел в ней не «покупку», а единственную женщину, способную выдержать его безумие.

— Завтра в десять, — Степан с трудом заставил себя отпустить её, но его пальцы все еще горели от близости её кожи. — Я хочу, чтобы ты увидела свой новый замок. И поверь, Аглая… ты из него не выйдешь, потому что сама захочешь остаться.

Когда за Степаном закрылась тяжелая дубовая дверь, холл поместья мгновенно остыл. Морок развеялся, оставив после себя привкус металла во рту и дрожь в коленях. Маришка медленно поднялась с дивана. Она выглядела так, будто только что стала свидетелем катастрофы.

— Аглая… — голос сестры сорвался на шепот. — Что это было? Ты смотрела на него так, будто готова была сжечь этот дом вместе с нами. Это было… слишком правдиво.

Аглая медленно повернулась к зеркалу. Её лицо, секунду назад пылавшее фальшивой страстью, теперь напоминало посмертную маску. Она провела ладонью по шее, стирая невидимый след его дыхания.

— Это был единственный способ, Маришка. Степан не ищет жену. Он ищет отражение своего собственного безумия. И я дала ему его. Я заставила его поверить, что мы одной крови.

— Но если он раскусит твою игру? — Маришка заглянула сестре в глаза. — Он уже считает, что владеет твоей душой.

— К тому моменту, когда он это поймет, я уже найду ключи от его сейфов, — отчеканила Аглая. — Завтра я еду в его поместье. Это не прогулка, это разведка боем. Пока он будет упиваться моим «обожанием», ты должна сделать то, о чем мы договорились. Ищи всё, что связывает отца с Верестовыми. Каждую цифру, каждую подпись.

Аглая направилась к лестнице. На первой ступеньке она остановилась и посмотрела на свою руку, которую Степан держал в своей.

— Завтра, Маришка… завтра мы либо получим нашу свободу, либо окончательно сгорим в этом огне. Но я больше не позволю им торговать нами, как скотом.

Дневник Аглаи

«Моя пустота, мое одиночество, мой самый главный изъян, и мое пророчество»

Я полагала, что мой завтрашний день станет ничем иным как испытанием, мне нужно было собраться с мыслями , силами, чтобы убедиться в стойкости своего духа.

Я знаю, что тело человека состоит из ДНК , генов, крови, и все это принадлежит моей семье Северских, принадлежит мне, до определенного момента, я думала, что наша кровь безупречна, непоколебима, не подкупима. Пока мой отец не сделал глупость, которая будет стоить ему его бизнеса, ведь я могу простить ошибку, но не такой тяжкий грех.

И покуда моя мать, тоже любительница денег, путешествий, спа и прочих приблуд светских львиц, на мою сторону ждать ее не стоит, да и в принципе, ее не трогаешь- она от этого свежее выглядит.

Я помню своего деда, своих бабушек, они совсем были не такие, как мой отец или мать, так что же их так испортило? Деньги? Власть? Дома за заборами?

Видимо, чтоб построить империю мой отец думал, что надо погрязнуть в нечто липком и скользком, и сам не заметил как стал одним с этой субстанцией.

Маришка, моя Маришка, наивная, но такая по-детски беспечная сестра, у которой в голове одни сказки, я даже не знаю, выбрав мою сторону останется ли она прежней? Той самой моей младшей сестрой?

Наврятли.

Но и позволить ей остаться в лапах этого человека я не могу, бог знает, что он и с ней захочет сделать, когда план по спасению бизнеса провалится.

Когда все это закончится, мы останемся вдвоем, свободные, и принимающие только свои решения, отступать некуда, назад дороги нет.

Глава 3. «Я и есть правда»

Аглая отложила ручку. Чернила в дневнике еще не успели просохнуть, но слова уже стали реальностью. «Назад дороги нет» — эта фраза пульсировала в висках в такт утреннему дождю, который лениво барабанил по стеклу.

Она встала перед зеркалом. В отражении была девушка с безупречной кожей Северских, но в глазах застыло что-то чужое, старческое. Она знала: сегодня она оставляет в этой комнате свою робость, свою честность и, возможно, ту самую Аглаю, которая когда-то верила в семейную кровь.

— Ты готова? — в дверях появилась Маришка. Она выглядела осунувшейся, бледной, но в её руках была та самая сумка, в которую Аглая вчера велела сложить всё необходимое для «прогулки».

— Готова, — Аглая обернулась. Она была в строгом, но провокационном платье цвета горького шоколада. Никаких лишних украшений — только та самая заколка с диктофоном и взгляд, который должен был окончательно ослепить Степана. — Помни, Маришка. Как только машина скроется за воротами, у тебя будет ровно три часа, пока отец на совещании. Не ищи оправданий его грехам. Ищи доказательства.

Внизу раздался короткий, властный гудок. Черный лимузин Верестова замер у парадного входа, похожий на огромного скарабея.

Аглая сделала глубокий вдох, расправила плечи и надела свою самую «порочную» улыбку. Она спускалась по лестнице, чувствуя, как с каждой ступенькой её прошлая жизнь осыпается пеплом. Отец стоял в холле, сияя от гордости, но она прошла мимо него, даже не повернув головы. Для неё он уже был частью той «липкой субстанции», от которой она собиралась отмыться ценой этого брака.

Дверь машины открыл водитель в серой ливрее. Внутри, в полумраке кожаного салона, её уже ждал Степан. Его «слепой глаз» блеснул в темноте, когда она села рядом.

— Пунктуальность — это еще одна черта, которая мне в тебе нравится, — его голос был тихим, почти интимным. Он не спрашивал, как она спала. Он просто взял её за руку, и Аглая позволила ему это. — Готова увидеть свой новый мир?

— Я готова увидеть правду, Степан, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Надеюсь, ваш замок оправдает мои самые… темные ожидания.

Машина тронулась. В зеркале заднего вида Аглая увидела маленькую фигурку Маришки на крыльце. Сестра не махала рукой. Она просто стояла, провожая её взглядом, в котором больше не было сказок.

Глава 4. Это не скелеты в шкафу, а целое захоронение

Недавно я думала о том, что моя жизнь, мои взгляды очень правильные, по сравнению с другими, я была убеждена, что стены дома, мой отец - это моя крепость, как ты думаешь мой будущий читатель, если крепость рухнула в одночасье, то что встает на ее место? месть? правда? сухое ожидание? Нет, на ее месте пусто, пусто как и было, пока мы верим в обратное, у каждого человека в этом мире свои цели, вчера я думала, что мои цели праведные, сегодня они кажутся лишними моей семье, моему окружению, и в целом миру, в котором я живу.

— Аглая? … ты задумалась, дорогая

Я немного вздрогнула от внезапного противного голоса Степана, но нужно быть непоколебимой, холодной, и расчетливой, с этим негодяем..

— Да, задумалась, а ты уже соскучится успел? Мой будущий муженек — порочно улыбаясь произнесла почти с мурчанием Аглая

— Мы на месте, прошу..

водитель острожно открыл дверь и подал мне руку, прямо таки джентельмены здесь в доме бандитов.

Степан подал мне локоть в знак того, что присвоил себе отличную картинку рядом, тоже мне, галантный пудель.

Дом встретил нас оглушительной, почти осязаемой тишиной. Ни прислуги, ни охраны — Степан явно позаботился о том, чтобы у стен не было лишних ушей. Шаги наших туфель эхом отскакивали от мраморного пола просторного холла. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за спиной с глухим, финальным стуком. Ловушка захлопнулась. Или это я заперла его наедине с собой?

Я незаметно поправила волосы, скользнув пальцами по изящной заколке. Крошечный светодиод диктофона, спрятанный в металлическом узоре, уже горел ровным, невидимым глазу светом. Запись шла. Мое главное оружие было взведено.

— Располагайся, — Степан небрежно бросил ключи на консоль у входа и ослабил галстук. В его движениях сквозила уверенность хозяина положения. Он думал, что полностью контролирует меня.

— Разговор будет долгим. И, боюсь, для тебя не самым приятным.

Я расправила подол платья и прошла в глубь гостиной, чеканя каждый шаг. Внутри меня полыхало холодное, яростное пламя. Мой внутренний бунтарь, которого отец годами пытался задушить правильным воспитанием, наконец-то вырвался на волю. Вся моя прежняя жизнь превратилась в пепел.

Наш род погряз во лжи, и я лично стану палачом этой системы. Я не собиралась безропотно принимать удары судьбы, я собиралась нанести ответный. Моя цель — закопать отцовскую империю так глубоко, чтобы никто не откопал. И Степан сейчас сам вручит мне лопату.

— О, ты так интригуешь, — порочно улыбаясь, произнесла я почти с мурчанием. — Надеюсь, твоя «страшная правда» стоит этого вечера.

Степан прошел к массивному письменному столу в углу комнаты, открыл ноутбук и повернул экран в мою сторону. Его лицо исказила самодовольная, торжествующая ухмылка.

— Ты ведь так гордилась своим идеальным родителем, Аглая? — его голос сочился ядом.

— Думала, он святой? Смотри. Смотри внимательно на то, как твой папочка строит свой бизнес.

Он нажал «play». На экране появилось зернистое видео из какого-то полумрачного ресторана. Я увидела профиль своего отца — могущественного главы семейства Северских. Он сидел напротив мужчин, чьи лица были мне смутно знакомы — крупные поставщики, с которыми империя Верестовых работала годами.

«...Верестов-старший засиделся на своем троне, — отчетливо произнес голос моего отца на записи. — Пора освободить место для тех, кто умеет распределять потоки грамотнее. Переводите все поставки на мои счета, а я обеспечу полную ликвидацию его активов изнутри. Через месяц от его бизнеса останется только имя».

Каждое слово отца било наотмашь. Он готовил техничное, хладнокровное уничтожение семьи Верестовых, планируя подсидеть их главу и забрать себе всё. Но самое мерзкое ждало меня впереди. На записи один из поставщиков нахмурился, подавшись вперед: «Верестов не дурак. Как ты планируешь обойти систему безопасности?»

Мой отец хладнокровно затянулся сигаретой и тонко улыбнулся.

«Система безопасности Верестовых падет сама, — буднично, словно речь шла о покупке акций, ответил он. — У них есть слабое место — единственный наследник, Степан. Я породню наши семьи. Моя дочь Аглая выйдет за него замуж. Она станет моим троянским конем в их доме. Сроднившись с врагом, я получу полный доступ. Считайте, что Аглая — моя плата за этот контракт».

Плата. Он решил расплатиться мной. Глава великого клана Северских швырнул меня, как разменную монету, прямо в логово к врагам. Крепость рухнула, оставив после себя лишь едкую пыль. Отец думал, что вырастил послушную куклу, но его главная ошибка в том, что внутри меня всегда жил бунтарь.

Я заставила себя не выдать ни единой эмоции. Никаких слез. Только холодный расчет. Я перевела взгляд с экрана на Степана. Он внимательно ловил мою реакцию, ожидая истерики или мольбы о помощи. Ему была нужна моя сломленность. Он хотел, чтобы я перешла на его сторону, предав отца из чувства обиды и страха.

— Ну как? — Степан сделал шаг ко мне, его глаза блестели от предвкушения победы. — Твой отец — крыса, Аглая. Он использовал тебя как вещь, как шпиона. Но если ты будешь со мной... если ты публично поддержишь меня и передашь мне доступы к его скрытым архивам, мы уничтожим его вместе. Я защищу тебя.

Он протянул руку, пытаясь коснуться моей щеки. Я подавила тошноту, заставив себя остаться на месте, и посмотрела прямо в его глаза. Какая ирония. Отец хотел внедрить меня к ним, а Степан думает, что переманил меня на свою сторону. Но теперь я играю только за себя. И уничтожу обоих.

Я мысленно взглянула на часы. У меня было ровно три часа. Пока я нахожусь здесь и заговариваю зубы этому самовлюбленному идиоту, на другом конце города, в огромном особняке Северских, действовал мой единственный настоящий союзник. Моя младшая сестра Маришка.

По иронии судьбы, гордость семьи — идеальная Аглая — оказалась шпионом поневоле, а Маришка... Маришка, которую все родственники считали абсолютным позором нашего благородного рода, вечной оторвой, не вписавшейся в «правильные» стандарты отца, прямо сейчас шла на смертельный риск. Пока её презирали и списывали со счетов, именно она, пользуясь тем, что на неё никто не обращает внимания, прочесывала кабинет отца.

Маришка искала оригиналы документов, черную бухгалтерию и скрытые архивы. Мы обе были дефектными элементами в идеальной схеме отца.

Две сестры, решившие ударить одновременно: я соберу компромат на Бориса Северского , а Маришка — соберет все до крупицы про Верестовых.

— Защитишь меня? — я мягко, почти ласково перехватила ладонь Степана, слегка сжав его пальцы. Мой голос звучал тихо, но в нем звенела сталь. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я хочу его уничтожить. Раз отец так хотел, чтобы я внедрилась к вам — давай подыграем ему. Расскажи подробнее, что еще у тебя есть на него. Покажи мне все схемы. У нас впереди три прекрасных часа..Степан самодовольно хмыкнул, явно польщенный моей реакцией.

Моя притворная покорность окончательно ослепила его осторожность. Он повернулся обратно к столу, открывая следующую скрытую папку на ноутбуке. А заколка в моих волосах продолжала бесшумно фиксировать каждое его слово, превращая его признания в смертный приговор.

Глава 5. Страх имеет вкус предательства.

В голове пульсировало ритмичное «раз... два... три...», отсчитывая секунды моего личного побега. Дождавшись короткого звука защелки входной двери — сигнала, что отец окончательно покинул дом, — я со всех ног бросилась в кабинет. Оборачиваясь на каждом шагу, я аккуратно прикрыла за собой тяжелую створку, надеясь, что Борис Николаевич не заподозрит неладное. Его паранойя была легендарной, и любая мелочь могла выдать моё присутствие.

Мне нечасто приходилось становиться частью чего-то криминального. Я всегда была той, кто верил в чудеса, в чистую любовь и в то, что добро побеждает без лишней крови. Но сейчас у меня была цель, ради которой стоило отбросить все сказки — помочь Аглае. Внутри бушевала жгучая обида за сестру и холодная решительность: мы поступаем правильно.

Проверив все углы в комнате и потайные места в поисках скрытых камер, я приступила к поискам. Отец никогда не хранил секреты на виду. Его архивы — это не просто папки, это лабиринт.

Мой взгляд зацепился за стеллаж с книгами. Среди солидных томов Драйзера и Хемингуэя — писателей, воспевавших власть, деньги и суровую мужскую волю, — стоял странный, выбивающийся из общего ряда экземпляр. Это был старинный, увесистый сборник «Сказок братьев Гримм» в потертом переплете.

— Зачем это здесь? — прошептала я, протягивая руку к книге.

Открыв её, я замерла. Он писал. Прямо на страницах со сказками отец вёл свой дневник. Это была его исповедь и его приговор одновременно. Глаза зацепились за строчки об Аглае: «Моя дочь выросла достойной того, чтобы продолжить мое дело в стенах врага. Я возведу себя за счет нее. Она всегда была покорной, послушной — чего не скажешь о Маришке. Она бы со своими эмоциями разрушила весь мой план. Как хорошо, что есть Аглая, мой фаворит, моя фортуна».

Ком боли в горле мешал дышать. Фаворит... Фортуна... Он видел в нас только инструменты. В моих сказках злодеи всегда проигрывали, но здесь злодеем был мой собственный отец. Ненависть и обида смешались, оставляя на языке металлический вкус предательства.

Пролистав книгу до конца, я обнаружила вырезанный внутри страниц тайник для флешки, но он был пуст. Сердце упало. Но тут я заметила экран ноутбука. Обычно отец не оставлял следов в сети, но сейчас, в спешке подготовки к финальному удару, он запустил рабочую сессию и оставил её открытой.

На экране светились свежие снимки слежки за Степаном и его отцом, схемы кодовых замков, которые прямо сейчас взламывали его люди. Это была координация атаки в реальном времени.

— Вот и первая твоя ошибка, Борис Николаевич, — прошептала я.

Я лихорадочно начала фотографировать экран на телефон, как вдруг ноутбук моргнул, принимая новое уведомление. Короткое сообщение заставило меня похолодеть:

«Объект на месте. Начинаем блокировку и перехват счетов Верестовых через 20 минут. Девчонка под контролем Степана в пустом доме, выйти не сможет».

Кровь застучала в висках. Двадцать минут! У нас не было трех часов. Степан не просто показывал Аглае компромат — он сторожил её, пока люди отца уничтожали финансовую империю Верестовых. Аглая, со своей карьерой и рациональностью, оказалась в капкане, а я — та самая «эмоциональная» Маришка — была единственной, кто мог её вытащить.

Спрятав телефон, я бросилась к двери. Сказки кончились. Пора было становиться той, кто разрушит этот идеальный план.

Глава 6. Дневник Аглаи

Игры больших хищников всегда строятся на одной иллюзии: каждый из них уверен, что именно он держит палец на спусковом крючке.

Степан думает, что переиграл всех. Он привез меня в этот пустой, оглушительно тихий дом, чтобы сломать мою веру в отца, запугать и заставить встать на его сторону. Он упивается своим эго, полагая, что Северский-старший — лишь его верный партнер, помогающий совершить тихий переворот и слить Верестова-старшего. Ему кажется, что он получает всё: трон, влияние и меня в качестве идеальной, покорной жены-статуса, которая без глупостей дойдет до алтаря.

Какая глупость. Степан даже не догадывается, какую безжалостную шахматную партию ведет мой отец на самом деле.

Борис Николаевич Северский никогда не искал партнеров. Запустить блокировку счетов империи Верестовых — это был лишь первый, черновой этап его плана.

Главным, финальным ключом к их миллиардам были не зашифрованные хакерские атаки, а брачный контракт. Тот самый, тайно подготовленный документ, который лежит в отцовской папке «Транзит». В ту самую секунду, когда у алтаря мы со Степаном подпишем бумаги, вся замороженная империя Верестовых на законных основаниях перетечет под контроль моего отца. Степана выкинули бы на улицу нищим, а меня — навсегда заперли бы в этом фальшивом браке, стерев мои мечты об институте и карьере писателя.

Отец думает, что вырастил послушного троянского коня. Степан думает, что приручил бунтарку. И оба они абсолютно уверены, что я ничего не знаю.

Я и правда не знаю всех скрытых масштабов этой юридической бойни. Но они оба недооценили бунтаря, который жил внутри меня.

Ему нужна сломленная девочка, готовая на всё ради мести отцу-предателю? Он её получит. Они хотят, чтобы я дошла до алтаря? Я дойду. Я надену маску покорной, испуганной куклы, лишившейся своей крепости. Я заставлю их расслабиться и поверить в свою абсолютную победу. Потому что только там, на глазах у всего их грязного мира, на глазах у сотен гостей и прессы, когда ловушка должна будет захлопнуться на моей шее, я нанесу свой собственный удар.

У меня есть план. И этот план уничтожит обе их империи одним выстрелом. Они думают, что я — разменная монета, но правила этой игры теперь пишу я сама.

Наша общая казнь уже назначена. Сцена для нее готова. Осталось только дождаться дня свадьбы.

Глава 7. Две недели до твоего разрушения, Степан

События происходят параллельно во времени)

[ Маришка. 18 минут до блокировки счетов ]

Шлагбаум особняка Северских с треском чиркнул по крыше моей белой машины, но я даже не затормозила. Плевать на царапины. Плевать на охрану. Внутри меня всё горело от гремучей смеси ужаса и злости.

Я одной рукой сорвала с запястья вторую латексную перчатку и швырнула её на соседнее сиденье. Мотор ревел, стрелка спидометра уверенно ползла вверх, игнорируя все правила дорожного движения. Дорога до пустого дома Верестовых в это время обычно занимала не меньше получаса, но у меня не было этих тридцати минут. Компьютер отца нажал на кнопку «пуск». На электронном таймере оставалось всего 18 минут.

Я схватила мобильный, вслепую тыкая в экран. Быстрый набор. Горячая линия.— Ну же, Аглая, ну пожалуйста, возьми ты этот чертов телефон! — взмолилась я в пустоту салона.

В ответ динамик лишь зашипел и выдал ровный, голос автоответчика: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети...»

Паника липкой волной покатилась по спине. Сестра не отвечала. Либо Степан уже включил в доме глушилки, либо её телефон лежал на беззвучном в сумочке, пока она пыталась заговаривать зубы этому чудовищу. Моя сказочная вера в то, что всё можно исправить одним звонком или честным разговором, рассыпалась прямо сейчас на полной скорости. Это был не рыцарский роман. Это был капкан. И я была единственной, кто мчался наперерез его стальным зубьям.

[ Аглая. 15 минут до блокировки счетов ]

В гостиной пустого дома тишина становилась почти осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Я сидела в глубоком кожаном кресле, нарочно опустив плечи и уставившись в одну точку на мраморном полу. Лицо Степана, стоявшего у окна, отражало высшую степень самодовольства. Он чувствовал себя хозяином положения.

Мой телефон лежал глубоко в сумочке на консоли у входа. Я намеренно оставила его там на беззвучном режиме — не хотела, чтобы случайный звонок или уведомление выдали мою нервозность. Я должна была быть кристально чистой перед его паранойей.

Степан неторопливо подошел к бару и налил в два хрустальных бокала густое, темное вино. Он двигался плавно, словно хищник, который точно знает: добыча никуда не денется.

— За наше новое будущее, Аглая, — произнес он, протягивая мне бокал и порочно улыбаясь. — За империю, которую мы построим на пепле твоего отца.

Я приняла хрусталь, заставив свои пальцы едва заметно задрожать. Сделала крошечный глоток — вино показалось мне горьким, как чистый яд.

— Я... я до сих пор не могу поверить, что он так поступил со мной, — тихо, почти одними губами выдохнула я, симулируя шок. Я слегка прикусила губу, чтобы к глазам подступили естественные слезы. — Он ведь говорил, что он моя крепость. Что он любит меня.

— Любовь в нашем мире — это валюта для слабых, дорогая, — Степан сделал шаг вперед, нарушая мою личную зону, и свободной рукой мягко, но крепко приподнял меня за подбородок. Его глаза блестели от торжества. — Забудь о нем. Теперь у тебя есть я.

Наша свадьба через две недели — это не просто формальность. Это твоя новая реальность. Ты подпишешь брачный контракт, и мы заберем всё, что принадлежит нам по праву.

Я послушно кивнула, пряча за пеленой фальшивых слез ледяной, смертоносный расчет. «Две недели», — мысленно зафиксировал мой внутренний бунтарь. У меня было ровно четырнадцать дней, чтобы доиграть эту комедию. Заколка в моих волосах продолжала бесшумно писать каждое его слово, каждое признание в сговоре. Наша общая игра только начиналась, и я собиралась довести её до конца.

[ Маришка. 9 минут до блокировки счетов ]

Каждый дорожный стык отдавался в зубах глухими ударами. Я выжала из мотора своей белой «малышки» всё, на что она была способна, петляя между машинами в плотном дневном потоке. До элитного посёлка, где находился пустой дом Верестовых, оставалось всего ничего — пара поворотов по оживлённой загородной трассе.

На экране панели жестоко и неотвратимо мигали цифры: 9 минут.

Я снова скосила глаза на пассажирское сиденье, где лежал бесполезный телефон. Экран молчал. Никаких ответных звонков от Аглаи. Никаких сообщений. Пустота. Глушилки Степана или её собственная осторожность отрезали её от мира, оставив меня один на один с этой безумной гонкой под слепящим солнцем.

Внезапно в зеркале заднего вида промелькнул массивный силуэт. Черный внедорожник вырос за мной так стремительно, словно караулил меня у самого выезда на трассу. Он не собирался обгонять. Он шёл вплотную, агрессивно моргая фарами прямо в зеркала.

— Только не сейчас... Господи, пожалуйста, только не сейчас, — прошептала я, сжимая руль до хруста в пальцах.

Сердце заколотилось в бешеном ритме. Не нужно было быть гением криминального мира, чтобы понять: Глеб или кто-то из людей отца обнаружил мой визит в кабинет. Сказка, в которой я была спасительницей, стремительно превращалась в кошмар, где на меня объявили охоту средь бела дня. Внедорожник резко пошёл на обгон, подрезая и пытаясь прижать меня к обочине, чтобы заблокировать дорогу.

[ Аглая. 6 минут до блокировки счетов ]

Степан медленно опустил руку, отпуская мой подбородок, но его близость всё ещё душила. Он повернулся к окну, через которое в гостиную лился яркий дневной свет, лениво покачивая бокал с тёмным вином, и сделал глубокий глоток. Его ухмылка была настолько самодовольной, что мне стоило колоссальных усилий не стереть её точным ударом хрусталя по его порочному лицу.

— Через две недели ты станешь Верестовой, Аглая, — его голос звучал так, будто он уже зачитывал приговор. — Мой отец уйдёт на покой, твой — захлебнётся в собственных амбициях. А мы заберём всё. Тебе просто нужно во всём соглашаться со мной. Будь паинькой у алтаря, подпиши контракт, который я тебе дам, и твоя жизнь превратится в сказку.

— Я сделаю всё, что ты скажешь, Степан, — тихо ответила я, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми, полными фальшивого обожания глазами.

Я отпила ещё немного вина, позволяя ему думать, что я полностью смирилась. Внутри меня полыхало такое ледяное пламя, что, казалось, бокал вот-вот треснет в ладони. Заколка в моих волосах послушно фиксировала каждую секунду его признания в заговоре против собственного отца и махинациях с моим. Степан, считал себя гроссмейстером, а меня — пешкой. Он не подозревал, что пешка уже дошла до края доски и превратилась в ферзя.

Вдруг тишину дома разрезал резкий, вибрирующий звук. На этот раз это был не телефон Степана. На массивном письменном столе, прямо рядом с его ноутбуком, ожил интерком охраны у ворот.

Степан нахмурился, его ухмылка мгновенно испарилась. Он быстрыми шагами подошел к столу и нажал на кнопку связи:— Я же сказал, никого не впускать. Что там?

Из динамика донёсся встревоженный, прерывистый голос дежурного:— Господин, к воротам на полной скорости несётся белая машина. За ней хвост — чёрный внедорожник Северских. Они идут на таран!

[ Маришка. 2 минуты до блокировки счетов ]

Визг тормозов заложил уши. Внедорожник охраны отца пошел на жесткий таран, сминая левое крыло моей белой машины. Удар швырнул меня на руль, в глазах на секунду потемнело, а во рту разлился соленый вкус крови — я разбила губу. Но я не остановилась. Загородная трасса оборвалась, и впереди показались кованые, массивные ворота элитного поселка Верестовых.

На приборной панели безумно мигала последняя минута. Сообщение на отцовском ноутбуке не врало: блокировка счетов начнется с секунды на секунду.

— Прости меня, малышка, — выдохнула я, до упора вдавливая педаль газа в пол.

Машина взревела, срываясь в безумный, финальный прыжок. Охранник в будке у ворот испуганно выскочил наружу, закрывая голову руками. Секунда, оглушительный скрежет рвущегося металла, лобовое стекло покрылось паутиной трещин — моя машина на полной скорости снесла шлагбаум и протаранила створку ворот, влетая на тему. Следом за мной, взметая гравий, несся джип людей отца. Сказки кончились. Добро пожаловать в ад.

[ Аглая. Счета заблокированы ]

Голос дежурного из интеркома сорвался на крик, а затем связь с грохотом оборвалась. В ту же секунду экран ноутбука Степана, стоявшего на столе, вспыхнул ядовито-красным цветом. Зашифрованная программа моего отца завершила свой тихий, безжалостный отсчет. Счета Верестовых были полностью заморожены.

Лицо Степана за секунду превратилось в бледную, застывшую маску. Его телефон в кармане пиджака задрожал, не умолкая — один за другим начали сыпаться экстренные вызовы от финансовой службы его семьи.

Он медленно перевел взгляд на меня. В его глазах больше не было самодовольства хищника. Там был дикий шок человека, который понял, что его только что цинично кинули. Он знал, что мой отец планирует блокировку, он сам помогал ему, удерживая меня здесь. Но Степан был уверен, что это произойдет после свадьбы, когда он подпишет контракт и станет полноправным главой. А Борис Николаевич нанес удар прямо сейчас. До венчания. Сделав империю Верестовых банкротом еще до того, как Степан успел получить хотя бы цент.

С моего лица полностью исчезли фальшивые слезы. На их место встала холодная, торжествующая улыбка бунтарки.

— Твой отец... — прохрипел Степан, делая шаг к столу, его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Эта старая крыса... Он запустил перехват сейчас?! Он кинул меня?!

Он рванулся к ноутбуку, но в этот момент снаружи, прямо под окнами гостиной, раздался оглушительный визг шин, грохот ломающегося пластика и глухой удар металла о мраморные ступени крыльца. Белая машина Маришки, сминая декоративные кусты, замерла у самого входа.

Я медленно поднялась с кресла, расправила подол платья и сделала глубокий вдох. Моя заколка-диктофон продолжала бесшумно писать его панику — лучшее доказательство его соучастия.

— Я сделаю всё, что ты скажешь, Степан, — с ледяной иронией повторила я его собственные слова, глядя на него в упор.

— У нас ведь впереди две прекрасных недели до свадьбы. Давай встретим гостей.

Глава 8. В шаге от безумия

Тяжелая дубовая дверь, которую Степан так тщательно запер, содрогнулась от сокрушительного удара. Стеклянные вставки в холле жалобно звякнули, покрываясь сеткой трещин. Степан отпрянул от ноутбука, на экране которого всё ещё горело ядовито-красное окно заблокированной системы. Экстренный вызов на его телефоне оборвался, сменившись короткими глухими гудками. Он выглядел как затравленный зверь — вся лощеная галантность слетела, обнажив испуганного, злого мальчишку, который внезапно понял, что его использовали и выбросили на обочину.

— Сумасшедшая... Твоя сестра совсем из ума выжила?! — прорычал он, дико оглядываясь по сторонам.

Я не ответила. Мой телефон лежал на беззвучном в сумочке у входа, но мне и не нужно было смотреть на экран. Внутри меня всё пело от безумного, яростного восторга. Маришка сделала это. Наша хрупкая «сказочница», которая всегда боялась даже отцовского строгого взгляда, только что протаранила ворота криминального клана Верестовых.

Маришка замерла от столкновения, судорожно держась за руль. Её белая «малышка» дымилась, уткнувшись раскуроченным капотом в мраморные ступени крыльца. Девушка пыталась прийти в себя, легкие со свистом хватали воздух. Пока она отходила от шока, не заметила, как пассажирская дверь резко открылась, и на соседнее сиденье скользнул охранник отца, Глеб.

Гудела голова от страха — эмоции били через край. Мысли бежали безумной строкой: «Пошла наперекор отцу, предала его, он никогда не простит... К черту всё! Сейчас важнее — Аглая».

Только Маришка взялась выходить из салона, как тяжелая мужская рука жестко остановила её за плечо.— Не так быстро, Маришка! Что ты творишь вообще? Обезумела?! — голос Глеба сорвался на крик, в глазах металась дикая смесь паники и злости.— Когда ты такой успела стать? Нарушать законы, эти гонки под прицелом... К отцу в документы залезла, в детектива решила поиграть?!

— Глеб, ты не понимаешь, — Маришка выдохнула, превозмогая дрожь, и посмотрела на него в упор. — Сейчас это вопрос жизни и смерти. Аглая внутри, я не могу её оставить. Пожалуйста, помоги мне.

Она прекрасно понимала, как тепло к ней относится Глеб. Юный парень, который всегда обожал адреналин, именно поэтому и пошел работать в личную охрану к олигарху. И перед её жалобным, отчаянным взглядом он точно не мог устоять.

Лицо Глеба мгновенно изменилось, злость испарилась, уступив место глухой тревоге.

Он осторожно коснулся пальцами её лица.

— У тебя кровь на губе... Прости меня, — глухо выдохнул он.

Маришка прикусила губу, снова почувствовав во рту соленый вкус металла.

— Это мелочи. Так что... ты со мной?

Глеб горько ухмыльнулся, окончательно сдаваясь перед её напором:

— Спрашиваешь еще. Пошли.

Маришка первая вбежала в развороченный холл пустого дома, Глеб следовал за ней по пятам.

— Аглая! — её голос сорвался на хриплый крик, когда она увидела меня в гостиной. — Бежим! Срочно! Отец... он заблокировал всё прямо сейчас! У нас нет времени!

При виде ввалившегося следом за Маришкой Глеба — личного силовика Северских — Степан окончательно потерял контроль над собой. Он понял, что люди Бориса Николаевича уже здесь, чтобы забрать девчонок, оставив его семью банкротами.

— Поздно! — безумным голосом закричал Степан, перебивая Маришку.

Он резко рванулся ко мне, грубо перехватил моё запястье, до боли впиваясь пальцами в кожу, и рывком притянул к себе, прячась за моим плечом как за живым щитом от Глеба.

— Никто отсюда не уйдет! — Степан тяжело дышал, его голос срывался от паники и ярости.

— Твой папочка только что обнулил мою семью, Маришка! Вы обе останетесь здесь, пока этот старый ублюдок не вернет всё до последнего цента!

Глеб среагировал мгновенно. Его фигура подобралась, рука легла на кобуру под пиджаком, а голос стал ледяным и опасным:

— Степан Эдуардович, отпустите девчонку. Живее. Борис Николаевич просил передать, что финансовые вопросы вашей семьи его больше не интересуют. А вот дочери должны вернуться домой. На выход.

Ситуация сжалась до секунды перед выстрелом. И в этот момент я поняла: это мой единственный шанс. Если сейчас Глеб пристрелит Степана или силой утащит меня в отцовский джип, Борис Николаевич запрет меня под замок, и я никогда не осуществлю свой план у алтаря. Мне нужно было остаться со Степаном. Сделать так, чтобы он поверил мне раз и навсегда.

Я резко повернулась в тисках Степана, накрыв его дрожащую руку своей ладонью, и посмотрела ему прямо в глаза. Из моих глаз хлынули слезы — это была чистая, виртуозная актерская игра.

— Степан... он предал нас. Он предал меня! — с надрывом, отчаянно зашептала я, заставляя его слушать только меня. — Отец использовал меня, чтобы уничтожить твоего отца, а теперь прислал людей, чтобы запереть! Пожалуйста... не отдавай меня им. Я не вернусь к нему. Я выйду за тебя, слышишь? Мы подпишем этот контракт через две недели, и мы вернем твои деньги вместе. Я на твоей стороне, Степан! Поверь мне!

Степан ошеломленно застыл. В его глазах бешено проносились мысли. Он видел мою панику, мои слезы, слышал мой срывающийся голос — и его уязвленное эго, его дикий страх заставили его поверить. Он поверил, что я искренне ненавижу отца и выбрала его. В его глазах вспыхнула фанатичная надежда.

Он сильнее прижал меня к своему плечу и поднял голову, глядя на Глеба с новой, отчаянной уверенностью:

— Она никуда не поедет, Глеб. Аглая — моя невеста. Передай Борису Николаевичу, что свою законную долю он получит только после венчания, как мы и договаривались. А сейчас — убирайся из моего дома. И девчонку младшую забери, пока я не вызвал полицию поселка.

Глеб нахмурился, переводя взгляд с меня на Степана. Я посмотрела на парня ледяным, демонстративно полным ненависти взглядом, крепче прижимаясь к Степану. Глеб, будучи профессионалом и зная Маришку, мгновенно считал правила этой грязной игры. Он понял мой план: я остаюсь со Степаном как скрытый Бунтарь, а им с Маришкой нужно подыграть отцу, чтобы не выдать себя раньше времени. Силовой штурм дома Верестовых прямо под камерами не входил в приказы Бориса Николаевича — ему была нужна законная, тихая свадьба.

Глеб медленно убрал руку от кобуры и жестко посмотрел на Маришку.

— На выход, Маришка. Борис Николаевич ждет объяснений за разгромленный кабинет. Живее в машину.

Маришка сжала в кармане телефон, на котором были все фотографии отцовского дневника. Она встретилась со мной взглядом. В её глазах не было обиды — там была решимость сказочницы, которая приняла вызов. Маришка молча развернулась и пошла к выходу. Глеб последовал за ней, аккуратно прикрывая её со спины. Через минуту звук уезжающего внедорожника растворился в дневном шуме поселка.

Степан обессиленно опустился на диван, потянув меня за собой. Он крепко, судорожно обнял меня, пряча лицо в моих волосах.

— Спасибо... Спасибо, Аглая. Ты спасла меня. Мы уничтожим твоего отца вместе, обещаю.

Я гладила его по спине, порочно улыбаясь в пустоту залитой солнцем гостиной. Моя заколка на голове продолжала бесшумно крутить запись. Он поверил. Степан полностью заглотил наживку. У меня было ровно две недели, чтобы подготовить его персональный ад.

Глава 9. Глупая девчонка…

За окном внедорожника тянулась серая лента Приморского шоссе. Санкт-Петербург остался позади, сменившись строгим пейзажем Курортного района. С одной стороны — бесконечные сосновые леса, чьи верхушки тонули в вечном балтийском тумане, с другой — свинцовая гладь Финского залива.

Напряжение в машине нарастало. Путь до дома Северских казался не то что длинным — бесконечным. Глеб вел машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. В его голове бушевал пожар: ярость от безрассудства этих сестер перемешивалась с диким, удушающим волнением за Маришку. Он хотел высказать ей всё. Отчитать так, чтобы на всю жизнь запомнила, выругаться, чтобы она почувствовала хоть каплю того страха, который он испытал, когда она пошла на таран.

Кротко поглядывая в зеркало заднего вида, Маришка боялась сделать даже неловкое движение. Она слишком хорошо знала Глеба и понимала, насколько силен его гнев в моменты отчаяния. Но держать путь домой в таком густом, почти осязаемом молчании она больше не могла.

— Глеб... — тихо позвала она, и её голос дрогнул. — Прости меня. Я подвела тебя перед отцом. Сподвигла ослушаться его приказов…

Глеб ничего не ответил. Он продолжал молчать, но Маришка видела, как на его скулах гуляют желваки. В его голове в этот момент прокручивались десятки вариантов: как он будет спасать свою безумную возлюбленную, как подставится сам, лишь бы гнев Бориса Николаевича не обрушился на эту глупую девчонку.

— Приехали, — коротко и глухо бросил Глеб, когда машина замерла перед массивными воротами виллы Северских. — Сиди здесь. Я скоро приду.

Маришка от шока не сразу поняла, что услышала. Сидеть? Почему она должна просто сидеть в машине, пока всё решается без неё?

— Глеб, я не могу просто прятаться! — она рванула ручку двери, но Глеб перехватил её взгляд через зеркало.

— Я сказал — сиди тут! — его голос сорвался на рык, обнажая всё то напряжение, что он копил всю дорогу. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Борис Николаевич в бешенстве. Если ты сейчас выйдешь и начнешь нести свою «правду», он не просто тебя запрет. Он сотрет тебя.

Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и добавил уже тише:

— У тебя кровь на губе... Прости меня. Спрячь телефон. Спрячь так, чтобы не нашли при обыске. Я пойду первым и попробую принять удар на себя.

Маришка судорожно сжала в кармане мобильный. Она хотела сказать ему о том файле, который нашла — о фамилии его матери в документах «Транзита» рядом с фамилией Верестовых. О том, что он, возможно, брат Степана. Но Глеб уже вышел из машины, не оборачиваясь. Его высокая фигура в черном пиджаке быстро скрылась за парадными дверями особняка.

Она осталась одна. Вкус металла на губах напоминал о том, что сказки кончились. Глеб шел на верную гибель ради неё, а она сидела в кожаном салоне, чувствуя себя самой никчемной версией самой себя.

— Ну уж нет, Глеб... — прошептала она, глядя на закрытые двери дома. — Сказки не заканчиваются тем, что рыцарь идет на плаху один

Глава 10. «Да ты и здесь никому не нужен..»

Постучавшись в тяжелую дубовую дверь, Глеб медленно зашел, уже готовый отдать жизнь за чужую правду. Ощущая на себе тяжелый взгляд Бориса Северского, он стоял непоколебимо, отвечая ему тем же ледяным, прямым взглядом. В кабинете пахло дорогим табаком и застарелым холодом, который всегда сопровождал хозяина дома.

— Ну что ж, я смотрю, ты поменял хозяина, да, Глеб? — Борис Николаевич неторопливо откинулся в кожаном кресле. — Впрочем, это уже не важно. Ты со своим заданием справился — доставил мне эту проблему обратно домой. А теперь зови её.

Глеб, немного дергая скулами, собрался. Возможно, впервые в жизни ему предстояло сделать по-настоящему смелый шаг, ведь раньше ему не приходилось так открыто рисковать своей жизнью и жизнью той, кого он любил больше всего на свете.

— Борис Николаевич, я не позволю, чтобы вы сорвали свой гнев на юной девушке, — голос Глеба звучал глухо, но твердо. — Она совершила ошибку, и я готов за это ответить.

Хохот Бориса Северского разлетелся, кажется, аж до самого сада его дома. Это был сухой, безжалостный смех человека, который видит чужую душу насквозь.

— За что ответить, сынок? Маришка настолько предсказуемая, что сделала всё правильно. Я даже хотел её похвалить. Благодаря её глупостям я теперь знаю план Аглаи.

— Как вы дожили до такого? — Глеб сделал шаг вперед, не в силах больше сдерживаться. — Сделали самыми близкими врагами своих собственных дочерей...

Борис усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем в змеином укусе. Он медленно поднялся, опираясь руками о стол.

— Я хотя бы знаю, что это мои дочери. А ты знаешь, кто ты? Ты — Глеб Петропалов. Если я сейчас тебя уволю за твою дерзость, ты не нужен будешь никому.

Северский подошел к окну, за которым питерский туман окутывал сосны Курортного района.

— Петропалов... — Борис выплюнул фамилию с явным отвращением. — Знаешь, откуда она? Твоя мать выбрала её, чтобы скрыть клеймо бастарда. Она надеялась, что под защитой апостолов ты вырастешь праведником, но лишь подчеркнула твою ненужность. Ты — побочный, выброшенный сын Верестова-старшего. Тот самый позор, который твой настоящий отец променял на репутацию и законного наследника Степана. Я подобрал тебя, дал имя и оружие, чтобы ты стал моим ножом в его спине. А теперь ты возомнил себя героем? Для Верестовых ты — тень на асфальте. Ошибка, которая никогда не станет частью семьи.

Глеб стоял в недоумении от всего, что только что услышал, ему не было дела до оскорблений, унижений, брезгливости Северского, в его голове стояла одна фраза «выброшенный сын Верестова старшего», в глазах больше не было тревоги, он прямо сейчас был готов пустить пулю в лоб этому лгуну.

Потянувшись к кабуре на поясе, в этот момент тяжелая дверь кабинета с грохотом распахнулась.

— Он не тень, папа! — яростный крик Маришки разорвал тишину.

Она влетела в комнату, бледная, с прикушенной до крови губой, но с такой ледяной решимостью в глазах, которой Борис от неё не ожидал. Она встала плечом к плечу с Глебом, намертво перехватив его руку своей ладонью. Вся неловкость исчезла — осталась только общая цель.

— И он не один! — Маришка с вызовом положила на стол отца телефон. На экране светился файл проекта «Транзит». — Ты думал, Глеб — твой инструмент? Нет, папа. Это ты в ловушке. Мы знаем всё. И если с головы Глеба упадет хоть один волос... этот файл уйдет в сеть прямо сейчас. Один клик — и твоя империя превратится в пепел.

Борис Николаевич замер. Ониксовая ручка выскользнула из его пальцев. Он смотрел на Маришку и впервые видел в ней не послушную «сказочницу», а настоящего Северского.

— Ну что ж, — Борис нажал кнопку селектора, — раз вы выбрали правду вместо жизни... Глеб уволен. Маришку запереть в комнате. Телефон уничтожить.

Глеб успел только перехватить отчаянный взгляд Маришки, прежде чем охрана вошла в кабинет.

Она впервые сделала настолько отчаянный выбор, она предпочла предать свой род, выбрать мужчину, которого полюбила, не задумываясь о последствиях.

О их тайной связи стало известно отцу, и впредь она нисколько не сомневалась, что Аглая идет верным путем, рядом бок о бок со своими любимыми людьми, они бросили вызов великой фамилии «Северский».

Глава 11. «Момент тьмы в наших сердцах»

За высокими панорамными окнами загородного дома под Выборгом сгущалась глухая, плотная ночь. Финский залив дышал где-то совсем близко — его ледяной, штормовой воздух пробивался сквозь щели, принося в холл запах соли, мокрой хвои и близкой осени. Вековые сосны качались от балтийского ветра, отбрасывая на бревенчатые стены ломаные, живые тени.

Я сидела в кресле в раздумьях над тем, что будет дальше. Не сказать, что план стал идеальным или что он таким и должен был быть, но случилось то, что случилось, и назад дороги уже нет. Единственное, что я понимала отчетливо: я не должна оставлять Верестова одного с его проблемами сейчас, иначе моя цель не будет достигнута.

Мое глубокое, задумчивое молчание прервал разговор Степана с его отцом по телефону.

— Да, понял. Хорошо, отец, я совсем это не смог проконтролировать. Мне очень жаль...

Я впервые увидела, как такой самоуверенный человек смог в одночасье превратиться в жалкого. Как так вышло? Наверное, я никогда этого не пойму, потому что не одержима материальными вещами. Моя жизнь состоит из мотивации и цели, а твоя же, Степа, — из денег и дешевых понтов. Я смотрела и смотрела на то, как он тает на моих глазах, как снег, как шоколад, как увядает его напыщенность. Жалкое зрелище…

— Степан, подойди ко мне, — негромко позвала я. — Мне грустно наблюдать, как ты загоняешь себя в угол еще больше. Я рядом с тобой, мы справимся со всеми трудностями.

Он медленно начал подходить, словно подкрадываясь к своей жертве, и опустился на колени передо мной. В этот момент я точно понимала: либо ты сойдешь с ума от моего отца, либо я сама тебя сведу.

Степан молча положил голову мне на колени, думая, что я — его надежда, его тихое и укромное место в тени.

— Аглая…

— Да, Степан?

— Ты единственная, кто готов разделить со мной и мою боль, и мое счастье, — тихо произнес он. — Может быть, когда-то я и покажу тебе себя настоящего, когда смогу доверять окончательно. Но спасибо за то, что ты сейчас рядом. Среди всех невзрачных, пустых женщин ты — та, кто мне действительно ровня.

Я фальшиво улыбнулась его словам, подумав про себя: «Ну да, ничего себе ровня. Жалкий ты придурок, сидит плачет мне в колени, так еще и оскорбляет окружающих».

— Я надеюсь, Степан, что ты настоящий ничем почти не изменишься от себя прежнего, — мягко ответила я, поглаживая его по волосам. — Пусть мы останемся на одной волне, ведь я совсем не умею перед тобой притворяться.

Степан тяжело вздохнул, чувствуя, как его плечи под моими ладонями постепенно расслабляются. Моя напускная мягкость действовала на него как сильное успокоительное. Он действительно верил, что нашел свое укрытие.

— Скоро всё изменится, Аглая, — тихо, почти интимно произнес он, не поднимая головы с моих колен. Его голос снова начал наливаться привычной уверенностью. — Через две недели в Репино, у алтаря, мы подпишем этот контракт. Слияние наших фамилий вернет мне всё, и тогда я заставлю Бориса Северского захлебнуться собственным расчетом. Ты ведь до конца со мной?

— До самого конца, Степан, — ответила я. Мой голос прозвучал удивительно чисто и ровно. Я не врала ему: я действительно собиралась дойти с ним до самого алтаря. Только финал у этой сказки будет моим.

В этот момент в кармане моего платья коротко дернулся телефон. Тайный вибросигнал, который я ждала каждую секунду.

Я аккуратно, без резких движений запустила руку в карман, пока Степан продолжал наслаждаться моментом своего мнимого триумфа. Экран моргнул коротким, обжигающим текстом от Маришки:

«Карты раскрыты. Отец всё знает. Глеб уволен, я под замком в поестье. Аглая, Глеб — Верестов, он внебрачный сын его отца и брат Степана. Держись.».

Питерская ночь в холле словно стала еще холоднее. Воздух замер.

Я медленно опустила взгляд на Степана. Он сидел у моих ног, заглядывая мне в глаза с неловкой, глупой надеждой, и искал врагов снаружи. Жалкий, ослепленный гордыней мальчик. Он даже близко не подозревал, какая лавина тайн его собственного отца сейчас несется прямо на него. Он не знал, что его единокровный брат — тот самый Глеб Петропалов — прямо сейчас заперт в Питере из-за моей сестры. А его «верная ровня» Аглая держит палец на детонаторе, дописывая последние страницы «Голоса изгнания».

— Что-то случилось? — Степан нахмурился, заметив, как едва заметно изменилось мое лицо в полумраке гостиной. — Тебе кто-то пишет?

Я убрала руку из кармана и посмотрела на него с той самой сильной, непоколебимой поддержкой, которой он так жаждал. На моем лице не отразилось ни тени страха.

— Нет, Степа, — спокойно ответила я, заставляя его снова поверить в мою преданность. — Это просто спам. Нам нужно отдохнуть. У нас впереди слишком много важных дел за эти две недели.

Степан послушно кивнул, поднимаясь с колен и чувствуя себя настоящим львом, которого приручила сильная женщина. А я мысленно уже отсчитывала секунды до нашей свадьбы. Обратный отсчет пошел на дни, и этот момент тьмы в наших сердцах стал точкой, из которой пути назад уже точно не было

Глава 12 «Дорогой Дневник»

Выборгская ночь осталась позади, но туман, казалось, перекочевал прямиком в мою голову. Степан ушел на кухню за водой, оставив меня наедине с холодной тишиной загородного дома. Я сидела в кресле, сжимая в кармане телефон, на экране которого всё еще светилось сообщение от Маришки. Глеб — брат Степана. Он Верестов.

Я медленно открыла свой дневник — плотную тетрадь, скрытую от чужих глаз. Это были черновые материалы моей будущей книги, мой манифест и мое главное оружие, которое я назвала «Голос изгнания».

Сейчас, когда до финала этой фальшивой шахматной партии оставалось всего две недели, я перечитывала свои записи и понимала: назад дороги нет. Я пишу это для того, чтобы потом, когда всё рухнет, вытащить правду на свет. Я уйду в подполье. Буду подаваться в независимые СМИ, выпускать главы в газетах, сливать материалы в интернет — я сделаю всё, чтобы изнанку бизнеса моего отца и клана Верестовых увидел весь мир.

Я выбрала это название в тот день, когда отец впервые озвучил мне имя жениха. Меня хотели лишить права слова, заставить молча улыбаться на камеры у алтаря и покорно подписывать брачные контракты. Мой голос должен был прозвучать как приговор их лжи. А «изгнание» — это цена моей свободы, которую я была готова заплатить. Публикация этих материалов навсегда закроет мне дорогу в их сытый, лицемерный мир. Я была согласна отказаться от миллионов, потерять статус, стать изгоем для своего круга — но остаться честной перед самой собой.

Каждая строчка в тетради была хроникой нашего выживания. Я всматривалась в страницы, посвященные Маришке. В её живую, настоящую боль, в ту отчаянную, слепую смелость, с которой она пошла против воли отца. Мы с ней были сотканы из совершенно разного теста, двигались противоположными путями, но нас намертво связывало нечто большее, чем просто кровь. Словно невидимые старые долги, которые мы обе обязаны были выплатить этому миру, держали нас мертвой хваткой. Мой ледяной, выверенный расчет и её обнаженное, ранимое сердце были двумя сторонами одной и той же медали. И я была обязана её защитить, дав её боли голос на страницах своего будущего подпольного издания.

А теперь, после сообщения Маришки, этот скрытый рисунок проявился до конца. Лавина тайн, которую наши отцы запустили много лет назад, замкнулась в идеальное кольцо. Два брата, рожденных от одного отца, окажутся у одного алтаря через две недели. Они будут искать врагов снаружи, пока всё это фальшивое здание не рухнет под обломками собственной лжи. Обратный отсчет пошел на дни.

Я услышала шаги Степана, возвращающегося из кухни, и быстро спрятала дневник в сумку. Мой мотив был чист: я не несла в себе дурной энергии и не желала зла ради зла — я просто собиралась восстановить справедливость и закрыть этот старый счет через правду, которую они так боятся увидеть в прессе.

Глава 13 «Маски ледяного города»

В загородном доме под Выборгом по-прежнему стояла глухая, штормовая ночь. За высокими панорамными окнами шумел балтийский ветер, швыряя капли дождя в стекло, но внутри холла воцарилась удушливая, давящая тишина.

Степан вернулся из кухни со стаканом воды. Я видела, как он упрямо, слой за слоем, натягивает на себя привычную маску гордого наследника. Вся его минутная слабость, когда он прятал лицо у меня на коленях, исчезла без следа. Он залпом осушил стакан, с глухим стуком поставил его на лакированный стол и нервно поправил манжеты своего помятого пиджака.

— Всё, Аглая, — его голос снова налился пустой, напыщенной уверенностью. Он высокомерно вздернул подбородок, пытаясь вернуть прежние дешевые понты. — Нам пора возвращаться в Питер. Прямо сейчас. Отец только что прислал сообщение: Борис Николаевич требует срочную встречу в ресторане в центре. Твой старик думает, что зажал меня в угол своими блокировками счетов, но он недооценивает Верестовых. Собирайся, мы едем. Мы дойдем до этого алтаря, чего бы нам это ни стоило.

Я медленно поднялась с кресла, ровно держа спину. Внутри меня звенело ледяное, расчетливое спокойствие. Пальцы в кармане платья судорожно сжимали телефон с коротким, паническим сообщением от Маришки: «Глеб уволен, я под замком. Глеб — брат Степана».

В этот момент меня накрыл лавинообразный страх. Маришка не успела написать никаких подробностей, и эта неизвестность пугала сильнее всего. Что произошло на вилле? Как отец узнал? Жалость к Степану, который стоял передо мной, окончательно испарилась — остался только холодный расчет. Если я сделаю свой выстрел и опубликую «Голос изгнания», что отец сделает с запертой Маришкой и Глебом? Не превращу ли я их жизнь в ад ради своей свободы? Имею ли я право так рисковать ими?

Но отступать было поздно. Капкан уже был взведен.

— Конечно, Степа, — я фальшиво, мягко улыбнулась ему, пряча свой страх за идеальной, непроницаемой маской покорной невесты. Мой голос звучал удивительно чисто. — Я всегда с тобой. Поехали.

Я быстро закинула дневник в сумку, проверила заколку-диктофон в волосах, и мы вышли в сырую ночную прохладу.

Уже через пятнадцать минут наш тяжелый черный внедорожник летел по абсолютно пустынному, темному Приморскому шоссе. За окном проносились размытые серые силуэты сосен и бесконечная балтийская дымка, подсвеченная фарами. Степан молча и напряженно сжимал руль, то и дело прибавляя скорость, словно пытался убежать от собственного страха перед встречей с моим отцом. Он снова вел себя как хозяин положения, бросая на меня короткие, собственнические взгляды.

А я отвернулась к пассажирскому стеклу, глядя на ночную трассу. Наша игра вышла на финишную прямую, и эта дорога вела нас прямиком в Питер, навстречу паранойе Бориса Северского.

Когда внедорожник въехал на подземный паркинг элитного высотного комплекса в центре города, Степан глушил мотор. Эхо бетонных перекрытий глухо отразило звук выключенного двигателя. На часах была глубокая ночь, парковка была пуста, залитая мертвенным люминесцентным светом.

— Держись рядом, Аглая, — жестко произнес Степан, проверяя свой наградной ствол в бардачке. — Твой отец будет давить. Но теперь ты моя женщина, и я не позволю ему диктовать условия.

— Я знаю, — тихо ответила я, выходя из машины и чувствуя, как ледяной сквозняк подземки обжигает легкие. — Иди вперед, я поднимусь в ресторан через пару минут. Мне нужно зайти в дамскую комнату.

Он самодовольно кивнул и уверенным шагом направился к лифту, а я осталась стоять в полумраке паркинга. Как только двери лифта закрылись, унося его наверх, я оперлась спиной о холодную бетонную колонну. Сердце колотилось в ушах. Информационный вакуум сводил с ума. Что отец сделал с Маришкой? Знает ли он, что Глеб — Верестов? Слишком много вопросов, на которые у меня не было ответов. Справившись с паникой, я поправила заколку-диктофон, натянула на лицо маску идеальной, послушной дочери и шагнула к лифту. Пора было заходить в логово к пауку.

Ресторан на верхнем этаже был пуст — отец выкупил его целиком ради этой ночной встречи. Из огромных панорамных окон открывался вид на спящий, залитый тусклыми огнями Петербург.

Борис Северский сидел за угловым столиком. Перед ним стояла нетронутая чашка черного кофе. Лицо отца казалось высеченным из камня — ни одной лишней эмоции, только удушающая, ледяная уверенность хищника, который точно знает, что контролирует ситуацию. Степан сидел напротив него, напряженный, как натянутая тетива, упрямо расправив плечи, но его былая спесь таяла под тяжелым взглядом олигарха.

— А вот и наша невеста, — негромко, но веско произнес отец, когда я подошла к столу. В его глазах блеснула едва заметная, опасная искра. — Присаживайся, Аглая. Мы как раз обсуждали со Степаном, насколько важной для обеих семей является ваша будущая свадьба через тринадцать дней. И почему никакие... досадные недоразумения со счетами не должны ей помешать.

Я покорно опустила глаза и села рядом со Степаном, мягко коснувшись его руки под столом, изображая испуганную, ищущую защиты девушку. На самом деле моя заколка-диктофон уже ловила каждое колебание воздуха.

Отец сидел, как ни в чем не бывало, делая вид, что всё под контролем. Но я знала: за этой маской идеального семейного обеда скрывается жестокий страх раненого зверя, который уже запер Маришку на вилле. Начинался самый опасный раунд нашей игры втемную.