— Хорошо. Давайте по порядку. Про какую доброту вы мне толкуете?— Я говорю, милейший Андрей Викторович, о той первозданной, исконно русской доброте, которую не спутаешь ни с какой другой. Слава Богу, я по миру поездил, даже в Индии был. Русский мужик, безусловно, беден, неграмотен и бесправен, в чем, естественно, виноват вовсе не он; он беднее и бесправнее западных крестьян, он невзрачнее их, но при всей своей серости он чрезвычайно добр. Православной добротой, которой нет ни у немцев, ни у англичан, ни у французов.— И что же это за православная доброта?— Это то, что позволяет им называться русскими.— Не понимаю... — дернул плечом Клюгин.— Конечно не понимаете! Да и невозможно это понять, невозможно. В это только поверить можно или сердцем почувствовать, а понять ни-ни.
Роман — изящная стилизация, действительно технически годная, под прозу 18-19 веков, перерастающая в хтонический п...ц и катарсис.
Когда человек влюблен, окружающее становится для него прозрачным, не имеющим значения; сквозь все проступает любимый образ, ставший той единственной реальностью, которую видит влюбленный, с которой он считается и к которой стремится.
Роман смотрел на хохочущих мужиков, радуясь сам по себе и вместе с ними, смотрел, в который раз дивясь силе и чистоте русского смеха.И правда, какой народ способен смеяться с такой свободой и простотой, с таким неподдельным беззлобным весельем? Роман с жадностью вглядывался в смеющиеся лица, они смеялись так, словно это был их последний смех, смеялись, как будто расплачивались свободной роскошью смеха за столетия серой несвободной жизни, смеялись, забыв себя...Слезы навернулись на глаза Романа. Как великолепно смеялись мужики!
Вера! Это она построила этот храм, создала традицию, помогла написать эти книги. Это она привела сюда этот народ, это она живет в сердце каждого стоящего здесь. Это она живет во мне, и благодаря ей я верю в Бога, в Татьяну, в добро, в этих людей.
- Да что мне ваш Христос! - устало взмахнул руками Клюгин, - Таких безумцев, как он, в миру было пруд пруди. Взяли, выбрали одного и вот молятся на него. А я вам, голубчик, так скажу. Я когда в ссылке жил, много литературы по психиатрии прочитал. А потом вспомнил Евангелие, и меня словно молнией ударили: это же чистый клинический случай! Шизофрения. Вам знакомо это слово?- Какая глупость...- Нет, не глупость. Давайте еще выпьем, и я вам расскажу... все расскажу о Христе.Клюгин быстро наполнил рюмки и заговорил:- Так вот, Роман Алексеевич. Родился мальчик в Вифлееме у старого плотника Иосифа и его молодой жены Марии. В ту ночь была комета, а по иудейским верованиям, под звездой рождаются только цари да пророки. Политические дела, надо сказать, в Иудее тех времен складывались весьма худо, - подчиненная Риму, она не имела собственного правителя. Ждали мессию, то есть попросту - царя Иудейского. Иосиф же, будучи человеком явно психически не совсем здоровым, женился уже на беременной Марии (иначе, посудите сами, какая бы молодая барышня пошла за старика), вбив себе в голову или точнее - услышал голоса, напевшие ему о высшей причастности к зачатию. Мария же тоже была не совсем нормальна. И вот в таких условиях растет малыш. С детства отчим - безумец и ненормальная мать внушают ему, что он мессия. Постепенно он сходит с ума, то есть становится настоящим шизофреником, бродящим без дела из города в город, резонерствуя и совращая слабохарактерных или таких же сумасшедших. У него настоящий шизофренический букет: раздвоение личности, мания величия, его одолевают видения и галлюцинации, он постоянно слышит голоса и разговаривает якобы со своим небесным отцом. Вся эта карусель длится довольно долго, наконец он становится слишком заметен, наместники боятся волнений, первосвященники потери доверия народа, и вот его решают убрать. Его распинают. И вот здесь-то, милостивый государь вы мой. Роман Алексеевич, происходит самое замечательное. Знаете ли вы, что такое шизофренический Schub?- Нет, не знаю, - проговорил Роман, с неприязнью слушая Клюгина.- Это попросту - приступ, наивысшая точка болезни, когда больной впадает в так называемое реактивное состояние, то есть просто совсем заходится. Вывести его из такого состояния могут или сильные лекарства, или сильная боль. Не так давно в наших сумасшедших домах бедных больных выводили из Schub'a простым способом. Им делали "мушку". То есть, взявши мокрое полотенце за оба конца, прижимали к макушке несчастного, а потом изо всех сил дергали. В результате у него снимался скальп с макушки, он терял сознание от боли и потом приходил в себя. Так вот. Для Христа такой "мушкой" было распятие на кресте. Страшная боль отрезвила его, вывела из Schub'a, и он произнес фразу, проливающую свет на всю его историю и подтверждающую мою правоту. "Почто меня оставил?" Вот что он спросил. Болезнь - вот что оставило его, дав на мгновение перед смертью трезвость ума. Если бы он и впрямь был сыном божьим - спросил бы он у отца подобную глупость? Schub кончился, ангелы и голоса исчезли. И умер по-человечески, в рассудке... Так-то. А вы мне - Христос воскресе, Андрей Викторович. Не воскресе. Не воскресе, голубчик...
«Господи, как славно, как хорошо! — думал Роман, обняв Татьяну за плечи и любуясь народным весельем. — Хоть бы они плясали так вечно, а я все смотрел бы и смотрел! Вот он, дух свободы, ради которого я приехал сюда, бросив все, ради которого я живу. Он в каждом из них, они все дышат свободой: и мужики, и девки, и эти милые старики — все, все они свободны, и никто не властен над их свободой, никто не может запретить им, никто! О, это ложь, что они были рабами, нет, не может этот народ быть рабом, ибо никто не властен над духом веселья, живущим в нем, а значит, никто не властен и над его народной душой!»
Вы говорите о сокрушении ценностей и о сокрушении культуры постмодернизмом, но вы вспомните - какая это была культура, которую он сокрушил.В конце 70-ых я работал художественным редактором в журнале "Cмена" и я видел их библиотеку, где выходили все эти советские романы, на которые писались рецензии. Когда я заходил в эту комнату, то мне чисто физически становилось плохо, потому что она была вся завалена вот этими романами позднего соцреализма (самого невыносимого). Я стал работать со стилем соцреализма, я расчищал себе место, потому что для того, чтобы сделать что-то новое в языке, чтоб этот язык был адекватен времени, которое наступило за крахом Совка, надо было обновить инструментарий. А для этого нужно было расчистить место и орудовать надо было топором.
Отлично ж, отлично! Русский классический роман, по началу чуть избыточный в деталях, перерастает в каталог типичных сюжетов русского классического романа. Приезд главного героя из мрачных столиц в свежую провинцию-завтраки-обеды-ужины-рыбалка-охота-церковь-прежняя любовь-любовь к родине-разговоры о русском мужике-болезнь-встреча новой любви чистой и непорочной-подвиг-свадьба...Персонажи русского классического романа тут также каталогизированы, типичны: громкогласный дядюшка, утонченная тетушка, педант-учитель, мизантроп-врач, юродивый юродивый и далее (уверяю, никто не забыт). Стилизация превосходна - догадаться (не зная о творчестве Сорокина) о том, что это подделка, можно по чрезмерным перечислениям, "случайным" тавтологиям, невзначай повторяющимся действиям (например, Роман все время подцепляет и отправляет в рот шляпки белых, подберезовиков, подосиновиков в интервале 20 страниц) или биографиям (половина жителей Крутого Яра пережили трагедь с потерей жены/богатства/детей) героев. Концовка шокирует. Роман умер.
Ты либо любишь его, либо нет. Либо читаешь всё, что он пишет, либо плюешься после первой же книги и навсегда вычеркиваешь его из своего книжного мира. Я вот Сорокина люблю. Я не понимаю и сотой доли того, что он вносит в свой текст (умом не вышла), но мне нравится его лексика, мне нравится его сюжеты, то, как он выворачивает, рубит, крошит привычное. Концептуализм, батенька. И да, не ведитесь на кал и срамные уды. Дело не в них. А в том, что этот автор себе всё позволил. И его таланта с лихвой хватает оперировать чем угодно. Просто насладитесь, ужаснитесь, отбросьте или полюбите.
Хороший текст, разворачивающися в потоке симуляции русской классики. Повествование становится все более и более иллюизорным и нежным, все лобзаются и плачут, торжество любви и благоговения перед русской душой. Замечательная концовка в духе "В один день счел за благо".
Сорокин опять оказывается самым ярким книжным впечатлением последнего полугодия. Теперь это "Роман". Да, он действительно чудесный стилист. Довел тургеневскую прозу до грани с лубком, описание жизни в российской глубинке 19-го века почти до гротеска с кучей слишком ярких мелочей, слишком вычурно прописанных персонажей, а в финале опять умудряется с блеском свернуть всё это в точку. ...Проза!
Повествование из стилизованного под классический русский роман 19 века глянца превращается в направленную в мозг читателя струю поноса, многолетнего, ядовитого, желто-зеленого такого гноя (обычно в запущенных фурункулах на заднице встречается) и кровищи. Пустая, блестяще стилизованная текстовая конструкция с еле барахтающимся подобием сюжета мне видится как эдакая ракета, несущая фекалоидную боеголовку (то, что начинается после свадьбы), призванную навсегда уничтожить роман как литературную форму. Не получилось. Но попытка была одной из лучших в истории.
И перед тем, как писать о своем отвращении и возмущении, поищите в интернете: что же находится у вас самих в кишечнике (неужели не говно?!) и течет в жилах (разве не кровь?). Мне произведения Сорокина всегда напоминали о том, что мы - в первую очередь просто куски мяса. И все.
Сорокин описал жизнь героя в обратном направлении - от кладбища к зачатию. "Роман умер"- на самом деле это сперматозоид и яйцеклетка разделились. По крайней мере это моё восприятие. Сорокин талант.
В этом произведении Сорокин доказывает, что он способен написать произведение во вполне классическом стиле. И роман этот вполне можно было бы принять за классическую прозу, если бы его писал не Сорокин. События разворачиваются таким образом, что в конце заставляют вспомнить о том, кто автор, и заставляют понять, что даже в необычном для себя жанре он способен остаться верным себе. И напоследок скажу: Роман умер. Классический русский роман. И точку ему поставил Владимир Сорокин.
квазитургеневская проза в течение 400 страниц и постоянно-постепенное ожидание жести...
замахнулся - руби!
Тщательная, добуквенно выверенная текстовая компиляция в стиле "пародия". Пожалуй, даже затёртое слово "постмодерн" подойдёт для некоторого охактеризования книги. Гигантская по величине форма, проглядывающая во всём - в героях, в диалогах, в местности, в наречии. Форма о форме, книга о книгах в целом Пособие по современной литературе, визитная карточка Сорокина. Лучшая русская юмористическая литература среди современных бумагомарателей. Воистину, чудесный метатекст.
Начислим +18
Покупайте книги и получайте бонусы в Литрес, Читай-городе и Буквоеде.
Участвовать в бонусной программе
Комментарии, 33 отзыва