Читать книгу: «Студенты шутят. От сессии до сессии»

Студенческие байки

Старинная песня гласит: «Живут студенты весело от сессии до сессии, а сессия всего два раза в год». Это действительно так. Студенты – народ очень веселый. Потому что они молодые. Самостоятельная жизнь только начинается, она вся лежит впереди. Конечно же, светлая, насыщенная, интересная. Разве может быть иначе, если этого очень хочется? Причем студенты, раз они поступили в тот или иной вуз, убеждены, что они уже нашли свой жизненный путь, встали на него – а значит, дальше все пойдет, как по маслу. Если же случаются какие-то передряги и неприятности, то это временные мелочи, не заслуживающие, чтобы ими особо впечатляться! Ведь главное – впереди! Широкое и бескрайнее, как поле до горизонта. Да и горизонт – условная черта, его же не видно!

Поэтому студенты – всегда оптимисты. Почему бы и не повеселиться? Выражается это во всем. Они с искренним юмором относятся и к бытовым трудностям, и к самым напряженным экзаменам, и к собственным огрехам, проколам, проказам. Споткнулся, нос расшиб: отличный повод поржать для товарищей, а потом и пострадавшему весело вспомнить. Надо же, как навернулся! Наверное, в каждом вузе есть свои легенды и предания о самых ярких случаях, вошедших в «анналы» устной, неофициальной студенческой истории.

Автору этих строк посчастливилось в 1970-е годы учиться в МИФИ – Московском инженерно-физическом институте. Молодая жизнь там била ключом. Первые свои творческие перлы я как раз там и начал писать, и именно в амплуа юмориста – сочинял сценарии для нашего студенческого театра, славившегося в те годы на всю страну. Он назывался «Восьмым творческим объединением» (а почему восьмым – никто не знал, просто так). К МИФИ я крепко прирос, даже после окончания лет пятнадцать поддерживал связи с тем же театром, продолжавшим успешное существование. В 1980-х мы были одними из тех, кто возрождал кавээновское движение. Уже новые поколения студентов хохмили, а мы их учили, как можно еще лучше хохмить.

А в памяти оставались и реальные эпизоды из студенческой жизни, давшие нам немало поводов для веселья. Их я и предлагаю читателям. В некоторых мне самому довелось поучаствовать, другим был свидетелем, третьи слышал от друзей и сам по случаю пересказывал. За что купил, за то и продаю.

Кража века

Эта история произошла в стенах нашего института еще в 1960-х годах, задолго до того, как ваш покорный слуга туда поступил. Поэтому фамилий участников студенческие предания не сохранили. Но за достоверность можно ручаться – этот сюжет фигурировал не только в устных байках, которые травили друг другу за чаем или за пивком. Его нам приводили и строгие сотрудники Первого отдела, пытаясь популярно объяснять балбесам, как должны себя вести советские студенты, а как им вести себя категорически не надо.

Нашумевшие впоследствии события начались достаточно банально. Двое ребят из МИФИ крепко погудели где-то в центральных кабаках Москвы. От себя поясню, что на подобные развлечения «по высшему разряду» особенно были падкими первокурсники – оторвались от папы с мамой, попали в столицу, вот и рвались шикануть. Да и деньги собственные вдруг в карманах зашуршали! Стипендия в МИФИ была высокая, 55 рублей. А это было немало: для сравнения, батон хлеба стоил 13 копеек, а в метро ездили за пятачок. Словом, вполне можно было даже в самом лучшем ресторане посидеть – если, конечно, не задумываться, что завтра жрать будешь.

Но в тот раз два наших героя не просто посидели и набрались – а набрались до очень абстрактного состояния. Опомнились, как в песне у Высоцкого, когда уже «автобусы не ходят, метро закрыто, в такси не содят». Ну и побрели себе по ночной столице куда глаза глядят. Точнее – куда ноги несут, поскольку свое местонахождение они представляли весьма смутно.

Видят – какой-то старый дом. И окно открыто. А рядом стремянка брошена, вроде как ремонт идет. Ну и стукнуло им в башку забраться вовнутрь. Просто так, без всякой задней мысли, из чистого любопытства. Опять же, вдруг получится приткнуться и прикорнуть до утра в ремонтирующемся здании? Дом-то выглядел явно нежилым. Залезли, смотрят – мать честная! Куда попали! Сколько же там интересного! Кругом и оружие красивое, и одежда старинная! И других любопытных штуковин столько, что глаза разбегаются! Надежда заночевать сама собой отпала, зато взыграла другая мысль: разве можно уйти из такого места без сувениров? Ведь в другой раз никогда так не посчастливится. Да и в общежитии никто не поверит.

Недолго думая, пооткрывали шкафы с витринами. Один из студентов, видать, был настроен романтически. Выбрал себе шикарнейшую шпагу. Другой был попрактичнее, прихватил шубу потеплее. Ну и по мелочам нахватали, что в карманы уместилось. Тем же путем, по стремянке, вылезли на улицу. А как они потом через половину Москвы до Каширской добрались, как они попали в общежитие, совершенно не помнили. У обоих полный провал памяти наступил. Словом, именно тот случай, когда пьяным везет.

Наутро очухались – рады без памяти, что их менты нигде не замели и не отгрузили прямым ходом в вытрезвитель. Стали озираться по комнате среди раскиданных ботинок и штанов, увидели собственные трофеи и совсем ошалели. Откуда это? Где взяли? Чесали в головах и кряхтели – надо же так ухрюкаться! Покрутили так и эдак свои приобретения – куда их девать? Запихали в шкаф, чтоб соседи не позарились. В общаге нравы царили известные. Увидят такие экзотические вещи, начнут клянчить, чтобы самим повыдрючиваться. Ну и ищи-свищи, куда подевалось.

А тем временем средства массовой информации уже вовсю развопились о «краже века» в СССР – дерзком ограблении Исторического музея. Похищенными оказались наградная шпага Суворова, усыпанная редкими бриллиантами, шуба боярина Ромодановского, да и «по мелочам» тоже набегало изрядно. Но шумели об этой сенсации только за границей. В те времена советская пресса и телевидение о подобных скандалах предпочитали хранить полное молчание. Хотя главные виновники не то что иностранных, но и своих-то газет не читали. Продолжали жить в блаженном неведении, тихо и вполне благопристойно. Ведь стипендию они прокутили напрочь, и на какие-то новые приключения у них попросту денег не было. Шпаге Суворова быстро нашли применение: хлеб резать, колбасу. Оказалось – очень удобно. Чего ж такому нужному предмету без дела валяться? А шуба уж слишком тяжелой была, в институт не наденешь. Да еще и сопрут в гардеробе!

Нетрудно понять, что на расследование были брошены лучшие силы московского уголовного розыска. Перетряхнули всех рецидивистов, числившихся у них в картотеках, все известные «малины» и притоны, мобилизовали всех стукачей в воровской среде – и ничего. Ни единой зацепочки. Так и зависло следствие, топталось на месте. Топталось оно ровно месяц. Потому что через месяц выдали очередную стипендию. Парни опять крепко усугубили. Хотя на этот раз решили быть поскромнее в запросах и затратах – пили у себя дома, в общаге, кромсая закуску трофейной шпагой. Но когда дошли до нужной кондиции, одному из них вздумалось пофорсить. Он надел шубу боярина Ромодановского и поехал гулять по Арбату…

Уж какой приговор они потом получили, не знаю. История об этом умалчивает.

Наследник престола

Среди нравоучительных рассказов, которыми нас воспитывали работники режимных органов и которые одновременно ходили в устных пересказах, была еще история о похищении африканского принца. Из какой страны – трудно судить. Официальные сотрудники Первого отдела об этом умалчивали. А неофициальные версии очень сильно расходились. Чаще они зависели он того, насколько глубоко очередной рассказчик знал географию.

Зачем его высочество пожаловало в СССР, я тоже не знаю. Но в то время гостей из развивающихся и завивающихся африканских стран к нам ехало много. Одни – учиться, другие – по делам, третьи – просто по Москве пошляться. Видимо, нравилось, что в Советском Союзе к ним относятся, как в белым людям. Даже гораздо «белее», чем к своим же русским. А тот принц, о котором идет речь, был студенческого возраста, а по натуре, судя по всему, изрядным шалопаем. Потому что началась история в одной из центральных пивных Москвы. Он там пивком пробавлялся в свое высочайшее удовольствие, пока туда же не нагрянула толпа студентов, решивших как следует встряхнуться. Ну и пошло.

После неведомо какой по счету кружки познакомились – впрочем, весьма условно. Его высочество не понимал ни бельмеса по-русски, а наши ребята ни в одном языке, кроме русского, не петрили. Но такая мелочь, конечно же, не помешала их полному взаимопониманию. Студенты горячо ему доказывали, как они уважают негров. А он им что-то по-своему лопотал. Словом – сошлись душа в душу.

Тут, кстати, надо пояснить, что МИФИ готовил инженеров-ядерщиков. Он был в то время институтом сверхрежимным и сверхзакрытым. В отличие от других московских вузов, у нас не было студентов даже из «братских» стран социалистического лагеря. А уж из капиталистических или сомнительного «третьего мира» – тем более. Поэтому где-нибудь в МГУ негры были обычным, повседневным явлением, а для наших парней принц оказался в диковинку. Окончательно подружившись, его пригласили с собой в общежитие, где намеревались весело продолжить вечер. Он тоже дошел уже до состояния полного доверия и повышенной легкости на подъем. Без раздумий согласился.

Конечно, у принца была охрана, сопровождающие. Но они, видимо, оказались под стать хозяину и слишком увлеклись пивком. Или проморгали – мало ли куда отлучилось высочество? Может, очередной раз в туалет побежало? Хватились – а оно исчезло! И куда – неведомо!

А студенты его вдобавок раскошелили на такси, привезли к себе в общагу. На бухло он тоже деньжат добавил. Дома, в своих стенах, принялись добирать – чтобы уже под завязку. Но сказалась обычная закономерность. Сколько бы выпивки ни было, она всегда не вовремя кончается. Тогда чья-то мудрая голова сообразила, что общага большая, комнат много. Наверняка пьют где-нибудь еще. Если заявиться с пустыми руками, то тебя, ясное дело, пошлют далеко и однозначно. А если с негром – кто же налить откажется? И впрямь, сработало. «Халява» оказалась железной. Участники вечеринки вдохновились таким успехом и придумали, как можно еще усовершенствовать столь плодотворную идею. Начали водить пьяного негра по всем комнатам и за рубль показывать.

А в это время по Москве уже разыгрался настоящий дипломатический скандал. Шутка ли – пропал наследник престола! Посол этой самой африканской державы, потирая взопревшую черную шею, видать, уже прикидывал, какой конец его карьере придумает папаша похищенного принца. Сразу отправит в котел на дворцовую кухню или сперва шкуру спустит на барабан? Целую ночь лично обзванивал все инстанции, поднял на ноги все соответствующие службы и органы.

Но нашли принца не КГБ и не милиция. Утром его нашли уборщицы. Накануне его совершенно развезло, на ногах стоять перестал. А тяжелый ведь! Да и раздурился сверх меры – то обниматься лезет, то начинает бушевать по-своему, злиться, какие-то права качать. Ну и надоел он мужикам. Таскали-таскали его по общаге – и бросили. Так он и заснул в коридоре на заплеванном полу, свернувшись калачиком под теплой батареей…

Студенческие волнения

Иногда приходится слышать и читать, что в советское время случались студенческие акции протеста, беспорядки. Подтверждаю – да, бывало. Но происходили они совсем не так, как представлялось западной «общественности» или тамошним глубокомысленным исследователям. А как именно происходили – никакой американец, немец или швед все равно не понял бы. В его стандартизованной голове подобное уложиться никак не могло.

Например, у нас в МИФИ «беспорядки» бурлили дважды. В первый раз, еще в 1960-х, все началось с празднования «Тысяча первой ночи». Эту дату отмечали на третьем курсе, после тысячи дней пребывания в МИФИ. Она приходилась на май месяц, как раз в промежуток между окончанием занятий и началом экзаменационной сессии. «Тысяча первая ночь» считалась студенческой традицией, но праздник был неофициальным, никаких ритуалов и обычаев на этот счет не существовало. Просто название звучное, а отмечали каждый сам по себе, кто во что горазд.

Но в тот раз после долгого ненастья вдруг выглянуло яркое солнце. В студгородке народ высыпал на лужайку между четырьмя корпусами общежития. Кто с книжкой, кто с бадминтоном, а кто просто так – на людей поглазеть. А тут еще в соседний магазинчик «Солнечный» пиво завезли. С подачи празднующих третьекурсников его потащили прямо ящиками туда же, на лужайку. Хотя пиво в данном случае сыграло только роль катализатора. Много ли одного магазинного завоза на население четырех корпусов?

Но те, кто еще сидел в общаге, увидели из окон, как на лужайке весело. Тоже потянулись на улицу. Собралось уже тысячи полторы молодежи. Весна, энергия у всех бьет через край, и в образовавшихся толпах закрутились водовороты стихийного буйного дурачества. У кого как, случайным образом. Где-то поют, где-то орут. Самые яркие индивидуальности, разумеется, стараются стать центрами общего внимания. Самые дурные тоже. Пыжатся, кто во что горазд, на ходу изобретают импровизированные действа.

Кто-то наряжается, чтобы посмешнее. Или толкает речи с претензией на остроумие. Потом придумали вешать отличника. Взялись уговаривать на эту роль отличника самого натурального, можно сказать, наивысшего сорта – ленинского стипендиата. Очень хорошо угостили его пивом, и он согласился. Ему нацепили на грудь табличку «отличник» и вывесили из окна третьего этажа. Конечно же, перепоясали под мышками и держали покрепче, чтоб не свалился. А дальше совсем пошли вразнос. Решили в шутку устроить шествие к институту.

«Повешенный» уже и сам вошел во вкус – ведь приятно быть героем дня, когда все вокруг тебя крутятся и на тебя пялятся! Разыграл публичное покаяние: дескать, больше я «поганкой» не буду, «прости, народ!». Соорудил себе хоругвь, нацепив на швабру черные штаны, встал во главе дурачащейся колонны. Остальные тоже придумывали, что еще отчебучить, как себя показать, чтоб приятели одобрили и девки похихикали. Из листов ватмана, на обратной стороне чьих-то курсовых проектов, склеили транспарант «Долой сессию!». Но до института они не дошли. Из окон окрестных домов люди давно уже углядели, что в студгородке творится нечто непонятное. Сообщили куда следует. Поэтому весь квартал оказался оцеплен милицией. Толпа уперлась в кордоны, дальше не пропускали. Постояли-постояли, пошумели, да и разошлись по корпусам, по комнатам.

Может, дело и спустилось бы на тормозах. Однако на следующий день по радио, то ли «Голос Америки», то ли «Би-би-си», передали – «студенты московского ядерного колледжа устроили демонстрацию, протестуя против сессии Верховного Совета» – которая, увы, проходила в эти же дни. Подавляющее большинство студентов про то, что там в Верховном Совете делалось, ни сном ни духом не подозревали. Ну неужели хоть кто-нибудь из полуторатысячной толпы передовицы официальных газет читал? Может быть, только те, кто готовился к экзамену по научному коммунизму. Или в туалете от нечего делать прочитал газетный текст перед использованием.

Но передача «вражьих голосов» обеспечила разбирательство на полную катушку. Выявленных зачинщиков, в том числе ленинского стипендиата, в два счета отчислили из института. А празднование «Тысяча первой ночи» после этого лет пятнадцать находилось под запретом. Когда наступала эта дата, в общежитие специально приходили работники деканата, присматривали – чтобы ни-ни! Никаких «тысяча первых».

Ну а другие «беспорядки» случились уже на моей памяти. Причем тоже оказались с «политикой» связаны! В это время готовились какие-то очередные выборы. Соответственно, от студентов требовалось встать пораньше, дойти до избирательного участка и проголосовать. За кого – не важно, альтернативы все равно не предусматривалось. Отметься, получи бюллетени, сунь в урну, и свободен. Главное, чтобы явка была 100 %, и чем раньше, тем лучше. Ведь ректорату и парткому надо было поскорее отрапортовать наверх. В такие дни уже с шести утра в студгородке включали на всю катушку музыку, будили спящих, от парткома и факультетского партбюро дежурные преподаватели обходили комнаты – вдруг кто-то подушкой уши закрыл и пробует еще дрыхнуть? Очень вежливо, но и очень настойчиво спроваживали всех поспешить «исполнить гражданский долг».

Но это в самый день выборов бывало. А в тот раз, о котором идет речь, где-то за неделю до выборов в студгородок приехал автобус. В нем должен был развернуться буфет – рядом с избирательным участком его всегда устраивали. Автобус приехал своим ходом, исправный, но встал он на пустыре за общежитием. А как раз там, на пустыре, наши ребята всегда гоняли в футбол. Тем самым появившееся транспортное средство сразу вызвало чувство острой неприязни. Водитель, не подозревая об этом, ушел, и даже двери как следует не запер. Неудивительно, что в первую же ночь туда проникли и все красивые штучки пооткручивали. На следующий день шофер снова появился, возмущенно сокрушался. К нему вышли делегаты от любителей футбола и намекнули, что автобус с поля надо бы убрать. Но он весьма опрометчиво не отреагировал. Только запер салон понадежнее. Что ж, ночью, когда очередная попытка проникнуть вовнутрь не удалась, у автобуса просто прокололи шины и побили стекла.

А дальше выдался выходной – и опять же, на редкость хорошая погода. Десяток студентов все-таки решили попробовать поиграть в футбол. Осмотрели автобус на пустыре – можно ли его как-нибудь стороной обегать? Кто-то предложил откатить его, чтобы не мешал. Поднатужились – не тут-то было, он стоял на тормозе. Однако из-за погоды половина населения студгородка торчала в окнах. Увидели, что люди надрываются и нужна подмога. Без всякого зова в считанные минуты набежала пара сотен парней. Хотя количеством проблема не решилась – всем вместе оказалось просто не за что ухватиться.

Но ведь силушка уже взыграла, молодецкая удаль расплескалась. Среди общей возни и пыхтенья была брошена плодотворная идея – а что если «кантовать» автобус? Ее встретили с огромным воодушевлением. Вмиг облепили автобус, как муравьи жука, и завалили на бок. Из соседних преподавательских домов такое «хулиганство», конечно же, заметили. Соответственно, позвонили.

Подкатила «волга» с двумя ментами – один за рулем, а другой выскочил с мегафоном и стал требовать разойтись, рассыпая суровые угрозы. Но народ-то уже завелся! Уже был на подъеме – и физическом, и эмоциональном. Поэтому милицейский матюгальник только подлил масла в огонь. Парни оглядели «волгу» и начали прикидывать – может, и ее так же, как автобус? Правда, взяло верх более миролюбивое предложение: оттащить ее в сторонку, чтобы не путалась под ногами и не мешала дальше «кантовать» автобус.

Милиционер за рулем побледнел, словно полотно, когда толпа вдруг окружила его машину. С перепугу дал газ – да поздно! «Волгу» уже подняли, и колеса лишь взвыли, закружившись в воздухе. А студенты перенесли ее на соседнюю асфальтовую дорожку, и те, кто держал машину спереди, едва успели отскочить. Как только поставили, она рванула на полной скорости. Даже напарника забыла. А он совсем ошалел и растерялся, оставшись один в студенческой массе, ревущей от восторга. Со всех ног кинулся бежать за «волгой» – так и мчался, пока не пропал из вида.

Народ с новыми силами навалился на автобус. Про первоначальную идею «кантовать» все уже позабыли. Теперь увлекательным оказалось само переворачивание. Хотели его поставить «на попа» – для понта. Но это оказалось слишком трудным. Тогда просто перевернули его вверх колесами и разошлись, вполне удовлетворенные достигнутыми результатами. Через пару дней автобус увезли – разумеется, уже на буксире.

Дело обещало быть крутым и грозным – автобус-то для выборной кампании был выделен! Политика! Однако на этот раз обошлось вообще без наказаний. Потому что участники «беспорядков» и им сочувствующие нашли отличное средство самозащиты. Просто-напросто пустили по общаге слух – если начнутся репрессии, то студгородок на выборы не пойдет. Причем не потребовалось никаких ультиматумов и переговоров. Принялись пошире болтать об этом, прекрасно зная, что через стукачей информация все равно дойдет до начальства. А неявка избирателей стала бы таким вопиющим ЧП, что вряд ли кто-нибудь из институтского руководства удержался бы на своих постах. Перед подобной угрозой любые грехи выглядели просто мелочью, и инцидент замяли. Напрочь «забыли» о нем, будто никакого автобуса на футбольном поле и никакой ментовской «волги» даже в помине не было.

Шуточки

Шутки и розыгрыши студенты любили во все времена. А у нас в МИФИ очень популярным был «день смеха», 1 апреля. Тут уж каждый считал своим долгом хоть как-нибудь подколоть товарищей и самому позабавиться. Самой простейшей шуточкой было связать между собой противоположные ручки дверей в комнатах общежития. Через коридор. Они открывались вовнутрь, ну и подергай, когда захочешь выйти. Этот прикол был настолько обычным и банальным, что в ночь на 1 апреля по коридору трудно было пройти из-за множества таких натянутых веревок.

Были и вещи гораздо хуже. Наполнить водой здоровенный пластмассовый мусорный бак, какие стояли у нас на кухнях, и прислонить в наклоненном виде к чьей-нибудь двери. Кто откроет – все содержимое вместе с вонючей водой выплескивается ему на ноги и в комнату. Но это считалось очень злой шуткой. Ее применяли к тем, кого не любили – главным образом к заподозренным в стукачестве.

Прикалывались и иными способами, изобретая что-нибудь уникальное, особенное. Однажды у бабки-вахтерши, заснувшей в своем кресле на боевом посту, у входа в общагу, унесли стол вместе с телефонами – с первого этажа на пятый. А как-то раз выдрючился ваш покорный слуга. Ночью позакрывал все туалеты общежития. Изнутри. Там стенки кабинок не доходили до потолка и, подтянувшись, можно было перебраться из одной в другую через верх. Сейчас-то в этом уже можно признаться. Но тогда, пожалуй, было слишком опасно. Утром народ, побежавший по сортирам, очень уж нервничал и почему-то признал мою шутку «дурацкой». Впрочем, это самое мягкое определение. Приводить остальные я по понятным причинам воздержусь.

В «классику» исторических преданий вошел финт, проделанный на Пролетарском проспекте. Там построили подземный переход. Но он оказался в стороне от дороги, по которой мы обычно ходили к институту. Долгое время шла настоящая война между студентами и милицией. Мы упрямо продолжали перебегать улицу в старом месте. А они устраивали засады в кустах, за машинами, и штрафовали нарушителей. В ночь на 1 апреля наши ребята взяли где-то белую нитрокраску, сделали трафарет и на традиционном, «нашем» месте перехода нарисовали на асфальте свежую, четкую «зебру» – потом все студенты шагали по ней с довольным видом, а ментам пришлось сначала сильно недоумевать, а потом отскребать. Но сделать это было совсем не просто. Нитра!

Ну а в самом институте 1 апреля поднималась невообразимая кутерьма. Предварительно мы проводили доскональную разведку. Изучали вывешенные объявления, доски приказов. Утром приходили в «альма-матер» пораньше и действовали. Развешивали новые объявления. Например, о тематическом вечере «Чарли Чаплин и Аркадий Райкин – великие сатирики современности» – с показом кинофильмов. Народ тогда был голодным до зрелищ, в актовый зал валом ломанул! А на настоящих объявлениях измеряли шрифт и точно таким же рисовали какие-то новые слова, вклеивая их в текст. Или частицу «не». Вместо «состоится» – «не состоится». Очень весело было менять таким способом координаты реальных мероприятий.

На доске оперотряда как-то вывесили приказ, что всему личному составу объявляется вечером общий сбор, и при себе требуется иметь сухой паек, резиновые сапоги и фонарики. На досках деканатов появлялись приказы с отчислением заведомых отличников за неуспеваемость, назначением двоечникам повышенных стипендий, выселением самых примерных из общежития за кутежи и дебоши.

Изучали и расписание занятий. В аудиториях на досках мелом писали – у такой-то группы лекция или семинар переносится в другую аудиторию. А в другой тоже на доске надпись – группы, которые должны были там заниматься, адресовались еще куда-нибудь. Что творилось, можете представить. Одни ошалело переходят туда, другие сюда. Преподаватели идут в те аудитории, где они должны вести занятия, но там оказываются студенты совершенно не «ихние», не тех курсов и факультетов.

С туалетами тоже шутили, хотя обходились без запираний. Просто развешивали на дверях бумажки, отпечатанные на машинке: «Туалет не работает. Администрация». Было очень потешно наблюдать, как люди тычутся к двери, видят эту бумажку и даже не пытаются войти. Психуют: «Тьфу, пропасть, и здесь не работает» – и поворачивают назад, бегут на другой этаж. Где висит аналогичная бумажка.

Однажды мы узнали, что у нашего замдекана, Евгения Ивановича Яковлева, как раз день рождения – а он тогда декана замещал. В результате на доске деканата появился «приказ» – «Поздравить Яковлева Е. И. с днем рождения, пожелать ему то-то и то-то…» и подпись – «и. о. декана Яковлев». Уж в подписях специалисты имелись высочайшего класса! За любого преподавателя подмахнуть могли, а тем более за «родного» замдекана. Он сам за день, наверное, сотню раз прошел мимо доски деканата. А на «приказ» со «своей» подписью не обращал внимания. Мало ли висит распоряжений с его автографом? Это поздравление красовалось очень долго. Начали замечать другие преподаватели, читали, показывали друг другу, хихикали. Но Яковлеву не говорили.

Впрочем, розыгрыши у нас устраивали и без 1 апреля. На нашем курсе учился Валера Аверин по прозвищу Донбасс. Ростом и статью – здоровенный детина. Но трус был отчаянный, всего боялся. И как-то раз он получает письмо. Аккуратный конверт, эдакого сугубо канцелярского вида, адрес и само письмо напечатаны на машинке. А текст такой: «Вам предписывается явиться такого-то числа во столько-то ноль-ноль в комнату № 227 к тов. Иванушкину для выяснения вашего происхождения из семьи служащих. Иметь при себе свидетельство о рождении, паспорт, приписное свидетельство, профсоюзный и комсомольский билет». Подпись – «Начальник ИТНХ Фиберман».

Что тут с Донбассом было! В какие глубины у него «матка ухнула»! Он аж с лица спал. Заметался. Начал среди товарищей справки наводить. Причем напрямую не спрашивал, тоже боялся – все исподволь, косвенными вопросами. Разные маневры придумывал, чтобы вызнать, кто же такой Иванушкин и в чем его, Аверина, могут обвинить.

Поясню, что в комнате № 227 размещались одновременно факультетское партбюро, профбюро и бюро комсомола. Иванушкин был реальным лицом, он в комсомольском бюро отвечал за спортивную работу. У членов всех трех организаций существовали дни и часы дежурства, и в письме указали как раз время дежурства Иванушкина, который был здесь абсолютно ни при чем.

Но авторы письма в назначенный день и час за дверью комнаты 227 специально присматривали со стороны. Смотрят – Аверин идет. При полном параде, лучший костюм нацепил, галстук надел, постригся поаккуратнее, ботинки начистил. А сам – бледный, как мел, трясется, на негнущихся ногах. Иванушкин его охотно принял, ему же на дежурстве делать нечего. Кто и зачем к нему пойдет по спортивным вопросам? Он очень удивился, когда Донбасс ему предъявил повестку. Крутил ее так и эдак. А потом еле спровадил заикающегося от волнения посетителя, пытающегося всучить ему для проверки кипу своих документов: паспорт, свидетельство о рождении, приписное, комсомольский и профсоюзный билеты. Втолковывал, что над ним явно подшутили, а тот упирался, что-то еще силился рассказать о себе.

Но Аверин даже после этого не успокоился. Волновался и переживал: вдруг в письмо закралась опечатка? Вдруг он обязан был явиться в какое-то иное место – и не явился! Ведь отвечать придется! Взялся выяснять у знакомых: кто такой Фиберман? И что за учреждение – ИТНХ? Очень долго приставал с расспросами то к одному, то к другому, пока всем не надоел – и пока кто-то не подсказал ему, что ИТНХ, очевидно, означает «иди ты на…».

Мышь

Как-то погожим майским днем я шел из института, сдав последний зачет. Догоняет меня Саша Селин, он тоже последний зачет сдал. Сами понимаете, настроение у обоих – словно радуга. А вокруг – небо голубое, травка зелененькая, солнышко ласковое! Идем и балдеем. Предвкушаем, как сейчас наконец-то отдохнем, выспимся, расслабимся. И вдруг возле кафе «Дружба» на дорогу выбегает мышь. Обычная, серенькая. Уж не знаю, то ли у Сашки древние охотничьи инстинкты проснулись, то ли просто нашли выход эмоции, распиравшие его. Он издал нечленораздельный боевой клич и кинулся за грызуном. Мышь наивно попыталась спастись бегством, маневрировала туда-сюда. Но какое там! Ноги у Сашки оказались во много раз длиннее, спортсмен, футболист. Вскоре ухватил ее и торжествующе поднял над головой.

Мыши подобное обращение совершенно не понравилось, и она тяпнула его за палец. Селин почему-то счел это незаслуженным оскорблением. Рассердился и собственноручно задушил грызуна, как Отелло Дездемону. Но зубки у мыши были острые, оставили глубокую ранку. Мы с ним начали обсуждать, какую опасность может таить укус. Пришли к выводу, что запускать его нельзя. Ведь всем известно, что мыши – переносчики заразы. Короче, я потопал в общежитие наслаждаться заслуженным отдыхом, а Селин – в поликлинику.

А там, разумеется, была очередища. Это ж был конец зачетной сессии – а по справке о болезни ее допускалось продлить. При таком наплыве пациентов дело в поликлинике было поставлено на конвейер. Выскакивает из кабинета медсестра с букетом градусников и ставит их скопом очередной партии мнимых больных. Селин отсидел в коридоре, пока не дошел черед и до него. Начал было сестре свою беду объяснять, но она и слушать не стала. Рявкнула, чтобы мерил температуру, а все разговоры будут потом. Ну что ж, он сидит дальше, мерит. Его соседи по очереди, конечно же, сразу поменяли поставленные градусники на другие, которые принесли с собой. Или иными способами сделали себе 37 с чем-нибудь – например, кончик термометра о брюки потерли. Ну а ему зачем? Он за помощью, а не за справкой пришел. Медсестра снова выскакивает, собирает градусники и, мельком глянув, заявляет ему, чтобы шел своей дорогой – у него нормальная. Селин ей снова пытается объяснять, а она только отмахивается:

– Температура нормальная, и освобождения вы все равно не получите.

– Да не нужно мне освобождение! – взмолился Сашка уже в полном отчаянии.

– Как не нужно? – поразилась сестра. – А зачем же вы тогда вообще пришли?

– Понимаете… Меня мышь укусила.

– Что-о-о? – не поверила она своим ушам. А когда Селин повторил, что его мышь укусила, то сестру начало трясти. От смеха. Сперва понемножку, мелкими приступами, вроде как изнутри. Потом, по мере того, как ситуация прояснялась, все сильнее и сильнее. Наконец, сумела выдавить:

– Так чего же вы хотите?

Но Селину-то не до смеха! Объясняет, что пришел получить необходимые прививки – вдруг мышь была бешеная? Тут медсестра от смеха совсем раскисла. Еле-еле взяла себя в руки и потащила его к врачихе в кабинет, уже без всякой очереди. Говорит, давясь спазмами хохота и вытирая слезки:

– Вот к вам молодой человек, его мышь укусила!

А дальше уже обе хором покатились. Никак не могут успокоиться. Но в перерывах между приступами смеха пытаются соображать, что делать. Как выяснилось, врачиха за свою практику с мышиными укусами ни разу не сталкивалась. Побежала по поликлинике других докторов звать на совет. В какой кабинет она заходила, сразу было слышно – по взрывам хохота. Возвращалась с очередным врачом, и Селин им раз за разом вынужден был пересказывать свою историю болезни. После чего новый врач закатывался вместе с другими, собравшимися ранее. А когда сошелся полный консилиум и насмеялся до икоты, пришли к выводу, что Сашке надо ехать в городскую санэпидемстанцию – там и в мышах больше понимают, и случаями бешенства ведают.

Он и покатил – на противоположный конец Москвы. Если не ошибаюсь, куда-то на «Юго-Западную». Насилу отыскал адрес, тычась с расспросами по улицам и переулочкам. Хотя в санэпидемстанции над ним смеяться не стали. Наоборот, проводили к чрезвычайно серьезному сотруднику. Тот развернул на столе кучу бумаг и принялся заполнять нечто вроде протокола:

– Мышь была белая или серая?

– Серая.

– Та-ак, серая… В каком районе она на вас напала?

– Возле кафе «Дружба».

Долго выясняли по справочникам точный почтовый адрес кафе «Дружба», которого Селин, конечно же, не знал.

– Мышь находилась на траве или на дороге?

– Вроде на траве. А потом на дорогу выскочила.

Наконец Сашке предложили осветить картину самого события.

– Ну… иду по улице. Смотрю – мышь. Я, естественно, за ней погнался…

– Почему это – естественно? – подозрительно уточнил сотрудник. – Разве гоняться за мышами для людей естественно?

Селин начал выкручиваться, стараясь логически обосновать свой позыв. Но сотрудник санэпидемстанции, когда узнал, что не мышь напала на Сашку, а он на нее, счел дело исчерпанным. Попросил расписаться в протоколе и указал на дверь. Тот заикнулся о желанной прививке против бешенства, однако дяденька весьма авторитетно констатировал:

– Видите ли, молодой человек, бешеных мышей в Москве нет. Так что езжайте назад в свою поликлинику, и пусть вам сделают обычный укол от столбняка.

Селин, уже и без того измотавшийся, пробовал упросить, чтобы ему сделали укол здесь же. Но выяснилось, что обычных прививок от столбняка санэпидемстанция не делает, и получить их нужно по месту прописки. Вот если бы от бешенства сорок уколов в живот – это пожалуйста… Короче, потащился он назад. Прием в поликлинике уже закончился, застал только дежурную медсестру. Растолковал ей, что ему надо. Его историю она уже знала и смеялась теперь недолго.

– Ладно, – говорит, – а какую прививку тебе делать, сыворотку или анатоксин?

– Да я-то откуда знаю? – разводит руками Саша, – Ну давайте сыворотку.

– А сыворотку я не имею права без врача делать.

– Так давайте этот… как его, другой!

– А анатоксина у нас нет.

Словом, поспорили-поспорили, и она направила Селина из институтской поликлиники в районную. А до нее тоже был не ближний свет – перекладными автобусами добираться. Там и дежурный врач был, и медикаменты, какие нужно, – но Селин опять вынужден был пересказывать всю свою историю про мышиный укус и последовавшие злоключения. И слушать его опять собрался весь медперсонал. Прививку он еще долго не мог получить – у медсестры от хохота руки тряслись. Вроде успокоится, возьмет шприц – и снова зальется…

В общежитие он заявился часов в десять вечера – когда я уже успел выспаться и блаженствовал с друзьями, допивая пивко. Какую реакцию вызвал его рассказ – догадаться нетрудно. За столом – никого, все от хохота под кроватями ползают… Вот так-то маленьких обижать!

Пропеллер и другие

Конечно, студенты в наши времена не только балбесничали. Иногда и учились. А МИФИ по праву считался одним из лучших вузов страны. Он готовил специалистов высочайшего уровня, и преподавательский состав был самой мощный. О его квалификации свидетельствует хотя бы тот факт, что в МИФИ получалось делать отличных инженеров из нас и таких же раздолбаев, как мы. А личности среди преподавателей встречались очень яркие и запоминающиеся.

Взять хотя бы профессора Анатолия Федоровича Малова – он у нас читал лекции по математическому анализу. И как читал! Заслушаешься! Это же была песня! Вдохновенная симфония! Возле доски метался, как дирижер оркестра, размашистыми жестами чертя на ней формулы и выводы. Он всегда был строго и красиво одет, в элегантном костюме. Но во время лекции совершенно увлекался. Дописав ряд формул до конца доски, начинял писать их там, где еще осталось свободное место – вертикально, наискось. А когда места вообще не оставалось, он даже не прерывался, чтобы найти тряпку или губку. Стирал написанное тем, что оказывалось ближе под рукой – собственным галстуком, не снимая его с шеи. Сотрет, освободив какое-то пространство, и не обращает внимания, во что превратился его галстук и соприкасающиеся с ним части костюма. Уже заполняет очищенный промежуток новыми формулами.

Кстати, позже мы узнали, что Малов действительно музыкой увлекается, страстный поклонник и глубокий знаток Вагнера. Когда студенты попросили его выступить в общежитии, очень охотно откликнулся. Прочел в красном уголке несколько блестящих лекций о Вагнере и его произведениях, приносил записи и пластинки. Хотя эту инициативу вскоре пресекли. Ведь Вагнер был в советское время не в чести, поскольку его музыку любил Гитлер. Никакого официального запрета не существовало, но и не приветствовали, по радио, телевидению, на концертах эта музыка не звучала. А когда идеологическое начальство узнало, что Малов нам про Вагнера вечера проводит, то и озаботилось – «как бы чего не вышло». На всякий случай. Без этого спокойнее.

Выдающимся специалистом в своей области был и заведующий кафедрой общей физики Савельев. По трехтомнику Савельева в то время учили физику в большинстве высших учебных заведений. У нас даже частушка ходила:

 
Как я физику учила,
Пока вовсе не сдала,
Днем я с Левичем сидела,
А с Савельевым спала.
 

Но «спала» в народном творчестве только фигурально, для прикола. С ним не только спать, а даже мельком встречаться было противопоказано. Характер он имел такой вредный и дерьмистый, что его не любили даже сотрудники его же кафедры. А со студентами он вообще зверствовал. Сдать ему экзамен было практически невозможно. Когда он приходил на экзамен, дрожали все. Добровольцев идти к нему не бывало никогда. Но он сам выдернет несколько зачетных книжек, вызовет и отставит три-четыре двойки. Вне зависимости, знают что-нибудь его жертвы или нет. Поставил только для того, чтобы своих же преподавателей уличить, как плохо они готовят студентов. Благо на экзаменах он всегда сидел недолго. Выставит несколько «бананов» и уйдет.

Хотя он даже без экзаменов, просто в коридоре к студентам цеплялся. Прицепится к какой-нибудь мелочи, не только продерет, а еще и в деканат обязательно накапает, чтобы обеспечить неприятности. Первокурсникам его старшие товарищи специально показывали издалека и предупреждали – от этого держись подальше, обходи стороной. А если идет навстречу, сверни куда угодно, даже в обратном направлении.

Впрочем, студенческие симпатии и антипатии зачастую были совершенно непредсказуемые, без видимой логики. Например, заведующая кафедрой общей химии доцент Вагина вроде бы никогда не свирепствовала. Оценки ставила нормальные. Правда, дама была весьма самоуверенная, на всех институтских мероприятиях лезла на первый план. А в парторганизации отвечала за идеологию, прославившись крайней твердолобостью. Но нам до этого как будто особого дела не было. Тем не менее ее очень не любили. В фамилии ударение ставили не на первый слог, а на второй. Даже анекдоты про нее сочиняли, причем ни одного их них здесь нельзя привести по цензурно-нецензурным соображениям.

А вот преподавателя политэкономии, доцента Александра Николаевича Рубцова, любить было совершенно не за что. Принимал и ставил оценки туго, ни о какой справедливости говорить не приходилось, да еще и самодур, каких мало. Но его почему-то очень все уважали, даже те, кому он напакостил. После окончания института вспоминали о нем с искренней теплотой.

У него было прозвище Пропеллер – потому что он еще в молодости работал в конструкторском бюро КБ Поликарпова, занимался там проектированием винтов самолетов. Мы об этом знали от ребят со старших курсов, которым он сам рассказал. Они нас научили и методике, как пользоваться этой информацией. Перед семинаром по политэкономии, чтобы избежать проверки конспектов и опроса, на доске писали формулу Жуковского, как будто случайно оставшуюся после предыдущих занятий. Срабатывало железно. Войдя в аудиторию, Пропеллер расплывался в улыбке:

– О! Формула Жуковского!

– А вы откуда знаете, Александр Николаевич? – подбрасывался обычный провокационный вопрос. Звучал этот вопрос постоянно, из раза в раз. Но Рубцов всегда клевал. Начинал рассказы о своей жизни, длившиеся до самого звонка. После перерыва он спохватывался, что пора спросить студентов, как они подготовили домашнее задание. Но пока он еще никого не спросил, его снова провоцировали:

– А можно еще один, последний вопросик? Вот вы рассказывали, что…

Тут уж его рассказы продолжались до следующего звонка. Он был уже в очень солидном возрасте, поэтому забывал, что на прошлом семинаре было то же самое. Одними и теми же способами его раскручивали на воспоминания снова и снова. От КБ Поликарпова он в произвольном порядке перескакивал на другие эпизоды своей биографии, любил прихвастнуть знакомством со «знаменитостями» – поэтом Фирсовым и писателем Семеном Бабаевским. Хотя их контакты, похоже, носили не слишком литературный характер. В воспоминаниях Пропеллера обычно фигурировали цитаты иного рода:

– Как говорит мой друг, писатель Семен Бабаевский, водка плохой не бывает, водка бывает хорошая и очень хорошая.

Но некоторым студентам от него доставалось очень круто. У него всегда были любимчики и козлы отпущения. Причем они делились не по уровню знаний, в по номерам групп. Пропеллер был твердо убежден, что «третья» группа – примерные студенты, «четвертая» и «пятая» – туда-сюда, а «шестая» – заведомые разгильдяи и оболтусы. Шли годы, студенты менялись, на его занятия приходили другие курсы. Но та же самая градация у него сохранялась. Правда, мы и сами успешно играли на этой придури. Допустим, приходит он на лекцию. А политэкономию многие прогуливали. Видя, как обычно, полупустую аудиторию, он сердился, объявлял поголовную проверку, требовал от старост журналы. Но кто-нибудь сразу же подсказывал: «Да опять шестой группы нет!». Удар попадал в цель всегда. Пропеллер устраивал проверку одной лишь шестой группе. Выявлял, что отсутствует два-три человека, и успокаивался. Хотя шестая группа, зная такое внимание к себе, ходила к нему на лекции очень аккуратно. Из других групп присутствовало всего по два-три человека. Но на экзаменах он шестую драл немилосердно. А третья даже со слабенькими знаниями получала пятерки.

На экзаменах он, как будто бы мимоходом, всегда задавал еще один вопрос:

– А сам-то ты откуда?

На самом деле именно этот вопрос был очень коварным. Настоящая мина. Так, Костю Кустова он срезал несколько раз – и только из-за того, что Костя ответил: «Из Белоруссии». А Пропеллер был после войны на партийной работе где-то под Брестом, и там его машину обстреляли бандеровцы. С тех пор он всех выходцев из Белоруссии считал несоветскими людьми и личными врагами. Вот и Кустов круто пострадал, невзирая на то, что он был чисто русским, и не из Бреста, а из-под Витебска.

Не менее опасно было оказаться из Карелии, где Рубцову наломали бока в период коллективизации. А сам Пропеллер был из Вологды, говорил с типичным вологодским «оканьем». На этих его патриотических чувствах однажды решил сыграть Саша Селин. Политэкономию он выучил плохо, и вдобавок учился в «опальной» шестой группе. Он был из Урюпинска, но на вопрос, откуда он, ответил, изображая такое же «оканье»: «Из Вологды». У Пропеллера, судя по всему, закралось недоверие. Он подозрительно прищурился и решил проверить:

– А где ты там жил?

Сашка к такому был не готов, но паузы и заминки были недопустимы, ляпнул наугад:

– На Советской, – успел смекнуть, что в любом городе должна где-то быть Советская улица. И угадал, поскольку в Вологде она – главная.

– Ну что ж ты! – перешел Рубцов на добродушно-укоризненный тон. – Из Вологды, на Советской жил, а… шестая группа! Потому и не знаешь ничего, – поворчал, вроде как воспитывая блудного сына, попавшего в дурную компанию. Но все же смягчился, трояк поставил.

Трижды кандидат

Еще одной очень колоритной фигурой в МИФИ был заведующий кафедрой физической химии Пал Петрович Митрофанов. Он был уже глубоким стариком, трижды кандидатом наук – технических, химических и биологических, и ни разу не доктором. Но больше всего он славился своей манерой общения со студентами и страшными трудностями при сдаче лабораторных работ. Сдать ему все «лабы» – это была поистине эпопея. Вроде как от Сталинграда до Берлина пробиться.

В любой день и час, когда ни придешь к нему, он восседал на своем месте, окруженный толпой мучающихся и страдающих студентов. Перед ним постоянно была раскрыта его знаменитая тетрадь. А тетрадками он всегда пользовался из каких-то древнейших запасов, желтыми и рассыпающимися от ветхости, со штампом Наркомпроса. И в этих тетрадках он ставил какие-то закорючки, понятные только ему одному. При твоем появлении он поднимал глаза, спрятанные за толстенными очками, и внятно, очень медленно, произносил:

– Та-ак. К нам пришел товарищ Ша…

Полагалось подсказать конец своей фамилии: «…мбаров!».

– Товарищ Шамбаров хочет сдать лабораторную. Товарищ Шамбаров подождет…

Ну что ж, стоишь поблизости. Ждешь, пока он не вышибет очередного страждущего, и занимаешь освободившийся стул. Получаешь вопрос – безошибочно заданный с того места, на котором тебя выгнали в прошлый раз. Отвечаешь – получаешь следующий. И так пока не споткнешься. После чего следовала другая сакраментальная фраза:

– Товарищ Шамбаров берет свою ручку, надевает на нее колпачок, забирает свой листок бумаги и уходит. Уходит, уходит, уходит… Мы – не договорились!..

Изгнаннику надо было приходить снова, когда он выкроит время. Когда угодно, хоть завтра, но только не в этот же день. Бывало, что с каждой лабораторной к нему месяцами таскались.

А на экзаменах он собирал коллекцию отобранных шпаргалок. Причем чутье на шпоры у него было уникальное, а внешность обманчивая. Он носил сильнейшие очки, но не от близорукости, а от дальнозоркости, на чем и горели неопытные – поверх очков он видел дальние концы аудитории, как ястреб. Кого поймает, безоговорочно выгонял. Но принимал очень лояльно. Если ты прорвался через его лабораторные, был допущен к экзамену и сумел списать, никогда дополнительными вопросами не засыпал. Редко ставил ниже четверки.

Мало того, считалось особым шиком, когда уже получил оценку, подарить ему для коллекции свои шпаргалки – тем более если изобрел какое-то новшество в этом деле. А изобретали кто во что горазд! Потому что без «шпор» выучить и сдать курс физхимии было невозможно в принципе. Получив очередной подарок, Пал Петрович лишь удовлетворенно хмыкал, благодарил и оценивал – дескать, вот это и впрямь оригинальная идея. Или сообщал, что до такого уже кто-то додумался лет 15 назад, и в его коллекции есть подобный экземпляр.

Правда, я ему не стал дарить свое изобретение, хотя и гордился им. Я купил набор разноцветных шариковых ручек и на пластмассовых гранях нацарапал иголкой весь курс физхимии. Разумеется, мельчайшим почерком и в конспективном виде, одни формулы. Повернешь ручку под определенным углом с свету – текст четко видно. Разные цвета ручек – разные разделы. Набор лежит перед тобой вместе с бумагой, открыто. Прочитал билет, вытаскиваешь нужную ручку и пишешь. На эту же ручку поглядываешь, поворачивая ее в пальцах нужной гранью. Со стороны – вообще ничего подозрительного, фиг поймаешь. Но дарить целый набор ручек показалось жалко – все же ценность немалая по студенческим меркам.

Шпаргалки

Казусов со «шпорами» происходило очень много. Например, после госэкзамена по военной подготовке наш полковник вышел из аудитории в коридор. Смотрит – весь подоконник завален бумажками разных форматов и видов. Стал он копаться ради любопытства и в ужасе схватился за голову. Это были шпаргалки, заполненные секретными тактико-техническими характеристиками вооружения и другими аналогичными данными. Причем многие студенты, переписывая их на шпаргалки, аккуратно перенесли на них даже гриф «секретно».

А были дисциплины, которые никак нельзя было сдать без шпаргалок. Например, теоретическая механика. Но там был профессор, Феликс Киселев по кличке «Железный Феликс». Он жестоко списывающих отлавливал. Высматривал по большой аудитории, а как заметит подозрительное движение, сразу указывает пальцем на студента и кричит: «Стой! Замри!» или «Не двигайся!». Тот, конечно же, опешит, скиснет. А Железный Феликс уже бежит к нему и без особого труда находит улику, после чего «проигравшему» остается только идти за дверь, попрощавшись до пересдачи.

Но однажды Железный Феликс напоролся. Засек, что студент явно списывает. Как обычно, палец на него направил, раздался грозный окрик: «Стой, замри!». А у того шпаргалка была зажата в руке. Но он не растерялся. Пока профессор к нему двигался, он на глазах у всех спокойно высморкался в эту бумажку. Смачно, обильно, да и бросил ее. Феликс аж опешил. Не знает что делать – не станешь же подбирать и расклеивать слипшееся. Только и нашелся обругать студента, чтобы так по-свински не мусорил, и заставил отнести бумажку в урну.

Вспоминается и случай на экзамене по теоретической физике. Он имел такую же суровую репутацию – без шпор не сдашь, но и ловили сурово. Я в тот раз сумел списать почти все, но в одном месте в моих шпаргалках размазалась паста шариковой ручки и как раз те формулы испортила, которые мне требовались. Озираюсь, может, кто подскажет? Смотрю, по соседству девушка с нашего курса так лихо строчит, словно и впрямь знает предмет наизусть. Задаю ей шепотом свой вопрос – и в первое мгновение шалею от неожиданности. Она одним движением задирает юбку чуть ли не до пупа. Я глазами хлопаю, силюсь понять, к чему бы такая откровенность? Но следующим движением она подтягивает потуже чулок, отчего он становится прозрачным. Только тогда различаю, что у нее исписано все бедро, вплоть до самых интересных мест.

Но в тот момент и у меня, и у нее настроение было чисто экзаменационным. Для меня формулы представлялись гораздо важнее того, на чем они написаны. Да и девушка никакого смущения не проявляла и вообще не отвлекалась, что сосед ее тело изучает, продолжала строчить свой билет. А при этом плавно выворачивала бедро, чтобы мне найти нужное место. Пододвинула поближе и повыше вторую ногу, тоже исписанную. Но я уже на первой отыскал то, что требовалось. Поблагодарил ее кивком, она снова чулок приспустила, делая свой конспект непрозрачным, и юбку на место одернула.

А когда сдавали курс реакторного материаловедения, там и шпаргалки оказывались бесполезными. Учебник – здоровенный и толстенный фолиант, сплошь заполненный таблицами со свойствами разных металлов и сплавов. Сами понимаете, запомнить это нереально. Но и шпоры делать – пришлось бы весь этот талмуд переписывать. Сдирали прямо с учебников. В аудиторию, где будут принимать экзамен, приходили утречком пораньше. С нижней стороны каждого стола вбивали по четыре больших гвоздя и загибали их друг к другу. Получалась как бы подвесная полочка, по размерам как раз такая, чтобы книга легла и держалась. Приходят преподаватели – на столах ничего, в столах ничего. А снизу под каждым столом по учебнику. Берешь билет, садишься за стол, выдвигаешь книжищу на колени и пишешь.

Хотя на этом экзамене не охотились и не зверствовали. Преподаватели тоже прекрасно понимали, что выучить все цифры и свойства невозможно, да и незачем. Если понадобится, откроешь справочник и посмотришь. Все списывали, и всем отставляли четверки – поскольку хорошо знали, что ответы списаны. Если хочешь пятерку, надо было идти сдавать к заведующему кафедрой, профессору Евстюхину. Но вот он-то отличался вредностью, имел красноречивую кличку «Ж…». Мог и трояк, и двойку влепить. В общем, желаешь выдрючиться и рискнуть – иди к «Ж…», флаг тебе в руки. А если без волнений и проблем достаточно четверки, спокойно иди к любому другому преподавателю.

Детективные страсти

Правила проживания в общежитии МИФИ считались довольно строгими. Категорически запрещалось употреблять спиртное, играть в азартные игры и оставлять в комнате посторонних после 23 часов – тем более противоположного пола. Надзирать за соблюдением всех этих запретов и отлавливать нарушителей был обязан оперотряд. Набирали его из самих же студентов, и люди там попадались разные. С некоторыми можно было договориться, другие «рвали и метали». Впрочем, мы их на «хороших» и «плохих» не делили и теплых чувств к ним абсолютно не испытывали. Ведь набирали в оперотряд на добровольной основе. Ну посудите сами, какой нормальный студент по собственному желанию пойдет за своим же братом вынюхивать, гоняться, хватать? Причем на общественных началах, получая за это только «моральное удовлетворение»? В опера как раз и записывались именно такие, кому доставляло моральное удовлетворение почувствовать себя «властью» или насладиться ролью сыщика.

А задавал им тон начальник оперотряда Ванчинов. Он был не студентом, а постоянным сотрудником, числился на мелкой должности в институтской охране и лаборантом на кафедре общей физики. Но фигура была примечательная. Физически он был карликом, разъезжал по контролируемой территории на мотоцикле с коляской, а шлем был слишком велик и закрывал его почти полностью – за что он заслужил кликуху «говорящая голова». Что уж там у него было с психикой, не знаю, но он на полном серьезе величал сам себя «внештатным майором КГБ» и вкладывал в розыскную работу всю могучую энергию собственных неудовлетворенных комплексов.

Стоит ли удивляться, что рейды и облавы, которые проводили опера, приобретали натуральную детективную окраску? Вломиться могли в любой момент дня и ночи – просто так, потому что они сами себе запланировали общий рейд по комнатам. Соответственно, вырабатывались меры защиты. В комнатах мы в обязательном порядке меняли замки, «забывая» сдать контрольный ключ комендантше или надежно испортив его перед сдачей. Правда, такие вещи периодически обнаруживались, и ключ все-таки заставляли сдать. Но мы, чтобы после этого не тратиться на покупку новых замков, просто менялись замками между комнатами.

Порой подкарауливали нарушителей и в других местах. Однажды во время дружеских посиделок Леха Ростовцев, уже под изрядным газом, пошел за добавкой. Набрал в сумку пустых бутылок – каждая стоила 12 копеек, и если берешь в магазине пиво «на обмен», платить надо было не 37, а 25 копеек за бутылку. Но на вахте, на выходе из корпуса, дежурили опера. Засекли, что от Лехи разит, как из пивной бочки, окликнули. Он не остановился, из общаги выскочил. Но за ним снарядили погоню. Преследуемый Леха долго бегал по студгородку. Потом понял, что его окружают, и рванул наверх по пожарной лестнице. Опера было следом полезли, но он с высоты пятого этажа стал по ним пустыми бутылками отстреливаться…

В принципе, за все такие нарушения могли наказать очень строго, вплоть до отчисления. Хотя чаще пойманные злоумышленники отделывались каким-нибудь «выговором по общежитию» или несколькими нарядами по выносу мусорных бачков вне очереди – в противном случае в МИФИ попросту не осталось бы студентов. Однако мягкие кары всегда старались компенсировать самим процессом разбирательства, сопутствующими нравоучениями.

А первым делом нарушителя заставляли писать объяснительную записку – она становилась основным документом для расследования и дальнейших проработок. Поэтому и студенты при их написании выкручивались, как могли. Если опера попадались неопытные, не настаивали обязательно предъявить студбилет (конечно же, «забытый дома»), подписывались фамилиями типа Паровозова, Каценеленбогена, Кошковладельцева, группа и комната проживания назывались наугад – пойди ищи потом, а найдешь – докажи.

Некоторые объяснительные становились знаменитыми, входили в «анналы» устных студенческих преданий. Так, моего друга Колю Кудрявцева взяли в три часа ночи, когда он под окнами 4-го (девичьего) корпуса пытался исполнять песни под гитару – с тем незначительным уточнением, что на гитаре он никогда в жизни играть не умел. Но был он в таком состоянии, что искренне возмутился задержанием. В штабе оперотряда решил с юридической точностью выяснить, какая вина и на каком основании ему инкриминируется. А когда уставшие спорить опера ткнули его в какой-то пункт правил проживания – о соблюдении тишины в ночное время, Коля счел дипломатически-тонким ходом написать в рифму: «Обязуюсь впредь по ночам не петь».

Володя Гегеле, задержанный в весьма перегруженном виде, сформулировал объяснительную так: «После занятий я с моим другом Леонидом Купченко зашел в кафе „Каширское“, где плотно поужинал». Эта фраза стала настоящим афоризмом, считалась перлом утонченного юмора – потому что «Каширское» было омерзительной забегаловкой, туда ходили только пить. Еды там не брал никто и никогда – она была непригодной даже для студенческих желудков.

А упомянутый Леня Купченко, когда в его комнате позже установленного срока обнаружили двух девушек, выдал не менее знаменитую объяснительную: «Около 22 часов ко мне в гости пришли моя сестра, Лидия Купченко, и некая Никоненкова. Мы с моим другом, Владимиром Гегеле, объяснили им, моей сестре Лидии Купченко и некой Никоненковой, трудные вопросы по математике. После этого моя сестра, Лидия Купченко, и некая Никоненкова выразили желание научиться играть в покер. Не в силах огорчать их, мою сестру Лидию Купченко и некую Никоненкову, своим отказом, этим мы и занимались. Любой, кто хоть раз видел этих женщин, мою сестру Лидию Купченко и некую Никоненкову, сможет подтвердить: на что-то большее рассчитывать у нас они все равно не могли».

Еще одна своеобразная история произошла с ребятами, учившимися на курс старше меня. Они засели играть в преферанс. В общаге это было дело обычное, но грозило неприятностями. Поэтому сопровождалось строжайшими мерами предосторожности. Игра всегда шла за запертыми дверями, и не открывали никому, даже на условный стук – ведь его можно подслушать и повторить. Отпирали лишь на знакомый голос. Но тут мужики бдительность потеряли, на стук чуть-чуть приоткрыли – а опера уже наготове ждали, затаив дыхание. Сразу же, штурмом, в комнату вломилась целая орава, парни даже карты убрать не успели.

Но один из них сумел сообразить, перевернул на столе листок бумаги с расписываемой «пулей»: это ведь главное доказательство азартной игры, там черным по белому указаны ставки за вист. Опера на бумажку внимания не обратили, принялись шмонать под кроватями и по шкафам: нет ли вдобавок бутылок? Но бутылок на этот раз не было, взялись за разбирательство. Потребовали объяснительную писать. А ребята обрадовались, что серьезных улик не найдено. Отписали, что играли в подкидного дурака, и вовсе даже не на деньги.

Облава карты конфисковала, объяснительную взяла и удалилась. Но карты, конечно же, имелись в запасе другие. А те, к кому шел выигрыш, заволновались, что надо бы «пулю» дописать – до конца игры немножко оставалось. Хватились самой «пули» – ее-то и нет. В суматохе схватили первый попавшийся листок бумаги и объяснительную об игре в дурака написали на обратной стороне преферансной «пули».

Непонятный термин

На первый курс вместе с нами поступил бывший морячок по фамилии Воробьев, отставной старшина второй статьи. Очень колоритная личность, авторитетная, на все случаи жизни мог дать полезный совет. А к недотепам и оболтусам он обращался со своей любимой поговоркой: «Эх, трахнуть бы тебя клитором по башке!».

Столь сочная фраза быстро стала крылатой. Однажды мы заглянули к девчонкам в гости. Сидим, пьем чай. А Миша Житенев очень любил перед барышнями павлиний хвост распускать. Принялся расписывать, как он делал лабораторную работу – причем рисовал себя настоящим героем науки, чуть ли не открытия совершившим, преодолевая невероятные трудности и опасности:

– …И тут меня ка-ак тр-рахнет током!

Но Игореша Крылов решил тоже блеснуть интеллектом и поправил его:

– Ну, ты скажешь тоже! Трахает клитором по башке, а током бьет!

Зависла пауза. Девичьи глаза квадратно открылись, и рты тоже – молча. А парни захрюкали в кулаки, толкая Игоря кулаками в бок. Он сообразил – что-то не то. Но что именно, понять не мог. Потом нас недоуменно расспрашивал – чем же он настолько шокировал публику? Как выяснилось, он искренне считал «клитор» каким-то военно-морским термином.

Жертвы моды

В 1970-е годы приобрести модную одежду было задачей сверхсложной. Хорошие промтовары были страшным дефицитом. Их не покупали, даже не «доставали», а «урывали». Или случайно, если в магазине вдруг выкинули и ты рядом оказался. Или у спекулянтов из-под полы.

Конечно, больше всего в такой ситуации страдали девчата. Приедет, первокурсница из глухой провинции. Где-нибудь возле ЦУМа или «Детского мира» ей покажут «с рук» красивую кофточку. Покажут мельком, в укромном уголке – а у нее глазенки разбегутся, она всю стипендию выложит. Ей суют в фирменном пакете «точно такую же», причем в спешке, побыстрее, пока менты не появились. А дома она откроет и обнаружит, что в прозрачном окошке фирменной упаковки проглядывает всего лишь клочок «такой же» ткани – а остальное набито газетами или старым тряпьем.

Ну а если что-нибудь удавалось урвать, то уже без примерок, на глазок. Хватали то, что получилось. Помнится, как-то на конкурсе самодеятельности вышли на сцену дворца культуры подруги с факультета кибернетики. Ради такого случая они надели новенькие импортные колготки. Видимо, сразу и закупили целую партию на всех знакомых. Но колготки оказались им слишком велики. Во время длиннющего номера с песнями и пританцовываниями они начали с девочек сползать, обвисая складками. Те чувствуют неладное, но и сделать ничего не могут – 800 человек на них смотрят. Красные, как в бане, от смущения. Половина в ходе пританцовываний принялась через юбки спадающие предметы туалета подтягивать – стараясь, чтобы это выглядело «незаметно», будто такие движения у них в танце предусмотрены. Другая половина не рискнула – едва номер закончился, путаясь в спустившихся колготках и в слезах с соплями, умчалась их подтягивать за кулисы.

Но не только «прекрасный пол», мужики тоже порой жертвами моды становились. Валерка Косовский приобрел однажды потрясающие заграничные туфли. Одно плохо – жали они ему немилосердно. Но менять-то не пойдешь, других таких нет. Он продолжал героически ходить в этих. Набегался однажды по институту – пора была горячая, преддипломная. Сел на лавочку во дворе, классные туфли снял, ноги измученные вытянул, и такое блаженство его охватило, что даже задремал. А в это время от столовой машина ехала, продуктовый пикап. Прокатилась колесом прямо по его вытянутой ноге. Хорошо хоть пикап, а не грузовик, без увечий отделался. Но он больше радовался, что туфли снял, не испортились.

А больше всех модный дефицит подвел Сашу Шарапу. Ему посчастливилось где-то купить джинсы – и не советскую или польскую подделку, а настоящие американские! Но и ему с размером не повезло, слишком узкими оказались. Он на такие мелочи плюнул. Ну и что, если узкие? Попробуй-ка найди где-нибудь подходящий размер! А для того, чтобы хоть как-то их надеть, натягивал без трусов, на голое тело. Однажды он спешил на занятия. Влетел в институт, взбегает наверх по парадной лестнице. А навстречу Володя Власов. Окликнул Сашку, тот и обернулся на бегу – и от резкого движения молния на джинсах у него разошлась, все хозяйство нараспашку.

Саша этого не заметил. Так и замер для разговора, одна нога на верхней ступеньке, другая на нижней. Стоят, болтают, а уже потом понимают – вокруг творится что-то не то. Зависла эдакая напряженная тишина. Люди стали останавливаться. Накапливаются и в сторону Сашки с Володей как-то странно пялятся. Ребята не могут понять, в чем дело. Так и стоят, обсуждают накопившиеся вопросы. Лишь спустя какое-то время среди остановившегося народа нашлась хладнокровная девица. Протолкалась через толпу зевак, спокойно прошла мимо парней и на ходу бросила Сашке:

– Ширинку застегни!

Затем Володя прикрывал его своей спиной, пока тот, непослушными от стыда пальцами ковырялся в штанах, приводя в надлежащий вид район ниже пояса. Но и после застегивания Саша до самого конца дня ходил по институту, прикрываясь портфелем, который держал перед собой наподобие фигового листа.

Курица

В нашем общежитии 44-я комната была чем-то вроде вечернего клуба для друзей. Там всегда было приятно посидеть, языки почесать. Жили там очень колоритные фигуры, не раз встречающиеся на страницах этих баек – Леха Ростовцев по прозвищу Змей, Шура Горячев по прозвищу Дятел, и Валерка Косовский, единственный, прозвища не имевший, но по многим параметрам стоивший их вместе взятых. Были и постоянные посетители этого салона, не менее знаменитые, Митрий Архипов и Шура Михотькин – он носил почетный титул «Дедушки русской абитуры», честно им заслуженный, поскольку поступал он в разные вузы более двадцати раз (делая каждое лето по три-четыре захода в разные институты, пока по какой-то случайности не зацепился в МИФИ). Наша 40-я комната с 44-й тоже дружила, вместе нас называли «ревущие сороковые».

Однажды наступила в этом клубе черная полоса – такое безденежье, когда оказались исчерпанными даже возможности стрельнуть у кого-нибудь рубль до стипухи. Но могучий коллективный интеллект принялся настойчиво искать выход из положения. Первой находкой стала завалявшаяся в шкафу не пойми с каких времен бутылка подсолнечного масла. Родилась гениальная идея питаться гренками. Насобирать по общаге черствого хлеба было довольно просто – пройдись, попроси, и люди охотно отдавали каменеющие краюшки, засоряющие полки их шкафов и вскармливающие тараканов.

С чаем и сахаром приходилось сложнее – это все же продукты длительного хранения. Но тут выручила энергия и пронырливость Митрия Архипова. Он не поленился обойти, наверное, все комнаты. Заглядывал и к знакомым, и к незнакомым. Где-то выклянчил, где-то одолжил. Везде по чуть-чуть, по щепоточке, а в итоге набрал с очень изрядным запасом. В первый вечер, когда мы пожирали пробную партию поджаренных на постном масле «гренок», восторгам не было пределов. С голодухи они показались чрезвычайно вкусными. За столом шли глубоко научные рассуждения, насколько это питательно.

Потом стали вычислять с логарифмической линейкой, как выгодно будет для дальнейшего питания совсем перейти на гренки – хлеб копейки стоит, а масла вроде бы совсем мало расходуется. Правда, на второй день энтузиазма заметно поубавилось. Потому что запах и привкус несвежего постного масла неистребимо стоял у всех во рту еще со вчерашнего. А на третий день при одном лишь этом запахе Леха Ростовцев не выдержал. Едва успел добежать до сортира, чтобы наизнанку вывернуться.

Ну что ж, будущие физики снова ударились в теоретические поиски. Однако в тот раз что-то не ладилось. Все хитроумные методики выживания, рожденные в общих дискуссиях, не выдерживали практической проверки. Лопались так же быстро, как рождались на свет. А жрать-то хочется, в пузе бурчит. Оставался крайний вариант – «идти на дело». Впрочем, такой способ подкормки для общаги был тоже обычным. Он заключался в том, чтобы свистнуть на кухне, например, жарящуюся картошку, наивно оставленную без присмотра.

Картошка была самым удобным вариантом – ее при случае можно было пересыпать в другую сковородку и спокойно дожаривать на другой кухне – поди проверь, чья. А хозяйскую сковородку могли потом вернуть на место, даже с благодарственной запиской за угощение или с пожеланиями в следующий раз колбаски покрошить побольше. Хотя что там сковородка! Однажды в пятом корпусе девчонкам вздумалось сварить таз клубничного варенья – поочередно, впятером дежурили на кухне. И куда там! Стоило кому-то на мгновение отвлечься, как весь таз прямо с плиты сперли и сожрали.

Из завсегдатаев 44-й в подобных операциях отличался Митрий, самый юркий и отчаянный, а на вид совершенно неприметный и безобидный. Идет себе человек по коридорам – мало ли по каким делам. А что на кухню мельком взгляд бросит – так и любой другой туда посмотрит мимоходом… Но во время очередной такой разведки по этажам беспризорной картошки он нигде не выявил. Народ обеспокоился участившимися налетами, стал лучше караулить свои сковородки.

Зато Митрий унюхал, что у Витьки Шамахова ребята курицу варить поставили. Добыча, что ни говори, выглядела завидной. Но и взять ее оказалось ох как нелегко! У Шамахова в комнате собирались бывшие армейцы, пограничники. Парни хозяйственные, основательные и физически крепенькие. Свою курицу они стерегли еще более бдительно, чем на службе какой-нибудь охраняемый объект. А поймают – отделают по первое число.

Митрий и прочая честная компания, подключившаяся к опасной операции, вертелись возле запримеченной кухни, как коты у пузырька с валерьянкой. Разумеется, не показывали вида, что их интересует чужая курица. Шныряли мимо, вроде как невзначай. Старались момент улучить – если он вообще подвернется. Разработали целую систему прикрытия. В одном конце коридора покуривает Михотькин – чтобы при случае подать знак. В холле, возле телевизора – Ростовцев. У него была задача, если шамаховские ребята появятся не вовремя, окликнуть их и отвлечь разговором, выиграть хоть несколько секунд. А момент они все-таки улучили. Очередной дежурный отлучился с кухни за лавровым листом. Митрий вынырнул тут как тут. Геройски ухватил кипящую кастрюлю голыми руками – на обертывание ручек и прочие предосторожности времени не было, и – ходу! Тютелька в тютельку успел домчаться до 44-й и юркнуть вовнутрь.

Но только армейцы, обнаружив пропажу, конечно же, возмутились. Подняли по тревоге всех корешей, пошли перетряхивать комнаты. А 44-я, несомненно, попадала под подозрение. Ведь ее обитатели поблизости крутились. Кто-то даже сумел подметить, в какую сторону облачко пара по коридору стелилось. Похитители прислушались сквозь двери – опасность приближается. Экстренно скрыли все следы. Курицу запихнули в шкаф, а сами прямо в одежде юркнули под одеяла и свет погасили. Посторонних, Митрия и Михотькина, спрятали под кроватями. На стук разъяренных армейцев открыл Ростовцев, изображая заспанный вид и потягиваясь – у нас, мол, давно уже легли. Потерпевшие заглянули в комнату – вроде и впрямь спят. Отправились искать в других местах. А наши герои после этого начали репу чесать – что же с курицей делать? Поскольку она оказалась еще совсем сырая. Но армейцы этот фактор тоже учли, на всех этажах выставили посты: засечь, где будут ее доваривать. И никуда не сунешься.

Кастрюлю пробовали греть, поставив на рефлектор электрического обогревателя. Ничего не вышло – вода не закипает. Но желудки бурлили, и решили попробовать так. Стали у курицы ногу отдирать – но у сырой и у вареной ее отодрать совсем не одно и то же. Тянули вместе в разные стороны, ножиками колупали, полотном от ножовки пилили. Лишь минут через 30 ампутировали. Сами при этом взмылились, курицу истерзали до неузнаваемости. Откусили кое-как, стали жевать, друг на дружку поглядывая. Кто выплюнул, когда жевать надоело, кто сумел проглотить. Но и те, кто проглотил, продолжать такую трапезу раздумали. Пришли к выводу, что питательных веществ уже приняли в себя достаточно, и их организмам пока хватит.

А вот дальше эта история покрыта тайной. Потому что легли спать – все впятером, Митрию с Михотькиным из-за армейских постов выход в коридор оказался закрыт, они тут же на полу примостились. А наутро вдруг обнаружилось, что сырую курицу все-таки сожрали. Целиком. Но не признался в этом ни один. Кто же ее слопал, до сих пор остается загадкой. Каждый из участников события, с кем мне потом приходилось встречаться, продолжал доказывать собственную непричастность и приводить доводы в пользу других.

Почем нынче трупы?

Митрий Архипов появился у нас на третьем курсе, перевелся из Рязанского пединститута. Учили и спрашивали в МИФИ строго, на первых двух курсах отсев был очень заметным – например, в нашей группе из 25 студентов вылетели семеро. Но потом потери в какой-то мере пополнялись «допнабором» – с потерей курса переводили лучших студентов из провинциальных вузов. Вот с таким допнабором Митрий к нам и попал. Но очень быстро стал не только «своим» в нашей среде, а одной из самых известных личностей. Без него общежитие как-то даже трудно было представить.

Он вообще очень легко сходился с людьми. Для друзей готов был отдать последнее. А если у него самого ничего нет – найдет. Например, зубрим перед экзаменом, в три часа ночи надо бы чаю достать, чтоб носом не клевать. Он где-то походит, порыскает – и из-под земли достанет. Но и во всех сомнительных предприятиях и откровенных авантюрах Митрий оказывался самой активной и незаменимой фигурой. Причем проявлял очень цепкую и недюжинную деловую хватку.

В те времена частного предпринимательства в Советском Союзе еще не существовало. Но в темах студенческой болтовни оно постоянно фигурировало – особенно в те периоды, когда с наличностью было туго. Валяемся у себя в комнате или на чай к соседям забредем – и изобретаем какие-нибудь сногсшибательные проекты, способные «стопроцентно» принести солидную, по нашим масштабам, прибыль. Но дальше теории такие проекты никогда не шли. Обсуждались, не отрывая задницу от кровати или сиденья стула. Но Митрий, если считал, что идея заслуживает внимания, не упускал попытки претворить ее в жизнь.

Однажды он додумался скупать по дешевке пустые бутылки и сдавать их. В те времена стеклотару от пива принимали почти в каждом магазине. Но от водки или вина – далеко не везде и не всегда. Только в винно-водочных отделах, на обмен, «одна на одну». Существовали специальные пункты приема бутылок и банок. Но их было мало. Очень часто они красовались закрытым окошком и табличкой «нет тары». А если были открыты, возле них завивался длиннющий хвост очереди из алкашей, профессионалов-сборщиков. В общем, полдня простоишь. Ко всему прочему, штопор в общаге считался ненужной роскошью, и пробки от вина чаще всего пропихивались вовнутрь, делая бутылку непригодной к сдаче.

А Митрий подсчитал, что в одном корпусе общежития больше двухсот комнат. В студгородке – четыре корпуса. И в каждой комнате наверняка пылится по пять-десять пустых бутылок. Такое количество сдавать не повезешь – себе дороже. Значит, их можно за полцены скупить, а которые с пробками – вообще за копейки. В итоге получится очень даже неплохой бизнес. Расчеты оказались блестящими. Друзья одолжили оборотный капитал и скупили по комнатам несколько мешков посуды. В 44-й соорудили специальный станок для извлечения пробок: привязали к дверной ручке проволочную петлю, ее запускали в горлышко бутылки, зацепляли пробку и тянули, она вытаскивалась довольно легко.

В назначенный день отправили двоих разведчиков. Один занял очередь, второй вернулся и сообщил – пункт приема стеклотары работает. Для перевозки было нанято такси, багажник и салон загрузили громыхающими мешками и благополучно доставили их на место. Правда, без приключений не обошлось. Стояли в очереди еще долго. А рядом с пунктом приема была пивнуха. В ней и рядом с ней, на свежем воздухе, народ распивал не только пиво, но и то, что покрепче, принесенное с собой. Митрию показалось обидным напрасно терять время в очереди. Он попытался по пивной охотиться за оставленными бутылками. Но там аналогичным бизнесом промышляли местные бабки. Митрий сперва конкурировал с ними успешно, сумел штук пять из-под их носов выхватить. А потом за очередную бутылку ухватились одновременно он и бабка. Тянут каждый к себе, ругаются, чуть не подрались. Но она на подмогу созвала других таких же бабок, набросились на Митрия стаей и со скандалом изгнали самозванца со своей территории. Хотя в целом операция оказалась очень рентабельной. Ее потом несколько раз успешно повторяли, да и некоторые другие студенты начали перенимать полезный опыт.

Но Митрий успел испробовать и другие способы бизнеса, совсем уж экзотические. Однажды мы стали рассуждать о платном донорстве. Вроде бы кто-то где-то слышал, что подобным образом можно неплохо подработать. Мы-то языки почесали и забыли, а Митрий сделал себе закладку в памяти. В очередной период безденежья уверенно отправился на станцию переливания крови. Заявил, что всегда мечтал стать донором, спасать жизни больных и пострадавших. Его приняли с распростертыми объятиями. Расхваливают его благородный порыв, чуть ли не пылинки сдувают, со всеми почестями укладывают на кушетку укладывают, не забыв ее застелить чистенькой, свеженькой простынкой. Он от подобного внимания совсем расплылся, разомлел. Но в последний момент все-таки не забыл уточнить – почем они кровушку покупают?

Ему с радушными улыбками объясняют – да что вы! У нас безвозмездно! Он вскочил с кушеточки, как ошпаренный. Сорвал резиновые жгуты, которые ему уже накрутили на руку, и вон оттуда. А ему вслед несутся удивленные возгласы – дескать, куда же вы, молодой человек? А как же ваши благородные мечты и душевное порывы? Но Митрий их уже не слушал, на столь грубую лесть не поддался. Поехал искать платный донорский пункт. Все-таки нашел. Но он оказался один на всю Москву. Там стояла дикая очередь из алкашей, подрабатывающих таким способом на выпивку. Наш герой заглянул в открытое окошко, как там пропускали этот донорский конвейер – грязища несусветная, персонал в замызганных халатах, весь пол и простынки, которые никто менять даже не думает, заляпаны засохшей кровищей. Тут даже Митрию не по себе стало, соваться туда он не рискнул.

А еще среди студентов ходила байка, что можно заключить договор, завещать для науки собственный труп – на скелеты и прочие учебные пособия. И по такому договору вроде бы большие деньги платят. Эту версию доводилось слышать много раз, ее пересказывали друг другу разные люди – просто так, блеснуть эрудицией и свободное время в болтовне скоротать. Но Митрий был единственным, кто счел информацию заслуживающей внимания. С серьезными намерениями поехал в анатомичку мединститута.

Заявился к служителям, сидевшим у входа, и объявляет: так и так, мол, я по делу – где тут у вас трупы покупают? Те прибалдели от подобного вопроса. Опасливо жмут плечами, переглядываются то между собой, то на него, то на телефонный аппарат. Но, видимо, так и не решили, куда им звонить: ноль-два или ноль-три? А Митрий – человек настойчивый. Продолжает выяснять: дескать, чего жметесь-то? Вы прямо скажите, трупы вам нужны или нет? Те наконец сообразили препроводить его к начальству.

Повели по длинным кафельным коридорам к какому-то профессору. А он как раз вел с группой студенток занятия в анатомичке. Спрашивает: «Вам чего, молодой человек?». Митрий отвечает: «Да так, хочу вам труп продать». Студентки – в шоке, профессор аж дар речи потерял. Потом ошалело уточняет: «Чей труп?». «Как это чей? – жмет плечами Митрий. – Мой!» При этом поясняет, что возьмет совсем недорого, сотен пять. Правда, в байках фигурировали более скромные цифры – рублей двести-триста. Но Митрий боялся продешевить. Тело единственное, другого не будет. Вот и решил заломить побольше, а если будут возражать, можно и поторговаться.

Начал рекламировать, что труп у него будет хороший, добротный. Выразил понимание, что за глаза товар только дураки берут, но он-то здесь. Предложил, что они могут хоть сейчас посмотреть, он не возражает, если надо, разденется. После этого ситуация сложилась неопределенная – то ли профессору пришлось приводить в чувство и откачивать студенток, то ли студенткам профессора. Но факт тот, что в ходе этих взаимных приведений в чувство кто-то из них догадался, о чем идет речь. Сказал гостю, что вообще-то такого рода сделки не практикуются. «А-а-а, ну тогда извините», – спокойно развернулся Митрий и поехал домой.

Кстати, впоследствии он так и пошел не по инженерно-физической, а по «деловой» линии. Стал бизнесменом, организовал собственную фирму, проявив на этом поприще изумительные таланты.

Умейте сдавать

Приходится слышать, что в нынешние времена, если студент ни шута не знает, ему приходится компенсировать свою дурость материально, нести подношения преподавателям, и в разных вузах давно уже выработалась соответствующая такса. Нет, вот такого у нас не было. В советскую эпоху за взятку слишком строгая ответственность грозила. Да и что было взять с тогдашних студентов? Но и в те далекие годы сдача экзаменов обеспечивалась не только знаниями. Существовало особое искусство сдачи. Тут уж требовалось быть и психологом, и стратегом, и тактиком, и актером, и сам себе режиссером.

Например, мы знали, что некоторые молодые преподаватели, делающие себе карьеру, обязательно ставят на каждом экзамене по несколько двоек. Но ставят их строго в ограниченном количестве. Чтобы продемонстрировать начальству собственную строгость и принципиальность – но и показать высокий уровень своей преподавательской работы: что основная часть студентов у них прекрасно усвоила курс. Вот тут приходилось гадать и прикидывать – когда идти к такому экзаменатору? В начале экзамена? А вдруг он как раз в начале будет набирать обязательное число «бананов»? Или в конце? А вдруг он в начале не доберет нужного количества?

Важно было и выбрать правильный имидж, на каком экзамене и как себя держать. Допустим, изображать вундеркинда, готового даже спорить с преподавателем, отстаивая собственные взгляды. Или скромненького трудягу, просидевшего штаны над зубрежкой. И в том, и в другом случае можно было получить крупный выигрыш, но можно было и крупно нарваться. Некоторые преподаватели не терпели «выскочек», но другие не любили «серости».

Особенно трудные психологические задачи приходилось решать девчонкам. Было время, когда их в МИФИ вообще не принимали. Потом стали брать только на один факультет, кибернетики. А за несколько лет до нашего поступления начали брать и на другие факультеты, но мало, по одной-две на группу. Где-то в верхах решили, что так будет полезнее, при девушках парни будут лучше себя вести. Но такое новшество одобрялось не всеми профессорами, кое-кто сохранял уверенность, что девицам в науке не место. Поэтому им следовало учитывать, к каким преподавателям попадать нежелательно. Да и с другими как себя вести? Или юбочку надеть покороче, в меру кокетства подпустить, глазками похлопать? Или с кем-то подобные приемы категорически противопоказаны, нужно, наоборот, изображать из себя эдакую бесполую швабру, прокисшую над конспектами и учебниками? Одна подруга из нашей группы так и вылетела с первого курса. Слишком понадеялась на свое женское очарование и на всех экзаменах напропалую стреляла глазками и улыбками. Дококетничалась очень быстро – на аскетичной кафедре общей физики решили, что «науке такие не нужны».

Конечно, в тактике сдачи экзаменов помогал опыт предыдущих поколений студентов. Но не всегда. Скажем, нас научил предшествующий курс, что на военной кафедре перед экзаменом обязательно нужно поставить преподавателю пузырь коньяка. Под благовидным предлогом – якобы в честь окончания курса, в благодарность за науку. Уверяли, что военные от этого никогда не отказываются, а после «презента» и экзамен пролетит, как по маслу. Но как раз наш преподаватель, подполковник Шишкин, оказался исключением – непьющим и принципиальным. Так нас взгрел за «презент», что мало не показалось.

Или еще нам старшекурсники объяснили, что на при сдаче курсового проекта по конструированию приборов и установок смотрят только листы с чертежами, которые мы намалюем. А пояснительную записку к этим чертежам никто и никогда читать не будет, там можно писать что угодно, абы страницы чем-нибудь заполнить. Мы поверили, а один парень вообще решил выдрючиться. Там указывались конструкционные материалы для всех деталей, и он указал, что болты и гайки изготовлены из мореного дуба. И даже пояснил в графе «Примечания»: «а почему из мореного, потому что эту ерунду никто не прочитает». Но как раз его-то записку и прочитали. Ржали над ней всей кафедрой, а что поставили – сами понимаете.

А для сдачи экзаменов иногда изобретали собственные, оригинальные методы. Помню, как кто-то вместо ручки взял карандаш с ластиком на конце. Ему задают вопрос, он пишет ответ, а если он оказывается неверным, тут же стирает. Когда по общим итогам ему хотели поставить трояк, он поднял скандал и начал громко возмущаться, потрясая экзаменационным листом, где не значилось ни одной ошибки.

А староста нашей группы, Витя Шамахов, очень хорошо умел разыгрывать искреннее и наивное удивление. Преподаватель ему говорит, что вот здесь он написал неправильно. На самом деле будет не так, а вот так-то. Витя изумленно ахает: «Да-а? Точно, что ли? А вот в этом случае тоже не так?». Исподволь стрелки переведет, и получается, что не преподаватель ему вопросы задает, а он преподавателю. Тот в раж войдет, все ему растолкует, что от Вити хотел услышать. Потом спохватится, что слишком долго возится с одним студентом, да и поставит троечку, а то и четверку.

У меня на первых курсах была своя тактика – почти на всех экзаменах лез отвечать «без подготовки». Заглядываешь в билет и, если только видишь, что знаешь его хотя бы на трояк, тут же вызываешься. Ведь по неписаным правилам сдачи экзаменов без подготовки положено ставить на балл выше. Если даже на дополнительных вопросах поплывешь, заслуженная тройка превратится в четверку. А для стипендии больше и не надо. Помнится, когда я таким нахрапом сдал математический анализ и вышел из аудитории, удивленный профессор Малов спросил у моих одногруппников: «Он что у вас, гений или просто наглец?». Но потом такая методика сама собой прикрылась. Предметы посложнее пошли, «на ура» уже не рванешь.

А у Валеры Аверина по прозвищу Донбасс другая любимая тактика была – он на экзаменах начинал плакать, если двойку ставили. Зрелище, я вам скажу, было неординарное. Амбал «семь на восемь» вдруг заливается слезами в два ручья. Хлюпает о своем трудном детстве, голодном существовании и о том, что родители его теперь со свету сживут. И срабатывало! Хотя, скорее всего, не из-за жалости преподавателей, а из-за брезгливости. Экзаменаторы, видя столь отвратную картину, чувствовали себя явно не в своей тарелке. Вот и спешили избавить себя от его присутствия. А то ведь еще на переэкзаменовках придется встречаться. Но он потом совсем обнаглел. Стал рыдать даже не из за двоек, а из-за троек, вымаливая четверки. А пару раз аналогичным образом пятерки вместо четверок выклянчивал. Пользовался этим методом до четвертого курса. Пока не нарвался на уже упоминавшегося профессора Евстюхина по прозвищу «Ж…». К трагическим эмоциям он оказался совершенно невосприимчив. А сама мольба Донбасса привела его в полное недоумение:

– Вы не хотите тройку? – искренне удивился он. – Ну ладно, как хотите.

Пожал плечами и вывел в зачетке жирную двойку.

Полеты во сне и наяву

Среди самых знаменитых историй, периодически будораживших и потешавших студенческое общество, были полеты из окон общежития. На моей памяти они случались трижды.

Одна была в 4-м корпусе, там на двух верхних этажах жили девушки, а на нижних – парни. Как-то вечером моя знакомая, Надя Мироненкова, лежала у себя в кровати на пятом этаже. Соседки куда-то ушли, а она книжку читала, уже собиралась спать. Вдруг стук в дверь. Заваливается компания ребят с третьего этажа. Лыко вяжут с трудом, но кое-как объясняют, что у них нечаянно захлопнулся дверной замок. Но форточка осталась открытой, в окно залезть можно. Комната, куда им надо попасть, находится внизу, прямо под комнатой Надежды. Они стучались на четвертом этаже в такую же комнату, но там никого нет дома. Поэтому они просят об одолжении: разрешить им связать вместе простыни, они по простыням спустят из окна своего товарища. Он проникнет домой и откроет изнутри дверь.

Надежда была подруга спокойная, невозмутимая. За годы жизни в общаге и не такого навидалась. Ладно, говорит, валяйте, мне-то какое дело? И дальше свою книжку читает. Парни содрали с кроватей простынки, кое-как соорудили из них канат – примерно как в фильмах о побегах из тюрьмы. Одного из своих обвязали под мышками и отправили вниз за окошко. Остальные, четверо или пятеро, встали цепочкой и удерживают другой конец, потихоньку его опуская. Вдруг с ними что-то произошло. Выглядело это точно так же, как на соревнованиях по перетягиванию каната – если одна команда резко отпустит свою сторону. Все, кто удерживал простынки, очутились на полу. Грохнулись в кучу малу и хохочут, возятся, выбраться из кучи пытаясь.

Но Надежда решила от книжки все-таки оторваться и охладила их буйное веселье. Напомнила: а как же ваш приятель за окном? Ведь, наверное, веревка не случайно ослабла. Только тогда спохватились, потянули за свой канат и обнаружили – слишком уж легко тащится! Простынки в общежитии были старенькими, стиранными-перестиранными, и одна из них тяжести не выдержала, оборвалась. Они кинулись к окну, а их товарищ приземлился на клумбу. Сидит и чего-то мычит. Но живой и здоровый, только задницу себе отшиб. Что подтверждает древнюю мудрость – дуракам везет.

Другой случай произошел в прямом смысле на моих глазах. Была летняя сессия, жарко, окна настежь открыты. Сидим у себя в 40-й комнате и готовимся к экзаменам. Вдруг сверху что-то большое просвистело, шмякнулось, брякнуло. Мы высунулись – но ничего вроде бы нет. Потом выяснилось, что наши соседи из 39-й комнаты отмечали сданный экзамен. А дело в том, что у нашей комнаты и двух соседних окна выходили на бетонный козырек над входом в корпус. Если очень спешишь, можно было на улицу не через дверь выйти, не в обход по лестнице, а из окна на козырек, а оттуда спуститься по железной решетке. Таким путем получалось несколько минут выиграть.

Но в тот раз наши соседи праздновали не у себя дома, а у друзей на третьем этаже. Как обычно, закупленного пива не хватило. Спешно стали снаряжать «гонца». Спохватились, что до закрытия магазина осталось десять минут, каждая секунда на счету. Чтобы не опоздать, один из наших соседей подхватил сумки с пустыми бутылками и дунул «по кратчайшему маршруту». Через окно. Совершенно забыв, что он не у себя, а этажом выше. Правда, грохнулся в два этапа – сначала на край козырька, а потом оттуда вниз скатился. Отделался тоже сравнительно легко – двумя сломанными ребрами и вдребезги перебитыми бутылками.

Но особенно нашумело приключение в комнате Володи Гегеле. Двое его соседей, Смирнов и Демешкин по прозвищу Гигант, побывали на вечере в одном из «женских» вузов – то ли «медов», то ли «педов». Подцепили двух подруг и закрутили с ними мимолетный романчик. Уж не знаю, что они наплели своим девицам, чем приворожили их сердца. Но через некоторое время обе дамы, не имея вестей от своих возлюбленных, решили сами их отыскать. Причем они знали только имена, знали, что их кавалеры из МИФИ и живут в общежитии. Но девушки оказались очень целеустремленные и озабоченные.

Наугад прикатили в студгородок, намереваясь расспрашивать всех встречных. Хотя им повезло сразу же. Наш 2-й корпус был ближайшим к автобусной остановке, а Гиганта из-за его роста там каждый знал.

Парням они свалились как снег на голову. Никто их, собственно, не ждал, и продолжения отношений оба рыцаря вообще не планировали. Но раз уж явились гостьи, принять их следовало по-джентельменски. Володя Гегеле тут же отправился в кино на две серии: ясно же, что пятый – лишний. А его товарищи пошли за вином и закуской. Но при закупке явно перестарались. Набрали какой-то дешевый азербайджанский портвейн абсолютно убойного качества и в убойном количестве. В результате обе влюбленные пары слишком быстро дошли до абстрактно-философского состояния.

Гигант, благодаря своей комплекции, еще кое-как держался. Уполз с дамой в свой «отдельный» закуток, отгороженный шкафами. Хотя и там дальше разговоров за жисть дело не пошло. А Смирнов вообще скис. Подруга его тормошила-тормошила и пришла к выводу, что он ее совсем «не любит». А поскольку она и сама витала под слишком романтическим градусом, то решила порвать отношения символично, эффектно. Залезла на подоконник и говорит:

– Раз так, то я, пожалуй, пойду!

Смирнов механически кивает:

– Ну, иди, – очень рад, что его наконец-то оставят в покое.

Она и «пошла» с третьего этажа. Смирнов встрепенулся. Позвал Гиганта. Глянули вниз – подруга сидит на газоне. Вроде шевелится, только встать не может. Они у нее сверху, из окна, поинтересовались самочувствием. Ответила, что, наверное, ногу сломала. Но ребята решили быть джентльменами до конца. Позвонили с телефона вахтерши и вызвали девушке такси. Пускай с удобствами едет к себе домой, а остальное – ее дело.

Возможно, вся эта история прошла бы гладко и тихо. Но в это время из душевой к общежитию возвращался секретарь институтского комитета комсомола, Саша Калин. Полет произошел на его глазах. Он побежал в штаб оперотряда и поднял тревогу – вот, мол, до чего народ распустился, уже баб из окон выбрасывать начали.

Обоих кавалеров повязали. Опера взялись за них серьезно. Для допроса, как полагается, разъединили. Гигант еще держался на ногах, и его увели в штаб. А Володя Гегеле как раз вернулся домой и застал в комнате весьма живописную картину. На кровати сидел Смирнов, икающий и обвисший. Перед ним стоял наготове заблеванный тазик. А вокруг полукольцом расселись опера, напряженно вслушиваясь в его слова и ожидая, когда же он все-таки проговорится, расколется. Но Смирнов, как заевшая пластинка, повторял одно и то же:

– Из нашего окна вышла баба, но мы ее не выбрасывали… из нашего окна вышла баба, но мы ее не выбрасывали… Бэ-э-э… – тут его очередной раз выворачивало в тазик, а потом он заводил снова: – Из нашего окна вышла баба, но мы ее не выбрасывали…

Появившегося Володю тоже повязали – и долго допытывались, не он ли и есть главный организатор преступления? Основной уликой сочли, что он появился лишь потом, оказался вроде как совсем ни при чем и слишком тонко изображал, будто ничего не знает. Однако его вину доказать не удалось, и операм пришлось от него отцепиться – хотя и с явным сожалением. А Гиганта со Смирновым отчислили. Когда отслужили в армии и дури немножко поубавилось, восстановились и доучивались.

Шерши ляфамов!

Помните литературную классику, которую в школе проходят? Письма Татьяны Онегину и в обратном направлении, любовные переживания Наташи Ростовой и Анны Карениной, героев и героинь Тургенева? Судя по всему, подобные произведения очень подействовали на одного из студентов МИФИ, Смирнова. Он приходился однофамильцем герою, проводившему свою барышню из окна, но его чаще называли по прозвищу – Смирман. Хотя кто его знает – может, он не отечественной классики начитался, а Гете, «Страдания молодого Вертера»? А может, Золя или Вальтера Скотта.

Во всяком случае, Смирман совершенно замучил окружающих своими собственными любовными страданиями. Придет со свидания и начинает расписывать во всех деталях, вспоминает каждое слово, каждый поцелуй и сопутствовавшие ему ощущения. Бережно хранил использованные билеты в кино, засушенные цветочки. Да ладно бы хранил – но при каждом удобном случае лез демонстрировать товарищам эти сокровища и свое отношение к ним. А когда его роман завершился печально и подруга вышла замуж за другого, тут вообще от трогательных воспоминаний житья не стало. Мужики уже сами жалели, что она за другого вышла и многократно выслушивать историю их любви приходится не ей, а соседям по комнате. Хотя неведомую подругу вполне можно было понять – тут поспешишь выскочить за кого угодно, только бы не слышать этих постоянных романтических излияний.

Как только они возобновлялись, товарищи уже торопились удалиться, вспоминали про срочные дела, а если дома занимались, предпочитали уйти куда-нибудь к друзьям в другую комнату. Но Смирман не унимался, хватался за любых новых слушателей – и вскоре почти все досконально изучили отвергшую его девицу, подробности их печального романа. Неудивительно, что через некоторое время он вдруг получил от своей подруги трогательное письмо. Страдалец, обрадованный до небес, прибежал с ним в свою комнату, покрывая конверт поцелуями. Распечатал и принялся зачитывать вслух.

А дама его сердца сообщала, что живет с мужем плохо, он грубый, обижает ее, ревнует и денег не дает. Поэтому она, хоть и поздно, поняла, что единственной настоящей любовью в ее жизни был Смирман. С грустью вспоминала несколько памятных моментов их отношений, а в конце концов назначала свидание в такое-то время возле студгородка. Писала, что муж будет в отъезде и она непременно вырвется. Влюбленный герой, захлебываясь в нахлынувших чувствах, несколько раз перечитывал полученное послание соседям по комнате. Хотя они, как авторы, и без того знали его назубок.

В назначенный день Смирман смотался в магазин, купил вина и водки. Вино – для свидания. А водку, как было принято в подобных случаях, выставил товарищам с просьбой, чтобы комната была в полном его распоряжении. Конечно же, те выразили полнейшее понимание. Водку слопали и пообещали: как только Смирман приведет гостью, они немедленно улетучатся в кино. Но в этот вечер они забавлялись другим кино. Место свидания выбрали таким образом, чтобы оно просматривалось из окна. Вид влюбленного, поглядывающего с нетерпением на часы и кидающегося навстречу то одной, то другой появившейся юбке, стоил первоклассной комедии. Когда Смирман вернулся с разбитым сердцем и новой порцией упоительных амурных страданий, товарищи душевно его утешили: мало ли что случилось? Может, заболела или муж не пустил? Давай-ка, мол, лучше вино твое допьем, чего ему зря пропадать!

Миновала неделя или две, перепевы всколыхнувшейся любви совсем стали зашкаливать, и вот один из соседей, спустившись на первый этаж, где выкладывали почту для студентов, возвращается и говорит с деланым равнодушием:

– Тут тебе еще какое-то письмо пришло…

Влюбленный кидается коршуном и обнаруживает – конечно же, письмо опять от «нее». Мгновенно вскрывает и торжествующе начинает всем вслух зачитывать. В начале – сетования и объяснения, что приехать не смогла, муж вернулся не вовремя, и пришлось дома сидеть. А дальше пошла уж такая лирика, что читавший ее страдалец растрогался до слез:

– А вчера ты мне во сне приснился. Будто лежу я в своей кровати, а ты опускаешься ко мне, словно ангел с неба, – тут он носом хлюпнул и продолжил соответствующим тоном: – Спускаешься ко мне, словно ангел с неба, и ну меня е…, и ну меня е…! И такой инджой! И такой инджой!.. («инджой» по-английски – «наслаждение». – Прим. авт.).

Только на этом месте Смирман затормозился, перевел квадратные глаза с письма на товарищей, не способных больше сдерживаться и покатившихся в конвульсиях. Когда до него наконец-то дошло, соседи были вынуждены спасаться бегством. Зато от его дальнейших лирических излияний комната избавилась навсегда.

Впрочем, литературные и кинематографические любовные мелодрамы оказали глубокое влияние не только на Смирмана. Другой такой же «страдалец», Миша Житенев, учился в нашей группе. Тоже всех совершенно достал бесконечным устным сериалом о глубоких чувствах к особе, которую он встретил на институтском вечере, об извилистых путях ухаживаний и прочих подробностях своего вдохновенного романа. Но Мишу от этой привычки вылечил Витя Филиппов. Возлюбленная Житенева училась в балетном училище. И стоило ему только показаться в пределах слышимости, как Витя сразу заводил с кем-нибудь глубокомысленную беседу: правда ли, что балерины бреют интимную область? Начинал детально разбирать все аспекты данной проблемы. Например, если балерины выходят замуж, они с мужем пользуются разными бритвами или одной, по очереди? Выражал балеринам искреннюю жалость, обсуждая, как дерут кожу лезвия «Нева».

Житенев, уловив этот разговор, начинал накаляться и взрывался воплями: «Ироды! Пошляки! Ничего святого для вас нет!». Но Витя спокойно оглядывался, будто до сих пор не подозревал о его присутствии, и пожимал плечами: «Слушай, а ты здесь причем? Мы вроде о своем разговаривали. Мы же не встреваем, когда ты о своем говоришь. Ой, погоди! Ведь ты тоже что-то рассказывал про балерин! Ты как раз кстати! А то у нас вопрос возник, может быть, ты нам объяснишь…»

После нескольких сеансов подобной профилактики любовно-словесные поносы Мишки резко пошли на убыль.

Застолья и последствия

Анекдотических случаев по пьянке, конечно же, случалось предостаточно. Например, очень выделялся подобными подвигами Леня по прозвищу Купа. А усугублял он частенько, причем его не останавливали даже финансовые проблемы. Личностью он был чересчур заметной, эдакая туша «далеко за сто». В студгородке его каждая собака знала, все пообщаться с ним любили за веселый нрав, он сразу становился душой любой компании. Поэтому даже с пустыми карманами ему постоянно где-нибудь обламывалось, было бы желание – а желание у Лени было всегда. Но когда зашкаливание превышало определенную норму, он имел еще одну особенность. Энергия начинала бить через край. Он принимался бегать по разным этажам, по всем знакомым, пока не залетал в какую-нибудь неприятность на собственную крупногабаритную задницу. Запирания в комнате не помогали – весовая категория у него была соответствующая, силушкой Бог не обидел, и попытка его закрыть, пока не проспится, кончалась вынесенной дверью.

А слушался он в подобном состоянии только одного человека – грузина Мелко Хуциева. Хотя причины этой покорности лежали вообще за пределами объяснимого. Мелко-то был физически слабым, хромал, но стоило ему приказать властным голосом, как Купа подчинялся беспрекословно. И вот, когда он начинал колобродить, соседи бежали за Хуциевым. Тот приходил и требовал от Лени снять и сдать ему трусы. Предварительно заводил его в чужую комнату, чтобы он не смог воспользоваться запасными предметами туалета – чужие трусы или штаны Купа по своей комплекции натянуть все равно не сумел бы. После конфискации интимного белья ему приходилось сидеть тихо, не высовываясь в коридор, или ложиться спать. Правда, случалось и так, что он начинал бегать по общаге без трусов. Но это означало уже крайнюю степень неуправляемости, и спасательные возможности считались исчерпанными. Хотя вступал в действие другой защитный фактор – все знали, что без трусов забирать его и тащить через весь студгородок опера не станут. Значит, морды им Леня не посворачивает. Ну а если обвинения ему предъявят потом, то пускай сам выкручивается на трезвую голову.

А Леха Ростовцев однажды прославился тем, что крупно погудел где-то в центре Москвы. Приехал в общагу в два часа ночи на «мерседесе» с дипломатическими номерами, причем без ботинок – в одних носках по ноябрьской погоде. Да еще и приволок с собой типа, которого сегодня назвали бы бомжом. Дипломатический «мерседес», высадив их, уехал. Пьяный бомж улегся на полу, а наутро, проспавшись, ушел. А когда продрыхся Леха, то выяснилось, что он ничегошеньки не помнит. Сколько ему потом ни рассказывали о его феерическом появлении, он так и не поверил. Вплоть до окончания института утверждал, что такую несуразную чушь мы явно выдумали.

Саша Разумов, возвращаясь как-то из кабака, влез в один из последних, полупустых трамваев. А когда вагоновожатая поинтересовалась, куда ему надо, сказал:

– Езжай прямо, а там скажу, где свернуть.

Нечто подобное произошло и с компанией наших ребят, гудевших со стройотрядовской получки. С деньгами они почувствовали истинно купеческий размах. На обратном пути вышли из метро «Каширская». Там до общежития ходило несколько автобусов, всего две остановки. Но нет, им втемяшилось непременно шикануть, снять такси. Осуществить это не получалось, вечером ни одной свободной машины не проскакивало, а ждать им было невтерпеж. Тогда возникла идея «снять автобус». Залезли в обычный рейсовый, подошедший к остановке, одни принялись «с шефом договариваться», а другие почему-то сочли, что автобус они уже «сняли», и начали пассажиров выгонять.

Самым сообразительным оказался шофер – мгновенно придумал, как ему подзаработать и скандал в салоне прекратить. Сказал, что на «снятие» автобуса согласен, но только при условии, что парни утихомирятся и не станут препятствовать ехать «попутным» пассажирам. Маршрут-то все равно проходил мимо студгородка, а от остановки до корпуса общежития было метров 30. Автобус сделал небольшой крюк, прямо к дверям. Но зрелище было еще то! Студенты из окон общаги ошалело уставились на подруливающий автобус с пассажирами. А из окон автобуса ошалело уставились пассажиры – куда это их завезли?

А одна группа с нашего курса праздновала где-то в центре Москвы окончание летней сессии. До такой степени напраздновалась, что задумала поиграть в индейцев. Когда один из чингачгуков пополз по-пластунски по переходу через улицу Горького, то, конечно же, рядом возник милиционер. Некоторое время он осторожно приглядывался к ползущему, потом подошел и поинтересовался – что с ним? Тот приподнял голову и прошептал:

– Тс-с-с! Я на тропе войны!

Милиционер от такого ответа настолько растерялся, что даже не забрал.

Стройотряды

Очень ярким и незабываемым явлением были студенческие стройотряды. Каждое лето их отправляли на разные стройки с помпой, музыкой, торжественными митингами и речами комсомольских работников. Была особая стройотрядовская форма, довольно красивая, у каждого института – свои нашивки. О стройотрядах слагали песни, писали во всех комсомольских газетах, их показывали в кинохронике и по телевидению.

Но только все, что слагали, писали и показывали, было полнейшей собачьей чушью. Реальные стройотряды четко подразделялись на две основных категории – «шабашки», куда попасть было очень трудно, и «обязаловку», от которой еще труднее было отвертеться.

«Шабашки» ездили обычно куда-нибудь далеко – на Север, в Сибирь, и зарабатывали они очень прилично. Но туда набирали лишь хороших специалистов с разрядами по строительным специальностям, да и то не всех, а по рекомендациям, и зарабатывали они прилично. Причем заработок зависел не столько от места работы и квалификации, сколько от командира. Командиры в «шабашках» были профессионалами своего дела, уже знали места, куда надо ехать на заработки, и отправлялись туда из года в год. Там у них было все схвачено, они знали подходы к местному начальству, все юридические тонкости. А стройотрядовское движение открывало серьезные возможности для махинаций.

Например, для студентов предполагались различные льготы, в том числе налоговые. Значит, было выгодно записать на них работу, сделанную кем-то другим – а разницу, так сказать, в долевом участии. «Под стройотряд» иногда получалось выбить дефицитные стройматериалы. Да и для «левых» работ, для приписок почва была благоприятнейшей – отряд сегодня здесь, а завтра нет. Поди проверь, кто и какой объем работ на самом деле произвел? Наконец, любой человек, сведущий в специфике строительства, знает – главное не то, что сделали, а как сумели закрыть наряды.

В «шабашках» это умели очень хорошо. Ребята там пахали, как негры, с рассвета до заката. Не задавались лишними вопросами: почему их поставили именно на эту работу? Почему вдруг бросили один объект и перекинулись на другой? Это было дело командира. Его на стройплощадке, да и вообще в отряде, зачастую подолгу не видели. Он занимался другим делом, куда более важным и вредным для здоровья. Целыми днями пил с начальством, от которого зависел заработок – от прораба до районных руководителей. Сколько он сам получал за сезон, всегда оставалось неизвестным. Да это никого и не интересовало – потому что он обеспечивал хороший заработок другим. А в шабашки брали как раз «надежных»: таких, кто удовлетворится полученной суммой и нос не будет совать куда не надо.

Профессиональный командир «шабашки» даже после защиты диплома чаще всего оставался в институте. Пристраивался сотрудником или стажером, но продолжал жить только своими стройотрядовскими проблемами. Завершив летом одну кампанию, уже в течение года начинал готовить почву для следующей. А для того, чтобы ему не мешали заниматься любимым и выгодным делом, подмазывался к руководству. Например, брал к себе в стройотряд комиссаром кого-нибудь из высокопоставленных комсомольских работников. Или вообще записывал к себе чьих-то родственников «мертвыми душами». Хотя бывало и так, что человек расстанется с МИФИ, а «шабашничать» со студентами продолжает. Так было с морячком Воробьевым, о котором я уже упоминал. Его где-то с третьего курса выгнали за неуспеваемость. Но он уже успел зарекомендовать себя хорошим командиром «шабашки». Он потом каждую весну появлялся в общежитии, набирал отряд, объявлял, куда летом поедут. Но его бойцы привозили очень солидные деньги, у него сформировался свой костяк, и попасть туда новому человеку было практически нереально.

«Обязаловка» была другого сорта. Именно она сопровождалась парадной шумихой, помпой и славословиями. Для каждого студента считалось «почетной обязанностью» хоть раз за время обучения отработать лето в стройотряде. В МИФИ эту «почетную обязанность» реализовывали после третьего курса, тут уж записывали всех поголовно, вне зависимости от желания. Комсомолец – значит, «почетно обязан». Эти отряды чаще всего ехали куда-нибудь недалеко, в Московскую область или другие регионы Нечерноземья. Тремя основными признаками «настоящего» стройотряда считались хреновая жратва, свинское жилье и работа от зари до зари. Но они и ни шута не зарабатывали.

Впрочем, и командиры в «обязаловке» были другого сорта, чем в «шабашках», из комсомольских активистов низшего и среднего звена. Им должность командира требовалась только для карьеры, чтобы по комсомольской лестнице продвинуться, зарекомендовать себя получше перед партийным и институтским руководством. Для таких командиров было главное – чтобы у него все обошлось без ЧП, и желательно, привезти с места работы какую-нибудь почетную грамоту. А строительное начальство вертело такими командирами и их отрядами как хотело. Допустим, ставило их на нерентабельные объекты, где средств недостаточно, где они уже потрачены либо разворованы – а достраивать-то надо, вот пускай и пашут студенты. Или можно было заставить их делать черную и трудоемкую работу, но не до конца. Траншеи нарыть, построить коробки зданий – и заплатить копейки. А закончит работу уже сама строительная организация или колхоз, и загребает всю смету после закрытия нарядов.

Мне в данном плане очень повезло. Наш обязаловочный стройотряд ни под один из трех пунктов «настоящего» не попал – и насчет жратвы, и насчет жилья, и насчет ненормированного рабочего дня. Нам выпало строить Московский Областной институт постоянного тока, располагавшийся недалеко от института, на Каширке. Поэтому на жилье нас определили в наш же институтский профилакторий – в прекрасные комнаты со всеми удобствами. Там же и питались на диетическом уровне. А с работой от зари до зари, несмотря на старания активиста-командира, ничего не вышло – повара профилактория менять свой распорядок отказались, а подчинялись они не комсомольскому, а медицинскому руководству. Вот и получилось, что в 8 завтрак, в 18 – уже ужин, да два часа на обед, туда и обратно. Так что жить было можно.

Но в остальном ситуация была типично «обязаловочной». На стройке, кроме нас, числилось всего трое рабочих, да и они существовали только за счет выноса материалов, которые еще не были разворованы. Все средства на строительство давным-давно были исчерпаны, и все наряды закрыты. Но закрыты с такими приписками и «недоделками», что работы осталось – начать да кончить. Вот и понадобился стройотряд, чтобы эти недоделки доделывать практически бесплатно. Когда нам всем (опять за исключением активиста-командира) стало ясно – здесь не обломится ничегошеньки, то и решили не рвать задницы.

В общем, отбывали положенные месяцы в свое удовольствие. Даже поездки на работу в «развлекуху» превратили. Добирались-то в часы пик на общественном транспорте, а нужный автобус ходил редко. Значит, всему стройотряду нудно было втиснуться в один автобус. Если он приходил заполненный битком, когда пассажиры к дверям прижаты и по окнам размазаны, такой автобус назывался у нас «спортивным» – поразмяться можно. Когда он останавливался, натужно приоткрывая двери, раздавался крик «ура». Дружной атакой в салон вколачивалось еще наши тридцать рыл. Кто-то из пассажиров пищал, кто-то ахал и пытался что-то возражать, что места уже нет совсем. Куда там! Весь стройотряд впихивался с огромным энтузиазмом.

Возле метро автобус на минутку пустел, там многие выходили. Но и в очереди на посадку уже стояло не меньше. Вот в эту самую минутку раздавалась команда: «В каре!». Это значило всему стройотряду сгруппироваться плотной и компактной массой на задней площадке. А когда машина, снова до предела набитая, добиралась до нужной остановки «Институт постоянного тока», звучал клич: «Раз-два-три-четыре-пять, кто не выходит, я не виноват! Ура!..» И вся масса тем же плотным строем бросалась на выход. Сами понимаете, какая веселая куча мала при этом получалась!

Через какое-то время автобусы, завидев наш стройотряд, вообще стали проезжать остановку возле профилактория. Останавливались и открывали двери метров через сто, выпуская пассажиров, которым надо выйти. Но к таким маневрам мы быстро приспособились. На остановке выставлялся только один дежурный, снявший стройотрядовскую куртку, а остальные прятались в кустах. Водитель, не увидев опасности, спокойно останавливался, открывал двери – и тут в автобус кидалась наша толпа.

Когда приедем на стройплощадку, начинаем рабочий день, конечно, с перекура. Пару часов повозимся на свежем воздухе – уже и на обед пора собираться. Опять в одну сторону, в другую, туда-сюда, а там уже и конец, день завершен. После ужина оттягивались в свое удовольствие в меру фантазии и наличных средств. Месячишко проваландались таким образом, а дальше студенты один за другим стали получать телеграммы о необходимости срочно приехать домой в связи с болезнями троюродных бабушек. Командир к этому времени уже и сам на все рукой махнул, отпускал безоговорочно. И растаял отряд в считанные дни.

Заработали мы сущую мелочь, рублей по сто. Но остальные наши однокурсники, работавшие в Подмосковье, потом нам завидовали. Потому что жить им пришлось в каких-то грязных школах, спать вповалку на полу, жрать такую дрянь, что из поносов не вылазили. Причем за еду у них еще и вычитали – и они не только ничего не получили, а многие даже «в минусах» остались.

Великий русский язык

Как-то наши ребята работали в стройотряде под Шатурой. Нравы там царили еще те. Это же был как раз «сто первый километр» от Москвы, куда выселяли всякого рода «неблагополучных» – отсидевших воров, хулиганов, проституток, алкоголиков. А те люди, которые там на месте родились, в результате уже с рождения получались «неблагополучными». Студентам в подобных местах порой приходилось несладко – когда местная молодежь в качестве свежего развлечения возгоралась желанием помериться силами с приезжими и начинала наведываться с кольями.

Но в тот раз ситуация оказалась иной. К ребятам повадились не добры молодцы, а красны девицы. У них там образовался острый дефицит мужского населения – одни в армии, другие сидят, а оставшиеся так пьют, что к мужчинам их можно причислить чисто условно. Вот и кинулись оголодавшие девахи на заезжих мальчиков. Хотя сами эти девахи были настолько крутыми, что студенты к ним на «свиданки» не ходили – просто боялись.

Однако и те не сдавались, рассчитывали рано или поздно получить. Возле школы, где жил стройотряд, каждый вечер собиралась толпа местных подруг. Поддадут – и давай нарываться. Уж что только они не выделывали! И зазывали, и свистели, и соблазнить пытались, так и эдак рекламируя свои прелести. Даже норовили залезть в окна или вломиться в двери. Словом, каждую ночь кошачий концерт чуть ли не до рассвета. Причем все попытки изъяснить свои лучшие чувства девушки вели сугубо матерным языком – и невиданно чистым, без малейшей примеси литературного.

Однажды Шура Трибелев, человек очень интеллигентный, поэт, самодеятельный драматург, не выдержал очередной волны отчаянного девичьего хая. Открыл окно на втором этаже, сел на подоконник и начал подруг убеждать – дескать, ребята за день наработались, очень устали, им сейчас не до «свиданок», а завтра снова рано вставать. Поэтому у них к девочкам огромная душевная просьба: проявить элементарное человеческое сочувствие и дать им спокойно поспать.

Говорил он красноречиво, убедительно. Очень грамотным языком и строгой логикой выстраивал свои безупречные доводы. Смотрит – притихли девки, рты разинули и слушают. Ага, думает, проняло! Обрадовался, что сумел найти к ним тонкий педагогический подход, и дальше залился соловьем. А когда закончил, зависло молчание. Девицы все так же ошалело на него пялились. Потом между собой неуверенно переглянулись, одна другую локтем подталкивает и шепотом спрашивает:

– Слышь, а чего это он, тарам-твою-мать, сказал-то?

Та плечами жмет:

– А хрен его знает!