Цитаты из книги «Кто по тебе плачет», страница 2

Я никогда не познаю тишины более святой, чем эта, недолгая, короткая до муки, последняя тишина.

...И не понимаем, как бесчеловечно то облегчение, с каким так часто мы сплавляем ребенка в чужие руки: в сад, в лагерь, в лесную школу... Не сад, не школа беда, не лагерь, а это самое облегчение, избавление от потуг к общению с тем, кто жить без тебя не может.

Много ли еще таких будет в жизни твоей, кто без тебя не может? Один или два? Или никого?..

У родственников бывает: грубят не потому что грубится - нежность неудобна...

Условности приходят вместе с цивилизацией.

Не каждый достоин быть не одиноким.

Почему в годы разрухи мы были добрее один к другому? Более внимательны и на всё отзывчивы? Разве так уж необходимо дубасить нас по голове, чтобы не гасло в душе человеческое? разве не надо нам беречь единственных и неповторимых своих, пока нет опасности их потерять, пока рядом они, с нами рядом, единственные, неповторимые.

Если бы люди на своё здоровье, на продление жизни потратили столько же сил и тысячелетий, как на приобретение, на стяжательство, на барахло, на карьеру — мы давно уже были бессмертны... Здоровье как нечто само собой разумеемое, пока есть. Оно даётся даром. А всё остальное нужно брать, хватать, искать, отнимать, воевать... Уже увлекательно... Здоровье невидимо, как воздух, и буднично, как воздух. До роковой минуты. Когда бесполезно кричать от ужаса и боли...

Когда-нибудь построят города, где будут властелинами дети. Куда не войдёт ни один взрослый, занятый лишь только своими победами, успехами или неуспехами, своими делами или своим бездельем. Пропуском в этот город будет звание Человека. Ему позволят жить среди малышей, носить высокие титулы Отец и Мать. У всех остальных будут свои холодноватые скучные деловые размеренные практичные города с домами особой холодноватой полурадости, ни к чему не обязывающих встреч, города без единого ребёнка на улицах...

Ты, говорил он мне, входишь в дом, где есть маленький щенок или котёнок. И все твои передвижения по дому невольно делаются как бы с оглядкой: не наступить бы нечаянно, лапу не отдавить, не тюкнуть, хозяева не простят... Я становлюсь, говорил он, примерно таким же, если рядом ребёнок. С оглядкой. Внимательным, осторожным. как бы не наступить шальным словом, дурным своим настроением... Будто хочу выглядеть красивым... даже равнодушия боюсь, ударить боюсь равнодушием...

Это он для нас маленький, а для себя он с нами на равных. малыш понимает, что папа может взять его на руки, а он папу нет. Но во всём остальном он хочет быть со взрослыми на равных. если отлучать его насильно, малыш отойдёт, не понимая такой большой несправедливости. А потом привыкнет и потихоньку начнётся вырождение человечка...бледные жухлые всходы равнодушия.

Кажется нам, что мы совсем хорошие, когда все в принятой норме... Гляди, малыш, и набирайся ума-разума... Слушай, как умно твой папа говорит с друзьями о том, о сём. Учись у него респектабельно ужинать, мыть руки, читать газету, ходить, лежать, поднимать бокал, острить, не плакать, не кричать... Невдомёк нам, что малыш при таком тесном «общении» совсем одинок. И не понимаем, как бесчеловечно то облегчение, с каким так часто мы сплавляем ребенка в чужие руки: в сад, в лагерь, в лесную школу... Не сад, не школа беда, не лагерь, а это самое облегчение, избавление от потуг к общению с тем, кто жить без тебя не может.

Много ли ещё таких будет в жизни твоей, кто без тебя не может? Один или два? Или никого?..

- Пришел доктор, послушал его и сказал: очень хорошо работает сердечко... Ребенок спрашивает: а кем работает сердечко?..