Читать книгу: «Пленница (не) для зверя»

Пролог. Долг, который сжигает мосты

Я всегда знала, что за красивой жизнью отца скрываются тайны.

Знала, но предпочитала не замечать. Закрывала глаза на дорогие подарки, на туманные объяснения, на телефонные звонки, от которых он резко бледнел и выходил из комнаты. Я думала, что имею право на спокойную жизнь. На учебу. На мечты.

Как же глупо ошибалась.

В тот вечер все было обычно. Я сидела в своей комнате, листая конспекты, когда внизу хлопнула дверь. Громче, чем обычно. Тяжелее.

А потом – голоса. Не просто разговор – крик.

Я спустилась на цыпочках, прижимаясь к стене. В гостиной стоял отец, бледный как полотно, а напротив него – двое. Один высокий, с холодными глазами, второй – тенью за его спиной.

– У тебя было три месяца, – голос высокого резал без ножа. – Рейн не прощает долгов.

Отец что-то лепетал про сроки, про несчастный случай, про то, что вернет всё до копейки. Но они не слушали. Тот, второй, достал из кармана фотографию и бросил на стол.

Я не видела, что там. Но увидела, как отец схватился за сердце.

– У него есть дочь, – сказал высокий. – Красивая. Молодая. Думаю, Виктор Рейн найдет ей применение.

Дальше я не слышала. В ушах зашумело, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Виктор Рейн.

Я слышала это имя. Его шептали с ужасом. Его произносили со смесью страха и восхищения. Самый молодой миллиардер в городе. Самый опасный. Самый безжалостный. Человек, у которого нет сердца – только холодный расчет и стальные принципы.

Говорят, у него даже нет женщин. Потому что он не способен любить. Потому что он – машина для зарабатывания денег и уничтожения врагов.

И теперь этот монстр хочет меня.

Я не помню, как ушли те двое. Помню только, как сползла по стене на пол, обхватив колени дрожащими руками. Отец нашел меня через час. Он сидел рядом, гладил по голове и плакал.

Впервые в жизни я видела, как плачет мой отец.

– Прости, – шептал он. – Прости меня, дочка. Я не хотел. Я никогда не хотел, чтобы ты пострадала.

Я смотрела на него и понимала: если я не соглашусь – его убьют. Маму, сестру, меня – всех убьют. Рейн не прощает. Рейн забирает.

Утром я оделась в самое строгое платье, собрала волосы в гладкий пучок и села в такси.

Я ехала в его офис, сжимая в руках тонкую папку с документами. Внутри – моя свобода, расписанная по пунктам. Долг отца. Срок. Условия.

Я не знала, что меня ждет за дверями его кабинета. Знала только одно: обратной дороги нет.

Когда лифт поднялся на последний этаж, когда створки разъехались, открывая вид на холл из стекла и металла, я сделала глубокий вдох.

– Лариса Ветрова? – секретарша смотрела на меня с любопытством. – Проходите. Виктор Андреевич ждет.

Я перешагнула порог.

И мосты за моей спиной вспыхнули огнем.

Глава 1. Мой новый хозяин

Я стою на пороге, и первое, что ощущаю – как здесь стерильно. Стекло, хром, черный мрамор. Ни одной лишней вещи, ни одной случайной детали. Даже воздух будто процежен через фильтр – без запаха, без жизни.

И посреди всего этого – ОН.

Виктор Рейн сидит в огромном кресле за столом из черного дерева. Даже не сидит – восседает. Как император на троне. Как хищник, который давно насытился, но все равно следит за каждым движением потенциальной жертвы.

Он не поднимает головы, когда я вхожу. Читает какие-то бумаги, водит ручкой по строчкам, и этот скрип единственный звук в тишине.

Я застыла у двери, не зная, что делать. Подойти? Заговорить? Ждать?

Секретарша тихо прикрыла дверь за моей спиной, и щелчок замка отозвался где-то в позвоночнике. Ловушка захлопнулась.

– Садитесь.

Голос низкий, спокойный, без эмоций. Он все еще не смотрит на меня, но я уже чувствую – меня оценили, просканировали, взвесили.

Я делаю три шага к креслу напротив него. Сажусь на самый край, выпрямив спину. Платье кажется вдруг слишком тонким, слишком открытым. Под его невидимым взглядом кожа покрывается мурашками.

– Документы привезли?

Я молча кладу папку на край стола. Он тянется к ней, не глядя, и наши пальцы почти соприкасаются.

Почти.

Я отдергиваю руку быстрее, чем от раскаленного железа.

И тут он поднимает глаза.

Я думала, что готова. Я читала статьи, видела его фото в журналах, смотрела интервью. Думала, знаю, чего ожидать.

Я не знала НИЧЕГО.

Вблизи это не просто мужчина. Это стихия. Лед и пламя одновременно. Черные волосы, безупречный костюм, хищная линия скул. Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрят на меня так, будто я уже не человек. Будто вещь. Будто пункт в контракте, который нужно проверить на брак.

Он изучает меня долго. Слишком долго. Скользит взглядом по лицу, по шее, по вырезу платья, по рукам, которые я сжимаю в замок на коленях.

– Раздевайтесь.

Воздух кончился в легких.

– Что? – выдыхаю я, думая, что ослышалась.

– Я должен убедиться в качестве товара, – он откидывается в кресле, и на губах появляется тень усмешки. – Вы же товар, Лариса. Разве отец не объяснил?

Кровь приливает к щекам. Закипает где-то в груди, поднимается к горлу горячей волной.

– Я не товар.

– Ошибаетесь.

Он встает. Медленно, плавно, как хищник, который решил, что засиделся в засаде. Обходит стол, останавливается в двух шагах от меня. Теперь я чувствую не только холод – я чувствую опасность. Физическую, настоящую. От него пахнет дорогим парфюмом, мужским телом и чем-то темным, что названия не имеет.

– Ваш отец должен мне три миллиона, – говорит он тихо, почти ласково. – Процентов, штрафов, пени. Три миллиона долларов, Лариса. У него нет ни цента. У него есть только вы.

Я поднимаю подбородок. Смотрю ему в глаза, хотя каждая клетка кричит: «Отведи взгляд, спрячься, беги!»

– Я здесь не для того, чтобы меня…

– Осматривали? – перебивает он. – Оценивали? Трахали? – последнее слово он произносит с нажимом, и мне кажется, пол уходит из-под ног. – Вы здесь, потому что я так захотел. И вы будете делать то, что я скажу. Когда я скажу. Как я скажу.

Он наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание на своей щеке.

– А если не нравится – дверь открыта. Идите. Но завтра ваш отец будет плавать в заливе с бетонными ногами. Выбор за вами.

Я сглатываю. В горле пересохло, в висках стучит, пальцы дрожат, и я сжимаю их еще сильнее, чтобы он не заметил.

Он прав. Выбора нет.

Медленно, глядя ему в глаза, я поднимаю руки. Тянусь к молнии на спине.

– Не здесь.

Я замираю.

– Сегодня вы поедете ко мне домой. Там будет время и место. А сейчас… – он возвращается за стол, садится, берет ручку. – Сейчас подпишем бумаги. Чтобы потом никаких иллюзий.

Передо мной ложится контракт. Несколько страниц, скрепленных степлером. Мелкий шрифт, юридические термины, печати.

– Читайте, – разрешает он. – Хотя смысла нет. Условия простые: вы живете в моем доме один год. Выполняете все мои требования. Никаких контактов с внешним миром без моего разрешения. Взамен долг вашего отца считается погашенным.

– Все требования? – мой голос звучит хрипло.

– Все.

Я смотрю на контракт. На его красивые длинные пальцы, сжимающие ручку. На безупречный профиль, который даже не смотрит в мою сторону.

– А если я откажусь после первого… требования?

Он улыбается. Впервые по-настоящему. И от этой улыбки хочется бежать без оглядки.

– Не откажетесь, Лариса. Потому что я умею убеждать.

Я беру ручку. Ставлю подпись внизу каждой страницы. Последний лист – размашистая закорючка, которая перечеркивает мою прежнюю жизнь.

– Умница, – в его голосе звучит насмешка. – Машина ждет внизу. Вас отвезут в ваш новый дом.

Я встаю. Ноги не слушаются, но я заставляю себя идти ровно. У двери оборачиваюсь.

– Можно вопрос?

– Можно.

– Почему я? Красивых девушек в городе много. Почему именно я?

Он снова поднимает на меня глаза. И в них мелькает что-то, чего я не могу прочесть. Интерес? Опасность? Предвкушение?

– Узнаете. Если захочу рассказать.

Я выхожу в коридор, и стеклянные двери лифта разъезжаются передо мной, как пасть чудовища.

Мой новый хозяин ждет.

Глава 2. Дом, где не согреться

Черный забор, высоченные кованые ворота, длинная аллея, обсаженная туями – строгими, колючими, идеально ровными. Они тянутся к небу, как стражи, и чем дальше мы едем, тем темнее становится вокруг.

Особняк вырастает из темноты внезапно. Огромный, трехэтажный, из серого камня и стекла. Ни одного лишнего огня, ни одного теплого пятна. Только холодный свет фонарей вдоль дорожек и темные провалы окон.

– Приехали, – водитель даже не оборачивается.

Я выхожу из машины, и ночной воздух обжигает легкие. Поздняя осень, почти зима. Ветер гонит по асфальту сухие листья, они шуршат под ногами, как шепот за спиной.

Дверь открывается до того, как я подхожу.

На пороге стоит женщина лет пятидесяти, сухая, подтянутая, с гладко зачесанными седыми волосами. Одета в строгое черное платье, фартук идеально выглажен. Лицо без возраста и без эмоций.

– Лариса Ветрова? Я – Вера Степановна, экономка. Следуйте за мной.

Она разворачивается и уходит вглубь дома, даже не проверив, иду ли я. Очевидно, ей все равно.

Внутри еще холоднее, чем снаружи.

Холл огромный, двухсветный, с мраморным полом, в котором отражаются редкие светильники. Лестница на второй этаж – широкая, парадная, но какая-то мертвая. Ни цветов, ни картин, ни единой вещи, которая говорила бы о том, что здесь живут люди.

– Ваша комната на третьем этаже, – Вера Степановна идет вперед, не сбавляя шага. – Завтра в восемь завтрак. Опоздания не приветствуются. Гостям вход воспрещен. Личные вещи передавать запрещено. Вопросы?

– Есть.

Она останавливается на первой площадке, оборачивается. В глазах – лед.

– Слушаю.

– Где сам хозяин?

– У Виктора Андреевича отдельное крыло на втором этаже. Вам туда вход воспрещен, если только он сам не пригласит. – Она делает паузу, и в ее голосе появляются металлические нотки. – Настоятельно рекомендую не нарушать это правило. Предыдущая горничная, которая зашла без стука, до сих пор ищет новую работу. В другом городе. Без рекомендаций.

Я проглатываю комок в горле.

Третий этаж встречает меня длинным коридором с несколькими дверями. Вера Степановна открывает одну из них, пропускает меня вперед.

– Располагайтесь. Ужин в семь, если пожелаете спуститься. Если нет – можете заказать еду в комнату по внутреннему телефону. Номер ноль.

Она уходит, и я остаюсь одна.

Комната оказывается… ничего. Большая, светлая, с огромным окном во всю стену. Кровать с белоснежным бельем, шкаф-купе, письменный стол, кресло. Своя ванная – вижу приоткрытую дверь. Всё чисто, стерильно, безлико.

Как номер в хорошей гостинице.

Я подхожу к окну. Внизу раскинулся сад – ухоженный, красивый, но такой же мертвый, как всё здесь. Подсветка кустарников, дорожки, фонтан. И забор. Высокий, непреодолимый.

Мой новый дом.

Моя новая тюрьма.

Я не спускаюсь к ужину.

Не потому, что не хочу есть – желудок давно свернулся в голодный комок. Просто не могу заставить себя выйти в этот холодный коридор, спуститься по этой мертвой лестнице и сесть за пустой стол в одиночестве.

Заказываю по телефону чай и бутерброды. Приносит их молодая девушка, почти ровесница, в такой же строгой форме, как у экономки. Она молча ставит поднос на стол и исчезает, даже не взглянув на меня.

Я ем, глядя в окно. В темноте сад кажется еще более зловещим. Где-то там, за забором, осталась моя жизнь. Университет. Подруги. Мама, которая, наверное, сейчас плачет в подушку. Младшая сестра, которая не понимает, почему я уехала и не звоню.

Телефон мне оставили. Он лежит на тумбочке, заряженный, рабочий. Но я знаю – каждый мой звонок прослушивают. Каждое сообщение читают. Свобода, которую дали, – иллюзия.

Я ложусь в кровать, но сон не идет.

Часы показывают половину первого, когда я слышу шаги.

Они тяжелые, уверенные. Кто-то поднимается по лестнице на третий этаж. Идет по коридору.

Останавливается у моей двери.

Сердце пропускает удар, потом разгоняется до бешеного ритма. Я задерживаю дыхание, вглядываясь в темноту. Дверная ручка не двигается. Шаги замирают.

Минута. Две. Пять.

Тишина.

Я уже думаю, что мне показалось, что это просто игра воображения, когда с той стороны раздается голос. Тихий, низкий, от которого по позвоночнику бегут мурашки.

– Спишь?

Я молчу. Не знаю, зачем. Просто не могу выдавить ни звука.

Пауза. А потом:

– Правильно. Завтра трудный день.

Шаги удаляются. Стихают на лестнице. Исчезают.

Я лежу, глядя в потолок, и понимаю, что он знал. Знал, что я не сплю. Знал, что я слышу. Знал – и все равно пришел. Посреди ночи. Стоять под моей дверью.

Что это было? Контроль? Угроза? Или что-то другое?

Я зарываюсь лицом в подушку, но запах его парфюма, кажется, все еще витает в воздухе. Тот самый, из кабинета. Холодный, дорогой, опасный.

С этой мыслью я проваливаюсь в сон.

Утром меня будит стук в дверь.

– Вставайте, – голос Веры Степановны не терпит возражений. – Через час завтрак. Хозяин ждет вас в столовой.

Хозяин.

Я сажусь на кровати, и первая мысль, которая приходит в голову: «А что, если я не пойду?»

Но я иду.

Чищу зубы, натягиваю единственное более-менее приличное платье, которое взяла с собой – темно-синее, закрытое, до колен. Волосы собираю в тугой пучок, чтобы выглядеть строже. Старше. Не такой уязвимой.

В зеркале на меня смотрит бледная девушка с темными кругами под глазами и испуганным взглядом.

– Держись, – шепчу я своему отражению. – Ты сильная. Ты справишься.

Выхожу в коридор.

На лестнице встречаю ту самую молоденькую горничную. Она несет стопку свежего белья и при виде меня опускает глаза, ускоряя шаг.

– Постой, – окликаю я.

Она замирает, но не поднимает головы.

– Как тебя зовут?

Молчание. Девушка переминается с ноги на ногу.

– Аля, – выдавливает она наконец. – Мне нельзя разговаривать.

– Кто запретил?

Она бросает быстрый взгляд куда-то в сторону второго этажа и беззвучно шевелит губами. Я читаю по ним: «Он».

И уходит, почти бегом, прижимая к себе белье.

Я смотрю ей вслед и чувствую, как внутри закипает злость. Что он делает с людьми? Почему они все трясутся как осиновые листья?

Столовая находится на первом этаже, сразу за холлом. Огромная комната с длинным столом, рассчитанным человек на двадцать. И за этим столом, во главе, сидит ОН.

Виктор Рейн в светлой рубашке с закатанными рукавами пьет кофе и читает деловую газету. Вид у него расслабленный, почти домашний. Если не знать, кто он – обычный успешный мужчина за утренним ритуалом.

Я замираю в дверях.

Он поднимает глаза. Смотрит долго, изучающе. Потом кивает на стул справа от себя.

– Садись. Не люблю, когда опаздывают.

– Я не опаздывала, – голос звучит ровно, хотя внутри все дрожит. – У меня еще две минуты.

Бровь медленно ползет вверх.

– Считаешь?

– Считаю.

Пауза. Он смотрит на меня так, будто я совершила что-то невероятное. Потом уголок губ чуть дергается.

– Садись, Лариса. Завтрак стынет.

Я сажусь. Передо мной тарелка с идеальной яичницей, тосты, свежевыжатый сок. Все красиво, дорого, но аппетита нет ни капли.

– Ешь.

– Не хочу.

– Я сказал – ешь.

Я поднимаю на него глаза. Встречаю этот ледяной взгляд и чувствую, как внутри закипает тот самый знакомый протест. Тот, из-за которого я в школе спорила с учителями, а в универе – с деканом.

– А если я не голодна?

Он откладывает газету. Медленно, аккуратно складывает ее. Отпивает кофе. И только потом смотрит на меня в упор.

– В моем доме, Лариса, есть правила. Завтрак в восемь. Обед в два. Ужин в семь. Ты будешь есть, потому что мне не нужна проблема в виде истощенной девицы, которая грохнется в обморок посреди дня. Ты будешь спать, потому что мне нужна свежая и отдохнувшая. Ты будешь делать то, что я говорю, потому что это единственное условие нашей сделки. Вопросы?

Я сжимаю вилку так, что костяшки белеют.

– А если я не хочу играть по твоим правилам?

Он наклоняет голову, и в глазах мелькает что-то опасное. Веселье? Интерес? Предвкушение?

– Попробуй, – тихо говорит он. – Мне давно не было так скучно, как с тобой интересно.

Я беру вилку и начинаю есть. Просто чтобы не доставлять ему удовольствия видеть мою злость.

Но внутри уже разгорается пламя.

Он хочет покорности? Он получит войну.

Тихую. Холодную. Невидимую.

Но войну.