Читать книгу: «Хочу тебя навсегда»

Когда-нибудь ты спросишь: зачем это всё было? А я не смогу ответить, но я точно знаю: это был долгий путь, который я шёл к тебе, каждый свой день. И чем больше я отдалялся, тем ближе был.

Глава 1

Артём

Грозовые тучи застилают небо, превращаясь в серый туман вдалеке. Холод кусает кожу, но я практически не чувствую этого. Мой мир – оглох.

Вода продолжает высекать едва заметные линии, дробятся о гранит и стекать вниз. Обрушившийся ливень придавливает к земле под ногами, сгустившийся воздух сдавливает лёгкие до тошноты. Тяжёлые капли с удвоенной силой бьют по поверхности зонта, затихают на краткий миг и снова бьют. Под ногами чёрная каша, такая же чёрная, как и само мероприятие. В воздухе растекается запах сырой земли, венков и пригоршни тлена.

Монотонно, бесконечно, давяще.

Я практически ничего не чувствую, не слышу надрывных всхлипов, причитаний и прочего. Да даже если бы и слышал, ничего от этого не поменялось. Собравшиеся не верят в смерть. Для них, её – нет. В неё никто не верит, пока она не столкнётся с кем-то нос к носу. Деньги, положение, человеческие качества – перед ней все равны.

У него всё было: деньги, власть, возможности, обширные связи в конце концов. А потом, всё это перестало иметь значение… Щелчок, миг, одно короткое мгновение и всё. Мы ничего не сможем забрать с собой… совсем ничего. Раньше не приходилось об этом думать, а сейчас не получается иначе. Мне кажется, я только теперь понял, что важно именно то, что ты оставишь после. Рано или поздно, не важно когда, но мы все будем там, а они: враги, партнёры, соседи, родные, любимые – останутся здесь…

Полтора месяца назад, наивный Артём считал, что после него останется сын…

Вдыхаю, глубже стараясь прогнать накрывающую волну. Это не то место, совсем не то, для таких эмоций. Возможно, я никогда не вытравлю это до конца, не соскребу, не вычерпаю до капли, как бы ни пытался. Засело под ребрами разъедая кислотой и не хочет уходить.

Уля отрывается от моего плеча, подходит к матери, аккуратно опуская подрагивающие ладони на плечи. Отворачиваюсь, не могу смотреть на болезненные глаза матери. Мой отец был уродом, но она всё равно его любила, чтобы он не вытворял, а вытворял он много, слишком много чтобы чаша весов давно перевесила, но мать…

Стискиваю зубы, глуша очередной шторм. Я так часто видел то, что видеть был не должен… вероятно поэтому не умею прощать. Взгляд съезжает с оградки на бесконечные венки, от которых веет ещё большим холодом.

Отец умер внезапно – инфаркт в разгар деловой встречи. Я узнал об этом спустя двадцать минут. Перепуганная секретарша тараторила и сбивалась с одного на другое, а я застыл, смотря в одну точку. Шокирующая новость махом выдрала твёрдую почву под ногами.

Дети хоронят родителей – так правильно, но никто из нас не был готов так скоро это делать. Уму не постижимо. До сих пор не могу поверить.

Мы никогда не были особенно близкими людьми, даже больше – я ненавидел, слишком остро, чтобы хотя бы попытаться выйти на плато тихой злости, но в тоже время, где-то там, глубоко внутри: провернулась боль эхом отдаваясь в голове. Каким бы он ни был, но я совершенно точно его сын… и мне жаль… действительно жаль.

После себя, Ершов Михаил Сергеевич, оставил фирму, детей и пригоршню пепла на выжженой земле. Пять лет назад, сразу после защиты, мне пришлось сильно постараться, чтобы он обратил хоть какое-то должное внимание на мои потуги. Помню, как бесило любое если слово, а ухмылка и подавно. А сейчас… сейчас остаётся сказать: «спасибо». Уйдя в иной мир, отец оставил не маленького мальчика, а человека способного взвалить на себя весь груз ответственности. Мы не пойдём ко дну, мы продолжим дальше, просто без него. Случилось бы это тогда, сразу после окончания института или раньше – я бы ничего не смог, как бы не брызгал слюной в разные стороны. Обделался на месте, как щенок. За это время много чего изменилось, слишком много, я и сам другой, не тот наивный придурок с непомерным эго. Жизнь умеет учить, очень жестоко учит, если ты не понимаешь намёков. Я ничего не понимал: пёр бульдозером, таща собственную твердолобость как стяг. Дебил.

Вода продолжает стекать по венкам на свежий холм земли – придавливая его большим весом. Череда соболезнований, бесполезных заверений в помощи, обещания оказать поддержку. Это никому из нас на хрен не надо, но мы всё равно принимаем. Такие вещи – дань традиции, ничего более.

Я больше не верю в слова – это пыль. То малое количество людей, кому по-настоящему не плевать – молчат. Здесь нет места для громких слов. Я не сказал ни единого.

Отрываю взгляд от земли, наталкиваясь на полные скорби и сожалений ореховые глаза Оли. Она переминается с ноги на ногу, заламывает пальцы, прикусывает губы. Красивая, как и всегда. Ветер подхватывает светлые пряди волос раскидывая в разные стороны, по щекам бегут слёзы, но мне всё равно.

В груди не откликается – ноль эмоций. Ещё два месяца назад, я думал, что люблю её до безумия и обратно. Так и было когда-то… сейчас – нет.

Громкий развод, крики, истерики и мои выкинутые четыре года с человеком, который был этого недостоин. Красивая картинка на обороте оказалась полностью прогнившей, до самых кончиков своих волос.

Отворачиваюсь. Тошнит от неё. Сколько бы не смотрел – тошнит.

– Артём, пойдём, – тихо шепчет Уля, поддевая под локоть.

Подчиняюсь и бросив последний взгляд на могилу молча разворачиваюсь и делаю шаг прочь.

Очень медленно, поддерживая мать, выходим за ворота. Череда желающих соболезновать постепенно рассеивается, оставляя нас троих наедине. Всего трое… Васю оставили дома, мать боится выпускать на улицу, опасаясь возвращения вдруг осознавшей себя любящей мамашей ту самую женщину, с которой отец радостно развлекался до того, как принести Васю домой завёрнутой в одно покрывало. Это было без меня, мать просто вышла с ней навстречу и сказала, что она теперь живёт с нами. Мы знать не знали кто её мать, пока вчера на пороге не появилась местная актриска. Рыдала, заламывала пальцы, просила разрешить ей увидеть ребёнка. Я – запретил.

– Макар вас отвезёт, я приеду позже.

Мать поднимает на меня красные от слёз глаза и кивает, ласково проводя по щеке ладонью. Смотрит на меня, но взгляд дымкой затуманен, она словно не видит, смотрит сквозь.

– Приезжай… пожалуйста, сынок.

Киваю. Я приеду, приеду, потому что это тоже традиция. Что-то навсегда останется вечным.

Сестра бросает полный боли взгляд на мать и садится следом.

Возвращаюсь к машине. Мой водитель – хороший парень, лучший, но говорить с кем-то самое последнее, чего хочется в день похорон отца. Он чувствует и молчит.

– Поехали.

Откидываюсь на сиденье. Внутри пусто, холодно, никак. Дорога кажется бесконечной, слишком долгой, изнуряющей. В какой-то момент бросаю взгляд через окно и просто прошу становится на обочине.

– Прямо тут? – удивляется Олег, включая поворотник.

– Да, жди в машине.

Выхожу на улицу, останавливаю рукой подорвавшихся охранников и не скрываясь, позволяя дождю захлестнуть с головой, пересекаю проезжую часть, игнорируя взбесившегося водителя десятки.

Впереди, среди низеньких деревьев, прямо на противоположной стороне – церковь. Кованые ворота, золотой купол, маленькие окна, черепица, крест, видевший сотни таких дождей и бесчисленное количество прихожан… Я не атеист, но и не глубоко верующий – обычный. Не знаю, что тянет, но нить настолько прочная, что сопротивляться этому желанию, нет сил. Мою жизнь, без предупреждения раскрасили в чёрный и я, не знаю, как примерить внутренний шторм – не справляюсь с этим.

Толкаю тяжёлую деревянную дверь. Тихий скрип, шаг внутрь и сбивающий запах ладана. Внутри встречает полумрак, тусклое свечение лампад, слабый звук молитвенного шёпота, едва уловимое потрескивание свечей.

Задерживаюсь у порога. Церковь – это что-то из раннего детства, я вырос и вернулся, ища умиротворение. Раньше, лет в двадцать, мне ничего из этого было не нужно – совершенно. Да плевать я на это всё хотел, я на многое хотел плевать. Малолетний идиот.

Делаю несколько решительных шагов и обжигаюсь, резко замирая на месте. Пульс сбивается с монотонного ритма, переходя на стремительный бег. Там, напротив одной из икон – она…

Хрупкие плечи, светло-бежевый платок, юбка ниже колен, пиджак, зажжённая свеча в руках, мягкое свечение которой дрожит в полумраке храма. Внутри болезненно скукоживается. Это она… изменившаяся за четыре года, но точно она. Я бы узнал её и через двадцать лет. Всегда.

Застываю в нескольких шагах, смотря за тем, как двигаются губы что-то тихо нашёптывая. Это самое нереальное место, в котором мы могли столкнуться, но мы тут… снова очень близко. Разглядываю как в самый первый раз. Теперь без налёта похоти, конечно, без неё. Я просто смотрю на неё, чувствуя, как нервные клетки разъедает кислотой.

Как ты, малыш? Надеюсь, лучше, чем я…

Плавный шаг вперёд, шелест юбки, треск огня, капля воска и через секунду – свеча навсегда находит свое пристанище. Маленький огонёк вздрагивает, отражаясь в стекле иконы еле заметным мерцанием. Кира смотрит вниз, куда-то на свои руки, сцепленные замком, но как только поднимает подбородок, сталкивается с моим отражением.

Вдох, оцепенение, испуг.

Резкий шаг назад, ладонь прижимается к шее и шок, отразившийся на бледном лице. Моё сердце тоже бьётся, внатяг, тяжело, но всё равно качает кровь… качает её вопреки всему. Я вижу, как радужку затапливает горечь, настолько сильная, что просочившись сквозь пространство, она со всего маха врезается в моё тело. Это физически больно.

Мне жаль. Сейчас особенно жаль.

Нечёткая картинка идёт рябью, но я всё равно продолжаю смотреть. Мы друг для друга – ожившие призраки прошлого. Понимаю и принимаю её реакцию… теперь всё прекрасно понимаю. Моё восприятие вселенной изменилось до неузнаваемости. Этот мир сошёл с ума, задолго до того, как пришлось это осознать. Сначала признать, а потом принять его таким какой он есть.

Вглядываюсь в знакомые глаза. Они такие же красивые, как и были раньше, а может быть стали ещё лучше. И одному Богу известно, почему нас слишком часто сталкивало в тех местах, в которых не должно было столкнуть: сайт знакомств, тот единственный институт, в который пришлось приехать и даже сейчас, спустя время, – в церкви…

Не знаю, как это работает. Мне было хорошо с ней, но правда не в этом. Правда в том, что все наши отношения были просто удобными, а потом, они так же просто мне разонравились. Я допустил ошибку и до последнего не хотел признаваться. Да что там, мне до сих пор сложно признавать собственные промахи. Всегда таким был – этого не исправить. Никогда.

Спустя столько времени – Кажется, я уже могу признать, скрипя зубами, но могу. Нужно быть честным хотя бы с собой, хотя бы иногда. Эта девочка должна была пройти мимо и не обжигаться об меня. Несмотря на всё, делать ей больно мне никогда не хотелось. Но я сделал, и она в полном праве меня ненавидеть – есть за что.

На долгую секунду замирает время, оно останавливается, фиксируя нас с ней на своих местах замедляя все жизнетворные процессы как в нас самих, так и вокруг. Мы смотрим друг на друга как сквозь толщу воды, сквозь время и пространство, сквозь космос, сквозь все миры.

Есть я и она – та милая девочка, сидевшая машине и со слезами на глазах обнимающая мелкого, пищащего кота. Наивная, маленькая, с острыми коленками, в её глазах отражалась нежность… там столько всего было. Я нечего из этого в упор не видел.

Кира медленно вдыхает, пряча затянувшиеся дымкой глаза, смаргивает… а меня закручивает в ворохе нашего с ней прошлого, которого кажется было слишком много. Так много всего было… Ресницы опускаются вниз, поднимаются вверх и в глазах появляется первое чёткое осознание, но как только она моргает второй раз… там уже ничего не остаётся: никакой осязаемой эмоции – пустота. Всего за несколько секунд, она преодолела расстояние в пять лет, а я – нет. Окунаюсь с головой и кажется, начинаю захлёбываться, остро чувствуя отголоски её боли. Ей было больно, по глазам видел… но ничего не сделал. Мне до одури хотелось это всё закончить, хоть как-то… и мы закончили.

– Здравствуй.

Голос отдаётся эхом, разносится по всей голове, отражаясь где-то под самой кожей. Я давно забыл, как нежно звучит её голос, насколько он мягкий.

– Здравствуй, Кир.

Кивает, отворачивается, снова смотрит на икону, что-то шепчет, прикрывая глаза. Вижу это в отражении и не могу прекратить смотреть, я просто не могу сдвинуться с места. Мы давно чужие друг другу люди, и мы плохо расстались. Она не устраивала грандиозного скандала, но эмоции были пудовыми, слишком тяжелые. Возможно поэтому, мне хочется как-то сгладить, пусть через столько лет, но всё равно…

– Не ожидала тебя тут встретить. Сначала не узнала. – тихо шепчет, разворачиваясь ко мне лицом.

Я сам не ожидал.

Мне не хочется об этом говорить, но там в зелёных глазах, в которых искренность перевешивает всю фальшь прогнившего мира – так нужный мне покой. Мне когда-то очень нравилось в ней это… она домашняя, такая какая должна быть женщина. Я это тоже не сразу понял. Всё время хотелось феерии, больше жизни, каких-то движений. Спокойствие казалось скучным, каким-то слишком приземлённым… Вот я и выбрал там, где ярко, на всю катушку, на максимум возможного.

Выбрал не её.

Делаю вдох и честно отвечаю:

– Похороны.

Зрачки обеспокоенно расширяются, на самом дне мелькает испуг и мне ничего не остаётся, как продолжить:

– Отец умер. Хоронили.

– Боже… Артём, мне так жаль. Соболезную.

Киваю, уводя глаза – вот теперь не могу по-другому. Она изменилась, стала более женственной, старше… но в душе какой была, такой и осталась. Хорошая девочка, которая никому, ничего не сделала плохого. Она всегда такая была … Даже сейчас, даже с учётом того, что было, между нами – Кира до самого основания пропиталась сопереживанием. Вот такая… Жаль, что смотрел сквозь пальцы и слишком быстро переключился на то, на что обращать внимание не должен был в принципе. А ещё жаль, что никто так и не смог вставить мозг обратно. Уля попыталась, но разве слушал?! Ничего не слушал… не хотел: слышать, видеть и хоть что-то анализировать. За что, собственно, и поплатился.

– Хочешь поставим свечку за упокой?

Снова встречаемся глазами.

Да как ты выжила, такая…

– Не очень разбираюсь в этом.

Пытаюсь мягко слить, но она улыбается уголками губ, очень грустно, но в тоже время я реагирую совсем не так, как должен был это делать. Я… кажется могу сделать первый свободный вдох. Что-то далёкое, замурованное под толщей грязи, начинает пробиваться маленьким, тёплым свечением. Рядом с ней всегда было светло, не так остро и ярко, как окунулся после… но хорошо. Она в общем, – другая.

Кира кивает, решительно подходит к иконе с квадратным подсвечником рядом, поджигает две свечи, а после протягивает одну из их мне.

– Возьми.

Опускаю взгляд на тонкие пальцы, обхватившие жёлтый воск. Я забыл голос, но точно помню, как пахли её волосы, какие они были мягкие наощупь и как мне хотелось её касаться и защищать… постоянно… Прижать к себе, дождаться того самого момента, когда обнимет в ответ и спокойно выдохнуть. Как же быстро удалось всё переиначить, слишком быстро, чтобы сейчас наше прошлое казалось искренним.

Горечь растекается мёдом по языку, заполняя собой нутро.

– Нужно что-то сказать?

– Можно помолчать.

Капаю воском, креплю свечу напротив иконы и отхожу на шаг назад. Я не умею этого ничего, никогда не делал, но это кажется правильным. Ему, может быть, уже и всё равно, но мне: чуть-чуть легче. Нужно что-то подумать, но даже мысли в голове не клеятся. Их просто развеивает, как бы не старался скрепить во что-то понятное, хотя бы отдалённо похожее на слова прощания. Не смогу простить, слишком много было плохого, да что уж там, я даже последние слова сказать не могу. Не получается. Ломаю себя, стискиваю губы, сжимаю кулаки и не могу. Бьюсь головой о стену и в конечном итоге отступаю обратно в тень. Когда-то – возможно, сейчас – нет.

Вокруг: тихий шёпот, запах ладана, чужие шаги… А меня раскурочивает от правды. Сглатываю и всё-таки говорю, говорю это тому человеку, который когда-то принимал всё то, что я говорил… Пожалуй, она единственная во всём мире, могла просто принимать так как оно есть. Я думал: мы с Олей родственные души, но это оказалось глобальной обманкой. Самой главной ложью в жизни.

– Ненавижу его. Надеюсь, он меня тоже.

Кира бросает короткий взгляд, в котором боли с горочку. Морщусь. Это не тот эффект, и она не должна воспринимать всё настолько всерьёз, особенно мои проблемы, но Кира в очередной раз, так искренне сопереживает, что это трогает. Слишком глубоко трогает. Я верю в её искренность. В свою – нет, в её – да… Она наврала когда-то, но это всё детский лепет по сравнению с тем, что сотворила бывшая жена. Мне есть с чем сравнивать, к сожалению…

– Родители всегда любят своих детей.

– Ты его не знаешь.

Растягивает губы в еле заметной улыбке, не желая спорить, а я спрашиваю:

– А ты почему?

Ресницы опускаются вниз, словно она что-то прячет, а после, посмотрев в глаза, спокойно отвечает:

– Это… это уже привычка.

Киваю. Принимаю этот ответ, в конечном итоге, кто я такой, чтобы в принципе, что-то у неё выяснять.

– Спасибо. – стреляю взглядом в сторону свечи.

Кира не отвечает, отворачивается в который раз, и делает шаг в сторону. Сердце начинает наматывать обороты. Она уходит, а мне, мне хочется остановить. Не знаю… помолчать стоя рядом или ещё что-то, хоть что-то…

Одиночество прекрасная штука, но рано или поздно она тоже сжирает. Я полтора месяца смотрю на четыре стены по вечерам, не понимая, насколько оказался ослеплён блеском стекляшки, умудрившейся получить огранку алмаза.

– У тебя всё хорошо?

Останавливается, поднимает подбородок. Не хочет говорить… Я для неё тень прошлого, о которой она и думать забыла.

Уйти хочет…

– Да, спасибо, Артём… – выдыхает и сжив тонкие ремешки сумочки, закинутой на плечо, очень тихо произносит: – У тебя, тоже, всё будет хорошо. Мы не можем предугадать всех потерь, но надо с этим как-то жить. У тебя всё будет хорошо – я в это верю.

Она уходит, а я смотрю в отражение, пока не скрывается из виду. Смотрю в спину женщине, которой всадил острый нож по самую рукоять. Я её предал, а она любила до самого конца. И в отличие от меня – простила, а я не смог. Возможно, потому что никакой любви так и не случилось. Было дикое влечение, масса интересов и нескучная жизнь, но в остальном, вылезло куча нюансов, на которые ты не обращаешь внимания до поры, до времени: где-то миришься, потом, возможно, привыкаешь, но до конца не принимаешь. Думаю, мы бы жили дальше, притёрлись окончательно, всё-таки почти четыре года брака за плечами, но она сделал то, что сделала – распахнув мои глаза насильно.

Стою в одиночестве ещё несколько минут и ухожу не оборачиваясь. Улица встречает солнцем, гулом проезжающих мимо церквушки машин, влажным воздухом. Поднимаю лицо, смотря на упрямо пробивающиеся сквозь толщу туч лучи. Такое тоже когда-то было: безлюдная аллея, замёрзшая девочка на скамейке, в насквозь мокрых кроссовках, и я идущей ей навстречу. Она смущалась, а я смотрел, мысленно навинчивая себе очередные медали за собственную крутость. В какой-то момент пробился лучик солнца, падая на её лицо… зелёные глаза стали ещё ярче, в них отразилась покрытая россыпью росы трава, небо и я…

Не обратил внимание… это было мало интересно. Она понравилась, и я подумал, что неплохо было бы что-то с ней замутить, на несколько встреч, просто чтобы было не так скучно.

Идиот.

Глава 2

Тишина квартиры уже не давит, я нахожу в одиночестве особый смысл.

Больше месяца назад меня встретили чехлы на мебели и полностью завешенные зеркала. Это всё было похоже на чёртов склеп несбывшихся надежд и ожиданий. Оля отказалась тут жить, а я не продал, просто закрыл её. Не знаю для чего оставил, но точно помню почему не переехала. Повернулась ко мне и сказала:

– Нет, Тём, ты там с другой жил… там всё про это напоминает – не хочу так. Давай что-нибудь придумаем?

Придумал… купил другую: более просторную, с видом на тихий парк. Оля радовалась, рванула обустраивать, что-то выбирать, советоваться и в общем, воодушевлённо порхала создавая уют и гармонию.

– Наше гнёздышко. Тебе нравиться?

Кивал и на всё соглашался. Мне было всё равно было где. В конечном итоге, место совершенно не имеет значение, я собирался жить с ней и плевать как, хоть в вечной мерзлоте в Богом забытом месте.

Усмехаюсь. Она называла квартиру в новостройке: «гнёздышком»… Но по факту: горячо любимое гнёздышко, в которое вкладывалось немерено сил и денег – перекочевало в другую страну. Очень стремительно. У нас с ней всё стремительно, кроме ребёнка. Хорошо, что не залетела в первый совместный год. Меня это, как оказалось в дальнейшем, – спасло.

А тогда, хотелось объездить полмира, везде побывать и всё посмотреть. Мы могли спонтанно собраться и улететь. Сходили с ума: ночь в Париже, рассвет на Гоа – всё что угодно. Позже, чуть-чуть подустав от бесконечной беготни за новыми впечатлениями – осели в Таиланде. Купили маленький, уютный домик и приезжали конкретно туда… а уже оттуда могли покатить дальше. У нас было желание, возможности и время. Ничего не сдерживало, кроме моей работы, но и тут получалось устаканить.

Дом в Таиланде – не дом. Никогда его таковым не считал. Оля прикладывала усилия, старалась, но я так и не полюбил это место. Ничего не имею против страны, но так вышло, что я слишком пропитался тем местом, где родился. В охотку, по приколу – да, но постоянно жить – нет. Жена долго не могла с этим примериться. Тогда-то мы и выяснили, что это не я лёгкий на подъем – а она. Со временем, Оля начала проводить там больше времени, когда как я, столько позволить не мог. В один из таких приездов, огорошили новостью – беременна. Мы говорили про детей и будущее в целом, но эта новость всё равно стала шоком. Шоком не потому, что я не хотел… я – хотел, а она тянула, постоянно говорила: «Не время. Ещё молоды. Давай поживём для себя – детей успеем позже.»

Соглашался. Не заставишь же насильно, а тут беременность. Обрадовался: на руках её носил, что-то дарил, да и в общем ни в чём не отказывал. Пришлось засунуть язык в задницу даже тогда, когда она настояла остаться тут…

Я её берёг, как мог, так и берёг. Не помню, чтобы хоть в чём-то отказывал «до», но тут сцепились и в итоге пришлось отступить мне.

Мы – взрывные, что я, что она. Бесконечно сносило то в страсть, то в ссору. После прошлых отношений, да и в общем, это всё казалось бесконечным сладким привкусом. Мне хотелось жить на полную, и она давала такую возможность, когда с перчинкой, когда сладкой патокой. Именно с ней, мы объездили половину мира, бешено ругались и мирились в постели позабыв все условности.

Нравилось ли мне такое? Первое время точно да, а после – устал. Устал гоняться из страны в страну, устал слушать тишину по вечерам и возвращаться в пустую квартиру, пока моя жена так же засыпает в нашем же доме, но в совершенно другой стране… Я остался один и как бы это не звучало, но это было хреново. Не маленький давно, да только на хрена такой брак, когда ты видишь свою жену в лучшем случае раз в неделю? Она забеременела, и сама уже не летала, предпочитая ждать меня там, аргументируя тем, что перелёт может спровоцировать роды.

Роды, может быть, мы не провоцировали, но про меня не забывала:

– Ты – котяра. Скоро отрастишь себе пузико и ничего тяжелее бокала не будешь поднимать.

– По заднице не боишься получишь? – лениво интересуюсь, двигая солнцезащитные очки с переносицы вниз.

– Догони сначала, окей.

И я, блять, догонял… Сколько бы не дёргала меня, только раз и вёлся.

Придурок.

Обвожу взглядом полумрак гостиной, чувствуя усталость. Не физическую – нет, меня морально качнули. Это был тяжелый день: сотканный из сожалений и материнских слёз, на которые не в силах смотреть. Никогда не мог спокойно реагировать. Выкручивает суставы подобное.

Она его любила, что бы не вытворял – любила. Не имею права осуждать, по сути, я такой же ненормальный получился, но смотреть на то, как родной человек страдает – увольте. Жаль, что мы не можем выбирать в кого влюбляться. Я бы выбрал с такой же страстью любить другую женщину, женщину у которой сейчас совсем иная жизнь: более удавшаяся.

Посмотрел… не сдержался.

Четыре года не интересовался её жизнью, но сегодня влез. Нужно за неё порадоваться, но искренне не получается. Откатал ленту вниз… в то самое время, когда она только-только поступала в университет… Зелёные глаза, улыбка на губах, короткие волосы… Остановился и смотрел.

Это разъедающий тлен на губах, даже больше – смертельный яд. Кира оставила их все, даже те, что я делал самолично: порыв ветра, полумрак вечера, желтые огни за спиной. Она заправляет пряди за ухо, но они всё равно упрямо лезут в лицо. Я помню эту фотографию.

– Оставь так.

– Ты с ума сошел? Я вся в блеске перемазалась.

– Да подожди ты.

Щелкаю несколько раз на телефон – смеётся. Но позже – выкладывает одну из двух в сеть.

Не помню, как мы провели остаток вечера, но то, что именно эту фотографию сделал я – да. Увеличиваю и смотрю, отпивая из стакана. Обычного, мать его, стакана с ручкой. Плевать на эстетику, я просто взял его как первый попавшийся и пью. Раньше бывшая сильно за это гнала. И если честно, меня задолбало блевать по правилам, так чтобы красиво и эстетично, блять.

Сука.

Люди просто люди, они не могут быть идеальными, но она считала, что так и должно быть.

Откидываюсь на диван, кидая телефон в сторону. Глаза упираются в потолок. У меня грёбаная чёрная полоса и она не хочет заканчиваться. Развод, отец, ещё куча пиздеца вдогонку. Смеживаю веки, если усну прямо тут, то даже дёргаться не буду. По хер.

Мысли крутятся то у одного пиздеца, то у другого – это здорово выматывает.

Дальше только от меня зависит благополучие семьи. В глубине души – страшно до усрачки. Я не с семью пядями родился, я, блять, обычный человек, совершающий ошибки… до хера ошибок, если так разобраться.

В какой-то момент тело начинает обмякать, а в голове стихает шум. Сглатываю, прикрывая веки, но как только делаю это – в тишине квартиры раздаётся лязганье ключа в замочной скважине. Поворачиваю голову на звук. Перестук каблуков, автоматически загорающийся свет и я вижу, как в квартиру входит вовсе не моя, не в меру тревожная сестра. Далеко не она…

В груди цепенеет.

Стискиваю челюсть, пока Оля вглядывается в темноту. Видеть её, да ещё тут – не самая идеальная концовка, пиздец какого тяжёлого дня. Она озирается, тихо зовёт по имени, на которое – не откликаюсь. В грудине пробивает дробью. Прищурившись, разглядываю незваную гостью, чувствуя, как вены разъедает ядовитой яростью.

– Какого хера тебе тут надо?

Вздрагивает, подпрыгивает на месте, но очень быстро собирается и семенит в мою сторону пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте гостиной. Разминаю затёкшую шею – всё-таки уснул. Недопитый стакан опрокинулся и по обивке расползлось пятно. Матерясь, стряхиваю капли на пол. Сознание, несмотря на злость – мутное. Неприятное чувство.

Бывшая останавливается в шаге, нерешительно переминается с ноги на ногу. Меня бесит её присутствие. Я не звал, она прекрасно это знает, но всё равно явилась. Плевать ей… если видит цель, всегда идёт, невзирая на обстоятельства. Это качество когда-то мне очень нравилось, сейчас такого не скажу.

– Мне жаль, родной… мне… я так тебе соболезную…

Тело обдаёт огнём ярости, а в груди рвётся, как сухая ткань: резко, неприятно, со скрежетом.

«Родной»… – фальшиво, милая, фальшиво.

– Иди домой.

Поднимаюсь с дивана, подхватываю кружку и стараясь игнорировать её присутствие – делаю шаг в сторону кухни. Но, не тут-то было… она цепляется в майку, жмётся всем телом и начинается…

– Прости, прости… я люблю тебя, боже мой. Тёма… я умру без тебя! Я не хочу без тебя. Я – дура, я – тупая, я такое натворила… но я люблю тебя! Прости меня, любимый, прости меня.

Всхлипы, рыдания, заламывание пальцев.

М-м-м… старые, добрые манипуляции. Кто бы сомневался.

Слёзы пропитывают ткань, а её духи заполняет пространство стискивая трахею жгутами. Отрываю от себя. Бывшая качает головой, жалобно всхлипывает и снова вперёд тянется. Мои пальцы сжимают плечи, пресекая повторные объятия. Сдавленный стон и глаза, наполненные слезами, поднимаются вверх. Я всё вижу: и губы искусанные, и красные веки – не трогает… отрубило на хер.

– К ребёнку иди, сказал.

Тянет руки, цепляется. Блевать хочу от этого. Пришла в попытке утишить…

Какая благородная…

Мне не упали от неё утешения, особенно когда я точно знаю, что делать она этого не умеет. Да, ласковая, нежная, даже кроткая… но сострадание или прочее – нет. Мимо. Эмпатии в ней на минус сто пятьдесят по Фаренгейту. Да и я не в том состояние сейчас, чтобы хоть что-то воспринимать.

– Дело в этом, да? Ты бы простил? – Оля заглядывает в глаза ища ответ и ничего не обнаружив, продолжает: – Тём, ты бы меня простил, да? Скажи да, мой хороший. Я так люблю тебя…

Усмехаюсь. Это жалкий спектакль, который нет желания досматривать.

– Ты трахалась с другим мужиком и родила ребёнка. Это от большой любви ко мне?

Задыхается, сожаления в глазах становится больше, но и это я тоже уже видел. Спокойно смотрю за тем, как она рывками глотает воздух, пытаясь подобрать слова, выжать на лице побольше страданий и убеждаюсь окончательно – мне уже всё равно.

Больше не болит, там выжжено до земли – нечему болеть. Никаких сожалений, а тем более тоски не осталось. Я презираю эту женщину – за фальшь, за измену, за то, что заставила поверить. Самое смешное, я бы даже не стал проверять сам. Не додумался бы…

Мне противно от её близости, запаха духов и жалких попыток вернуть всё обратно. Это нельзя склеить… нас развеяло по ветру на миллионы песчинок. Конец истории.

– Господи… Тём, да это ошибка! Ошибка! – новый виток рыданий и ещё одна прорва сожалений в глазах. – Я думал он твой! Я очень хотела, чтобы твой… Это всего раз, я… Ну, поверь же ты!

– Мне – по хую.

Сжимаю пальцы сильнее – Оля взвизгивает: наигранно, громко, очень обиженно. Смешно. Я не сильно сжал, ощутимо, но не сильно. Вся патетика – это очередной драматический этюд.

В первый день – размазало, сейчас – вполне держу себя в руках. Насколько это в общем возможно в наших обстоятельствах.

Я искренне против того, чтобы женщин угнетали, я видел это и мне претит, но она… она перешла все возможные грани и, простит меня всё сущее, я не сдержался, всего раз… но это было.

Вошел в комнату, Оля у кроватки стояла, а на руках младенец. Увидел это и как в штопор вошёл. Сразу на огромной скорости, в самую бездну рухнул, разлетаясь на осколки. В голове помутнело, а жена, та которой доверял и любил, обернулась через плечо, ласково улыбнулась и нежно прижавшись губами ко лбу ребёнка, тихо прошепча:

– А вот и папочка пришёл.

Передёрнуло, по самому нутру когтями вспороло. Я уже видел тест-ДНС и всё прекрасно знал: папочкой там был вовсе не я.

Смотрел на неё: одухотворённую, воздушную, какую-то безгранично нежную, а тело холодом обдавало.

Не поверил… смотрел на заключение и не верил глазам!

Как, блять, в такое верить?! Мы ждали этого ребёнка, планировали будущее, придумали имя… всё было прекрасно, а потом меня размазало.

Отец подгадал: задержал на несколько дней – не дал вырваться, насильно вынудил отложить вылет. Я, естественно, бесился: у меня там жена рожает, а я тут… В итоге: не успел подняться по трапу, как он прислал тест и письмо под ним же прикрепил. Два предложения, разделившие мою жизнь на «до и грёбаное «после»:

«Я не против твоей жены – живи, если хочешь. Но, не нашей крови, – ничего не достанется.»

Несколько прикосновений к экрану и табличка… там много всего было, но самое главное внизу. Тогда-то я и узнал, что ребёнок которого три дня назад родила моя жена – не мой.

Отрицание, гнев, торг…

Я вышел с самолёта другим человеком.

– Положи. – киваю на кроватку.

Оля округляет глаза, тут же хмурится, встречаясь со мной взглядом и перестаёт ворковать.

– Так… папа у нас не в духе видимо, сейчас малыш, мама его успокоит и познакомитесь нормально

Аккуратно опускает свёрток с кряхтящим ребёнком в кроватку, разворачивается ко мне и вот тогда, да… начинает шипеть:

– Тебя что укусил кто-то? Сына не хочешь на руки взять? Это что такое Тём! Где хотя бы немного уважения? Я, между прочим, ребёнка родила нашего с тобой, а ты с порога не улыбнулся даже! Это такая у тебя ко мне благодарность?! Спасибо, родной.

Подходит ближе, смотрит с претензией, а я впервые в жизни хочу ударить. Потому что она – сука, развлекалась за моей спиной и чужого ребёнка за моего выдаёт. Не верить отцу в таком вопросе, с учётом его желания нас как можно скорее поженить – глупо.

– Ты хоть знаешь, чей он?

В глазах мелькает шок, а после она хапает воздух, возмущённо выпаливая:

– Что?! Ты совсем что-ли, я…

Не желаю слушать. Подступаю ближе, пальцы сами собой смыкаются на шее, сдавливая. Оля замирает, смотря на меня расширившимися от страха глазами. Сглатываю, упираясь своим лбом в её лоб.

Такая ты тварь…

Под пальцами бешено бьётся пульс рассказывая куда как больше, чем следовало, но я всё равно упрямо спрашиваю:

– С кем ты трахалась?

Лицо напротив становится белым… в глазах мелькает осознание и спустя секунду, не предпринимая попыток вырваться: моя жена начинает плакать.

Вот именно с того момента, я вижу концерны при любом удобном случае.

Мне плевать сколько, когда и как – не интересно. Эта женщина больше не имеет ко мне никакого отношения.

– Тёмочка…

Убираю руки – касаться её тоже не хочу. Оля не подходит, не пытается уткнуться носом в грудь, как делала это раньше. Она смотрит на меня глазами побитой собаки и всё ещё пытается вызвать жалость. Жалость, которую я не испытываю к ней по определению.

– Ещё раз: домой иди, к своему, ребёнку!

– Я не хочу без тебя, – стонет, закрывая лицо руками.

Блять…

Выдыхаю и иду на кухню. Я тогда сорвался – синяки на шее оставил – насколько сжал… Не хочу повторения. От этого тоже блевать тянет.

В пизду её, вместе со всеми выкрутасами, коих с горочку каждый раз. Что она только не вытворяла: звонила матери, пыталась натравить на меня своего отца, падала на колени, угрожала, жёстко манипулировала. Оля делала всё, чтобы я хотя бы как-то поколебался. До неё, почему-то не доходит, что это бесполезно. Не знаю почему. Я, если честно, заебался что-то говорить.

Закидываю стакан в посудомойку, надеясь на благоразумие бывшей, но она, как, впрочем, и всегда, идёт по прямой… Пяти секунд не проходит, как вбегает следом.

– Значит, меня – просто взять и вычеркнуть? Жену твою! А ей, – машет моим телефоном с открытой страницей Киры, – любуешься, да?

Перехватываю и блокирую экран, чувствуя горький привкус желчи на языке.

– Тебе помочь выйти?

– Нет! – срывается на крик. – Ты что слюни пускаешь? По ней?!

Задыхается, волосы ерошит, смотрит такими глазами, будто бы это я ей чужого ребёнка притащил и за общего выдал. Пиздец… Драма на минималках – а это выход на бис.

– Это не твоё дело.

– Не моё? Не моё! Да?! Да что она сделала такого, что ты даже сейчас, когда у нас рушится семья на бесхребетную девку пялишься!

Плавно выдыхаю. Сорваться сейчас – это будет очередной пиздец. Она заряжена боевыми, но проблема в том, что у меня атомка и это не шутка совсем.

Быстренько Оля забыла про скорбь и сожаления. Хотя… чего я от неё ожидал. Предсказуемо всё.

– Нашу семью разрушила ты. Так что будь добра, верни ключи и съебись в закат.

Бледнеет, но глаза сужаются от бешенства.

– Что?! Это я так должна сделать, да? Я?! Да что ты понимаешь, бесчувственная сволочь. Я тебя любила и всё для тебя сделал!

Ну… не сказать, что я сильно в ахуе, но близок к этому. Это настолько же глупо – насколько смешно.

Усмехаюсь, а она бесится сильнее: кулаки сжимает, губы кривит, буквально пышет ядом.

– Она тебя бросила! Соскочила как проблемы появились, испугалась, а я рядом всегда была. Ты совсем этого не оценил! Плевать тебе на меня было!!! Вот так ты ко мне, да?!

Ёб вашу мать…

Закатываю глаза к потолку.

Это надо уметь, вот так выкрутить. Закопалась по кругу, но виноватым пытается сделать именно меня. Гениально.

– Смотрю, до хрена ты сведущая.

Повторно усмехаюсь.

– Да! – бывшая игнорирует, продолжая орать: – Она за тебя не боролась! Она собрала монатки и свалила. И знаешь, что?!

Складывает руки под грудью, вздёргивает подбородок и максимально воинственно смотрит.

Всё-таки не так плохо, что она пришла. Мне стало веселее.

Разворачиваюсь к шкафчику – меланхолично оглядываю содержимое и вытаскиваю высокий стеклянный бокал. Пауза затягивается, она там ждёт чего-то, но я… я, блять, задолбался. Мне бы сейчас душ и сон, потому что завтра начнётся новый день, и куча вопросов решать которые придётся мне одному.

Ставлю стакан на стойку, а когда начинаю наливать воду, Оля не выдерживает и максимально торжествуя говорит:

– Это я ей сказала, что мы переспали. Пришла и сказала!

Ну… и вам, здравствуйте.

Протяжно выдыхаю. Моя бывшая – долбаёбка. Хотите верьте, хотите – нет, но это факт.

– В курсе. Иди, Оль.

Отпиваю глоток, остальное выливаю в раковину. Бывшая даже не думает сдвинуться с места – ждёт. Раньше мы ругались и тут же срывались на потрахаться. С огоньком, жёстко, на грани… совсем не нежно – она не любит нежно. Вот в такие моменты и срывались, когда одна сторона орала, брызгая слюной, а вторая копила энергию для выпада. Что-то мне подсказывает, ждёт именно этого. Надеется на это… Только мне от неё не нужно. Я просто не смогу, не после всего вскрывшегося дерьма.

Подхожу и разворачиваю к двери. Слушать очередную истерику бабы, которая никак ко мне не относится… такое себе. Пусть с кем веселилась, с тем и выясняет. Мы официально разведены – какой с меня спрос теперь?

– Домой иди.

– Да пошёл ты! Вот прямо к ней и иди! – психует, отпихивает руки и решительно преодолевает расстояние до входной двери, специально погромче цокая каблуками.

Складываю руки под грудью. Хрена с два она уйдёт просто так.

И вторя мыслям, бывшая эффектно разворачивается от чего полы плаща взметаются вверх. Вздёргивает подбородок и выдаёт:

– Надо было ей ещё что-то сказать, а-то как-то мало получилось. Ты бы видел её глаза, когда я сказала, что у тебя проблемы и тебя скоро посадят! Она на жопу села! Побежала быстрее, лишь бы свалить. И кто из нас тебя любит теперь, а? Ну? Что ты смотришь?! Не знаешь?! Я! Я тебя люблю! И всегда любила только тебя!

Подвисаю, начиная стремительно анализировать сказанное, пока она продолжает:

– Ей срать было, понял? Это я бы носила тебе передачки! А она поджала хвост и убежала! И теперь ты – смотришь тут на неё, разглядываешь… вздыхаешь. Фу, блять! Вот это, мать твою, любовь. – иронизирует, приправляя ядом каждое слово. – Ничего не стоит эта девка! Ноль! Пустышка! Пугливая замарашка. Вот кто она!

Бывшая гордо разворачивается, распахивает дверь, но так и не успевает выйти, прирастает к полу услышав моё хриплое:

– Сюда иди.

Глава 3

Кира

Я точно знаю, как выглядит рай: я смотрю на него каждый свой день. Где бы не была и что бы не делала, рай – един. Это не что-то эфемерное – нет. У моего рая маленькие, аккуратные пальчики, бесконечно длинные реснички, курносый носик, розовые щёчки, каштановые волосики и пухлые губки. Так выглядит мой персональный океан счастья. Сердце щемит от нежности, когда тянет ко мне ручки, а если улыбается – готова отдать весь мир, лишь бы продлить этот момент.

Как же сильно я её ждала… каждую секундочку ждала.

Умиротворённое личико на миг хмурится. улыбаюсь, наблюдая за мимикой. Сколько не смотрю, всё равно каждый раз умиляюсь. Моя крошка морщится, переворачивается на другой бочок и подкладывает под щечку ладошку. Касаюсь затылка губами в ласковом поцелуе.

Такая хорошенькая…

Принцесса спит как сурок, но я всё равно охраняю её сон: подкладываю подушку ближе к спинке, чтобы не укатилась на пол, поправляю одеялко, ещё раз ласково глажу по волосикам. Отрываю себя буквально с корнями. Очень хочется остаться, но придётся уйти. Мы могли бы разложить кровать и спать вдвоём, но сегодня такой роскоши не будет.

Тихо-тихо прикрываю за собой дверь, чтобы избежать скрипа и замираю в коридоре – прислушиваясь. Она уже не грудная, но я всё равно реагирую на каждый писк.

Отстраняюсь, разглаживая складки на кофте. У нас холодно. Отопление вроде бы есть, но когда нормально прогреется – одному Богу известно. Ежусь, растирая ладони. Ребёнка утеплила, но сама сколько бы не напялила – мало. Вот тебе и хрущёвка.

Взгляд скользит по стенам. Я и привыкла и всё ещё никак… Хочу ремонт, давно не намекаю – говорю, но кто бы слышал… Квартира смотрится ужасно: прибит линолеум и местами морщится, но всё равно чисто: привыкла убирать каждый уголок, каждой щёлочке уделять внимание, вдруг Леночка зацепится или найдёт что-то. Тяжёлые, деревянные двери, между комнатами – арки с дурацкими порожками, о которые я регулярно спотыкаюсь. Их первым делом разбомблю, как только добро дадут! Клянусь так и сделаю. Ну и обои видавшие виды…

Тяжело вздыхаю. У меня стопка тетрадок на проверку и журнал нужно заполнить, чтобы завтра утром не делать это второпях. Топать на кухню в услужение, нет никакого желания… В рабочий вайб не вписывается готовка под руководством свекрови. Совсем, блин, никак!

Покусываю губы и всё-таки трогаюсь с места. Помогу быстренько и своими делами займусь пока дочка спит.

– Галина Станиславовна, чем помочь?

Свекровь, недовольно жмёт губы, склонившись над мусорным ведром, ловко орудуя ножом.

– Да всё сделала уже. – ворчит, не поднимая глаза. – Уснула?

– Да, вот только что.

Сознательно вру: не хочу говорить, что просто лежала и смотрела на неё спящую, пока Галина Станиславовна готовит на нас всех одна. Я может быть не самая идеальная сноха, но помогаю – чаще без требования, чем с ним, впрочем, моя свекровь всё время недовольна. И вроде бы не придирается сильно… только и так понятно.

Смотрю на экспериментальный микс: свежий кухонный гарнитур в сочетании с алюминиевыми рамами и отсыревшим подоконником, на котором горшки с цветами… Лена бесконечно лезет в землю, и я устала это убирать. Решить вопрос не удаётся – свекровь напрочь игнорирует попытки убрать горячо любимые ею цветочки в другую комнату.

Боже… как она возмущалась, когда увидела, что я это сделала без «посоветоваться»… И света им мало и холодно им там… А то, что ребёнок постоянно туда лезет, потому что они прям вплотную со столом – это нормально.

Прохожу вглубь, щёлкаю чайник и да… сажусь рядом на корточки, чтобы помочь почистить картошку. Галина Станиславовна видит – молчит. Поддерживаю в этом – говорить тоже не очень хочется. Устала я… вроде выходной, но всё равно устала.

Наша кухня слишком мала для двух взрослых женщин, поэтому приходится вжаться спиной в фасад, чтобы не нависать над ведром. Я бы, если честно, тут перепланировку сделала небольшую: убрала лишние шкафы и стиральную машину отправила в ванную, чтобы за столом не вдвоём сидеть, а втроём. Леночка уже большая, хочется как-то комфортнее. Только сделать так нельзя… к сожалению. Это не моя квартира, права голоса как такового не имею, приходится мириться с тем, что есть.

Мы не ругаемся со свекровью, но Галина Станиславовна теперь не особо меня любит. Она почему-то вбила себе в голову, что я специально залетела от её сына, чтобы захомутать паренька с трёшкой и навешать ему проблем. Так получилось, что это не сразу выяснили – позже вскрылось истинное ко мне отношение… но, я как услышала, так и выпала. Это же надо было такое сказать! Он, между прочим, получил несколько отворотов прежде, чем я решила хоть как-то начать с ним общаться.

Рома появился неожиданно и сразу рванул ухаживать: таскал красивые цветы, постоянно куда-то звал, старался много шутить и всячески поднимать мне настроение. А я, первое время, смотрела на него и желала, чтобы провалился куда-то, желательно с концами. Мне тогда ничего не нужно было, вот совсем… Он свалился мне на голову перед началом зачётов. Не знаю как, но нас столкнуло с ним и произошло это благодаря человеку, который с нами то и общается очень редко.

Вероника неожиданно приехала из Москвы повидаться и осела у своей подруги на несколько недель. К нам приходила, пару раз, но то, что она вдруг воспылает сестринскими чувствами – никто не знал. Как-то раз, позвонила моей маме, пришла и вытащила на улицу. Буквально под белые рученьки схватила и потащила. У меня до этого был один маршрут: от дома до института и обратно. Ещё и апрель выдался ужасно холодным, куда-то выходить в мерзкую погоду и в нормальном то состоянии не очень хочешь, а в таком как у меня… в общем – сидела дома. Но, сводную сестру, остановить, было невозможно. Она взяла и уболтала: весело рассказывая про нового ухажёра, потащила по магазинам, заставляя примерить кучу всякой ненужной одежды. Не сопротивлялась особо, но и радости тоже не было. А вечером, когда сели в кафе, к нам присоединился Сергей и ладно бы один – нет! Он пришёл с другом. И меня взорвало! Просто вынесло!

Мы поругались прямо там, на глазах незнакомцев и посетителей небольшой кафешки. Не знаю почему моё поведение не отвернуло Рому, по логике вещей должно было, но он взял и написал на следующий день – повергнув меня в ещё больший шок. Мало того что Вероника всё провернула за спиной, так ещё и контактами поделилась. Как итог: он написал, а я отправила сразу же. Достаточно вежливо, но категорично. Не отступил. Три месяца безуспешно бегал и за это время успел познакомиться со всем нашим общежитием и моей мамой естественно тоже. Ей, Рома понравился, она так и сказала:

– Смотри, какой хороший и цветы тебе принёс и дверку нам подтянул. Присмотрись к мальчишке.

Присмотрись… так просто ей. Меня раскурочили, растоптали и выбросили… а она присмотрись. Отношения, да ещё и новые – такое не рассматривала, в общем и целом. Отрубило меня. Принцев – нет. Искала и не нашла. Хватит.

– Одной тяжело, доченька. Не надо тебе как я…

Я отрицала, долго закрывала глаза, но он с каждым днём был ближе и ближе… становился знакомым, привычным… И я начала присматриваться, потому что она права: быть одной – мой самый главный страх. А ведь я действительно могла остаться одна. Совсем… на всю жизнь… одна.

Рома тепло улыбался и много шутил – чем сильно подкупал. В нём всегда так много жизни, какой-то мальчишечьей энергии, там, по ощущениям, безмерный колодец энтузиазма внутри! Для сравнения, я рядом с ним казалась чопорной старушкой-собачницей, а это при том, что он всего на год меня старше.

Мое разбитому сердцу хотелось тепла, крепких объятий и слов о том, что всё будет хорошо. Он и говорил. Очень сильно старался произвести положительное впечатление. На самом деле, Рома хороший парень: улыбчивый, милый, весёлый, всегда готовый помочь – по мнению мамы именно такой и должен быть муж… Странно такое от неё слышать, но тот год многое в нас поменял, что-то безвозвратно кануло, а что-то появилось.

Со временем, я поняла, что он мне нравится, просто нравится… не было какой-то сшибающей страсти или чего-то киношного. Нам было хорошо вместе: без горок, без истерик, без каких-то тайн. Он из моего мира и это тоже повлияло. На одном из свиданий, я смотрела в серо-голубые глаза и сказала:

– Мне не нужны отношения ради отношений… Я хочу детей, готов?

Он не колебался ни секунды.

– Да.

Моя свадьба случилась зимой. Белые сапоги, прокатная шубка, сугробы по колено, а в воздухе – искрящиеся снежинки. Мы с мужем целовались прямо на морозе, чувствуя на губах сладость шампанского, а вокруг эхом разносилось громкое «Горько!». У нас была маленькая свадьба в уютном кафе, с тысячей пожеланий и тёплых объятий. Всё как у людей…

Я грезила беременностью, очень сильно хотела, чтобы это случилось, но шло время и всё никак… Плакала ночами, бегала по врачам, завитаминизировала себя до самого максимума. Кажется, мы перепробовали всё за шесть месяцев от народных методов, до каких-то странных гипотез, по типу: голова должна лежать на северо-запад. Это сейчас смешно, тогда я вовсе на всё была согласна. В итоге, я забеременела в поездке на море, в тот самый момент, когда полностью отчаялась.

– Много срезаешь.

Перевожу глаза на Галину Станиславовну, потом снова на картошку в руках.

– Только там, где зелёное, совсем чуть-чуть.

Свекровь сверкает взглядом, головой качает и всё-таки высказывается:

– Ничего страшного, никто не умрёт, а денег она стоит. Вы экономите или как?

Подавляю в себе желание ответить. Она не работает – на пенсию вышла и теперь развлекается, вот таким бурчанием.

Галина Станиславовна поднимается, забирает у меня многострадальный овощ и идёт к раковине. Сегодня у неё плохое настроение, это буквально данность. Думаю, что она не очень любит воскресенье именно потому, что дома нахожусь я. Она хорошая бабушка – любит Леночку, но я… я что-то вроде кости в горле: прижилась, но всё равно мешаю.

Наливаю чай, предлагаю ей – отмахивается. Повторно не лезу, жду, когда уйдёт к себе и дождавшись – выдыхаю. Рома работает вахтами – ездит в другой город, часто остаётся на подмену, всё время в попытках заработать больше и больше… Мне приходится видеться со свекровью чаще чем с собственным мужем… Это, прямо говоря – не радует. Впрочем, и выбора уже нет, нужно было больше настаивать, но мой мозг, видимо, был совсем не в том месте.

– Дорогая … – качаю головой разглядывая красивую, чёрную BMW с экрана мобильного.

– Ну и что! Когда на ней ездить, если не сейчас. Чёрт, круто будет. Представь: кожаный салон, подсветка, электронные привод…

Муж воодушевлённо расписывает плюсы, от которых у меня не ёкает совсем. Она красивая – согласна, но разве такая дорогая машина первая необходимость?

– Ром, у нас нет таких денег.

Развожу руками, стараясь мягко вразумить. Муж улыбается, к себе в объятия тянет и отказывается меня не слышать.

– Заработаю. Я нашёл местечко, там хорошо платят. Вон, Гриха с пацанами летом гоняли, а я хочу на постоянку – другие деньги совсем. Поспрашивал у них: что и как. Говорят: нормально, не кидают.

– Что за работа?

– Стройка.

Давлюсь возмущением, стараясь медленно и плавно дышать, чтобы не сорваться. Не хочу быть женой, которая вечно всем недовольна… но стройка.

– Может что-то проще посмотрим? – киваю на экран.

Муж головой качает, в глазах смешинки и предвкушение на дне плещется. Загорелся.

– Спину сорвёшь… все деньги на здоровье уйдут или на голову что-то упадёт, будем тогда на тачке гонять… Вот будет весело.

– Да прекрати, надо быть амбициознее. Что плохого в том, что мы будем ездить на хорошей машине?

Муж целует в висок, а я всё так же смотрю на экран. Мне эта беха совсем не нужна, но он про неё уже полгода говорит и с каждым разом всё более активно, а тут и вовсе подготовился… пришёл с целым «бизнес-планом».

– У тебя диплом экономиста. – напоминаю.

– Я стажёр. Что ты считаешь эти копейки?! Мне хоть раз нормально заплатили? Нам с тобой мало, а мелкая родится – бабла не хватит.

Хмурюсь, вот же упрямый. Хочу по голове ему настучать. Я знаю, что он не очень хотел быть экономистом, там родители настаивали, в частности покойный отец, но всё-таки!

– У меня декретные будут. Минимальные, но тоже деньги.

Рома отмахивается, так же широко улыбаясь.

– Может не надо? – предпринимаю ещё одну попытку образумить. – Это физически тяжелая работа, ещё и жить в вагончике каком-то. Давай не будем, Ром… малышка родится…

Мой муж остался глух… и устроился на новую работу, а к нам переехала свекровь, со словами:

– Как же Кира одна с младенцем будет.

До этого, правда, был грандиозный скандал … Галина Станиславовна болезненно восприняла желание сына поменять работу, так что досталось всем. Ему за глупость, мне за то, что должна быть мудрее и мужа научить, как и что… потому что она уехала в деревню и нам квартиру оставила не для того, чтобы мы тут всё по ветру пустили. Я пыталась решить этот вопрос, но Рома вцепился в идею и не отступил. Как итог: за месяц до родов, из деревенского домика, доставшегося так же по наследству от бабушки с дедушкой, в город перебралась свекровь и поселилась в одной из комнат.

Я не против, мы нормально с ней жили, не ругались и не делили её сына. Всё было хорошо… Ровно до того момента, пока она не решила, что несколько вахт подряд, то есть целых три месяца без выходных – моя идея и собственно новомодная BMW – тоже следствие моих науськиваний. Рома же не сказал, что ради этого решил сорваться с места, в которое его пристроили по знакомству…

Свекровь не просто разозлилась, о не-е-ет – она взорвалась. Примерно месяц фыркала, всячески демонстрируя свою обиду, даже маму мою привлекла к этому… По её мнению, я слишком многого требую… выше того, что он может дать её сын, поэтому он вынужден пойти работать физически, дабы мне, такой золотой, угодить. Я объяснила, но, как и в случае с ремонтом – мало кто слушал.

Мой муж безвылазно работал, присылая деньги, а его мама точила на меня зуб. В таком темпе, я и сама выдержала мало – понеслась работать учителем английского, не просидев дома и пяти месяцев, аргументируя это тем, что Роме надо помочь, поэтому вот так. Сначала работала на полставки, потому что Леночка была очень маленькой, а после года, перешла на обычный вариант трудоустройства. Вроде бы нормально дальше: муж воплотил мечту – машину всё-таки купили, свекровь перестала фыркать, а я погрузилась в ребёнка, совмещая это всё с работой. Конечно, будь у меня возможность заниматься исключительно Леночкой, я бы так и сделала, но увы…

BMW частично в кредит и его нужно платить… Теперь так: он работает на стройке, я в школе, а свекровь водит нашу дочку в ясли. До этого, Галина Станиславовна сидела с ней сама, а как полтора исполнилось, мы познали детский садик. Я дико благодарна за помощь с ребёнком, но если быть честной с самой собой, то проще без неё. Она ничего не говорит такого, но я всё равно чувствую сгущающиеся тучи. В общем, вот вам краткое пособие, как из любимой невестки стать нелюбимой.

– Ты к матери когда?

– Хотела вчера – не получилось. На неделе зайдём, у меня, кажется, во вторник мало уроков. Я Леночку заберу и пойдём.

Свекровь садится напротив и неожиданно говорит:

– Рома опять не приедет? Не говорит мне ничего – партизан.

Натянуто улыбаюсь, старясь скрыть эмоции по этому вопросу.

– Говорит, возьмёт неделю отпуска.

– Неделю?! – всплёскивает руками. – Совсем там что-ли? Что это за беготня?! Тебе так нормально?

– Пока вот так… – обтекаемо отвечаю, пряча глаза на дне чашки.

С мужем у нас последний год стабильно… стабильно и максимально предсказуемо. Он приезжает, неделю играет с дочерью и уезжает на месяц или на два… Этот парень постоянно находит себе работу: то тут подработка, то там… Галина Станиславовна ненавидит меня за это.

– Нормально работал, нет, денег им подавай. Машину ещё эту. Кому она такая нужна…– фыркает.

Ничего не говорю. Со свекровью лучше лишний раз промолчать. Сейчас вступлю в полемику и всё! А у меня дочь спит и тетради ждут, в другой раз подискутируем… возможно. Встаю со стула, убираю чашку, быстренько мою её в раковине и ухожу в спальню. Леночка спит в кроватке, а я тихо присаживаюсь за столик, раскрывая первую тетрадку.

Работа это именно то, что помогает не думать о лишнем. Например, о том, что свекровь хотела бы видеть на моём месте другую девушку, а муж не рвётся проводить время со мной и дочерью – забивая свободное время какими угодно делами. Я вроде и замужем, но всё равно одна…

Перевожу глаза на дочку. Мой ласковый тигрёнок тихо посапывает, даря одним своим присутствием покой и умиротворение. Она вся моя жизнь, моё искупление. Никогда ей не расскажу этого, но оно так и есть.

Снимаю колпачок с красной ручки и делаю первые пометки на полях. У меня всё нормально: дом, ребёнок, муж – я состоялась как женщина. Всё хорошо.

Глава 4

Артём

У предательства есть цвет – тёмно-коричневый, как запёкшаяся кровь, как порочное марево, как удавка, как разверзавшаяся бездна перед ногами. Предательство – тлен, сжирающий преданного. Я предал и точно так же получил в ответ – круг замкнулся.

Мир непредсказуем – сегодня ты уверен в одном, а завтра уже не можешь свести воедино. Верить во что-то как в догму – это саморучно затянуть цепи иллюзий, превращая их в мнимую правду. На деле – реальность облапошивает на каждом шагу, подкидывает неожиданные повороты, ломает устоявшиеся шаблоны и выбивает почву из-под ног. Своё я уже получил – больше не надо.

Вдыхаю, чувствуя запах сладких женских духов, сигаретного дыма и что-то отдалённо напоминающее мясо на углях. Очень и очень отдалённо, потому что едва ли это возможно в реальности.

Тут ничего не изменилось: так же плохо, как и в первый раз. Стены, запах, люди… всё на своих местах. На самом деле, я не особо всматривался, стараясь как можно меньше соприкасаться со всем что окружало. Для того, чтобы сформировать впечатление, хватило затхлого коридора и общего фасада здания. Будем честными, за пять лет, мнение не изменилось, я до сих пор придерживаюсь считаю, что это место нужно сжечь и построить для людей что-то приличное, потому что в таких условиях – жить невозможно.

Тогда кажется, вечность назад – мне и в голову не пришло переступить порог её комнаты по доброй воли. Эта девочка ассоциировалась с чем-то нежным, воздушным и я не хотел портить впечатление, так глубоко погружаясь в окружающий её мир, который мне был омерзителен. Сознательно выбрал остаться за дверью, под бомбёжкой заинтересованных взглядов соседей, пока мать и дочь выясняли отношения. Всё прекрасно слышал и это раздражало. Бесило, что какая-то там тётка решила за меня: надо мне это или не надо. Проснулось детское желание сделать вопреки. Я и сделал… сделал, не осознавая до конца, во что это может превратиться.

Классовое неравенство было, есть и всегда будет. Сейчас ровно, но тогда откровенно воротило. Я не могу изменить прошлого, я ничего не могу поменять, но у меня точно есть возможность влиять на будущее. Именно для этого я здесь.

Знал, не живёт здесь – только прописана. Встречаться с Кирой сейчас… Из этого ничего хорошего не выйдет. Мне не хочется бередить, я бы выбрал не трогать, потому что вынести достойно, оборотную сторону, не так-то просто – по себе знаю.

Дверь открыла мать, подняла уставшие глаза и несколько секунд просто смотрела, а после отступила назад, позволяя войти.

Мне казалось, я сильно изменился за эти годы, стал более стабильным, спокойным и местами не таким циничным, но что-то всё ещё живо. Например, я до сих пор не могу понять, как такая хорошая девочка могла вырасти нормальным человеком в подобных условиях. Поверьте, теперь мне есть с чем сравнить… и сравнение в не в лучшую пользу женщины, которая с самого детства не видела социального дна. Могу я сравнивать по этому критерию или нет – сложно ответить, но вывод напрашивается сам собой. Почему-то раньше казалось, что мы другие… норма, мораль, критерии, другие взгляды… А ни хрена – вот вам ответ. Под маской благородной девы может скрываться сука, не знающая преград и условностей – я с такой потратил четыре года жизни и хер его знает, сколько бы это длилось ещё.

Тесная, душная комната окутала запахом плесени и сгущающимися тучами над головой. Мне тут, мягко говоря – не рады. Стараясь не злить хозяйку, не осматриваюсь, но глаза сами собой находят кровать Киры. Это точно она… не зная наверняка – уверен.

Мне было так фиолетово, где она спала, как взаимодействовала с окружающими её людьми и в общем проводила свой досуг, что сейчас от этого муторно. Всё что тогда было интересно – это как скоро я смогу уложить её на лопатки. Всё.

Она мне понравилась, понравилась настолько, что любой намёк на разные миры вполне стирался одной улыбкой. Жаль, что волшебного эффекта хватило ненадолго. Меньше года… совсем мизер.

Пока разглядывал узкую кровать, клочок ткани, приспособленной для ширмы и корешки книг на полке, её мать молчит. Недовольна, но молчит. А я, чем больше смотрю, тем больше понимаю: уже нет отвращения, скорее болезненное чувство, что кто-то, а именно она, прикасалась к вещам, кричащими нищетой и уязвимостью… Такую девочку нужно было на руках носить, не позволяя испытывать тяготы такого сосуществования. Кира была уязвима по всем фронтам, а я не заметил – не хотел видеть. Думал, раз обеспечиваю её с лихвой, и она улыбается каждое утро – проблем в общем не будет. Их и не было… в моей голове точно.

Откуда ж им взяться, если в моей собственной градации: бабки были венцом любого творения. Это позже ты понимаешь: купить можно совсем не всё. Деньги потеряли всю исключительность, как только полномасштабно окунулся в дерьмо. Она любила меня просто так и терпела тоже, потому что любила, а я эгоистично пользовался её любовью, теша своё эго тем, что в моём положении, да ещё с такими возможностями – могу позволить всё, включая безгранично влюблённый взгляд каждый день. Устать даже от это успел…

Бесконечный долбаёб.

– Пришёл зачем?

Перевожу взгляд на женщину. Они с Кирой не похожи. Её мать высокая, с серыми, практически бесцветными глазами, тонкими губами и копной русых волос, в которых давно видна седина.

– Татьяна Егоровна…

– Юрьевна. – перебивает.

Блять…

Не даю себе передышку, продолжаю:

– Татьяна Юрьевна, я понимаю, что вы не ожидал меня увидеть, я и сам не планировал нарушать ваш покой.

Откровенная усмешка, которую она не попыталась маскировать ни во что более мягкое, на секунду вынуждает притормозить. Мысленно заставляю себя не реагировать на пренебрежение и, что уж скрывать, откровенную издёвку. Напоминаю себе: я тут не воевать… это необходимость -моя повинность, если хотите.

– Я хочу помочь. Может быть, Кире что-то нужно?

На лице ноль эмоций, только один давящий взгляд, от которого даже у меня, у взрослого мужика, яйца поджимаются. Понятно почему такой тихой выросла, с такой матерью другой не будешь.

– Струсил значит… ну-ну…

Присаживается за стол, складывая руки под грудью. Без приглашения сажусь следом. Ножки издают жалобный скрип, из-за чего морщусь, а она полосует взглядом, прищуриваясь. Ненавидит меня. Это я у неё дочь забрал, а потом так же домой отправил.

Где-то очень глубоко внутри – клубится боль, она не хочет показывать, закрывается холодной злостью, но я всё равно вижу. Для неё я – зло, которое прошлось по жизни её чада, не придав значения. У меня нет детей, но, если бы были – я сотру в порошок и за меньшее. Поэтому… её отношение ко мне, вполне себе обосновано.

«Струсил» – да, можно и так сказать. Кира, пусть и была терпима в церкви, не факт, что будет такой же, когда свалюсь ей на голову, спустя хренову прорву времени.

– Думаю, не станет слушать.

Отвечая без увиливаний. Что-то подсказывает: как только начну недоговаривать, женщина напротив – пошлёт лесом, скорее всего прямым текстом.

– А я по-твоему – да?

Тяжелый взгляд кружит по лицу, задевая все нервные клетки. Мне приходилось работать с разными людьми, в конечном итоге я вырос со своим отцом, которые вовсе не знал, что такое тепло, но она… эта женщина давно задвинула истинно женскую мягкость куда-то далеко за спину. Она смотрит и реагирует как мужик – холодно, жёстко, совсем не таясь. В этом диалоге такое несравненно плюс, меньше всего хочется с каких-то истерик. Не готов к этому, устал, блять, от этого!

– Как минимум, вы хотите благополучия дочери. – и без перехода: – Татьяна Юрьевна, может быть ей что-то нужно? У меня есть возм…

Перебивает смешком, а следом рубит:

– Ты недостоин и волоска моей дочери.

Внутри начинает бунтовать: идёт в штопор, на грёбаной скорости, быстрее звука, быстрее рефлексов. Каким бы спокойным мне не хочется казаться, но мать Киры умеет вытащить наружу засевшего демона.

Я, блять, знаю! Сука! Я это знаю, но это – моё, мать его, искупление.

Эта девочка совсем ни в чём не была виновата. Она попала под таран Ильиной, которая не просто влезла в мои трусы, но и её размазала. И одному Богу известно, подпортила жизнь или нет. Всё что узнал про бывшую жену – заставляет думать именно так. Оля ни хрена не может успокоиться – уже сейчас понятно, что дальше будет только хуже. Не знаю, почему всё время цепляется к Кире, с которой, на минуточку, расстались уйму времени назад. Оля цепляется, и я больше, чем уверен – что-то выкинет. Мстительная, озлобленная баба, прикинувшаяся слабой овечкой… эта точно что-то сделает. Просто ради того, чтобы ей стало легче. Сука.

Мне не составило труда выяснить как Кира сейчас живёт – в современно мире это просто. И узнав, что она работает с маленьким ребёнком на руках уже год… был в, мягко говоря, в шоке.

Блять… Она не сидит с ребёнком дома как все матери, а бегает работать. Тогда-то и предположил, что моя сука-бывшая, вполне могла изгадить жизнь, просто потому что хотела. У меня волосы встали дыбом после подробного рассказала о том, как, что и когда. Это пиздец… поняла куда давить и нажала, а она побоялась говорить. Глупая… нужно было сказать. Полезла меня спасать, жертвовать. Блять… уму непостижимо.

Татьяна Юрьевна смотрит в упор и мне не остаётся ничего, как выволочь душу, от которой кажется и живого места не осталось:

– У нас не получилось, к сож…

Осекаюсь. Татьяна откидывает голову назад и начинает хохотать, одним этим доводя меня до состояния тления. Стискиваю зубы, молча наблюдая за фейерверком эмоций.

Прийти сюда было охереть каким неожиданным финтом, но я пришёл. После разговора с бывшей посчитал, что должен хоть что-то сделать или исправить то, что успели провернуть до меня. Реакция её матери – бесит. Я не ангелочек, на клубящихся эмоциях внутри меня – подрывает, но деваться некуда, придётся пойти до конца.

– Может быть место в вузе или нужно решить какой-то вопрос? – намекаю.

Выпрямляется, принимая тоже положение что и десять секунд назад. Губы собеседницы растягиваются в злой ухмылке.

– Ей не обязательно знать, что помог я. Мы промолчим. Вы просто скажите мне что нужно, и я сделаю. Всё.

Ещё одна усмешка – хищная, едкая, до зубного скрежета бесящая. с

Пальцы тарабанят по клеёнке на столе, а после, она говорит совсем не то, что я ожидаю:

– Вот смотрю на тебя и не понимаю, как она ничего не видела. Ты же буквально всем своим видом показывал, как относишься. Оборзевший, малолетний мажор, который кроме папочкиных денег ничего не ценит.

– Послушайте, – пытаюсь вывернуть разговор обратно, но она игнорирует, в очередной раз грубо прерывая.

– Это ты послушай! – выплёвывает. – Она пришла зарёванная и прозрачная, после твоей «любви» – или что там ты ей на уши вешал? Зачем прискакал, Ершов Артём? Ты, от меня, что хочешь?

Открываю было рот, чтобы повторить, но она качает головой, сверкая тяжёлым взглядом.

– Я бы тебя расстреляла. Взяла и сделала. Пока ты жил и радовался, я каждый день смотрела, как страдает мой ребёнок, – наставляет на меня палец, – из-за тебя. Что, так хотелось погулять с хорошей девочкой, что ты её к себе привёл? Почему же ты ко мне тогда не пришёл? Спросил бы, познакомился. Не надо было, да? Куда проще было поездить по ушам, наобещав горы, и утащить. Ну и что, что ты благородно решил не приходить тогда?

Мне на хер это было не нужно…

Блять.

– Не пизди, я и так всё вижу! – машет рукой и припечатывает жёстким: – Плевать мне на тебя, на твои деньги и на все убогие хотелки. Засунь это всё куда подальше и крути как хочешь.

Хлёсткие слова летят со скоростью пули в очередной раз соскабливая нутро. Мне как никогда хочется скинуть грёбаную маску благородства и блять, прищучить её.

Поднимаюсь. Разговаривать дальше нет смысла.

– Если вы узнаете, – бросаю визитку на стол, – позвоните.

Глаза женщины опускаются на гравировку, а следом поднимаются на меня.

– Я понимаю, почему она втюхалась по самые не могу. – говорит ровно, но также жёстко. – Ну, что ты там ей обещал? Небо в алмазах и любовь до гробовой доски? А она рот раззявила и поверила. Молодая, глупая, влюблённая. Была бы моя воля – не пустила. Поганой метлой тебя гнала, чтобы дорогу забыл.

– Наши отношения не сложились, – холодно произношу, не стараясь выглядеть вежливо, – мне жаль, что вы стали свидетелем.

– Да брось. – смеётся. – Срать ты хотел на то, что мне жаль, а что нет.

Сука!

Внутри эмоциональный водоворот и он херачит по нервным клеткам наотмашь. Делаю шаг к двери и в спину, как грёбаный нож, летит:

– Я не имею права говорить, но я скажу: хочу, чтобы ты жил с этим, чтобы знал.

Разворачиваюсь обратно, снова скрещиваем взгляды. В душе не несу, что она хочет сказать, но тон и жалящий взгляд говорят вовсе не в пользу чего-то милого. Ни хуя.

– Говорят, твоя жена родила не от тебя.

Чувствую, как внутри что-то трескается, моментально ошпаривая ядом всё живое.

Да пошла ты на хер.

Стискиваю зубы, стараясь сохранить хоть каплю контроля. Терпеть какую-то хуйню относительно всего, что связано с Кирой – одна история, но когда она лезет в то, что касается меня лично…

Сука!

Сжимаю кулаки, контроль летит в задницу и мне приходится титаническими усилиями воли тормозить беснующихся чертей требующих кровавых ошмётков.

– Это наказание, за всё что ты сделал.

– Всего доброго.

Разворачиваюсь.

В пизду её.

Нужно было с Кирой, её мамаша явно лишена адекватности.

Успеваю сделать несколько коротких вдохов, прежде чем в спину несётся:

– Выкидыш на двадцать третьей неделе. Ты женился, а она родила раньше срока. Плакала… смотрела на ваши счастливые рожи и плакала. Лучше бы ты сдох, чтобы она во имя памяти больше о себе заботилась и не было трёх дней в реанимации. Живи с этим.

Где-то там, глубоко внутри сжимаются до хруста рёбра. По телу ползут крупные мурашки, мир затихает всего на секунду, а после в голове бьёт колокол.

Ребёнок?

Стремительно разворачиваюсь.

– Простите?

Дикая, какая-то маниакальная улыбка на губах и ядовитое:

– А-а-а… ты же не знал. Надо же… как вышло.

Пропускаю мимо ушей яд и переспрашиваю:

– Кира была беременна?

– Была.

Татьяна Юрьевна смотрит прямо в глаза – безжалостно, хладнокровно, словно на мерзость и я увожу свои не в силах справиться с пробивающим голову пульсом.

Блять… я… чёрт. Как?

Неверие смешивается с тяжелым осознанием, образуя затянувшийся кошмарный сон, из которого, как из проруби – нет выхода.

Блять, блять, блять!

Она всегда такая тихая… такая… Твою же мать…

Прикрываю глаза стараясь собраться с мыслями. Но упрямый мозг, сука, вкручивает в мою голову воспоминания: ей было плохо, перепады настроения, слёзы… и… сука…

Но ярче всего вспыхивает вот это:

– Артём, я б…

Перебиваю, перехватывая свечу и тут же взрываюсь:

– Кира! Чёрт! Аккуратнее!

Мы встретились взглядами и вместо того, чтобы переспросить, я просто ждал, когда продолжит, а она сказала другое… не то что хотела…

Блять… я же точно понял, что недоговорила… но не стал уточнять. Ни хуя ничего не сделал.

Горло стягивает удавкой и одновременно с этим, приходит болезненное осознание собственной слепоты с грёбаной эгоистичностью. Как же мне было по хуй…

Сука… как так, блять! Как так?!

– Это ко мне она приехала исхудавшая и зарёванная и это я не знала, как её вытащить, так что, катись к чёрту. Я тебе не помощник.

Всё слышу, но больше не анализирую – меня беспощадно утягивает на самое дно.

Прости, малыш…

Глава 5

Кира

– Знаешь, что он мне сказал?

Лютую с остервенением кромсая исписанный черновик на маленькие кусочки. Мама подкладывает Леночке несколько кубиков, пожимает плечами тем самым вызывая у меня приток очередного яда во рту.

Выносит! Как же сильно жжёт! От досады готова локти кусать. Это же надо было такое ляпнуть!!! Несколько дней прошло, а всё равно покусывает!

Мама поднимает глаза подталкивая высказаться, и я сдаюсь, выплёскивая:

– Распахивает дверь и кричит мне: «Привет, мать»!

Задыхаюсь от злости, сжимая клочки бумаги в кулаке. На секунду, в глазах напротив мелькает веселье, от чего в глубине души становится до острого обидно. Ей смешно, а меня вытряхнуло всю в моменте! Думала, горло ему перегрызу.

– Мать?! – распаляюсь. – Какая я ему мать?! Когда это я из жены – в мать превратилась? Сынок, блин.

Леночка разваливает башенку, раскидывая кубики по коврику и снова тянется вперёд, чтобы собрать в кучку. Мама отводит глаза, ласково целует внучку в макушку и спрашивает:

– Поругались?

– Высказала ему!

– А он, что?

Закусываю губу, сдерживая ненормативную лексику, которая так и рвётся наружу. Кипит, блин! Хочется всё-всё и в деталях, но… я уже и так сор из избы вынесла, так что… вру и рассказываю сказочку о том, как Рома пообещал так больше не делать и мы, как самые настоящие умнички, всё выяснили на месте. Мама кивает, принимая ложь за правду, снова переключаясь на Леночку.

Очень хочется иметь удивительную способность быстро переключаться, но получается только заново окунуться в это, вспоминая правду, где он по-дебильному отшутился, а я разозлилась – хорошо так наехав. Вышла из себя по щелчку пальцев. И самое смешное, что он так и не понял, что это ненормально! Я – жена, которую он хочет, а не мать, готовая сопли вытирать! У меня есть дочь, и я понимаю разницу.

Сыночка-присыночка… корзиночка, блин! Он бы мне ещё отчитался, сколько покушал, чтобы я совсем упала.

– Кира Юрьевна, я – всё!

Мгновенно стряхиваю неприятные воспоминания, упираясь взглядом в исписанный лист. Злость ещё курсирует под кожей, больно тыкая нервные окончания, но смотря в озорные глаза шестиклассника – улыбаюсь. Он не виноват, что мой муж периодически ведёт себя как его ровесник.

– Хорошо. Кость, положи вот тут.

Указываю на стопочку таких же листов на краю стола. Мальчик согласно кивает, пристраивая проверочную и, развернувшись на пятках, бежит из класса, громко хлопнув дверью. Вздыхаю, смотря в спину. Слава Богу – это последний класс на сегодня. Я больше не могу… Тело дребезжит от усталости и перенапряжения. Всю ночь прыгала над Леночкой – то дышит нос, то снова всё отекло и она хнычет, забираясь на руки, требуя, чтобы ходила и качала. Извелась сама и меня извела. Утром дочка крепко спала, а я уже не смогла. Благо, свекровь сжалилась и забрала её к себе в комнату, пока я быстро собиралась на работу и буквально сбегала из дома. Сбегала, потому что она всегда капризная во время болезни и никак не хочет от меня отлипать. Сколько бы раз так не уходила – сердце рвётся. В такие моменты начинаешь ненавидеть место, в которое вынуждена уйти вместо того, чтобы всё время ребёнку посветить. Всё ненавидишь и завидуешь дико тем, кто может дома… как Дина, например… у неё второй родился и муж всегда рядом. Думаю, что не так идеально и гладко, как рассказывает, но всё-таки, куда лучше, чем у меня. Мой муж предпочитает где угодно лишь бы не с дочкой.

Пока никого нет, вытягиваю руки над головой разминая затёкшее тело. Позвонки похрустывают, а блузка неприлично оголяет живот, норовя продемонстрировать ряд растяжек на коже, с которыми так и не смирилась. Это моя боль, если хотите… Во время беременности мало триггерило, но когда родила и наконец-то всю себя рассмотрела – ужаснулась: я уже мало похожу на Киру с узенькими плечиками… Куда там… Плюс девять килограмм… и это, блин, не история про Дюймовочку! Замуж выскакивала – талию можно было руками обхватить, а сейчас… даже думать боюсь.

Аккуратно заправляю края блузки за пояс свободной юбки, жалея, что выбрала именно её сегодня. Она… слишком короткая что-ли и, кажется, такую длину уже нельзя. У меня же не только талия, но и всё остальное в ширь пошло. Ещё и муж вместе с «Привет, мать», выдал: «Ого, да ты подобрела». И это при том, что со времени его отсутствия, успела похудеть на полтора килограмма, а не наоборот!

Повторно вздыхаю, слушая протяжный звонок на урок, следом топот ног, писк, визг и спустя ещё минуту – опускается благоговейная тишина. Прикрываю глаза – я обожаю тишину. Особенно полюбила, когда Леночка появилась. Как бы не обожала дочку, всё равно хочется тишины, такой, чтобы можно было пойти и радостно растянуться на кровати. Это, кстати, как не крути, а что-то из области фантастики. Ещё один, блин, непреодолимый пунктик. Моя свекровь хоть и помогает, но позволить себе лежать в попытках притвориться глухой и слепой, когда она бесконечно (а я не шучу сейчас) крутится – нереально. Замкнутый круг какой-то…

И всё-таки, ничего не помешало уволиться, а там мешало… моя же свекровь и высказалась:

– Там стабильно, куда ты пойдёшь?

– Так платят больше.

– Ну и что? Сегодня платят – завтра нет. Не дури, оставайся на насиженном, кто знает, что там будет.

Именно в эту секунду я и пожалела, что сказала. Нужно было как Рома – молчать и по факту всё… как он любит.

Но… я не послушала «правильное» и сделала как захотела. И знаете что? Я счастлива! Ещё в шоке, но счастлива, что решилась.

Оглядываю светлый, просторный кабинет, радуясь, что теперь нет никаких бесконечных бумаг, планёрок и коллектива, в котором не очень-то и прижилась. Будем честными: школа старая, методики древние, про новые знают, но делаем так, как партия велит, возрастной ценз тоже высокий… денег мало.

Идея – это классно, но по факту все мои деньги уходят на ребёнка и коммуналку. Муж оплачивает продукты, кредит за машину и своё проживание на работе, потому что кормят там тоже не бесплатно. Нам хватает… если не надо очередной курс массажа для ножек.

Но теперь… теперь всё будет иначе. Новая работа, грандиозные планы и ощущение стабильности.

Я больше не веду целые классы, а прихожу на несколько часов в день, преподавать английский малым группам, в которых есть только те детки, которые хотят ходить. Веду не основную программу, а дополнительные занятия: где-то подготовка к экзаменам, где-то повторяем пройдённый материал, где-то изучаем более углубленно – у каждого класса свои задачи. У меня семь таких и все они разные – не дают заскучать и переработать – тоже. А это, чуть ли не самое главное в новой работе. Всё чётко, структурированно и спланированно! Одним словом: идеально.

Не знаю, как я бегала на восьми, а иногда и двенадцатичасовые рабочие будни. Сейчас это кажется дикостью…

Любовно оглаживаю деревянную поверхность стола. Это дерево и оно, настоящее, не прессовка опилок, а настоящее дерево! Вот такая тут гимназия. Боже, я как в тумане документы подписывала и слушала вполуха, пока сердечко навылет работало. Вполне возможно, в таком состоянии, могла подписать всё что угодно. Завуч улыбалась и рассказывала про гимназию, учеников, руководство и прочее. Как-то так получилось, что эта женщина завоевала моё доверие с первых секунд. Она то мне и рассказала про то, что моё объявление висело на сайте как соискателя и они не стали проходить мимо. Правда, я так и не поняла, где нашли? Вроде бы везде всё удалила…

Светлана Яковлевна подробно рассказала о том, как они искали молодых специалистов, желая разгрузить основной штат преподавателей и повысить престиж школы через учеников, участвующих во всевозможных олимпиадах.

– Изначально рассматривали носителей, но если честно – одни сложности. Да и потом, Николай Анатольевич чётко дал указания: преподаватель должен быть молодой и бойкий.

Кивала, молча слушая. Я… ну, пусть будет бойкая… На собеседовании такого не скажешь, но завуч, а именно она его и проводила, сказала, что у меня глаза горят, поэтому представим, что я тоже бойкая. Не могу же я ей сказать, что глаза мои горят больше от суммы зарплаты чем от чего-то ещё. Я люблю детей и готова отдавать всё что знаю, но деньги… простите – это важно.